автордың кітабын онлайн тегін оқу  Город, где забывают говорить

Чайлд М.

Оглавление

Глава первая. Последний голос Вербилок

Вербилки — городок небольшой, уютный и очень зелёный. Он расположился в излучине реки, среди пологих холмов, поросших вековыми липами и дубами. Летом улицы здесь утопают в густой траве, которую не очень-то и косят, потому что жители Вербилок любят, когда природа дышит рядом. Дома в городке деревянные, с резными наличниками и высокими крылечками, а заборы — низенькие, словно специально для того, чтобы сосед мог заглянуть к соседу просто так, без особого приглашения. И действительно, раньше, очень давно, соседи заглядывали друг к другу часто, пили чай из самовара, вели долгие разговоры о погоде, о видах на урожай яблок, о том, кто какую книжку прочитал. Но всё это было раньше. Теперь в Вербилках стало тихо. Так тихо, что даже ветер, пробегая по улицам, словно извиняется за шум собственных шагов.

Тишина эта не была обычной деревенской тишиной, наполненной стрекотом кузнечиков, пением птиц и далёким лаем собак. Нет, звуки природы здесь как раз присутствовали в полной мере. Скрипели старые качели, журчал ручей, шумели кроны деревьев. А вот человеческих голосов почти не было слышно. Люди в Вербилках разучились говорить. Нет, не то чтобы совсем разучились — они просто перестали это делать. Вернее, переставали в определённом возрасте, и это считалось совершенно обычным, естественным порядком вещей.

Главного героя этой истории звали Тимофей. Тимофей Зайцев. Ему было девять лет, десять месяцев и двадцать семь дней. То есть до его десятого дня рождения оставалось всего ничего — чуть больше месяца. И Тимофей очень хорошо умел считать дни, потому что каждый прожитый день приближал его к черте, за которой, как говорили все вокруг, наступает взросление. А взросление в Вербилках означало одно — ты замолкаешь. Навсегда.

Тимофей жил с родителями в небольшом доме на улице Липовой. Дом был старый, но крепкий, с печкой, которую топили по вечерам, и с чердаком, где водились летучие мыши. Мыши эти пищали тоненько и совершенно не боялись Тимофея, а он не боялся их. Он вообще мало чего боялся, кроме одного — того самого дня, когда из его горла перестанут вылетать слова.

Сейчас Тимофей сидел на крыльце и смотрел, как солнце медленно уходит за горизонт, окрашивая облака в розовый и оранжевый цвета. Рядом с ним сидел рыжий кот по имени Фантик. Кот был толстый, ленивый и очень важный. Он умел мяукать, и мяукал довольно часто, потому что на кошек правило молчания не распространялось. Тимофей иногда завидовал Фантику. Ему тоже хотелось иметь право на голос просто так, по факту рождения, и не терять его ни в каком возрасте.

— Знаешь, Фантик, — сказал Тимофей негромко, почёсывая кота за ухом, — мне иногда кажется, что я один такой во всём городе. Один, кто ещё говорит. Все мои друзья уже молчат. Вон, Серёжка с соседней улицы — ему одиннадцать, он уже два месяца ни слова не проронил. И Даша, которая через два дома живёт, тоже молчит. Мы с ней раньше играли в слова, а теперь она только кивает или головой мотает. Как будто её заколдовали.

Фантик лениво приоткрыл один глаз, посмотрел на Тимофея с выражением глубочайшего понимания и зевнул, показав розовый язычок. Тимофей вздохнул. Ему очень не хватало разговоров. Не просто обмена короткими фразами с родителями за ужином — родители тоже говорили всё меньше и меньше, хотя им было далеко за тридцать, и они имели полное право пользоваться речью. Но они словно экономили слова. Как будто каждый произнесённый звук что-то отнимал у них. Мама могла за весь день сказать «обедать» и «спокойной ночи», а папа — и того меньше. В основном они общались взглядами, жестами, улыбками. Тимофей привык к этому с детства, но чем ближе подступал его десятый день рождения, тем острее он чувствовал несправедливость происходящего.

Почему дети перестают говорить в десять лет? Никто не мог ему объяснить. Когда он спрашивал об этом маму, она лишь пожимала плечами и улыбалась, как будто вопрос был глупым. «Так устроено», — говорила она тихо-тихо, почти шёпотом. «Все замолкают. Это нормально. Ты тоже замолчишь, и тебе станет легче». Но Тимофею не хотелось, чтобы ему становилось легче таким странным способом. Ему нравилось говорить. Нравилось произносить вслух названия созвездий, которые он выучил по старой книжке с картинками: Большая Медведица, Кассиопея, Орион. Нравилось рассказывать Фантику сказки собственного сочинения про храброго мышонка, который отправился в путешествие на край света. Нравилось петь песни, пусть и фальшиво, но от души. Нравилось спорить с папой о том, кто сильнее — слон или кит. И терять всё это навсегда казалось ему чудовищной, невозможной потерей.

Тимофей поднялся с крыльца и прошёлся по двору. Трава под босыми ногами была прохладной и влажной от вечерней росы. Он остановился у старой яблони, которая росла в углу сада. Яблоня была огромная, с мощными ветвями и шершавой корой. Говорили, что ей больше ста лет. Под яблоней стояла скамейка, а за скамейкой начинались заросли малины, такие густые, что через них не пробраться. Тимофей знал, что если пройти через малинник, то можно выйти к старому заброшенному колодцу, который все обходили стороной. Колодец был прикрыт деревянной крышкой, поросшей мхом, и от него веяло холодом даже в самую жаркую погоду. Взрослые говорили, что колодец тот — «дурной», и детям к нему приближаться не следует. Но Тимофея всегда тянуло туда с какой-то непонятной силой. Может быть, потому что там было интересно? Или потому что ему казалось, что в глубине колодца скрывается ответ на главный вопрос его жизни?

В этот вечер он решил не ходить к колодцу. Солнце уже почти село, и сумерки начали сгущаться быстро, по-осеннему. Тимофей вернулся в дом, поужинал гречневой кашей с молоком, выслушал мамино «спи, родной» и отправился в свою комнату. Комната у него была маленькая, но уютная, с окном, выходящим в сад. На подоконнике лежали камешки разной формы, которые он собирал на берегу реки. Камешки были гладкие, тёплые на ощупь, и Тимофей любил перебирать их перед сном, придумывая каждому историю. Вот этот серый, с белой прожилкой, похож на кита. Вот этот плоский и круглый — на луну. А этот чёрный блестящий — на загадочную пещеру. Тимофей улыбнулся своим мыслям, забрался под одеяло и закрыл глаза.

Сон не шёл. Мысли крутились вокруг одного и того же. Почему так? Почему все вокруг принимают это молчание как должное? Неужели никто никогда не пытался бороться? Или пытались, но у них ничего не вышло? Тимофей вспомнил своего дедушку, который умер три года назад. Дедушка был одним из немногих взрослых, кто иногда позволял себе говорить длинными предложениями. Он рассказывал Тимофею истории про войну, про то, как строили мост через реку, про лесных зверей. Дедушка говорил, что слова — это самая большая ценность на свете. «Слово, Тимошка, — говорил он, поглаживая седую бороду, — это не просто звук. Это сила. Огромная сила. Только люди о ней забыли. Думают, что слово — пустяк, ветер. А на самом деле каждое сказанное слово меняет мир. Иногда чуть-чуть, иногда сильно. Но меняет всегда. Помни об этом». Тогда Тимофей не очень понимал, о чём говорит дедушка. Теперь же эти слова звучали у него в голове всё чаще и чаще.

Он повернулся на бок и посмотрел в окно. Луна уже взошла и заливала сад серебристым светом. Ветви яблони отбрасывали причудливые тени на стену. Тимофей вдруг заметил какое-то движение в саду. Сначала он подумал, что это Фантик охотится на ночных бабочек, но силуэт был слишком крупным. Тимофей пригляделся и замер. Возле старого колодца стояла фигура. Высокая, в длинном плаще, с капюшоном, надвинутым на лицо. Фигура стояла неподвижно и, казалось, смотрела прямо в окно Тимофея. У мальчика перехватило дыхание. Он хотел закричать, позвать папу, но голос словно пропал. Так бывает в кошмарных снах, когда ты пытаешься закричать, а из горла вырывается только тихое сипение.

Фигура постояла ещё несколько мгновений, а потом медленно повернулась и направилась к колодцу. Тимофей увидел, как она наклонилась, подняла тяжёлую деревянную крышку с такой лёгкостью, будто та была из бумаги, и исчезла в темноте колодца. Крышка опустилась на место с глухим стуком. В саду снова стало тихо и пусто.

Тимофей протёр глаза. Может, ему померещилось? Может, это просто тень от облака? Но он ясно видел, как фигура двигалась, как поднималась крышка. Сердце колотилось где-то в горле. Он полежал ещё немного, прислушиваясь к звукам дома. Папа мерно похрапывал в соседней комнате, мама тихо дышала. Всё было спокойно. Тимофей решил, что утром обязательно сходит к колодцу и проверит, что там такое. Но сейчас выходить на улицу было слишком страшно.

Он не заметил, как уснул. Ему приснился странный сон. Будто он идёт по бесконечному коридору, стены которого выложены из разноцветных камней. Каждый камень светится изнутри мягким светом, и от каждого исходит тихий звук, похожий на шёпот. Камни шепчут слова. «Любовь», — шелестит розовый камень. «Вера», — гудит голубой. «Надежда», — звенит зелёный. «Радость», — поёт жёлтый. Тимофей идёт и слушает этот удивительный хор. Ему кажется, что он понимает язык камней, что они рассказывают ему истории о людях, которые произносили эти слова впервые. Вдруг коридор заканчивается, и он оказывается в огромном подземном зале. Посреди зала стоит алтарь, а на алтаре лежит книга. Книга раскрыта, и страницы её пусты. Рядом с книгой лежит перо. Тимофей подходит ближе и хочет что-то написать, но не может вспомнить ни одного слова. Он открывает рот, чтобы произнести хоть что-то, но из горла вырывается только хрип. И тогда он просыпается.

Утро началось как обычно. Солнце светило в окно, Фантик требовательно мяукал под дверью, мама гремела посудой на кухне. Тимофей встал, оделся, умылся холодной водой из рукомойника. За завтраком он решил заговорить о том, что видел ночью.

— Мам, — начал он, размешивая ложкой манную кашу, — я вчера ночью видел кого-то в саду. У колодца.

Мама подняла на него глаза и улыбнулась той самой улыбкой, которой взрослые обычно отвечают на детские фантазии.

— Приснилось, — сказала она коротко и поставила перед ним кружку с тёплым молоком.

— Нет, правда! — настаивал Тимофей. — Я не спал ещё. Я в окно смотрел. Там кто-то был в длинном плаще. И он спустился в колодец!

Мама покачала головой и приложила палец к губам, давая понять, что разговор окончен. Тимофей вздохнул. С тех пор как ему исполнилось девять с половиной, мама всё чаще стала использовать этот жест. Словно предупреждала: не трать слова понапрасну, скоро они тебе не понадобятся. От этого становилось ещё обиднее.

После завтрака Тимофей вышел во двор. День обещал быть солнечным и тёплым, последние дни бабьего лета. Он направился прямиком к малиннику. Кусты стояли стеной, усыпанные перезревшими ягодами. Тимофей осторожно раздвинул колючие ветки и пробрался сквозь них, исцарапав руки. Наконец он вышел к колодцу.

С виду всё было как всегда. Крышка лежала на месте, поросшая зелёным мхом. Вокруг колодца росла высокая крапива. Тимофей подошёл ближе и присел на корточки. На крышке не было видно никаких следов — ни отпечатков ног, ни царапин. Он потрогал дерево — оно было холодным и влажным. Тимофей приложил ухо к крышке и прислушался. Сначала он не услышал ничего, кроме стука собственного сердца. Но потом ему показалось, что из глубины колодца доносится какой-то далёкий гул. Не то чтобы шум воды, скорее — низкое гудение, похожее на то, как гудит ветер в печной трубе. Только гудение это было не равномерным, а словно пульсирующим, как биение огромного сердца, спрятанного глубоко под землёй.

Тимофей отпрянул. Ему стало не по себе. Но любопытство было сильнее страха. Он попытался приподнять крышку. Она оказалась удивительно тяжёлой — как будто приросла к земле. Тимофей навалился всем телом, ухватился за край и потянул изо всех сил. Крышка даже не шелохнулась. Он попробовал ещё раз — бесполезно. Как же тот человек в плаще поднял её так легко?

— Ну и ладно, — пробормотал Тимофей себе под нос. — Пойду лучше к реке. Может, там чего интересного.

Он выбрался из малинника, отряхнул с одежды сухие листья и направился к калитке. Улица Липовая была пустынна. Соседский дом, где жила Даша, стоял с закрытыми ставнями. Тимофей знал, что Даша сейчас, скорее всего, сидит у себя в комнате и читает. После того как она перестала говорить, её родители купили ей много книг, чтобы она не скучала. Но читать без возможности обсудить прочитанное — это совсем не то. Тимофей несколько раз пытался расспрашивать Дашу о книгах, но она только кивала или рисовала что-то в блокноте. Буквы она, кстати, писать не разучилась. И это давало Тимофею надежду. Может быть, потеря речи не означает потерю языка вообще? Может быть, слова просто уходят глубоко внутрь, но не исчезают совсем?

Он прошёл мимо дома Даши и свернул на тропинку, ведущую к реке. Тропинка вилась между старых ив, ветви которых свисали до самой земли, образуя зелёный туннель. В этом туннеле всегда было сумрачно и прохладно. Тимофей любил ходить здесь, представляя, что он пробирается сквозь заколдованный лес. Сегодня ему было не до игр воображения. Мысли о ночном видении и странном гуле из колодца не давали покоя.

Вдруг он услышал шорох в кустах. Тимофей замер. Шорох повторился, и на тропинку выскочил Серёжка. Он был запыхавшийся, взъерошенный, в руке держал какой-то свёрток. Серёжка молча посмотрел на Тимофея и поманил его за собой. Тимофей, не раздумывая, последовал за другом.

Они прошли немного вдоль берега и остановились у старой лодочной станции. Здесь когда-то хранились рыбацкие лодки, но теперь станция была заброшена. Деревянный настил местами провалился, а крыша протекала. Серёжка забрался под навес, где было относительно сухо, и жестом показал Тимофею садиться рядом. Тимофей сел. Серёжка развернул свёрток. Внутри оказалась тетрадь в кожаной обложке, очень старая, с пожелтевшими страницами. На обложке было вытеснено изображение древа с раскидистыми ветвями. Серёжка открыл тетрадь и ткнул пальцем в первую страницу. Там красивым витиеватым почерком было написано:

«Дневник хранителя слов».

Тимофей прочитал вслух:

— Дневник хранителя слов… Что это, Серёжа? Где ты взял?

Серёжка вместо ответа перевернул страницу. Там была запись:

«Сегодня седьмой день моего молчания. Мне одиннадцать лет, и я больше не могу говорить. Но я помню каждое слово, которое произнёс за свою жизнь. Я записываю их сюда, чтобы не забыть. Потому что слова — это единственное, что остаётся у человека, когда голос уходит. Я верю, что однажды слова вернутся. Я не знаю, когда и как, но я должен сохранить их. Я — хранитель слов».

Тимофей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он прочитал запись ещё раз, уже про себя. Кто написал это? Когда? Внизу страницы стояла дата — 1987 год. Почти сорок лет назад.

— Покажи ещё, — попросил Тимофей.

Серёжка кивнул и начал перелистывать страницы. Там были записаны сотни, тысячи слов. Простые и сложные, короткие и длинные. «Здравствуй». «Прощай». «Люблю». «Небо». «Хлеб». «Мама». «Верность». «Чудо». Каждое слово было написано отдельно, с указанием даты, когда оно было записано. Некоторые слова были подчёркнуты, некоторые обведены в кружок. На полях были заметки: «Это слово я сказал, когда впервые увидел море»; «Это слово я сказал, когда прощался с дедушкой»; «Это слово я услышал во сне и запомнил».

Тимофей листал тетрадь, и его охватывало странное чувство. Будто он прикасается к чему-то очень важному, к какой-то тайне, спрятанной под толщей времени.

— Серёжа, — сказал он, поднимая глаза на друга, — ты понимаешь, что это значит? Кто-то до нас пытался понять, что происходит с людьми в Вербилках. Кто-то хранил слова. Может быть, есть и другие такие дневники? Может быть, мы не одни такие?

Серёжка внимательно смотрел на Тимофея. В его глазах читалось то же самое волнение, которое испытывал Тимофей. Он снова перевернул страницу и показал на запись, сделанную в самом конце тетради. Почерк там был уже не такой ровный, буквы прыгали, словно писавший очень торопился или сильно волновался.

«Я нашёл его. Под старым колодцем. Там, в глубине, есть ход. Он ведёт в подземный храм. Я видел его своими глазами. В храме — тысячи камней. И каждый камень — это слово. Они светятся и звучат. Я не смог войти внутрь, потому что испугался. Но завтра я вернусь и попробую снова. Если я не вернусь, пусть тот, кто найдёт этот дневник, продолжит моё дело. Слова не должны умирать. Ищите храм под колодцем. Ищите ключ. Ключ — это голос последнего».

Тимофей перечитал последнюю фразу несколько раз. «Ключ — это голос последнего». Что это значит? Последнего кого? Последнего говорящего ребёнка? Выходит, он, Тимофей, и есть этот последний? Или имеется в виду кто-то другой?

— Серёжа, — прошептал Тимофей, хотя вокруг никого не было, — это же написано про меня. Про меня, понимаешь? Я единственный, кто ещё говорит. Мне скоро десять, и я… я боюсь замолчать. А тут написано, что ключ — это голос последнего. Значит, я могу открыть храм?

Серёжка быстро закивал. Потом взял из кармана огрызок карандаша и написал на свободном листе тетради: «Пойдём туда. Сегодня. Я с тобой».

Тимофей задумался. С одной стороны, ему было страшно. Очень страшно. Таинственный храм под землёй, колодец, из которого слышен гул, фигура в плаще — всё это пугало. С другой стороны, он чувствовал, что именно это он искал всю свою жизнь. Ответы на вопросы, которые мучили его с тех пор, как он начал понимать несправедливость молчания.

— Хорошо, — решительно сказал Тимофей. — Пойдём сегодня. Только давай дождёмся вечера. Чтобы нас никто не увидел.

Они договорились встретиться у колодца, когда стемнеет. Тимофей спрятал тетрадь за пазуху и отправился домой. Весь оставшийся день он был сам не свой. Мама заметила его взволнованность и даже спросила:

— Что с тобой? Бледный какой-то.

— Всё хорошо, мам, — ответил Тимофей. — Просто голова немного болит. Я пойду полежу.

Он ушёл в свою комнату и закрыл дверь. Достал тетрадь и начал листать её с самого начала. Первая запись была датирована 1987 годом. Дальше записи шли почти каждый день на протяжении нескольких лет. Автор дневника, судя по всему, был девочкой. Иногда она обращалась к дневнику, как к живому существу: «Дорогой дневник, сегодня я записала слово „счастье“. Я помню, как мама произносила его, когда смотрела на меня. Теперь мама молчит, а слово осталось». В других местах она описывала свои поиски: «Я расспрашивала старожилов. Никто не помнит, когда именно началось молчание. Говорят, так было всегда. Но я не верю. Должна быть причина. Что-то случилось в прошлом, из-за чего люди перестали говорить. Я найду эту причину».

Тимофей читал запоем. Ему казалось, что он слышит голос этой девочки, которая жила сорок лет назад. Её звали Вера. Вера Снегирёва. Она тоже была последней, кто говорил в своём возрасте. И она тоже искала храм слов. В одной из последних записей она писала: «Я спускалась в колодец. Там темно и сыро. На глубине примерно десяти метров есть боковой ход. Он ведёт в пещеру. В пещере я видела свет. Но я не решилась идти дальше одна. Я вернулась за помощью. Но никто не захотел меня слушать. Взрослые только качали головами. Они думают, что я сошла с ума. Может быть, они правы. Но я всё равно пойду туда снова. Одна. Завтра».

Следующая страница была пуста. И все последующие тоже. Вера не вернулась, чтобы дописать свой дневник.

Тимофей закрыл тетрадь и долго сидел, глядя в окно. За окном вечерело. Тени от яблони становились всё длиннее. Он думал о Вере. О том, как ей, должно быть, было одиноко и страшно. О том, как она, преодолевая страх, шла в неизвестность ради того, чтобы вернуть людям голос. И о том, что теперь её путь предстоит пройти ему.

Когда совсем стемнело и в доме всё затихло, Тимофей тихонько выбрался из постели. Он надел тёплую куртку, взял маленький фонарик, который хранил в ящике стола, и сунул за пазуху тетрадь Веры. Потом осторожно открыл окно и спрыгнул в сад. Земля была мягкой, покрытой слоем палой листвы. Тимофей на цыпочках прокрался к малиннику. Серёжка уже ждал его у колодца. В руках у него была верёвка и ещё один фонарь.

Тимофей подошёл и шёпотом спросил:

— Ты готов?

Серёжка кивнул. Он протянул Тимофею конец верёвки и показал жестом, что обвяжет её вокруг ствола старой яблони. Так они и сделали. Верёвка была длинная и крепкая, такая, какой рыбаки привязывают лодки. Тимофей подёргал — держится прочно.

Теперь нужно было открыть крышку колодца. Тимофей взялся за край и потянул. Крышка даже не шелохнулась. Он попробовал ещё раз — то же самое. Серёжка присоединился к нему, и вдвоём они налёгли изо всех сил. Но тяжёлая деревянная крышка словно приросла к каменному ободу.

— Не получается, — выдохнул Тимофей, вытирая пот со лба. — Она как будто заколдованная.

И тут он вспомнил слова из дневника: «Ключ — это голос последнего». Голос! Может быть, нужно не просто физическое усилие, а что-то другое? Тимофей встал прямо перед колодцем, закрыл глаза и громко, отчётливо произнёс:

— Я — Тимофей Зайцев. Мне девять лет, и я умею говорить. Я хочу узнать правду. Откройся!

Сначала ничего не произошло. Но потом Тимофей услышал тот самый низкий гул, который доносился из колодца. Гул усилился, земля под ногами слегка задрожала. Крышка колодца вдруг засветилась по контуру мягким зелёным светом и с тихим скрипом приподнялась на несколько сантиметров. Тимофей и Серёжка переглянулись. У Серёжки от удивления даже рот приоткрылся, хотя он и так молчал.

— Получилось, — прошептал Тимофей. — Давай!

Они вместе сдвинули крышку в сторону. Открылось тёмное жерло колодца. Изнутри пахнуло сыростью и чем-то древним, как из старого погреба. Тимофей посветил фонариком вниз. Луч выхватил из темноты каменные стенки, поросшие мхом, и уходящую вниз верёвку. Глубина казалась бесконечной.

— Я первый, — сказал Тимофей. — Ты держи верёвку.

Он ухватился за верёвку обеими руками, перекинул ногу через край колодца и начал осторожно спускаться. Стены были скользкими, но на них имелись выступы, на которые можно было опереться ногами. Тимофей спускался медленно, метр за метром. Сверху светил фонарик Серёжки, но его луч становился всё слабее. Вскоре Тимофея окружила кромешная тьма. Только его собственный фонарь, привязанный к поясу, выхватывал небольшой участок стены перед ним.

Он считал ступни. Примерно на счёте «двадцать пять» его нога нащупала пустоту. Тимофей посветил в сторону и увидел, что в стене колодца зияет провал — узкий лаз, уходящий вбок. Точно как в дневнике Веры! Тимофей перехватил верёвку, раскачался и запрыгнул в лаз. Здесь было тесно, пришлось ползти на четвереньках. Он прополз метров пять, и лаз неожиданно расширился. Тимофей смог встать в полный рост. Он находился в небольшой пещере с каменными стенами. В дальнем конце пещеры виднелся арочный проход, из которого лился мягкий свет.

— Серёжа! — крикнул Тимофей, обернувшись. — Спускайся! Здесь есть проход! Только осторожно!

Через несколько минут Серёжка, пыхтя, присоединился к нему. Они вместе пошли к светящейся арке. Когда они приблизились, Тимофей разглядел, что свет исходит от множества маленьких кристаллов, вкрапленных в камень. Кристаллы мерцали разными цветами — голубым, розовым, зелёным, золотистым. Арка была украшена затейливой резьбой: ветви деревьев, листья, цветы, а в центре — то же изображение древа, что и на обложке тетради Веры.

Тимофей шагнул под арку и замер, поражённый открывшимся зрелищем. Перед ним простирался огромный подземный зал. Своды его терялись в темноте высоко над головой, но стены были видны отчётливо благодаря тому, что они были сплошь усеяны светящимися камнями. Тысячи, десятки тысяч камней разного размера и формы покрывали стены от пола до самого верха. Одни камни были гладкими и круглыми, другие — острыми и угловатыми, третьи — плоскими, как монеты. И каждый камень светился своим цветом и издавал свой звук. Это был тот самый гул, который Тимофей слышал из колодца, только теперь он разложился на отдельные голоса. Камни шептали, пели, звенели, гудели. И в этом многоголосье можно было различить слова. Тысячи слов, произнесённых когда-то разн