автордың кітабын онлайн тегін оқу  Сестра из зеркала

Чайлд М.

Оглавление

Глава первая, в которой зеркало оказывается дверью, а день начинается с обмана

Маша не любила понедельники. Впрочем, вторники, среды и четверги она тоже не особенно жаловала. Пятница была чуть получше — впереди маячили два выходных дня, когда можно было не вставать в семь утра, не заплетать тугие косички, от которых к вечеру болела голова, и не слушать занудный голос Марьи Петровны, объяснявшей дроби так, словно это были тайные заклинания из колдовской книги. Но самым противным днём недели, безусловно, был понедельник. И не потому, что начиналась учебная неделя, а потому, что именно в понедельник Маша с особенной ясностью понимала: всё могло бы быть иначе.

Вот, например, сегодня утром она опять проспала. Будильник на стареньком телефоне зазвенел ровно в семь, как и было велено, но Маша, не открывая глаз, нащупала кнопку и уронила голову обратно на подушку. Ей снилось что-то удивительно приятное: будто она летает над городом, задевая руками пушистые облака, похожие на сахарную вату. Облака были тёплыми и пахли бабушкиными пирожками с яблоками. Разве можно добровольно променять такое счастье на умывание холодной водой и манную кашу с комочками?

В результате из дома она выскочила, на ходу застёгивая пальто, с рюкзаком, в котором что-то подозрительно гремело — кажется, забытый вчерашний бутерброд вступил в борьбу с пеналом. Косички получились разной длины, и правая, более короткая, торчала в сторону, придавая Маше вид взъерошенного воробья. По дороге в школу она успела наступить в лужу (хотя дождя не было уже три дня — откуда взялась эта предательская лужа прямо у подъезда?), и левый ботинок теперь хлюпал при каждом шаге, издавая жалобный чавкающий звук.

А в школе, на первом же уроке, выяснилось, что она забыла дома тетрадь с домашним заданием по математике. Марья Петровна посмотрела на неё поверх очков тем самым взглядом, от которого хотелось немедленно провалиться под парту, в подвал, а оттуда — прямо к центру Земли, где жарко и темно, и никто не спрашивает про нерешённые уравнения. Маша пробормотала что-то про «забыла на столе» и «честное слово, я всё сделала», но учительница лишь покачала головой и поставила в журнале жирную точку, что было хуже любой двойки — это означало, что теперь она точно вызовет Машу к доске на следующем уроке и будет ждать чуда. А чуда не случится, потому что задачу Маша решала вчера вечером вместе с мамой и так до конца и не поняла, откуда в ответе взялся этот дурацкий икс, равный пятнадцати, если, по её мнению, там должно было получиться что-то около двадцати трёх с половиной.

На перемене Лизка Сорокина, сидевшая за первой партой и всегда имевшая вид прилежной отличницы, рассказала, что её взяли в школьную команду по шахматам. Маша вздохнула. В прошлом году она тоже хотела записаться в шахматный кружок, но постеснялась прийти одна, а потом кружок переполнили младшеклассники, и места уже не осталось. Теперь она жалела об этом каждую перемену, глядя, как Лизка важно шествует по коридору с коробкой под мышкой и загадочным видом гроссмейстера.

И так было во всём. Маше постоянно казалось, что она опаздывает, не дотягивает, выбирает не ту дверь. Вот если бы в тот понедельник, когда объявляли о наборе в кружок, она не пошла в столовую за лишней булочкой, а сразу в кабинет номер двенадцать, — может, сейчас бы она сама щёлкала ферзей и слонов. Если бы вчера она не засмотрелась на смешного кота за окном, когда мама объясняла задачу, — в тетради бы красовалось аккуратное решение, и Марья Петровна не смотрела бы так строго. Если бы сегодня утром она встала по первому звонку будильника, а не по пятому… Если бы… Если бы… Это «если бы» жужжало в голове, как назойливая муха, и портило настроение даже тогда, когда, казалось бы, всё шло хорошо.

После уроков Маша побрела домой. Хлюпающий ботинок уже почти высох, но теперь внутри хрустел песок, и каждый шаг отдавался неприятным скрипом. Погода стояла пасмурная, серые облака висели низко, цепляясь за антенны на крышах. Ветер швырял в лицо мелкую колючую крупу не то дождя, не то снега — в ноябре с погодой всегда была путаница. Деревья стояли голые, чёрные, и только на ветках старого тополя у подъезда болтался забытый кем-то полиэтиленовый пакет, хлопая на ветру, словно подбитая птица.

Дома пахло борщом и почему-то валерьянкой. Мама, как всегда по понедельникам, была на работе до вечера, и Маша привычно разогрела себе обед, оставленный в кастрюле на плите. Ела она без аппетита, вяло ковыряя ложкой густую свекольную жижу. Мысли вертелись вокруг сегодняшней неудачи с математикой и того неприятного чувства, что она снова всё сделала не так. Покончив с обедом и кое-как вымыв тарелку (на краю осталось жирное пятно, но Маша решила, что мама не заметит), она поплелась в свою комнату.

Комната у Маши была небольшая, но уютная. Вдоль стены стоял старый письменный стол, доставшийся ещё от старшей двоюродной сестры, а до того — от бабушки. На столе царил творческий беспорядок: вперемешку лежали учебники, цветные карандаши, огрызок яблока, начатый вчера рисунок акварелью (кот с зелёными глазами и фиолетовыми усами, потому что синий карандаш куда-то запропастился), клубок шерстяных ниток, пластилиновый человечек без одной руки и несколько гладких камушков, привезённых с моря прошлым летом. Над столом висела полка с книгами — сказками, приключениями и парой энциклопедий про динозавров, которых Маша одновременно боялась и любила. У окна стоял старый фикус в глиняном горшке, который мама называла «твоим зелёным другом» и просила поливать, но Маша вспоминала об этом только тогда, когда листья начинали грустно опускаться вниз.

Но самым главным предметом в комнате, её молчаливым свидетелем и хранителем тайн, было зеркало. Оно стояло в углу, в массивной деревянной раме, потемневшей от времени и покрытой затейливой резьбой. Зеркало досталось им от прежних хозяев квартиры, когда родители только въехали сюда много лет назад, ещё до Машиного рождения. Мама хотела его выбросить — говорила, что рама слишком громоздкая и пыльная, да и стекло какое-то мутноватое, но папа заступился: «Пусть стоит, вещь старинная, с характером». И зеркало осталось.

Маша часто смотрелась в него, особенно когда никто не видел. Она вставала перед ним в полный рост, рассматривая своё отражение: худенькая девочка с двумя несимметричными косичками, вздёрнутым носом, усыпанным веснушками (летом их становилось ещё больше, и мама шутила, что Машу похитило солнце и расцеловало в лицо), и серыми глазами, которые в зависимости от освещения казались то зелёными, то голубыми. Сегодня глаза были серыми, под стать небу за окном.

Маша вздохнула и встала перед зеркалом. Она сделала строгое лицо и погрозила своему отражению пальцем:

— Вот скажи мне, Мария, почему ты всё время всё портишь? Почему ты не можешь встать вовремя? Почему у тебя вечно то тетрадь забыта, то задача не решена, то лужа под ногами сама собой материализуется? А?

Отражение в зеркале, разумеется, повторило её движения и её хмурое выражение лица. Но Маше на мгновение показалось… Впрочем, нет, просто показалось. Устала она сегодня. Плохой день. Очень плохой понедельник.

Маша хотела уже отвернуться и пойти делать уроки (или хотя бы сделать вид, что делает, пока не придёт мама), как вдруг её внимание привлекла странная деталь. Отражение в зеркале было точно таким же, как и всегда, — та же комната за спиной, тот же стол, тот же фикус. Но на отражённой полке с книгами, прямо за плечом зеркальной Маши, стояла ещё одна книга, которой в реальной комнате не было. Маша точно помнила, что на этом месте лежит синий томик сказок Андерсена, а над ним — энциклопедия динозавров. А в отражении между ними втиснулась тонкая книжица в ярко-красной обложке с золотым тиснением.

Маша замерла. Она медленно, не отрывая взгляда от зеркала, протянула руку назад, к полке, и нащупала пальцами знакомые корешки. Андерсен. Динозавры. Между ними — пустота. Никакой красной книги. Она снова посмотрела в зеркало. Красная книга была там, отчётливо видимая, с золотыми буквами, которые складывались в название, прочитать которое Маша не могла из-за расстояния.

Сердце у Маши забилось чаще. Она часто заморгала, думая, что это просто усталость глаз или игра света. Но книга не исчезла. Более того, пока Маша стояла столбом, боясь пошевелиться, её отражение… её отражение вдруг улыбнулось. Само по себе. Маша не улыбалась, она стояла с приоткрытым от удивления ртом. А девочка в зеркале смотрела прямо на неё и улыбалась спокойной, даже какой-то снисходительной улыбкой, как улыбаются взрослые, глядя на расшалившегося ребёнка.

Маша отшатнулась и чуть не упала, зацепившись ногой за ковёр. В зеркале отражение повторило её движение, но как-то… плавно, что ли? Без той резкости и испуга, которые испытала настоящая Маша. Зеркальная девочка выпрямилась, поправила невидимую складку на платье (хотя на Маше была кофта и джинсы, а в зеркале отражалось точно такое же) и снова улыбнулась.

— Ты… ты кто? — прошептала Маша, чувствуя, как по спине бегут мурашки, размером с хорошего таракана.

Зеркальная девочка в ответ лишь пожала плечами и поднесла палец к губам, словно призывая к молчанию. Потом она сделала шаг вперёд и оказалась совсем близко к стеклянной поверхности. Теперь Маша видела её лицо во всех подробностях: те же веснушки на носу, те же серые глаза, та же неровная правая косичка. Но было и отличие. Взгляд у зеркальной Маши был другой — уверенный, спокойный, даже немного насмешливый. Так смотрит человек, который точно знает, что будет дальше, и это «дальше» ему очень даже нравится.

— Ты кто? — повторила Маша громче, забыв о предостерегающем жесте. — Ты не я! Ты… ты не моё отражение!

И тут зеркальная девочка заговорила. Голос её звучал приглушённо, словно доносился из-за толстой стены, но слова были разборчивы.

— Конечно, не отражение, — сказала она, и в её голосе послышались нотки превосходства. — Я — это ты. Только лучше.

— Что значит «лучше»? — Маша нахмурилась. Ей стало обидно. Мало того что день не задался, так ещё и собственное отражение над ней издевается.

— А то и значит, — зеркальная девочка сложила руки на груди. — Я — та Маша, которая никогда не просыпает. У которой всегда сделаны уроки. Которая не боится записаться в шахматный кружок первой и уже обыгрывает всех третьеклассников. Я — Маша, которая не спотыкается о лужи и у которой косички всегда одинаковой длины. Я — правильная Маша. Маша-Идеал.

Маша слушала, раскрыв рот. Всё, о чём она думала сегодня весь день, все её «если бы», вдруг обрели голос и смотрели на неё из зеркала с ехидной улыбкой.

— Откуда ты взялась? — спросила Маша, всё ещё не веря своим ушам.

— Оттуда, — зеркальная девочка неопределённо махнула рукой себе за спину. — Из Зазеркалья. Там живут все твои правильные поступки. Каждый раз, когда ты о чём-то жалеешь, когда думаешь «вот если бы я тогда поступила иначе», — эта иная реальность появляется здесь. И я в ней живу. Я — твоя неслучившаяся жизнь. Все твои правильные выборы, собранные в одном месте.

Маша почувствовала, как к горлу подступает комок. Это было невероятно, невозможно, но в то же время… почему-то казалось правдой. Она всегда чувствовала, что с этим старым зеркалом что-то не так. Иногда, проходя мимо него в сумерках, она замечала боковым зрением, что отражение движется с крошечной задержкой. А однажды, когда у неё была высокая температура, ей показалось, что отражение смотрит на неё с жалостью. Тогда она списала всё на жар, но теперь…

— И что тебе от меня нужно? — спросила Маша, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Зачем ты со мной заговорила?

Зеркальная Маша (Маша-Идеал, как она себя назвала) наклонила голову набок, рассматривая свою реальную двойницу с интересом.

— Я хочу тебе помочь, — сказала она. — И заодно… немного развеяться. Устала я быть идеальной. Ни одной ошибки, ни одной лужи, ни одной двойки. Скукота. А у тебя, я смотрю, жизнь весёлая. Всё время что-то случается. То будильник проспишь, то тетрадь забудешь. Приключения каждый день!

— Ничего весёлого, — буркнула Маша. — Стыдно всё время.

— Вот и давай поменяемся, — неожиданно предложила зеркальная девочка, и глаза её загорелись лукавым блеском. — Ненадолго. На один день. Ты поживёшь в моём мире, посмотришь, как всё могло бы быть, если бы ты всегда поступала правильно. А я поживу в твоём, почувствую вкус настоящей жизни. Ошибки, сюрпризы, непредсказуемость. Представляешь, как интересно?

У Маши перехватило дыхание. Предложение было настолько ошеломляющим, что она не сразу нашлась с ответом. Поменяться местами? С этой странной девочкой из зеркала? А вдруг это ловушка? В сказках, которые Маша читала, зеркала никогда не были просто стёклами. Они были порталами в иные миры, полные опасностей и чудес. Но ведь это только сказки… Или нет?

— А как мы поменяемся? — прошептала Маша, чувствуя, что её любопытство перевешивает страх. — Через зеркало? Я разобьюсь?

— Глупости, — фыркнула Маша-Идеал. — Никакого стекла нет. Вернее, оно есть, но для нас с тобой сейчас это не стекло, а дверь. Ты просто должна очень сильно захотеть оказаться на моём месте. И протянуть руку. Я сделаю то же самое. Мы коснёмся друг друга через отражение — и на один день поменяемся. Ровно в полночь всё вернётся на свои места. Честное зеркальное слово.

Маша колебалась. За окном уже сгущались ноябрьские сумерки, в комнате становилось темно, и только зеркало, казалось, излучало собственный бледный свет. Ей было страшно. Но ещё сильнее ей было интересно. Увидеть тот мир, где она всё делает правильно? Где нет никаких «если бы»? Где она не краснеет перед учительницей и не слышит насмешек за спиной? Да она бы многое отдала за такую возможность!

— А ты… ты точно вернёшься? — с сомнением спросила Маша. — И я смогу вернуться?

— Обижаешь, — Маша-Идеал прижала руку к груди. — Я же сказала: честное зеркальное слово. Оно нерушимо. В полночь, когда часы пробьют двенадцать, мы снова окажемся каждая в своём мире. Ты даже не заметишь, как пролетит время. Ну, решайся! Ты же хотела узнать, как выглядит жизнь без ошибок? Вот тебе шанс.

И Маша решилась. В конце концов, что она теряет? Один день. Всего один день. Она протянула правую руку к зеркалу, слегка дрожа от волнения. Ладонь упёрлась в холодную гладкую поверхность. С той стороны зеркала Маша-Идеал тоже вытянула руку, и их ладони встретились. Только вот вместо твёрдого стекла Маша вдруг почувствовала… ничего. Абсолютно ничего. А затем мир вокруг неё начал стремительно меняться.

Это было похоже на то, как если бы она нырнула в очень холодную воду, но при этом осталась совершенно сухой. Перед глазами всё поплыло, комната исказилась, словно отражение в кривом зеркале, звуки стали глухими и далёкими. Маша зажмурилась от страха, а когда открыла глаза, то поняла, что стоит на том же самом месте. Но всё вокруг было… другим.

Нет, комната осталась её комнатой. Тот же стол, та же полка с книгами, тот же фикус у окна. Но каждая деталь выглядела так, словно над ней поработал невидимый художник-перфекционист. На столе царил идеальный порядок: учебники сложены аккуратной стопкой, цветные карандаши, все до одного, стояли в стакане, остро заточенные, словно к бою. Огрызка яблока не было и в помине, зато лежал чистый лист бумаги с начатым рисунком — тот самый кот, но теперь у него были зелёные глаза и усы нормального чёрного цвета, и выглядел он так, будто вот-вот спрыгнет с листа. Пластилиновый человечек, целый и невредимый, обеими руками держал крошечный пластилиновый мяч. Камушки с моря были разложены по размеру — от самого большого до самого маленького.

Книги на полке стояли ровно, корешок к корешку. И между синим томиком Андерсена и энциклопедией динозавров действительно красовалась та самая книга в красной обложке с золотым тиснением. Теперь Маша смогла прочитать название: «Справочник юного идеала». Рядом с книгой лежал раскрытый дневник, исписанный аккуратным, каллиграфическим почерком. Маша подошла ближе, всё ещё ошарашенная происходящим, и прочитала последнюю запись: «Понедельник, 14 ноября. Утро началось с зарядки (15 минут). Завтрак: овсяная каша с ягодами. В школу пришла за 20 минут до начала уроков. Ответила по математике на отлично, решила дополнительную задачу у доски. Получила благодарность от Марьи Петровны. На перемене выиграла партию в шахматы у Лизы Сорокиной (мат в три хода). После школы: уроки сделаны, комната убрана. Полила фикус. Вечером планирую чтение дополнительной литературы и подготовку к олимпиаде по русскому языку».

Маша перечитала запись дважды. Значит, здесь, в этом мире, она действительно всё делает идеально. У неё даже дневник есть, где она записывает свои достижения! Маша оглянулась на зеркало. Оно по-прежнему стояло в углу, но теперь в нём отражалась… её собственная комната. Та, прежняя, с беспорядком на столе и пыльным фикусом. А в отражении стояла Маша-Идеал, но теперь она выглядела как обычная Маша — с растрёпанными косичками и растерянным выражением лица. Их взгляды встретились, и зеркальная девочка (теперь уже настоящая, живущая в реальном мире) подмигнула ей и показала большой палец. Мол, всё отлично, не волнуйся.

Маша вздохнула и отошла от зеркала. Итак, она в мире правильных выборов. Что ж, надо осмотреться. В комнате было непривычно тихо и чисто. Даже воздух казался каким-то… стерильным, что ли. Не хватало привычного запаха пыли от книг и лёгкого аромата маминых духов, который обычно витал в коридоре. Вместо этого пахло чем-то вроде лимонной полироли для мебели и свежестью, как в больнице.

Маша вышла из комнаты и направилась в гостиную. Там тоже всё блестело. Кресла стояли ровно, подушки на диване были взбиты и разложены симметрично. На журнальном столике лежала стопка газет, сложенных уголок к уголку. На кухне, куда Маша заглянула следом, на столе стояла ваза с тремя идеально одинаковыми яблоками и тарелка с печеньем, выложенным по кругу.

— Маша, ты уже поела? — раздался голос из гостиной. Маша вздрогнула и обернулась. В дверях стояла мама. Но не такая, какой Маша привыкла её видеть по вечерам: уставшая, с растрёпанными волосами, в домашнем халате. Эта мама была одета в аккуратное платье, волосы уложены в красивую причёску, а на лице — спокойная, безмятежная улыбка.

— Э-э… да, мам, — неуверенно ответила Маша, вспомнив запись в дневнике про овсяную кашу.

— Умница. Тогда, может, поможешь мне разобрать старые фотографии? Я давно собиралась, и вот сегодня как раз есть время.

Маша кивнула. Они сели на диван, и мама достала большую картонную коробку, доверху набитую фотоальбомами и отдельными снимками. Маша с любопытством принялась перебирать фотографии. Это были снимки из их семейной жизни, но все они выглядели как-то… иначе. Вот Маша в первом классе, с огромным букетом гладиолусов, стоит на линейке, и лицо у неё сияет не просто радостью, а какой-то взрослой уверенностью. Вот она получает грамоту на школьном конкурсе чтецов. Вот на утреннике в костюме белочки — костюм сидит идеально, нигде не морщит, хвост пушистый и ровный. На всех фотографиях Маша-Идеал улыбалась так, словно знала какой-то секрет.

— Ты всегда была такой ответственной, — ласково сказала мама, гладя её по голове. — Мы с папой тобой очень гордимся.

Маша почувствовала укол совести. Настоящая она не часто слышала такие слова. Обычно разговоры сводились к «почему опять бардак?» или «когда ты начнёшь делать уроки вовремя?». А здесь её хвалят просто так, за то, что она есть. Это было приятно, но в то же время немного… неестественно. Словно она попала не в реальный мир, а в декорацию к фильму об идеальной семье.

Вечер пролетел незаметно. Папа пришёл с работы ровно в шесть вечера (в реальном мире он мог задержаться и до восьми). Он тоже выглядел каким-то отдохнувшим и довольным. За ужином они обсуждали прочитанные книги и планы на выходные. Никто не ругался из-за немытой посуды, не вспоминал про забытую сдачу в магазине. Всё было гладко, как хорошо смазанный механизм.

Но Маша начинала чувствовать странное беспокойство. Всё было слишком хорошо. Слишком правильно. Ей не хватало мелких шероховатостей, к которым она привыкла: маминого ворчания по поводу разбросанных носков, папиного смеха над глупой шуткой по телевизору, даже звука хлюпающего ботинка — и того не хватало. В этом мире её ботинки стояли в прихожей сухие и чистые, начищенные до блеска.

Когда часы в гостиной пробили девять, мама сказала:

— Машенька, пора готовиться ко сну. Завтра в школу, а ты знаешь правило: ложиться не позже десяти.

Маша покорно отправилась в свою комнату. Она уже собиралась лечь в постель (которая, кстати, была застелена свежим бельём без единой складочки), как её взгляд снова упал на зеркало. Ей вдруг безумно захотелось узнать, как там, в её настоящем мире, справляется зеркальная гостья. Она подошла к зеркалу и заглянула в него.

В отражении была та же комната, но уже в привычном, «неправильном» виде. На столе снова царил кавардак, на полу валялся носок. А посреди комнаты стояла Маша-Идеал и смотрела прямо на неё. Выражение её лица было уже не снисходительно-насмешливым, а каким-то… восторженным. Она явно наслаждалась хаосом.

— Эй! — тихо позвала Маша, надеясь, что её услышат. — Как ты там?

Зеркальная девочка услышала. Она приблизилась к стеклу и зашептала, но теперь её голос звучал громче, чем раньше:

— Потрясающе! Ты не представляешь! Я сегодня опоздала на урок! Представляешь, специально шла медленно! И Марья Петровна сделала такое лицо! А потом я нарочно уронила пенал, и все карандаши раскатились по полу! А на физкультуре я не попала по мячу! Не попала! Мяч улетел в окно! Стекло не разбилось, но все смеялись! Это так весело — быть неправильной!

Маша смотрела на свою двойницу и не могла понять, радоваться ей или огорчаться. С одной стороны, она была рада, что её мир пришёлся по вкусу зеркальной гостье. С другой — ей стало немного обидно: её жизнь, которую она считала чередой сплошных неудач, для кого-то была весельем и приключением.

— А ты не забыла? В полночь мы меняемся обратно? — напомнила Маша.

— Да-да, конечно, — отмахнулась зеркальная Маша. — В полночь. Честное зеркальное слово. Слушай, а можно я ещё завтра у тебя погощу? Ну совсем чуть-чуть? Тут так интересно! Я хочу ещё в столовой подраться булочками или специально испачкать пальто!

— Нет! — твёрдо сказала Маша. — Уговор был на один день. Я хочу домой.

Зеркальная Маша надула губы, совсем как маленькая девочка, которой не дали конфету.

— Ну ладно, — протянула она. — В полночь так в полночь. Только ты не забудь подойти к зеркалу ровно в двенадцать. И я подойду. И мы коснёмся руками. Всё будет, как договаривались.

Маша кивнула и отошла от зеркала. Она улеглась в идеально застеленную кровать и попыталась уснуть, но сон не шёл. Ей было неуютно. Слишком жёсткая подушка, слишком тихо в комнате, слишком тёмно — оказывается, в этом мире на окнах висели плотные шторы, не пропускающие свет уличных фонарей. В её настоящей комнате всегда был виден отблеск фонаря, и это успокаивало. А здесь была чернильная, непроглядная тьма.