Посвящается памяти Яна Берзина —

легенды советской военной разведки

I. Белое и красное

1922 год, Франция, г. Марсель

Мануэль Родригес заметил слежку, не дойдя совсем немного до конспиративной квартиры. Как давно за ним шли, понять было сложно. Оставалось надеяться, что в прошлое посещение явки наблюдение еще не велось и не был засвечен агент, которого только недавно Родригес заполучил и которого активно готовил к работе в боевой белоэмигрантской организации.

Он замедлил шаг, пытаясь сориентироваться и сообразить, что предпринять в портовом районе Марселя. Большая влажность, жара и всплеск адреналина делали свое дело. Мануэль почувствовал, что лицо словно оплыло, покрываясь потом.

План отхода он проработал загодя, едва ему сообщили адрес этой конспиративной квартиры. В план входило расписание работы порта, которое он разузнал и выучил. Мануэль был хорошим учеником своего наставника, славившегося особой педантичностью в вопросах конспирации.

Навстречу шли французские моряки в широких матросских рубахах и бескозырках с красным помпоном на макушке. То и дело попадались грузчики, некоторые в засаленных штормовках, другие напоминали бродяг в старых и рваных фуфайках или водолазках. Бродягами и были, подрабатывающими в порту.

Уйти от наблюдения сейчас — вызвать подозрения, однако факт, что повели его в районе, где расположена конспиративная явка, указывал на большую вероятность провала. Возможно, его доведут до квартиры и арестуют там, а может, не станут тянуть с задержанием… Разбираться лучше потом, в безопасном месте, как и почему это произошло.

Ничего не предвещало такого исхода при вкрадчивой манере работы Мануэля. Причем выработалась она не из-за его опасений за свою судьбу. Просто он был слишком нацелен на выполнение задачи и считал залогом успеха, своего и своих источников, осмотрительность, помноженную на осторожность.

Он дождался, когда в сторону порта двинулась очередная группа грузчиков, прибавил шаг, но так, чтобы это не показалось попыткой отрыва от хвоста или откровенным бегством. Быстро затерялся в толпе, юркнув в подворотню дома, осмотренную им заранее на такой вот непредвиденный случай.

Здешний квартал околопортовый, довольно бедный, во дворах все занавешено стираным-перестираным бельем, а в конце двора, как правило проходного, угольный сарайчик. Мануэль устремился к нему, мгновенно затерявшись в занавесях простыней и пододеяльников, украшенных модной вышивкой «Ришелье», выполненной и мастерицами, и временем, и многочисленными стирками — дырок хватало. Все это он замечал автоматически, удивляясь, что в такой момент способен думать о мелочах, не относящихся к делу. Но обостренное до предела внимание позволяло, казалось, даже слышать, что происходит на другом конце города: как смеются проститутки на углу портовой улицы почти в километре отсюда, как позвякивает якорная цепь, втягивающаяся в клюзы рыболовного судна, стоящего у дальнего причала, как осыпаются со звеньев цепи чешуйки ржавчины и плюхаются в воду прицепившиеся за время стоянки мидии, как идут на дно с тихим журчанием и лопаются пузырьки воздуха, тянущиеся за тонущими моллюсками… Он слышал всё. Хотя при этом все звуки забивал набат сердца, орудующего в грудной клетке молотобойцем.

За угольным сараем Мануэль молниеносным движением снял с себя пиджак и закопал его в кучу угля, изрядно перемазавшись. Сорвал с шеи галстук. Разорвал на себе рубашку, закатал рукава, извозился еще больше в угле, брючины тоже надорвал, превратившись в обыкновенного французского клошара. Оглянувшись на окна двухэтажного дома, сорвал с веревки старый чуть влажный пиджак, надел его поверх грязной сорочки. Он ему был короток — и по длине, и по рукавам, но это только добавило образу достоверности. Вымазал углем и пиджак, растрепал набриолиненные утром волосы и усы. Быстро прошел через двор, стараясь не бежать, чтобы не привлекать внимания, и вышел на другую улицу, снова присоединившись к группе грузчиков, которые как раз успели обогнуть дом.

Море слепило, плескало в грязные каменные причалы — здесь и уголь сгружали, и кирпичи, и мешки с мукой. Дождь и волны в шторма то и дело смывали грязь, но чаще над причалами в воздухе висели облака красно-черной взвеси, как и теперь.

Мануэль шел через эти клубы пыли рядом с портовыми работягами, от которых разило пивом, луком и потом. Его мгновенное преображение позволило оторваться от наблюдения. Теперь следовало удалиться на приличное расстояние, проверившись еще несколько раз, и пойти к тайнику, скрытому в прибрежных камнях, где хранились в непромокаемой сумке одежда и документы.

Ему предстояло перейти на нелегальное положение. Действовать быстро и еще более осмотрительно, чем прежде. С Центром он связаться не может и не имеет права. Если агентурная сеть провалена, то и связной, вероятно, уже под контролем французской контрразведки. Нужно действовать самостоятельно, чтобы выбраться из опасной зоны. Чем скорее, тем лучше. Он не мог знать, что именно французские контрразведчики про него разнюхали. А то, что вышли на него неслучайно, это очевидно.

Мысль о том, что его мог сдать недавно завербованный источник, Мануэль отверг почти мгновенно. При всей ненависти к советской власти штабс-капитан Глебов слишком любит Родину. Это уникальное свойство русского человека — необыкновенная ностальгия по России, возникающая, едва тот выезжает за пределы Отчизны, и стократно возрастающая, когда нет возможности вернуться.

…Мануэль Родригес в Марселе чувствовал себя довольно комфортно. Его прекрасный французский позволял ему быть здесь абсолютно своим, а обаяние, шарм аргентинского кабальеро, стать, высокий рост, утонченные черты лица, небольшие усики, модные в Аргентине в эти годы и еще больше подчеркивающие его латинское происхождение, вызывали полуобморочное состояние у мадмуазелей и легкую зависть у месье. Образ довершали всегда с иголочки костюм из льняной ткани цвета кофе с молоком свободного покроя и шляпа из тонкой соломки с серой лентой на тулье.

Мануэлю была поставлена задача по поиску и привлечению к работе людей из эмигрантской среды. Особенно интересовали Центр боевые организации белой эмиграции, которые становились все более солидными и по численному составу, и по образованности, обученности бойцов. Ясно, что без западного капитала они существовать не могут, а значит, эти силы в обозримом будущем планируется влить в состав армий Германии, Британии, быть может, Финляндии, Италии, да любой страны, которая имеет намерения напасть на РСФСР.

Члены тайных боевых обществ, созданных из белоэмигрантов, школу проходили на фронтах Мировой и Гражданской. Опыт у них колоссальный. Люди серьезные.

Общество эмигрантов было разнородным и бурлило противоречивыми настроениями, но объединяла их неизменно ненависть к красным. Это особенно проявилось теперь, после Генуэзской конференции, прошедшей в Италии вот только что, весной. В ней принимала участие РСФСР, и российская эмиграция яростно негодовала по этому поводу, выражая протесты против того, что русский народ представляет именно советская власть. В таких условиях подбирать людей в советскую военную разведку было непросто…

Больше всего эмигрантов обитало во Франции, где в большинстве своем влачило жалкое существование. В том числе и белое офицерство, среди которого зрело желание вернуться. У многих закрадывались эти мысли. Но антисоветская пропаганда, во многом не настолько уж далекая от истины, предостерегала от опрометчивых шагов на пути возвращенцев. Однако и советская власть, со своей стороны, давила на педали пропаганды. Живописуя, зазывала специалистов вернуться, в том числе и военных, суля им амнистию и работу по специальности на Родине.

Мануэлю предстояло играть на струнах ностальгии по Родине, а не на политических мотивах, которые слишком уж разнились у белых и красных. Речь шла о привлечении к сотрудничеству либо тех, кто желал вернуться и стал бы военным советским разведчиком после прохождения спецподготовки, либо тех, кто, паче чаяния, все же устроился в эмиграции лучше остальных и обладал определенными перспективами по внедрению в структуры, связанные с контрразведкой или министерством обороны Франции.

Тут главное было не наткнуться на уже завербованного бывшего офицера Белой армии. Их активно задействовали в своих играх разведки и Германии, и Франции, и Италии, и Великобритании. Хотя очень молодой и амбициозный Мануэль и в таком случае не терял надежды перевербовать агента и заполучить особо ценный источник.

У него наметился интересный контакт со штабс-капитаном Андреем Ильичом Глебовым. Мануэль познакомился с ним не в эмигрантской среде. В подобных компаниях Центр не рекомендовал находиться — там хватало шпионов. Могли оказаться и сотрудники ИНО ГПУ [Иностранный отдел Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Подразделение внешней разведки. Отдел был создан на базе Иностранного отделения Особого отдела ВЧК]. Пересекаться не хотелось — каждый возделывал свое оперативное поле.

Компания, в которой они впервые увиделись, была разношерстной группой из Французского легиона. Многие скрывали свои имена, их знали только по прозвищам или по тем документам, с которыми они поступили в легион.

Тот дом находился рядом с портом… В местных кафе пили моряки с причаливших в Марселе кораблей, везде пахло рыбой и пивом. Когда к вечеру распахивали покрытые коркой морской соли деревянные жалюзи, из высоких окон виднелось море и рыжий закат, яркий, как портовые девки.

Легионеры ожидали в Марселе отплытия — кто в Сирию, кто в Африку. Глебов сам подсел к Мануэлю. Он сперва решил, что тот такой же легионер, как и все присутствующие. Оба подвыпившие, они завели разговор о недавней Мировой. И вдруг Глебов начал говорить, что не коммунизм зараза, которая грозит расползтись по всему миру, а немецкий нацизм всему виной.

— Эти красные потеряют Россию так же, как и мы, — бормотал он, привалившись плечом к плечу аргентинца, который не был настолько нетрезвым, как казался. — Ты же не знаешь нашу историю. Сидите там в своей Латинской Америке с папуасами и лопаете бананы…

— Папуасы в другом месте живут, — с легкой обидой заметил Мануэль.

Андрей хлопнул его по колену примирительно:

— Ты не видел, как немцы травили газами наших! Да и лягушатники, и англичане хороши — те химию тоже изобрели и использовали. Только русский мужик никогда до такого не доходил, чтобы людей, как крыс, газом удушать. Страшное дело. Я уже тогда понял, что эти пойдут на все и свое превосходство будут доказывать и доказывать. Их ничто и никто не остановит. Надо объединяться, надо не допустить, чтобы они снова вооружились и напали. Да и эти с ними пойдут на Россию за милую душу, — он взглянул на пьяную компанию в новенькой форме легиона. — Они такие же, разве что злобы поменьше и амбиций. — Он передернул плечами и допил остававшийся в рюмке коньяк.

— Так почему же ты идешь воевать за Францию? Уезжаешь к черту на кулички, вместо того чтобы действовать.

Штабс-капитан покосился на Мануэля и выматерился. Аргентинцу стоило большого труда изобразить на лице недоумение, хотя он прекрасно понял смысл сказанного, сводившийся к тому, что денег нет, а жить на что-то надо. Глебов усмехнулся и сказал все то же самое по-французски.

— А если бы деньги были? — спросил Мануэль, испытывая волнение. Он подбирался к той области, в которой еще не бывал — прощупывал штабс-капитана на готовность пойти на вербовку.

Отчаявшиеся белоэмигранты, которых не жаловали ни во Франции, ни в Германии, ни в других странах Европы, ни в Америке, оставшись без средств к существованию, потенциально были готовы на многое, разве что не на союз с теми, из-за кого они остались без Родины и без дома, — только не с коммунистами, только не с красными, которые для них как красная тряпка для быка. И вот тут Мануэль вступал на зыбкую почву: сказать напрямую, что он советский военный разведчик или попытаться действовать под чужим флагом? Второе ему претило. Он предпочел переложить решение на Центр, дождаться согласия на проведение вербовочного подхода, а тем временем разобраться, как штабс-капитан относится к советской власти.

К своему удивлению, Мануэль не увидел в нем ненависти к пришедшим к власти в России коммунистам. Андрей даже в чем-то уважал их, поругивая своих, которые отступили. Белые солдаты и офицеры зверствовали в селах и городах, если удавалось отбить их у коммунистов. Штабс-капитан видел звериное лицо и тех, и других. Считал, что русских умело стравили друг с другом немецкие шпионы, внедрившиеся во все слои общества, в армию и правительство, на заводы… Ведь тогда немцев хватало в России, да и их агентов тоже.

— Немцам надо было победить в войне, и они вели активную работу по всем фронтам.

— И проиграли, насколько я знаю… — уточнил Мануэль.

— Проиграла Россия к радости компаньонов по Антанте. А как только в России началась Гражданская война, те же самые компаньоны ринулись оккупировать приграничные районы под видом помощи нам, Белому движению. На самом деле им безразлично было, кто из русских победит — красные или белые. Англичане сказали, что они с русскими сражались против немцев бок о бок, с русскими, — повторил штабс-капитан, — но не с теми, кто придерживается коммунистических идей. Как будто большевики — это уже не русские. Ловкая демагогия. А в Киев влезли и немцы, против которых, собственно, воевали и русские, и англичане с французами. Насмотрелся я на союзничков этих и на Мировой, и на Гражданской. Нам бежать пришлось, а эти… — он снова выругался, — ничем нам не помогали при эвакуации из России. Более того, никто из бывших союзников не согласился нас принять. Я не питаю иллюзий по поводу этой банды европейцев. Еле выбрался из Безерты сюда, во Францию. Я лично знаком с Врангелем, приходилось служить под началом Петра Николаевича. Но, как известно, знакомство и близость к людям высокого ранга, даже великим, нисколько не дает тебе преимуществ в жизни. Хвастаться можно сколько угодно, вешать фотопортреты, где ты запечатлен рядом с таким человеком, — это производит впечатление, быть может, на дворника или молочницу.

С его слов Мануэль знал, что уже на 1921 год в легионе служили около шести тысяч белоэмигрантов. Одни находились в Северной Африке, другие в Сирии. Глебов собирался ехать именно в подмандатную Французскую Сирию.

Учитывая боевой опыт и довольно молодой возраст, Мануэль считал его перспективным источником. Не устраивало, что штабс-капитан собирается уехать в Сирию, да еще, не дай Бог, погибнет там. Тем более молодость история преходящая и надо carpe diem [Лови день (букв.) — живи настоящим (лат.)], как говорили мудрые люди в древности. Поэтому, едва Мануэль почувствовал, что отчаявшийся от безденежья и потерявший ориентиры в жизни штабс-капитан готов на многое, чтобы обрести вновь и деньги, и путеводную звезду, он решился на вербовку.

Мануэль отличался тем, что не стремился собрать коллекцию из источников, он брал не количеством, а качеством. В то время как Центр призывал расширять агентурную сеть, он копал, что называется, вглубь. Работал на перспективу, оценивая потенциал тех, кого брал, тщательно, подолгу накручивая круги вокруг интересующего его объекта.

Наконец со штабс-капитаном состоялась откровенная беседа на набережной Марселя, где они прогуливались под палящим солнцем. Двое мужчин в костюмах неторопливо шли по каменной набережной, придерживая шляпы, которые норовил сорвать порывистый ветер с моря, чуть освежавший их в этот знойный полдень. Все казалось выбеленным солнцем: и море, и набережная, и дома вдоль Лионского залива, и две мужские фигуры.

С волнением ожидая ответа на озвученное предложение работать на советскую военную разведку, Мануэль подумал, что под солнцем в этом мире нет разделения на красное и белое, все однотонное, чистое, и только люди придумывают различия, отталкивающие их друг от друга. Но к сожалению, это были лишь философствования на фоне морских пейзажей. Он и сам не стал за последнее время рьяным коммунистом, хотя их идеи ему импонировали в большей степени, чем все остальные. Идея равенства, когда все одного цвета под солнцем, когда оно для всех светит одинаково, выглядела очень привлекательной. Оставался маленький вопросик — как это воплотить в жизнь? Мануэль видел огромное поле для деятельности и не слишком надеялся, что после вспашки, внесения удобрений и полива вырастет то, что посадил. Какими будут всходы? Одному Богу известно. Не забьют ли поле васильки, красивые, но чрезвычайно хищные сорняки?

Мануэль услышал долгожданное, но не слишком радостное согласие от штабс-капитана. И понимал его как никто иной. Предложение превышало ожидания по деньгам — аргентинец посулил ему достаточно много. У Глебова положение патовое — либо пуля в лоб, либо легион, что равноценно самоубийству. Только финансовый вопрос на данном этапе мог его по-настоящему завлечь. Чего стоило молодой стране, нищей и голодной, оплачивать услуги подобных агентов! И все-таки оплачивали…

Следующий разговор состоялся уже на конспиративной квартире. С подачи Центра Мануэль велел Глебову отказаться от службы в легионе. В течение четырех первых месяцев это еще можно было сделать безболезненно. Но уж точно не по здоровью, никто там за этим не следил, франки платят, а дальше проблемы самого легионера.

Мануэль прошелся по большой светлой комнате с высокими потолками, на которых мелькали блики от воды залива, расстилавшегося до горизонта. Новенькие туфли аргентинца поскрипывали в унисон с плашками старого паркета. Квартира требовала ремонта, но на это уж точно Центр не станет тратить ни копейки.

— Вам потребуется, Андрей Ильич, пойти на поклон к Петру Николаевичу. Барон ведь вас примет? — имея в виду Врангеля, спросил Мануэль.

— Мне бы не хотелось его обманывать, — смутился Глебов. — Он человек определенно отзывчивый до чужих бед и забот. Но…

— Речь не идет об обмане. Просто необходимо воспользоваться его помощью и рекомендациями, чтобы проникнуть в одну из боевых военных белогвардейских организаций. Далее жить и работать во благо… Но не организации, а своей Родины. Истинной и единственной…

Описывая в своих донесениях в Центр компанию, где вращался штабс-капитан, Мануэль назвал среди прочих возможных кандидатов для вербовки поручика Борисова. Игрока, не собирающегося во французский легион и ошивающегося в этой компании с непонятными целями. Борисов проявлял явное желание вернуться на Родину любыми способами. Однако Мануэль выразил сомнение в целесообразности вербовки этого типа. Слишком уж очевидным было его стремление к самовербовке.

Из Центра пришла несколько противоречивая шифровка за подписью начальника Разведывательного управления Зейбота. В ней рекомендовалось все же провести вербовку, и это было обусловлено стремлением как можно больше набрать агентуры, утраченной в послереволюционные годы и в лихолетье Гражданской войны. Однако в этом же сообщении со ссылкой на курировавшего Мануэля с первых дней его работы в разведке заместителя начальника по агентурной работе давалось разъяснение, что не следует идти на вербовку, если возникнут малейшие сомнения в честных намерениях Борисова.

После этого Мануэль с легким сердцем отказался от мысли делать к Борисову вербовочный подход. К тому же работа по штабс-капитану пошла интенсивнее. Необходимо было дать ему базу для дальнейшей работы, обучить премудростям выхода на связь. Человек служивый, схватывал Глебов с полуслова.

Прорабатывал Мануэль и его контакты, стремясь сделать правильный шаг, направить штабс-капитана в самое бойкое для получения информации место. Боевые белогвардейские организации виделись ему самыми перспективными в этом плане. В желании навредить РСФСР, используя бывших граждан Российской империи, разведки многих европейских стран, и не только европейских, порой шли на неоправданный риск — раскрывались, демонстрируя свои методы работы и косвенно указывая те направления, по которым они намерены наносить самые ощутимые удары в случае начала войны.

Во время очередного выхода на контакт со штабс-капитаном Мануэль не дошел до конспиративной квартиры совсем немного, пол-улицы, убедившись, что за ним ведется наружное наблюдение…

Во Франции функционировала объединенная резидентура ИНО ГПУ и Разведупра, которую возглавлял Яков Рудник. Его арест повлек за собой провалы им же созданной агентурной сети. Не столь значительные, как могло бы случиться, но все же…

Мануэль не был завязан на резидента. Вероятнее всего, именно потому, что Рудник помимо руководства резидентурой Разведывательного управления Красной Армии выполнял функции резидента ИНО. Руководство Разведупра старалось избегать параллелей с ИНО или сотрудниками Коминтерна. У последних с конспирацией наблюдались самые большие проблемы — они так увлекались пропагандой, что пренебрегали прямыми обязанностями.

Недавно оборудованная для конспиративных встреч квартира, по-видимому, использовалась совместно Разведупром и Иностранным отделом ГПУ. Именно квартира и попала под наблюдение — так посчитал Мануэль.

В тот же день, когда ушел от слежки, переодевшись и отмыв морской водой угольную пыль с лица и рук, в рабочих брезентовых штанах и свободном свитере, в крепких ботинках Мануэль нанялся на рыболовецкое итальянское судно из Неаполя, где во время ночного шторма накануне погиб матрос. Новые документы Мануэля оказались надежными, и проблем с оформлением не возникло.

Перед отплытием в Сицилию он послал мальчишку-газетчика, дав ему пару сантимов, с письмом к штабс-капитану, в котором говорилось о приезде тетушки из Леона, однако означало это одно — затаиться и ждать. На него сами выйдут.

Из Сицилии он так же, нанявшись матросом, перебрался в Грецию, где шли бои греков с турками уже с 1919 года. Османская империя трещала по швам. Генерал Мустафа Кемаль-паша [Кемаль-паша — будущий Кемаль Ататюрк] собирал вокруг себя единомышленников, начавших войну и против Антанты, и против османской власти, приведшей страну к поражению в Мировой войне. Он стал лидером и пытался вытеснить оккупантов из Турции. Шла война и с Арменией.

Севрский договор 1920 года был заключен между султанским правительством и Антантой. По договору Турция уступала Греции Восточную Фракию, кроме Стамбула, а также должна была признать независимость Армении и отдать ей значительную территорию, чего Кемаль-паша выполнять не собирался. И он продолжал воевать. Тем более этот договор не ратифицировали ни турки, ни страны Антанты.

Советская Россия помогала Кемалю оружием и военным снаряжением, учитывая его противостояние Антанте. Несмотря на плачевное состояние в собственной стране, несмотря на историю многочисленных русско-турецких войн, помогала…

К августу 1922 года турки с помощью русского оружия прорвали греческий фронт. Мирные переговоры между турками и греками начались чуть позже, осенью, когда произошел обмен населением — полтора миллиона греков покинули Турцию, а шестьсот тысяч турок и греков-мусульман ушли из Греции.

Учитывая помощь Советской России Кемалю, в Константинополе Мануэль чувствовал себя довольно спокойно. На берегах Босфора находилось достаточно много военных представителей России, которые обеспечивали поставки вооружения. С одним из них и был оговорен контакт Мануэля на такой экстренный случай.

Однако на связь вышел не сотрудник Разведупра, а некий Сергей, представившийся сотрудником Коминтерна. Пароль он назвал, помог с документами и билетами на пароход до Новороссийска. Высокий, чуть сутулый, потому что вынужден вечно пригибать голову, заходя в помещение, смуглый от южного солнца, говоривший по-русски с мягким акцентом человека, долго жившего в Турции. Серые спокойные глаза, высокий лоб с копной густо-черных волос над ним. Он и сам походил на турка, если бы не имя (или псевдоним?).

Был заключен договор о дружбе и братстве Советской России с Турцией еще год назад. Турки забирали находившееся в Новороссийске вооружение, минное и артиллерийское имущество, поэтому морское сообщение между странами существовало. А уже в Новороссийске Мануэль сел на поезд до Москвы.

II. НЭП и вобла

1924 год, Россия, г. Москва

Майское раннее утро. Уже гомонила Москва, многолюдная особенно в последние годы. Со всей страны в столицу ехали люди в поисках лучшей доли. В соседнем дворе скрипуче подвывала шарманка, из окна в адрес шарманщика кто-то хрипло и нецензурно ругался.

Выходя из подъезда, Ян Карлович столкнулся с молочницей, тащившей молоко в бидонах, связанных вместе и перекинутых через пухлое натруженное плечо. Шедший навстречу рабочий в засаленной тужурке, спешащий на завод, пыхнул в лицо едким самосадом своей самокрутки. Внизу, на берегу Москвы-реки, бабы стирали белье, подоткнув подолы юбок. Они шумно что-то обсуждали, звонко смеялись, и от их деревянных вальков разлетались ослепительные на солнце брызги.

Деревья зазеленели, народ стал принаряжаться, поддавшись неумолимым весенним настроениям, но беспризорники в подворотнях, да и убогость этих самых нарядов напоминали, что страна — молодая Советская республика — еще совсем недавно билась в агонии и пламени Гражданской войны. Сейчас и люди, и города выглядели как только что вышедший из дома после тяжелой болезни человек — с робкой надеждой в глазах, но истощенный, едва способный стоять на дрожащих ногах.

Вдалеке подали голоса церковные колокола. В годы НЭПа народ устремился снова в храмы, над Москвой звучал благовест. Немного сбавила обороты антирелигиозная пропаганда, хотя потихоньку продолжали отбирать здания у церкви то под общежитие для рабочих, то под склад, то под контору. Достаточно было лишь написать в райсовет ходатайство. Верующие жаловались во ВЦИК, но их воззвания клали под сукно. Экспроприировали церковные ценности для помощи голодающим.

Ян Карлович вчера ходил на Сухаревский рынок, окунулся в эту сумасшедшую толчею из карманников, мошенников, торговцев, покупателей и зевак. Запах нафталина, которым стало модно пересыпать все вещи от моли, облаком висел над головами людей в платках, кепках и даже треухах, несмотря на крепко припекавшее майское солнце. Тут можно было приобрести, наверное, даже лампу Аладдина и ковер-самолет…

Это торжище напомнило Яну Карловичу турецкий стамбульский базар Капалы Чарши. Но на восточных базарах при кажущейся хаотичности ощущалось некое подобие закономерности, возникало понимание, что есть внутренний порядок и своего рода этикет. Здесь же, если и существовали правила, по которым жил и дышал рынок, то их можно было отнести разве что к жестким законам воровского сообщества.

Столкнулся Ян Карлович на рынке и с парой собственных сотрудников. Один продавал френч, другой с супругой на пару пытались сбыть с рук старый полушубок, изъеденный молью. Сделали вид, что друг друга не заметили. Да и какие могут быть претензии… Все сейчас этим промышляют. Пайки урезали. Голод в стране. Выживают, кто как может. Особенно тяжко семейным, тем, у кого не по одному иждивенцу на шее.

НЭП положение не улучшил, развелось мошенников и спекулянтов. Да и нэпманам скоро придет конец… Во всяком случае, все эти годы государством велась активная пропаганда против них, словно стыдились принятого решения о послаблении в намеченном революционном курсе, который еще совсем недавно отстаивали в боях на фронтах Гражданской войны.

Сам Ян Карлович вознамерился купить на Сухаревке набор стамесок для резьбы по дереву. Ему повезло, и он нашел в этой толчее старичка в залатанном зипуне немыслимого цвета, бывшего когда-то то ли изумрудным, то ли синим. Он торговал немецкими стамесками в деревянном ящичке. Этот набор явно очень берегли как рабочий инструмент, который обеспечивал заработок и хлеб насущный. Ян Карлович понимал, что старик расстается со стамесками скрепя сердце, но заплатить ему больше запрошенной суммы не смог бы.

Сегодня Ян Карлович шел на работу с этим ящичком, в котором позвякивали стамески, и можно было бы подумать, что он столяр. Но из-под длинного плаща виднелись светло-серые брюки из хорошей тонкой английской шерсти, пошитые явно у европейского портного, и чуть запылившиеся, но все же почти новые коричневые итальянские ботинки.

Он дошел до Пречистенского бульвара, который недавно переименовали в Гоголевский. Особняк с арочными окнами и башнями по углам здания архитектурно напоминал кремлевские башни с бойницами, со слегка облупившимися стенами и лепниной. Навес над входом на узких столбах чугунного фигурного литья выглядел легким и ажурным.

Открыв массивную деревянную дверь, Ян Карлович зашел в прохладный вестибюль. Это здание находилось в ведении Народного комиссариата по военным и морским делам. На фасаде не висело никаких табличек, и совсем немногие знали, что здесь располагается Разведуправление Штаба РККА, а зашедший внутрь седой мужчина в светлом плаще, с ясными голубыми глазами и жестким с рубленными чертами мрачным лицом — начальник этого управления Ян Карлович Берзин.

Нарочно решил сегодня прогуляться пешком от дома до Гоголевского бульвара. Хотелось взять хоть небольшую паузу на раздумья. Ян Карлович знал, что Арвид Зейбот уже не первый раз писал рапорты на имя руководства с просьбой освободить его от занимаемой должности, а на свое место рекомендовал Берзина. О том, чтобы отказаться, и речи не шло. Тревожила мысль, что придется осваивать такое непаханое поле работы, да еще в преддверии войны, а Ян Карлович не сомневался, что большая война грядет и грянет. А к войне никто никогда до конца не бывает готов.

В особняке восемнадцатого века когда-то жили Замятин, затем Третьяков и еще позднее Рябушинский. А теперь под высокими потолками, украшенными лепниной и деревянными массивными балками, по мраморным лестницам, переходу из одного здания в другое ходили люди в гимнастерках, скрипели сапоги, пахло ваксой и кожей, табаком, въевшимся в драпированные парижскими тканями стены. Иногда тут появлялись люди в цивильном костюме, причем сшитом явно не в Советской России, по европейской, а то и американской моде. Здесь теперь не велись разговоры о купеческих делах, о костромской мануфактуре, которая приносила братьям Третьяковым немалые доходы, которые Павел Третьяков до конца жизни тратил на приобретение для России картин.

Тут шли разговоры тоже о России. Но не о ее участии в культурных процессах, а о том, что силы объединенной Европы, да и Северная Америка, только начинавшая, по большому счету, свой путь в мировой политике, не хотят, чтобы развалины Российской империи, которую они так старательно разбирали по кирпичику, вдруг обрели контуры нового государства, не менее сильного и влиятельного. Нельзя было дать возможность России восстановиться.

В этом особняке теперь коллекционировались военные секреты, и практически все они свидетельствовали об агрессивном настрое Европы, о далеко идущих планах, в том числе и Германии, потихоньку наращивающей свою мощь, и военную тоже, обходившей запреты на подобную деятельность, наложенные на нее после поражения в Мировой войне. Информацию о намерениях Запада добывала военная агентура Берзина, рассредоточенная по всему миру и занимающаяся стратегической разведкой.

Могло показаться расточительным для обнищавшей Советской республики содержать такую разветвленную сеть агентуры. Ее за очень короткий срок создал Ян Карлович со своими сотрудниками, когда еще был замначальника Разведупра и курировал агентурную работу. Однако это позволяло выживать на данном этапе становления нового государства, окруженного не просто недоброжелателями, а врагами, которых с трудом вытеснили с территории России в Гражданскую. Румыны влезли в Бессарабию, австро-германские войска на Украину, турки устремились в Закавказье, немецкий корпус высадился в Грузии. Американцы, японцы и англичане послали корабли в северные и дальневосточные порты России. Этих с Дальнего Востока вытеснили только два года назад, крепче всех присосались.

Одно дело выбить их в лихой атаке с шашками наголо — рубить, колоть… И совсем другое — пытаться создать тонкие кружева разведывательной сети, максимально плотно опутать командование военных штабов европейских стран. И не только европейских. Интересовали наших военных разведчиков и Япония, и Канада, и обе Америки.

Назначение на должность начальника в свои тридцать два года Ян Карлович получил всего несколько дней назад.

— Старик! — окликнул его по-латышски бывший начальник Разведупра Арвид Зейбот. Он еще приходил в управление, сдавал и завершал дела, уже получив назначение в Харбин на должность консула и готовясь к скорому отъезду из Москвы.

Настроение у Арвида хорошее, кожаная фуражка с красной звездой залихватски съехала чуть набок — еще бы, скинул такую ответственность с плеч. Три года по-революционному решительно боролся он с неопытностью кадров, нехваткой денег и скудными пайками для сотрудников. Теперь предстоит работа, которая ему больше по душе. Но функции разведчика, помимо дипломатических, он должен будет исполнять и в Харбине на новой должности.

Вместе с Берзиным — тоже латышским стрелком — они создали агентурную сеть по миру за три года, начав работу буквально с нуля. Однако несколько ситуаций на грани провала, произошедших в Дании, Польше и Латинской Америке, вынудили Арвида принять окончательное решение об уходе из Разведупра. Он все же в большей степени хозяйственник.

В девятнадцать лет Арвид поступил на физмат в Петербургском университете, хотя тоже вышел из рабоче-крестьянской латышской семьи, как и Берзин. Но доучиться не смог, окунувшись с головой в революционную борьбу. Его неоднократно пытались арестовать, но когда все-таки арест произошел, Арвид просидел в концлагере в Даугавриве и затем в Вентспилсе около года. В двадцать шесть лет его назначили помощником начальника Регистрационного управления Полевого штаба РВС Республики — так называлась советская военная разведка в 1921 году, а уже через год он возглавил Разведуправление.

И все же Арвид осознавал, что разведка не его стезя. В новых условиях она требовала серьезных структурных и технических перемен. Контрразведка на Западе, в ходе очевидной для агентуры подготовки к войне, усилила работу, шерстила всерьез, да и к тому же выходила на новый уровень техническая составляющая стратегической разведки — требовалось не плестись вслед за научным прогрессом, а становиться законодателями и в этой области.

— Я не завтракал, — сняв фуражку, Арвид присел на краешек стола.

Ян Карлович достал из верхнего ящика завернутую в газету воблу и плюхнул ее рядом с массивной стеклянной чернильницей, чем вызвал смех у Арвида.

— И еще чай, — улыбнулся Берзин.

Сколько с ним служил во время Гражданской и работал в Разведупре, Арвид никогда не видел, чтобы тот смеялся. И эта седина… Две недели, проведенные в камере смертников в ожидании казни дали о себе знать. Арестованный в семнадцать лет казаками, взятый ими в плен раненым, Петерис Кюзис, как звали Берзина тогда, остался жив только благодаря своему малолетству и благодаря ему же вместо восьми лет каторжной тюрьмы, назначенных ему судом, просидел лишь два года. Стариком из-за седины его называли близкие люди, к которым относился и Арвид.

— Теперь тебе придется бороться одному, — Зейбот ткнул пальцем в воблу. — И с этим тоже.

— А ты умываешь руки, — покачал головой Берзин. — У нас тут у всех скоро выпадут зубы от цинги. Полтора фунта хлеба в день и три с половиной фунта вот этого, — он постучал воблой по столу, так что подпрыгнула крышка на чернильнице. — И это весь паек за месяц! Сейчас чуть улучшается положение. Но какая тут к черту дисциплина, когда одни сотрудники подались на Сухаревку, а другие рвутся в отпуск в деревню, хотя бы картошки привезти для семьи. Опять видел наших на рынке. Сделали вид, что друг друга не узнали. Стыдно и им, и мне неловко, что не могу обеспечить их всем необходимым.

— Рынок теперь называется Новосухаревский, — машинально поправил Зейбот. — Ты и сам в таком же положении.