История появления инквизиции

Слово «инквизиция» происходит от латинского inquisitio, что можно перевести как «расследование». Этот термин широко использовался в юридической сфере еще до появления средневековых церковных учреждений с таким названием, и он означал выяснение обстоятельств дела – как правило, путем допроса, а иногда под пытками. Со временем под инквизицией начали понимать духовные суды в области христианских ересей.

В XIX веке, по инициативе папы Луция III (в миру – Убальдо Аллучиньоли), начал использоваться термин inquisitio hereticae piavitatis, под которым подразумевали розыск особ, погрязших в ереси и раскольничестве.

Раннее христианство страдало как от внешних врагов, так и от внутренних раздоров, проистекавших из всевозможных теологических разногласий, к которым относились разные толкования священных текстов, признание или непризнание тех или иных текстов священными и т. д. Уже начиная со II века, христианские иерархи (епископы) стали называть отдельных богословов еретиками, и им требовалось для этого определять доктрину христианства более понятно, чтобы люди могли избежать ошибок и разночтений.

КСТАТИ

Еретик – это последователь и проповедник ереси. А слово «ересь» происходит от haeresis, латинской транслитерации греческого слова, означающего «выбор». В бытовом смысле ересь – это утверждение того, что считается ложным. В контексте же данной книги – это сознательное отклонение от считающегося верным религиозного учения, предлагающее другой подход к этому учению. Это значит, что представители двух разных течений даже одного религиозного учения могут считать себя идейными противниками и обвинять друг друга в ереси.

Отражением одной из первых стадий внутренней борьбы был, видимо, Иерусалимский собор, проходивший в 49 году в Иерусалиме с участием апостолов. Он был созван для разрешения спора между Павлом и некоторыми иудеями-христианами о том, должны ли христиане соблюдать Закон Моисея (Павел, в частности, отстаивал позицию, что христианам-неевреям нет необходимости совершать обрезание). Иерусалимский собор был важным событием в истории христианства, став прообразом вселенских соборов.

Также известно немало случаев, когда тот же апостол Павел защищал собственное апостольское служение, пугая христиан ложными пастырями, говорящими что-либо противоречащее тому, что говорил он. Похожие призывы содержатся в посланиях Иоанна, а также в Откровении Иоанна Богослова.

Получается, что зародыши инквизиции можно найти еще в первые века христианства, однако в то время суд христианских иерархов был прост и не отличался жестокостью. Однако уже тогда в обязанности диаконов (обладателей низшей степени священства) входил розыск еретиков, сеявших «плевелы ложного учения» между верующими в Иисуса Христа, а также исправление их заблуждений. Епископский суд мог отлучить еретика от церкви. Но при этом никогда не употреблялись насильственные меры. Общим правилом всех церквей было установление с еретиками человеколюбивого общения, дабы не спровоцировать их упрямство. Церковь, не подвергая еретиков телесным истязаниям, всеми силами старалась вернуть их к правильной вере. Вернуть убеждением, а не с помощью репрессий.

Французский историк Леонар Галлуа в своей книге «Инквизиция» пишет:

«Если бы духовные западные владыки следовали этой системе <…> то мир не видел бы судилища инквизиции: число еретиков, вероятно, не возвысилось бы до такой значительности; равно сами ереси не были бы продолжительны. Но папы четвертого века поставили себе непременной обязанностью силой искоренять ереси – и начали подражать в этом языческим жрецам, хотя прежде и порицали их за нетерпимость»[30].

Первое имущественное наказание было введено в действие в 316 году, когда начался церковный раскол в Карфагенской церкви. Угроза смертной казни впервые была введена в 382 году в отношении представителей манихейства (или манихеизма) – религиозного учения, возникшего в государстве Сасанидов (на территории нынешнего Ирака). Это учение было так названо по имени своего основателя – Мани, оно впитало многие черты зороастризма, буддизма и других восточных религий.

Впервые смертная казнь была приведена в исполнение в 385 году в отношении последователей христианского писателя и епископа Присциллиана. Он был обвинен испанскими епископами в ереси, колдовстве и безнравственности на основании весьма шатких данных. На соборах, созванных в Сарагосе в 380 году и в Бордо в 384 году, Присциллиан был осужден. Он пытался апеллировать к императору, но не получил оправдания и вместе с четырьмя своими последователями был обезглавлен в Трире.

Ввел данную меру наказания последний император единой Римской империи Феодосий I Великий. Также король франков Карл Великий обязывал епископов следить за «правильным исповеданием веры в их епархиях и искоренять языческие обычаи»[31].

В те далекие времена папы даровали монархам короны, и они присвоили себе право разрешать народу отказываться от присяги на верность своим владыкам, так что христианские короли вынуждены были выполнять все, что угодно было их святейшеству. Это обстоятельство в дальнейшем очень помогло инквизиции.

Историк Леонар Галлуа по этому поводу пишет:

«Пользуясь влиянием на государей, они (папы. – Авт.) убеждали их обнародовать суровые законы против неправоверных, выставляя еретиков государственными преступниками и потому достойными телесного истязания. Казни, употребляемые против еретиков, в эту вторую эпоху, именно от IV до VIII века, были: лишение чести, лишение чинов и достоинств, отнятие имущества и проч. Едва папы увидели возможность подвергать еретиков телесным наказаниям, как открыли необходимость наложить еще большие, например, бичевания, ссылку, изгнание»[32].

Наказания для отходящих от христианства к язычеству налагались в зависимости от состояния отступников: для благородных – отлучение и изгнание, для простых людей – бичевание, отрезание волос и лишение имущества.

* * *

В XI веке епископы уже прибегали к более жестким мерам наказания, и наиболее суровым наказанием стала религиозная церемония сожжения на костре.

Таково было состояние умов в 1073 году, когда знаменитый Гильдебранд взошел на папский престол под именем Григория VII. Предшественники не могли и мечтать о той власти, которую присвоил себе новый папа. В частности, он отлучил от церкви германского короля Генриха IV, которого саксонцы объявили еретиком.

Сейчас это выглядит совершенно невероятным, но после отлучения Генриха многие немецкие князья, бывшие ранее сторонниками короля, отвернулись от него и потребовали на государственном собрании в Требуре в октябре 1076 года разрешить возникшую проблему до февраля следующего года. Было решено, что 2 февраля 1077 года в Аугсбурге должны будут состояться выборы нового короля, на которые, возможно, прибудет и сам папа Григорий. У Генриха оставалось всего три месяца, чтобы совершить невозможное. В декабре 1076 года отлученный король отправился с небольшим количеством сопровождающих через заснеженные Альпы в Италию. Враги пытались его задержать, заблокировав горные переходы. Генриху пришлось идти в обход, через Бургундию, теряя на это драгоценные дни.

Затем Генрих встретился с папой в крепости Каносса, принадлежавшей маркграфине Матильде Тосканской. Генрих босиком во власянице стоял под стенами Каноссы, ожидая решения Григория, но оно последовало лишь через три дня: 28 января 1077 года Григорий все же снял опалу со своего противника.

Мрак невежества густым слоем лежал на тех временах и не позволял даже королям противостоять злоупотреблениям пап. А папы и их бесчисленные приверженцы начали, как пишет историк Леонар Галлуа, «распространять достоинство церкви на всякое свое намерение, на всякую личную цель»[33]. Конечно, монархи старались уменьшить эту силу, поместив ее в определенные границы. И эта борьба породила ереси, весьма опасные для папской власти, потому что если все доселе имевшие место ереси восставали против догматов веры, то еретики XI века нападали не только на учение, но и на преимущества служителей церкви.

Стоит отметить и тот факт, что церковники, готовя учреждение инквизиции, во время Крестовых походов устранили все препятствия, какие папы могли встретить со стороны правителей и отдельных епископов. И очень скоро народ был приучен к правилу: не только позволено вести войну против всех несогласных с учением церкви, но и сама такая война, несмотря на кровопролитие, вменяется в заслугу.

* * *

В XII веке упомянутый выше папа Луций III разработал и ввел в практику систему розыска и выявления религиозных преступлений. Этот папа специальным декретом обязал епископов, прибывавших на новое место, подбирать людей из числа местных, которые должны были докладывать новому иерарху обо всех преступлениях и злодеяниях в этой местности, которые, по их мнению, требовали церковного суда. Для этой процедуры папой был даже разработан специальный опросный лист.

КСТАТИ

Слово «инквизиция», в техническом смысле, впервые было употреблено на Турском соборе католической церкви, имевшем место в 1163 году.

Папа Иннокентий III (в миру – Лотарио Сеньи, граф Лаваньи) взошел на папский престол в 1198 году, и это стало важной датой в истории инквизиции.

Этот папа оказался способен не только поддержать новую систему, принятую церковью, но распространить и утвердить ее. Основой его могущества был страх.

Иннокентий III был энергичным противником ереси и провел несколько настоящих и весьма жестких кампаний против нее. В начале своего понтификата он сосредоточился на альбигойцах, также известных как катары, – секте, которая приобрела немало сторонников на юго-востоке Франции. Катары отвергали все плотское, а также учение католической церкви, в том числе иконы, необходимость храмов, крещение младенцев, христианское представление об аде и т. д.

В 1199 году Иннокентий направил двух монахов из Сито (Нарбонская Галлия) противостоять учению катаров и восстановить папскую власть. Папа уполномочил их принимать все меры, необходимые для обращения еретиков к «правильному католичеству», в том числе они получили право отлучать от церкви всех непокоряющихся и предавать их светскому суду.

Убийство Пьера де Кастельно – легата Иннокентия – в 1208 году, как полагают, друзьями графа Раймунда Тулузского, заставило Иннокентия перейти от слов к делу. Папа потребовал от французского короля Филиппа II Августа, чтобы он уничтожил альбигойцев.

Филипп II принял это предложение достаточно холодно и не сделал ничего в этом направлении. С другой стороны, графы Тулузы, Безье и Каркассона отказались осудить на изгнание спокойных и покорных своих подданных, опасаясь ослабить народонаселение своих владений, сократив тем самым источник своего благоденствия.

И все же в том же 1208 году под руководством графа Симона де Монфора был начат Альбигойский крестовый поход. Но это был поход не в Святую землю, не против мусульман, а против своих же христиан, просто «немного других». Поход привел к убийству примерно 20 тысяч человек.

Французский историк Леонар Галлуа уверен, что именно в эту войну «началась инквизиция, приготовляемая папой долгое время посредством своих миссионеров»[34].

По сути, это была истребительная экспедиция, направленная не только против еретиков, но и против знати Тулузы и вассалов короны Арагона. Король Педро II Арагонский, принимавший непосредственное участие в конфликте и взявший под свое покровительство Тулузу, был убит в ходе битвы при Мюре в 1213 году. Конфликт завершился подписанием Парижского договора 1229 года, в котором была согласована интеграция территории Окситании в состав Французского королевства. Военные действия прекратились в 1255 году.

Параллельно с боевыми действиями католические священнослужители начали массированную пропаганду, направленную на очернение катаров, обвиняя их в разврате и содомии, так как было опасение, что население Прованса и Северной Италии будет сочувствовать жертвам крестового похода.

* * *

Итак, инквизиция учредилась во Франции в 1208 году, в период правления Филиппа II и при первосвященстве Иннокентия III.

А 15 ноября 1215 года Иннокентий открыл Латеранский Вселенский собор, который принял много очень важных решений. По его итогам было составлено 70 реформаторских указов. Среди прочего, собор законодательно закрепил недопустимость подчинения христиан евреям. Канон 69 не позволял евреям служить в госучреждениях, так как это давало им возможность «выразить свой гнев против христиан». Этот канон установил, что именно евреи распяли Христа, и поэтому было бы «слишком абсурдным, чтобы хулитель Христа осуществлял власть над христианами»[35]. Следовательно, евреи не должны были назначаться на государственные должности.

Также в 1215 году был создан особый церковный суд католической церкви под названием «инквизиция». Иннокентий III провозгласил новые меры против еретиков, гораздо более обширные и более строгие, чем это было раньше. Назначаемые инквизиторы были уполномочены действовать в согласии с епископами или даже без них.

Смерть забрала папу 16 июля 1216 года, не позволив ему дать инквизиции прочную и постоянную форму, какую она получила уже при последующих понтификах.

Однако незадолго до смерти этот папа создал новые религиозные ордена – орден францисканцев и орден доминиканцев. Последние собрались в Тулузе вокруг Святого Доминика, полное имя которого было Доминик де Гусман Гарсес, а потом орден быстро распространился во Франции (там доминиканцы поначалу назывались якобитами, потому что первая резиденция ордена в Париже находилась при церкви Святого Иакова), Испании и Италии.

Францисканцы собрались вокруг Святого Франциска Ассизского (он же Джованни Франческо ди Пьетро Бернардоне). В ранний период они были известны во Франции как «кордельеры» (из-за того, что они опоясывались веревкой), в Германии – как «босоногие» (из-за их сандалий, которые они носили на босу ногу), а в Италии – просто как «братья».

Члены ордена доминиканцев пользовались расположением папы за особую ревность в преследовании еретиков. Они организовали Воинство Христово, преемники которого сделались потом «друзьями инквизиции».

Францисканцы были соперниками доминиканцев во многих догматических вопросах, но и они осуществляли функции инквизиции. В частности, францисканцам была поручена инквизиция в Провансе, Арле, Центральной Италии, Далмации и Богемии.

Иннокентий III поручил «новым монахам» функции розыска по делам веры, и они должны были находиться в полной зависимости от Римского двора и отстаивать его интересы. Соответственно, скудость в одежде, бедность монастырей, особенно нищенство и унижение монахов заставляли их смотреть на дело инквизиции как на что-то почетное, лестное и удовлетворяющее их честолюбие. Инквизиции нужны были люди без родни, без связей, без привязанности к кому бы то ни было. Отречение даже от своих фамильных имен рассматривалось как гарантия того, что члены ордена будут недоступны чувствам, питаемым узами природы и дружбы.

Леонар Галлуа в своей книге «Инквизиция» пишет: «Требовались люди суровые, непреклонные, без жадности, потому что учреждалось строжайшее из всех прежде бывших судилище. Суровые правила и строгость доминиканцев не могли уже внушить им соболезнования к ближнему – им, безжалостным к самим себе. Надобны были ревнители веры, и доминиканцы были точно ревностны, по крайней мере, столько, сколько возможно в орденах недавно устроенных. Требовались люди ограниченного смысла или не слишком образованные; эти монахи вообще знали только схоластику и новое каноническое право. Наконец, избранные должны были желать истребления ереси по каким-нибудь частным побуждениям: доминиканцы сильно желали гибели еретиков, которые выступали против них и без всякой пощады старались уронить их в глазах света»[36].

Кстати, папа Гонорий III (в миру – Ченчио Савелли), преемник Иннокентия, был так доволен поведением Доминика и его братии, что утвердил распространение этого ордена во всех христианских государствах, и доминиканцы мало-помалу распространились на территории нынешних Испании и Италии.

* * *

После 1215 года инквизиция существовала уже во всей нынешней Италии, исключая Венецианскую республику, Неаполь и Сицилию. Там в 1224 году появился закон, который в числе других строгих положений содержал следующие.

1. Люди, которых церковь объявила еретиками и которые преданы светскому суду, наказываются по мере вины.

2. Обратившийся к единству веры, по страху наказания, подвергается церковному покаянию с заключением в тюрьму навеки.

3. Еретика, найденного в какой бы то ни было части государства, инквизиторы или усердные правильно славящие Бога могут представить судьям, арестовать и держать под стражей до тех пор, пока нечестивец будет отлучен, судим и предан смерти.

4. Укрыватели, потворщики еретикам подлежат той же казни.

5. Отрекшийся от ереси при виде смерти и по выздоровлении опять впадший в заблуждение, равно обрекается на казнь.

6. Преступление в оскорблении Бога выше преступления в оскорблении земного величества, и Господь казнит детей за грехи отцов, потому и дети еретиков не могут до второго поколения вступать в государственную службу и достигать отличий, кроме детей, которые отрекутся от своих родителей.

Леонар Галлуа пишет:

«Папа Григорий IХ с такой ревностью заботился об интересах инквизиции, что успел, наконец, сделать ее и судилищем. Пламенный покровитель Доминика, искренний друг Франциска Ассизского, он утвердил доминиканских монахов в должности инквизиторов; даже присоединил к ним францисканцев, посылая их в провинции, не имевшие доминиканцев; равно придавали их в помощь последним для разделения трудов»[37].

Пока инквизиторы преследовали еретиков во Франции и Италии, папские легаты постепенно созывали соборы в Тулузе, Мелёне, Безье, на которых не просто возобновляли меры против еретиков, определенные прежде, но и постоянно прибавляли к ним другие, еще более строгие.

В 1220 году германский император Фридрих II, один из самых светлых умов своего времени, совершенно неожиданно проявил себя как сторонник нетерпимости и рядом законов определил тяжелые наказания еретикам.

Историк М.В. Барро в своем очерке о Торквемаде пишет:

«Политические волнения, непрерывно наполнявшие его царствование, и, как ирония судьбы, ссора с папой вплоть до проклятия[38] не дали ему возможности настоять на исполнении этих законов. Но папы воспользовались постановлениями Фридриха. Они служили для них разрешением ввести инквизицию в Италии и даже попытаться утвердить ее в Германии»[39].

Суть этих новых мер, направленных против еретиков, состояла в следующем.

1. Все мужчины старше четырнадцати лет и все женщины старше двенадцати лет обязаны преследовать еретиков; а если не согласятся, то подлежат подозрению в ереси.

2. Лица, появляющиеся в церкви реже трех раз в год, подозреваются в ереси.

3. Город, в котором откроют еретика, платит нашедшему серебряную марку за каждую еретическую голову.

4. Дом, служивший убежищем еретику, будет срыт.

5. Имущество еретиков и участников их конфискуется; у детей их отнимается всякое право отыскивать и малейшую его часть.

6. Еретик, произвольно обратившийся, не может жить на родине.

7. Еретики обязаны носить на платье два желтых креста – один на груди, другой на спине, дабы можно их отличить от правильно славящих Бога.

8. Наконец, никто из мирян не может читать Святое Писание на родном языке.

Для Григория IX недостаточно было обнародовать на соборах все эти строгие духовные постановления. В 1231 году он издал грозную буллу Excommunicamus («Отлучаем»), которой отлучал от церкви всех еретиков и повелевал предавать их светскому суду для получения наказаний соразмерно преступлениям.

Историк М.В. Барро пишет:

«Так поступил папа Григорий IX в 1231 году, с буллы которого, помеченной этим годом, начинается распространение инквизиционных трибуналов по всему Апеннинскому полуострову, исключая Неаполь и Венецию. С этого же времени ведатели и судьи ересей формально называются инквизиторами, установленными церковью <…> Роль этих инквизиторов уже с 1229 года предпочтительно занимают доминиканцы, потому что при самом своем образовании орден этих монахов имел целью проповедовать слово Божие, откуда другое название ордена – орден проповедников. Однако рядом с ними выступали и другие, францисканцы и бенедиктинцы»[40].

Все эти распоряжения, выполненные под покровительством короля Франции Людовика IX Святого и императора Священной Римской империи Фридриха II, давали монахам-инквизиторам и самой инквизиции форму и характер, превосходившие все ожидания Церкви. Плюс они безмерно увеличивали светское владычество пап.

В эту эпоху Франция и Италия склонились под власть инквизиции, и Неаполитанский король принял ее в свое государство. Григорию IX оставалось только ввести инквизицию в Испании. Время для этого было самое благоприятное, им и воспользовался папа. По сути, невежество и фанатизм призвали инквизицию за Пиренеи, и она с готовностью шагнула туда, разместившись в прекраснейших провинциях, сделавшихся очень скоро главным театром ее кровавых распоряжений.

* * *

Историк М.В. Барро отмечает, что началась «эпоха так называемой первой инквизиции. Ее отличие – участие епископов как судей и карателей ереси»[41].

Церковный трибунал, которому было поручено «обнаружение, наказание и предотвращение ересей», учредил в Южной Франции папа Григорий IX (в миру – Уголино деи Конти ди Сеньи). Его деятельность достигла своего апогея в 1478 году, когда король Фердинанд и королева Изабелла с санкции папы Сикста IV (в миру – Франческо делла Ровере) учредили испанскую инквизицию, которую с 1483 года возглавил Томас де Торквемада.

Три инквизиции

Подведем итог вышесказанному. Первоначально инквизиция была временным учреждением, просто некоей комиссией, собираемой по конкретным поводам, – чаще всего для борьбы с выступлениями еретиков. Лишь в XIII веке инквизиция приняла форму постоянных трибуналов и значительно расширила свои полномочия.

Историк И.Р. Григулевич (Юозас Григулявичус) в своей книге «Инквизиция» пишет:

«Заслуживает внимания то обстоятельство, что в Кастилии до второй половины XV века инквизиции как постоянного института вообще не существовало. Это объясняется тем, что Кастилия, возглавлявшая на протяжении столетий борьбу за освобождение Испании от мавританского владычества, не могла позволить себе иметь „священный“ трибунал, кровопускательные операции которого не только не укрепили бы, но значительно ослабили бы ее позиции по отношению к противнику. Что касается Арагона, то первый инквизиционный трибунал был в нем учрежден епископом Бернардом в Лериде в 1233 году. В 1238 году папа римский официально учредил инквизицию в Арагоне, которая особенно энергично действовала в примыкавших к Франции епархиях»[42].

Современный французский журналист и историк Жан Севиллья предлагает нам вспомнить хронологию событий. В 1231 году папа Григорий IX разразился против еретиков грозной буллой, которая и стала актом основания инквизиции. Тогда, как пишет Жан Севиллья, «борьба с еретиками была официально делегирована тем, кто имел в этом опыт: нищенствующим орденам. Главным образом, доминиканцам и францисканцам. После 1240 года инквизиция распространилась по всей Европе, исключая Англию»[43].

Итак, инквизиция была основана в XIII веке.

По мнению Жана Севиллья, слово «инквизиция», на самом деле, «покрывает совершенно разные события, продолжительность которых растягивается на шесть веков. Нет одной инквизиции, но есть три инквизиции: средневековая инквизиция, испанская инквизиция и римская инквизиция. С исторической точки зрения их смешение лишено смысла»[44].

Юридически независимая и действовавшая параллельно с гражданским правосудием, средневековая инквизиция была церковным институтом, и ее служители зависели исключительно от папы. При этом булла Excommunicamus («Отлучаем») не прописывала четкой процедуры ее деятельности. Правила формировались эмпирически, и они были разными на разных территориях.

Специально исследовавший этот вопрос Жан Севиллья пишет:

«Миссия инквизитора была точечной. Приехав в назначенную ему местность, он начинал с общей проповеди, излагая доктрину Церкви <…> После этого инквизитор публиковал два указа. Первый, указ веры, обязывал верующих доносить на еретиков и их сообщников <…> Второй, указ милости, давал еретикам срок от пятнадцати до тридцати дней для отречения, после которого их прощали. Когда этот срок истекал, упорствующего еретика передавали в трибунал инквизиции.

Вот тут-то историческая реальность переворачивается с ног на голову и наполняется всевозможными клише. Картина инквизиции так негативна, что создается впечатление, что это было царство произвола. На самом деле все было с точностью до наоборот: инквизиция была правосудием методичным, формалистичным и полным бумажной волокиты, часто значительно более умеренным, чем гражданское правосудие»[45].

Обвиняемый мог призывать свидетелей для своей защиты, имел право на отвод состава суда и даже самого инквизитора. Первый допрос обычно проводился в присутствии своего рода «конфликтной комиссии», состоявшей из уважаемых граждан, мнение которых всегда учитывалось. Имена доносчиков держали в тайне (своеобразная программа защиты свидетелей), но если имело место лжесвидетельство, лжеца ожидало суровое наказание, и все об этом прекрасно знали.

Сначала инквизиция даже не имела права выносить приговоры, но это было исправлено. Однако буква закона, запрещавшая назначать телесные наказания за духовные преступления, соблюдалась. Инквизиторы приговаривали к различным видам епитимьи (к временному или пожизненному заключению, к штрафам, к изгнанию, к отлучению от церкви и т. д.). Лишь много позже было разрешено применять пытку для допросов особо упрямых подследственных, но на пытки было наложено множество ограничений (по некоторым данным, только 2 % задержанных испанской инквизицией подвергалось пыткам, и те не длились более пятнадцати минут).

Ни к каким телесным наказаниям или тем более к смертной казни инквизиция приговорить не имела права. Это была уже функция светских властей. По словам испанского священника и историка инквизиции Хуана Антонио Льоренте, «преступления, не имеющие никакого отношения к верованию, не могли сделать совершителей их подозреваемыми в ереси, и расследование этих преступлений принадлежало по праву светским судьям»[46].

В каких же случаях преступника казнили? Только в тех, когда он не признавал за католической церковью права судить его, или же если он повторно впадал в ересь, уже будучи однажды осужден (кстати, инквизиторы судили только христиан, а на иноверцев их «компетенция» не распространялась).

Не следует думать, что на костры отправлялись только такие люди, как Джордано Бруно или Ян Гус. Святая инквизиция преследовала не только за сознательное отклонение от догматов веры, но и за колдовство и наведение порчи, причем большинством приговоренных за последнее были женщины.

Безусловно, легко, живя в XXI веке, называть это мракобесием. Когда люди не верят в колдовство и в порчу, «охота на ведьм» кажется им невероятной дикостью. Людям Средневековья было гораздо сложнее: лекарств практически не было, и эпидемии неведомых болезней уничтожали людей тысячами. При таких обстоятельствах поневоле станешь суеверным. К тому же молва быстро распространяла секреты, вышедшие за пределы колдовских кухонь. Разного рода ведьмы, похваляясь своими возможностями, сами убедили народ в своей реальности и в своем могуществе – и последовал ответ, последовала, как теперь принято говорить, реакция общественной самозащиты…

Сжигали, конечно же, не только в Испании. Например, когда в 1411 году в Пскове началась эпидемия чумы, сразу же по обвинению в напущении болезни были сожжены двенадцать женщин (в летописи сказано: «псковичи сожгоша 12 жонке вещих»[47]).

Просто люди искренне боялись всякой нечисти и верили в реальность вреда от общения с ней. «Суд Линча» в таких случаях вспыхивал сам собой, и происходило это задолго до рождения пресловутого американского судьи Чарльза Линча. Инквизиторы же вырывали обвиняемого из рук озверевшей толпы и предлагали хоть какую-то формальную процедуру расследования, при которой, кстати сказать, можно было и оправдаться. И многие оправдывались…

Да, в эпоху Средневековья полыхали костры инквизиции, но, например, сторонников черной магии преследовали и гораздо позднее XV века.

Церковный собор в Валенсии, проходивший в 1248 году, отнес разного рода ведьм и колдунов к еретикам. В Средние века ересь была страшным уголовным преступлением. Богослов и философ А.В. Кураев по этому поводу пишет:

«На самом деле „нечистоплотно“ обвинять целую эпоху в истории человечества, никак не пытаясь понять мотивы действий тех людей <…> Да, сжигать людей – мерзко. „Еретика убивать не должно“, – говорит Святой Иоанн Златоуст <…> Но историк тем и отличается от моралиста, что он должен понимать логику событий и мотивы лиц, творивших нашу историю, а не просто выставлять им оценки за поведение. Если же моралист осуждает одних преступников (инквизиторов) ради того, чтобы безусловно обелить другую группу преступников (колдунов), то здесь возникает вопрос – а есть ли у этого моралиста вообще нравственное право на то, чтобы считаться моралистом. Так что вовсе не с наукой воевала инквизиция, а с магическим суеверием. Оттого и рождение науки пришлось на пору расцвета инквизиции»[48].

* * *

В документах инквизиторских процессов, дошедших до нас, упоминания пыток встречаются достаточно редко.

Историк Жан Севиллья пишет:

«Пытка? Все виды правосудия той эпохи прибегали к ней. Но руководство Николаса Эймерика[49] отводит ей лишь самые экстремальные случаи и ставит под сомнение ее полезность: „Вопрос этот обманчив и неэффективен“. Костер? Эмманюэль Ле Руа Лядюри[50] отмечает, что инквизиция редко прибегала к нему. Здесь тоже миф не выдерживает никакого экзамена <…> Исключительные меры наказания были редки. Жертвы в этом случае передавались в руки светской власти, которая практиковала костры. Эта казнь вела к смерти от удушения. Звучит ужасно, но смерть через повешение или через отрубание головы, что практиковалось в Европе до XX века, или смерть через инъекцию, применяемая в Соединенных Штатах, разве они более мягкие?»[51]

Римские папы, учреждая инквизицию, предполагали только розыск и наказание за преступление ереси, при этом отступничество от веры рассматривалось как частный случай. Например, папа Александр IV (в миру – Ринальдо Конти, граф Сеньи) в 1260 году давал инквизиторам следующие инструкции:

Порученное вам дело веры настолько важно, что не следует отвлекаться от него преследованием другого рода преступлений. Поэтому дела о гаданье и колдовстве надобно вести инквизиционным порядком только в тех случаях, когда они определенно отзываются ересью[52].

Испанский священник и историк инквизиции Хуан Антонио Льоренте рассказывает о ней так:

«С самого ее начала инквизиторам рекомендовалось старательно преследовать христиан просто подозреваемых, потому что это было единственным средством, которое могло привести к открытию настоящих еретиков. Плохая репутация в этом отношении служила достаточным прецедентом для обоснования дознания и обыкновенно давала повод к доносам»[53].

Пока не существовало оформленного законодательства, четко регулирующего общественный договор граждан и властей, весь авторитет монархов и сеньоров держался в основном на религии. Церковь объявляла королевскую власть данной от Бога. Она призывала народ именем Бога беспрекословно подчиняться сеньору. Римский папа, отлучая монарха от церкви, тем самым освобождал его подданных от необходимости повиноваться. В судах клялись на Библии, а религия была чем-то вроде конституции.

Хуан Антонио Льоренте отмечает:

«Евреи и мавры также считались подсудными святой инквизиции, когда они склоняли католиков своими словами или сочинениями принимать их веру. На самом деле, они не были подчинены законам церкви, потому что не получили крещения; но папы пришли к убеждению, что они становились, так сказать, под каноническую юрисдикцию самим актом своего преступления»[54].

В самом деле, впадение в ересь и склонение к ереси разрушало устойчивые связи. Сменив веру, человек, по сути, отказывался от всех ранее данных клятв. Вероотступничество, то есть полный отказ от веры и отрицание ее догматов, считалось практикой ереси и подделкой истины. Вероотступник переставал быть подчиненным своего сеньора и мог жить вне общего закона. Но тогда, соответственно, и сеньор был вправе обойтись с ним как с человеком «вне закона», что, собственно, и делалось.

Еретики, в свою очередь, тоже не всегда отличались смирением. В Средние века мир не ведал полутонов и нейтралитета. Любой компромисс на деле оказывался уловкой, временным тактическим ходом, но вовсе не решением, устраивающим обе стороны. И надо отметить, что, в большинстве случаев, именно еретики выступали зачинщиками смут. Пользуясь невежеством основной массы народа, они страстно обличали «погрязших в грехах» правителей и церковников, которые, к слову, действительно были далеко не святыми. И одними обличениями дело не ограничивалось: вожди еретиков призывали к неподчинению грешникам и лицемерам, уверяя, будто их власть идет от дьявола, а вовсе не от Бога…

В Средние века это был серьезный аргумент. Потому-то светские власти и не щадили еретиков, ведь каждый из них мог нести в себе зерно восстания – и это тогда, когда и так все было непросто, когда каждый год имел место то неурожай, то эпидемия, то война.

Французский историк Жан Севиллья пишет: «Если судить инквизицию по интеллектуальным и моральным критериям, имеющим хождение в XXI веке, очевидно, что это система возмутительная. Но в Средние века это не возмущало никого. Не нужно забывать отправной точки этого дела: осуждение, вызванное еретиками, возмущение их деятельностью и их выступлениями против Церкви»[55].

Режин Перну в своей книге «Чтобы покончить со Средневековьем» утверждает, что инквизиция – это «защитная реакция общества, для которого вера была такой же важной составляющей, как физическое здоровье сегодня»[56].

* * *

Итак, в христианских королевствах Пиренейского полуострова инквизиция была официально учреждена римским папой в первой половине XIII века, но сначала это было только в Арагоне. Поначалу она действовала бессистемно и неэффективно, а к началу XV века и вовсе практически бездействовала. В других местах – в частности, в Кастилии, Леоне и Португалии – инквизиция вообще появилась только к 1376 году, то есть спустя полтора столетия после ее прихода, например, во Францию.

К XV веку так называемая старая инквизиция уже практически изжила себя, и причиной тут был вовсе не рост терпимости к инакомыслию. Просто светская власть уже значительно окрепла и не нуждалась более в серьезной поддержке со стороны церкви. Вот тогда-то и состоялось второе рождение инквизиции, новой инквизиции на Пиренейском полуострове, на землях королевы Изабеллы Кастильской и короля Фердинанда Арагонского…

При этом (и даже Хуан Антонио Льоренте особо подчеркивает это) «испанская инквизиция не являлась новшеством Фердинанда и Изабеллы, а возникла в результате расширения и переустройства старого управления надзора за чистотой веры, известного еще с XIII века»[57].

Историк Жан Севиллья дополняет эту мысль таким сравнением: «Во Франции конец инквизиции был связан со становлением государства. В Испании все было наоборот»[58].

Более того, в Испании (точнее, на территории, которую мы сейчас называем Испанией) инквизиции было суждено сделаться орудием не только религиозной, но и политической нетерпимости.

Мысль о том, что инквизиция существовала не пятнадцать-двадцать лет, а несколько веков, и что было три совершенно разных инквизиции (средневековая, испанская и римская), смешение которых недопустимо, чрезвычайно важна. Также очень важно понимание того, что «нечистоплотно» обвинять людей XV века с морально-этических позиций людей XXI века. Мы еще не раз вернемся к этому ниже – в частности, при оценке деятельности Торквемады.

* * *

Итак, можно выделить три инквизиции. Они были очень похожи, но в то же самое время эти три института различались, и историки сейчас называют эти инквизиции средневековой, испанской (это совершенно особое явление, не похожее на то, что происходило в других странах) и римской (или церковной, то есть уже непосредственно созданной католической церковью). Без всякого сомнения, каждое следующее поколение инквизиторов использовало предыдущий опыт, но при этом времена менялись, и менялись обстоятельства.

Естественно, какие-то суды бывали в любом веке, когда церковь уже существовала, или, по крайней мере, с тех пор как она вышла на авансцену. Но по-настоящему инквизиция как некое важное явление стала заметна в XIII веке. Однако и до того имели место всевозможные ереси, и задолго до XIII века существовали самые разнообразные учения, были разные символы веры и люди, которые толковали христианство иначе, и церковь называла их еретиками.

Как правило, ереси зарождались в городах – потому что среднестатистический горожанин более склонен к критическому мышлению, чем среднестатистический крестьянин, который жил в соответствии «с круговоротом природы», больше склонявшим к традиционализму во всем. А главными «центрами культуры» Средневековья были монастыри и старинные университеты. И большие проблемы у христианства начались с появлением переводов Библии с малопонятной латыни на национальные народные языки, чему церковь препятствовала, так как у людей, понимавших, что написано, сразу же возникали вопросы. А где вопросы – там и различные толкования, далеко не всегда совпадающие с общепринятыми.

Можно утверждать, что инквизиция стала одним из способов борьбы с ересями. Плюс именно в XIII веке начали формироваться государства, хотя политическая раздробленность еще не была преодолена, так как формирование любого единого государства – это долгий процесс, занимающий несколько веков. Но все-таки именно в XIII веке во многих государствах уже начал формироваться и усиливаться центральный государственный аппарат. Это крайне важно, так как королевские судьи получали все больше прав, а права отдельных феодалов уменьшались. И начала развиваться судебная процедура. Так что инквизиция – это был, как ни странно это звучит, большой шаг вперед в деле развития судебной процедуры.

Почему? Да потому что до того существовало архаическое право или понятие «Божьего суда». Как это выглядело? Например, один рыцарь хотел оправдаться и доказать, что он не виновен в том, в чем его обвиняют. Он требовал «Божьего суда», то есть он сражался на поединке со своим обвинителем, и считалось, что тот, кто победил, тому Бог помог, и, следовательно, он прав. То есть Бог все решил, а он – главный судья. Такая процедура была у рыцарей. А вот у людей попроще была такая вещь как «ордалии».

ЧТОБЫ БЫЛО ПОНЯТНО

Ордалии (от латинского слова ordalium – приговор, суд) – в широком смысле это то же, что и «Божий суд», а в узком – суд путем испытания огнем и водой. При испытании водой нужно было, например, достать кольцо из кипятка, прыгнуть в реку с быстрым течением, испытуемого опускали в холодную воду связанным и т. д. Испытание огнем заключалось в том, что испытуемый должен был держать руки на огне, проходить через горящий костер, держать руками раскаленное железо. Выдержавший эти испытания считался оправданным, не выдержавший – виновным. Удивительно, но утонувший в реке считался оправданным – Бог на его стороне, и он забрал его в лучший из миров. А вот если человек не утонул, то это значило, что ему помог дьявол, и следовала смертная казнь.

Подобные дикие процедуры существовали много веков. С точки зрения права существовал обвиняемый и Бог, который выносит приговор и демонстрирует его людям. Так что действительно, когда появился светский суд и соответствующие чиновники, когда появилось предварительное расследование, – это был шаг вперед. То есть была введена какая-то упорядоченность, какая-то возможность оправдаться. Возникла бюрократическая процедура, и именно поэтому многие историки пишут о том, что средневековая инквизиция была шагом к новому времени, пусть даже и в совершенно дикой для современных людей форме.

Историк Жан Севиллья пишет: «С точки зрения судебной методики инквизиция представляла собой прогресс. Там, где ересь провоцировала неконтролируемые реакции – народные возмущения или скорый суд, – инквизиция ввела процедуру, основанную на расследовании, на контроле правдивости фактов, на поиске доказательств и признаний, опиравшуюся на судей, которые противостояли страстям общественного мнения. Именно инквизиции было обязано своим появлением жюри, благодаря которому приговор исходил от совещания судей, а не от мнения одного судьи»[59].

По сути, инквизиция стала прообразом будущих судов, где уже был сбор свидетельских показаний, была определенная процедура и огромное количество документов, которые и сейчас хранятся в различных архивах.

Конечно, в Средневековье имели место многочисленные эксцессы, связанные с общей дикостью тех времен. Никто и не спорит – в своих истоках инквизиция была продуктом грубого, бесчувственного и невежественного мира. И нет ничего удивительного в том, что и сама она именно поэтому была грубой, бесчувственной и невежественной. Не более, однако, чем прочие институты того времени.

И.Р. Григулевич в своей книге «Инквизиция» пишет:

«Испанская инквизиция! Ее мрачная слава затмила злодеяния инквизиторов в других странах»[60].

С подобным утверждением нельзя согласиться. Например, некий Белрамо Агости, бедный сапожник, в 1382 году в Италии был отправлен на костер «всего лишь» за высказанные им богохульные слова во время азартной игры в карты. Более того, согласно древнеегипетскому историку Манефону, захвативший Египет в 710 году до н. э. кушитский царь Шабака заживо сжег фараона Бокхориса. А в Византии сожжение производили, помещая человека внутрь полого медного быка и разжигая огонь снаружи. При этом вопли сжигаемого, слышавшиеся через ноздри, создавали впечатление, что бык «ревет». Согласно Диодору Сицилийскому, подобный вид казни был изобретен в VI веке до н. э. сиракузским тираном Фаларисом, которого и самого казнили точно таким же способом. А на Руси первое упоминание о сожжении содержится в летописи 1227 года: в Новгороде были сожжены четыре волхва (служителя дохристианских языческих культов).

Так что ничья «мрачная слава» ничего особо не «затмила» и затмить не могла. Особенно если сравнивать деятельность той же испанской инквизиции с репрессиями сталинского НКВД и нацистского гестапо…

В книге французского журналиста и эссеиста, апологета Римско-католической церкви Жана Севиллья читаем:

«Как это ни кажется удивительным, но люди XIII века рассматривали инквизицию как избавление. Средневековая вера не была индивидуальной верой: общество формировало органичное объединение, в котором все оценивалось в коллективных терминах. Отрицание веры, ее предательство или фальсификация представляли собой преступления, виновные в которых должны были отвечать перед обществом»[61].

Учреждение новой инквизиции в Кастилии

Жан Севиллья пишет: «В 1478 году Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский попросили у папы полномочий для учреждения специальной юрисдикции. Она должна была находиться под покровительством государства, а ее функция должна была состоять в борьбе с ересью, а в особенности с обращенными евреями, которые тайно продолжали практиковать свои иудаистские обряды, за что они считались еретиками. 1 ноября 1478 года булла Exigit sincerae devotionis папы Сикста IV даровала это право. Так родилась испанская инквизиция»[62].

В самом деле, 1 ноября 1478 года папа Сикст IV (жадный до денег человек, который «не имел позорных сношений только лишь со своими сыновьями»[63]) специальной буллой уполномочил Изабеллу и Фердинанда учредить инквизицию в Кастилии. Этой буллой инквизиции было дано право арестовывать и судить еретиков, а также конфисковывать их собственность в пользу короны, папского престола и инквизиторов.

Жан Севиллья утверждает: «Фердинанд Арагонский колебался, Изабелла тоже. Они понимали, что евреи представляют собой прекрасных соратников монархии. Если они и пошли на это, то лишь для того, чтобы прекратить волнения и восстановить гражданский мир»[64].

А еще этот французский журналист пишет: «Основанная в 1478 году, инквизиция нацеливалась не только на евреев, но и на мусульман, так как ее задачей был контроль над чистотой веры и нравами крещеных. Сама эта организация заработала лишь через два года после опубликования папской буллы. В этот промежуток времени, путем пастырских писем, специальных нравоучений и визитов домой, Церковь предпринимала усилия для просвещения новых христиан»[65].

В конечном итоге было решено, что два или, возможно, три священника будут назначены инквизиторами. При этом право назначать и смещать их было доверено не доминиканцам или какому-либо другому папскому институту, а лично Изабелле и Фердинанду.

Папская булла, по словам испанского священника и историка инквизиции Хуана Антонио Льоренте, уполномочивала Изабеллу и Фердинанда назначить инквизиторами «архиепископов и епископов или других церковных сановников, известных своей мудростью и добродетелью <…> в возрасте не моложе сорока лет и безупречного поведения, магистров или бакалавров богословия, докторов или лицентиатов канонического права, после того как они выдержат полный экзамен»[66].

Этим «уважаемым людям» должно было быть поручено обнаружение еретиков, вероотступников и пособников преступлений против веры. Папа Сикст IV дал им необходимую юрисдикцию и позволил Изабелле и Фердинаду «отзывать их и назначать на их место других лиц»[67].

Считается, что с этим решением связаны самые жуткие страницы истории, а также немыслимые по своей жестокости преступления святой инквизиции, получившие наибольший размах именно в годы правления Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского.

Об этом пишут очень многие. И.Р. Григулевич, например, в своей книге «Инквизиция» дает нам один из образчиков такого однозначно-осуждающего словотворчества:

«Испанская инквизиция! <…> О ее кровавых деяниях написаны сотни книг, о ней пишут и будут писать как испанские историки, так и историки других стран, пытаясь не только рассказать в назидание потомству о ее жестокостях, но и объяснить их, разобраться в сложных корнях, породивших и питавших этот репрессивный орган на службе церкви и испанской короны.

В Испании инквизиция достигла своей „высшей“ степени развития. Испанская инквизиция стала примером, эталоном для учреждений такого же рода во всем христианском мире.

И действительно, нигде инквизиция не действовала так жестоко и всеобще, нигде она не соединяла в себе в такой „совершенной“ форме черты церковной и политической (государственной) полиции, как это было в Испании, управляемой католическими монархами»[68].

Даже утверждается, что в 1478 году Изабелла и Фердинанд воспользовались «этой изощренной машиной террора для укрепления своей единоличной власти и начала политического объединения Испании из небольших разрозненных феодальных королевств в мощную мировую державу»[69].

В принципе, так оно и есть. С одной лишь оговоркой, что невозможно строить единое государство без национализма, без кровопролития и без насилия по отношению к несогласным. В.И. Ленин любил повторять, что «любое государство есть угнетение»[70], а он, как известно, хорошо знал, о чем говорил. С другой стороны, государство невозможно без контроля и органов контроля. В этом смысле стоит напомнить, что слово «инквизиция» происходит от латинского inquisitio (расследование). Таким образом, это был всего лишь следственный орган.

Учреждение новой инквизиции в Севилье

17 сентября 1480 года Изабелла и Фердинанд, будучи в Медина-дель-Кампо, назначили в качестве первых инквизиторов двух доминиканцев – Мигеля де Морильо и Хуана де Сан-Мартина (первый из них до этого был инквизитором в арагонской провинции Руссильон). Они начали исполнять свои обязанности в именно Севилье, где марранская[71] община не показывала должной лояльности по отношению к властям и угрожала восстанием. С этого момента инквизиция в двойной монархии начала быстро превращаться в мощную организацию с жесткой, почти военной дисциплиной. Очень скоро в каждой провинции были созданы трибуналы во главе с инквизиторами.

Активное участие в этом принимали Томас де Торквемада и Альфонсо де Охеда, приор доминиканского монастыря в Севилье. Альфонсо де Охеда встретился с Изабеллой и Фердинандом и изложил перед ними проблему севильских марранов, попросив принять соответствующие меры. В конечном итоге королевская пара обратилась к папе Сиксту IV с просьбой разрешить установление в их королевстве института инквизиции.

Мигель де Морильо и Хуан де Сан-Мартин приступили к активным действиям с 1 января 1481 года.

Инквизиционный трибунал сначала состоял из двух вышеназванных монахов-доминиканцев и их советника, которым стал Хуан Руис де Медина, аббат церкви в Медина-дель-Рио-Секо, советник королевы, который позднее достиг званий епископа и посла в Риме. В качестве прокурора трибуналу был придан Хуан Лопес дель Барко, капеллан Изабеллы.

Эта организация скоро оказалась недостаточной, и взамен была создана целая система инквизиционных учреждений: центральный совет и четыре местных трибунала, число которых потом было увеличено до десяти.

9 октября 1480 года от имени Изабеллы и Фердинанда всем губернаторам был послан приказ снабдить инквизиторов и их помощников дорожными вещами и провизией, в которых они будут нуждаться при своем проезде в Севилью. Однако население Кастилии с таким недовольством встретило учреждение у них инквизиции, что, когда инквизиторы прибыли в Севилью, им практически ничего не удалось получить из того, что было нужно для исполнения их обязанностей. В результате Изабелла и Фердинанд, которые находились еще в Медина-дель-Кампо, 27 декабря издали новый приказ, чтобы власти Севильи и епархии Кадиса помогли Мигелю де Морильо и Хуану де Сан-Мартину вступить в должность. После этого почти все «новые христиане», как говорится, «от греха подальше», переселились с земель, непосредственно принадлежавших Изабелле Кастильской, на земли герцога де Медина-Сидония, маркиза де Кадис, графа д’Аркоса и некоторых других частных владельцев. Все они были объявлены новым трибуналом преступниками, уличенными в ереси, как пишет Хуан Антонио Льоренте, «в силу факта их желания бегством избавиться от наблюдения и власти инквизиции»[72].

* * *

Следует отметить, что, став королевой в 1474 году, Изабелла Кастильская получила разоренную страну, где люди давно даже слово такое – «закон» – позабыли. Чтобы покончить с этим, молодой королеве пришлось и хитрить, и изворачиваться, и вступать в самые неожиданные союзы, и даже воевать. Изабелла приняла новый уголовный кодекс, крайне жестокий, и поручила эрмандадам[73] следить за его исполнением.

Результат превзошел все ожидания: в считаные месяцы прекратилась чеканка фальшивых монет, разбойников, нападавших на купцов, уничтожили, уровень городской преступности резко упал. Опираясь на эрмандады, Изабелла одного за другим подчинила всех своевольных грандов, приказала срыть более полусотни замков, запретила строительство новых частных укреплений, вернула в казну все пожалования, сделанные ее сводным братом, наладила поступление налогов в центральную казну. Кастилия – страна замков (исп. castillo – замок) – перестала быть страной, где каждый замок был словно отдельным княжеством.

Но чем больше проблем решал «меч правосудия» деятельной Изабеллы, тем ясней за ними виделась самая главная – религиозная раздробленность всех королевств Пиренейского полуострова. Королеве именно потому так долго доказывали необходимость введения в стране инквизиционных трибуналов, что положение с марранами становилось просто невыносимым. Им принадлежала львиная доля богатств в стране, они занимали высшие посты (марранами были канцлер Луис де Сантанел, главный казначей Габриель Санчес, королевский камергер Хуан Кабреро и многие другие). Они перемешались со знатью, породнившись со всеми крупными аристократическими семьями, и, что крайне неприятно, позволяли себе слишком много религиозных вольностей, уверовав в свою полную безнаказанность.

Марранская знать не признавала центральную власть. Ей не нужен был контроль, налогообложение, закон и порядок. Защитить же себя и свои интересы она могла легко, благо материальных средств у нее было предостаточно, а подчиняться ради абстрактного блага государства она не хотела.

Была и еще одна заинтересованная сторона, которая старалась держаться в тени, – это генуэзские банкиры. Пиренейский полуостров казался им перспективным рынком, но чтобы завладеть им, нужно было вытеснить всех возможных конкурентов. Оказав финансовую поддержку Изабелле и Фердинанду (а они, как известно, имели счета и одалживали деньги в банке Святого Георгия, основанном в Генуе в 1407 году), генуэзцы доказали, что без марранов можно обойтись. А ведь марранов зачастую терпели лишь потому, что они служили «кошельком», выдавая налево и направо ссуды. Теперь, когда генуэзцы предложили более интересные условия, судьба марранов была решена.

* * *

Томас де Торквемада без устали убеждал Изабеллу и Фердинанда, что благочестие народа падает из-за соседства с иноверцами. Сам он был искренне убежден в том, что прежде всего нужно разобраться с врагами среди самих христиан. Он видел, что многие крещеные мавры и евреи продолжали тайно исповедовать веру своих отцов. С ними-то и должен был бороться инквизиционный трибунал.

Принято считать, что в этом деле Торквемада отличился страшной жесткостью, которая вкупе с бесконечным доверием, которое питали к нему король и королева, быстро превратила его в настоящего диктатора, перед которым трепетали все вокруг.

Изначально инквизиция, созданная Изабеллой и Фердинандом, не предназначалась для обращения в католичество исключительно евреев, продолжавших тайно поклоняться своему богу. Однако местная знать всегда кичилась чистотой своего происхождения и ортодоксальностью веры, а посему Изабелла и Фердинанд легко дали себя убедить в том, что именно евреи представляют угрозу для церкви и государства. Помимо этого, инквизиция использовалась с целью раздробления оппозиции. Изабелла и Фердинанд смогли применить инквизицию в качестве оружия против дерзких дворян и таким образом установить централизованную и абсолютную монархию. Также они использовали ее для осуществления контроля над местным духовенством.

Торквемада, бывший духовником Изабеллы, сыграл огромную роль в убеждении королевы в том, что на подвластных ей землях необходимо ввести инквизицию[74]. В результате королева очень скоро именно ему предоставила все права для вершения справедливого священного суда.

Первые казни еретиков

Итак, как мы уже говорили, в 1480 году в Севилье был учрежден первый трибунал инквизиции, а в начале января 1481 года он, удобно обосновавшись в местном доминиканском монастыре Сан-Пабло, приступил к работе.

Прежде всего был обнародован приказ, касавшийся эмиграции «новых христиан». Герцогу де Медина-Сидония, маркизу де Кадис, графу д’Аркоса и прочим грандам Кастильского королевства повелевалось схватить беглецов в двухнедельный срок и доставить их под конвоем в Севилью. Тем же, кто не выполнит этого приказания, грозили, как пособникам еретиков, отлучением от церкви, а также конфискацией имущества, потерей должностей и владетельных прав.

Хуан Антонио Льоренте в своей книге об инквизиции пишет:

«Число пленников вскоре сделалось столь значительным, что монастырь, назначенный инквизиторам, не мог более их вместить, и трибунал устроился в замке Триана, расположенном в предместье Севильи»[75].

К тому времени среди «новых христиан» уже распространилась паника. Многие стали менять фамилии и места жительства, скрываясь у друзей или родственников. Другие спешно ликвидировали дела и спасались бегством за границу – во Францию, в Португалию и даже в Африку. Многие бежали в Рим и там искали правосудия.

6 февраля 1481 года состоялось первое аутодафе: живыми на костре были сожжены шесть человек.

Аутодафе – это слово не испанское, а португальское. В переводе auto da fé – это «акт веры». Под этим термином подразумевается торжественная церемония оглашения приговоров суда инквизиции лицам, уличенным в духовных преступлениях. Обычно ей предшествовало чтение кратко сформулированных обвинений, изложенных на местном языке, и вызов обвиняемых для того, чтобы те выслушали вердикт. Рано утром произносилась краткая проповедь или увещание (наставление). Затем представители светской власти давали присягу, обещая, что они будут подчиняться инквизитору во всем, что касается искоренения ереси. Далее обыкновенно оглашались так называемые декреты милости, смягчавшие или отсрочивавшие наказания. Затем вновь перечислялись заблуждения виновных и оглашались наказания, вплоть до самых суровых, включавших пожизненное тюремное заключение или смертную казнь. Наконец, осужденные передавались в руки гражданским властям. Тех же, чье наказание не предусматривало лишения свободы, отпускали. А осужденных вели в тюрьму или на эшафот.

Термином «аутодафе» обозначали также акт исполнения приговора суда инквизиции, в частности, сожжение еретика на костре.

Как правило, массовые аутодафе проводились с большой пышностью, и на них обязательно присутствовал или местный сеньор, или сам монарх.

Историк Марселен Дефурно отмечает, что «аутодафе было действительно торжественной церемонией, обычно объединявшейся с празднованием великого события»[76]. При этом он пишет: «Следует подчеркнуть, что аутодафе было достаточно редкой церемонией»[77].

Первое аутодафе, как мы уже говорили, состоялось в Севилье в начале февраля. В том же месяце в Севилье имело место второе, не менее помпезное сожжение, во время которого огню было предано три человека.

Третье аутодафе состоялось в Севилье 26 марта того же года. На этот раз в пламени погибло семнадцать еретиков.

А уже к концу года первый Священный трибунал мог похвастаться преданием казни 298 еретиков. Результатом этого стала не только страшная паника, но и целый ряд жалоб на действия трибунала, обращенных к римскому папе. Главным образом жалобы шли со стороны епископов.

Арестованных доставляли со всех концов Кастилии в Севилью, где их помещали в монастырях и в замке Триана, переоборудованном под тюрьму.

Шли все более и более массовые казни. Тех из арестованных, кто отказывался признать себя виновным, отлучали от церкви и посылали на костер. Те же, кто признавался во всем, отделывались поркой, тюремным заключением, конфискацией имущества и лишением всех прав.

Историк С.Г. Лозинский в своей «Истории папства» пишет:

«Это аутодафе, являвшееся огненным апофеозом религии и святой церкви, было устроено по всем предписаниям папской буллы. Во главе процессии шел доминиканский приор Охеда, увидевший, наконец, осуществление своих давнишних мечтаний. В первый и в последний раз Охеда присутствовал на аутодафе. Через несколько дней он умер от чумы, унесшей в Севилье пятнадцать тысяч человек»[78].

Вскоре, в связи с тем, что деятельность трибунала инквизиции стала принимать регулярный характер, в Севилье было решено построить специальное сооружение для сожжения еретиков. Сооружение это было названо El Quemadero (Кемадеро). Собственно, это было даже не сооружение, а целая площадь (исп. quemadero – место для сжигания), оборудованная для сожжения осужденных.

С.Г. Лозинский отмечает, что «площадь огня» была украшена статуями пророков, сделанными «на средства какого-то „великодушного“ жертвователя»[79]. Эти большие каменные статуи пророков использовались для сожжения: по одним данным, осужденных замуровывали в эти изваяния заживо, и они там погибали, поджариваясь от пламени общего костра; по другим данным, осужденных только привязывали к статуям, а не замуровывали внутри них.

Что же касается «великодушного» жертвователя, то им оказался ревностный католик Меса. Однако вскоре вскрылось, что сам Меса – «новый христианин», и он был немедленно арестован. В результате Меса был сожжен на том же Кемадеро, которое, не жалея средств, он так великолепно украсил статуями пророков.

* * *

Нравится это кому-то или нет, но Торквемада ничего не изобретал, и инквизицию создал, конечно же, не он. Инквизиция не была его детищем и существовала задолго до него. Соответственно, и все методы, которые потом, при Торквемаде, использовались инквизицией, были опробованы на практике задолго до его возвышения. Даже пресловутую Кемадеро изобрел не он, как утверждают некоторые, а севильский губернатор, которому не хотелось возиться с отдельным костром для каждого грешника. На этот факт обращает внимание даже Хуан Антонио Льоренте, крайне негативно относящийся к Торквемаде. Он, в частности, пишет: «Большое количество осужденных, подвергавшихся сожжению, вынудило префекта Севильи построить на поле, называемом Таблада, постоянный каменный эшафот, который сохранился до наших дней под именем Кемадеро»[80].

Таким образом (и об этом не стоит забывать), инквизиция на территории Пиренейского полуострова была учреждена еще в XIII веке, и до Торквемады она порой была не менее сурова к разного рода еретикам, отошедшим от веры и закоренелым в отступничестве. Что же касается El Quemadero (Кемадеро), то это детище испанского инквизитора, которого звали Диего Лопес де Кортегана, и это его усилиями в местечке Таблада в 1481–1524 годах было сожжено 5000 человек.

Булла папы Сикста IV

В самом начале 1482 года папа Сикст IV (в миру – Франческо делла Ровере) написал Изабелле и Фердинанду жалобу на то, что инквизиторы Мигель де Морильо и Хуан де Сан-Мартин не следуют правилам закона, объявляя еретиками тех, кто ими на самом деле не был даже в мыслях.

В книге Хуана Антонио Льоренте читаем: «Его Святейшество прибавлял, что он отрешил бы их от должности, если бы не имел уважения к королевскому декрету, который их поставил на место»[81].

А 11 февраля 1482 года Сикст IV пошел еще дальше и назначил инквизиторами на территорию, подконтрольную Изабелле и Фердинанду, еще семь монахов-доминиканцев, которым тут же были отправлены мандаты с предписанием немедленно приступить к исполнению своих обязанностей. Среди вновь назначенных был и Томас де Торквемада, приор монастыря Санта-Крус и исповедник королевской четы.

Как видим, Торквемада поначалу был «одним из» (были еще и Педро де Оканья, и Хуан де Сан-Доминго, и Родриго де Сегарра, и другие), но именно ему, как принято о нем говорить, «суждено было войти в историю и стать олицетворением испанской инквизиции в ее самых мрачных проявлениях»[82].

Хуан Антонио Льоренте пишет: «Для того чтобы судить, насколько учреждение инквизиции должно было не нравиться подданным Фердинанда, достаточно видеть оказанное ей сопротивление и даже преступления, совершенные с целью устранить ее в этом королевстве»[83].

* * *

Хуан Антонио Льоренте. Имя этого человека уже встречалось и встретится нам еще не раз, поэтому хотелось бы, пользуясь случаем, сказать несколько слов об этом авторе.

Он родился 30 марта 1756 года в Ринкон-дель-Сото. В 1778 году он поступил в Валенсийский университет, а с 1789 года стал секретарем инквизиции в Мадриде. В 1808 году он присоединился к правительству короля Жозефа Бонапарта и добился упразднения инквизиции. В 1822 году он опубликовал двухтомный трактат «Политические портреты пап от Святого Петра до Пия VII», за что был выслан из Франции. Умер Хуан Антонио Льоренте 5 февраля 1823 года в Мадриде.

Особую известность этот человек получил благодаря своей двухтомной книге «Критическая история испанской инквизиции», опубликованной в 1815–1817 годах. Фактически эта книга стала основным источником для многих последующих исследований, посвященных испанской инквизиции. Но тут важно отметить следующее: написал эту книгу дважды предатель: бывший инквизитор, подавшийся в еретики, и испанец, перешедший на сторону завоевателей-французов. Именно такой человек, в частности, дал «точную» оценку жертв инквизиции в Испании, именно он положил начало «черной легенде» испанской инквизиции.

Карл Йозеф фон Хефеле в своей книге о кардинале Хименесе пишет о Хуане Антонио Льоренте следующим образом: «Спросим себя: человек, который оплачивался тираническим правительством, чтобы, искажая историю, задушить древнюю и святую свободу отважного народа; человек, показавший себя предателем родины и продавшийся душой и телом иностранному угнетателю; священник, ставший инструментом насилия и разграбления по отношению к церкви <…> – имеет ли право такой человек на наше доверие? Заслуживает такой священник нашей веры? Без сомнения, никто не осмелится дать утвердительный ответ»[84].

В самом деле, книга Хуана Антонио Льоренте получилась не просто тенденциозной, она пропитана ненавистью к инквизиции. Тем не менее если читать ее, не обращая внимания на субъективные оценки автора, – это весьма ценный документ. Факты, приводимые автором (а они, как известно, вещь упрямая), если их рассматривать хладнокровно и беспристрастно, очень интересны и рисуют нам яркую картину происходившего.

* * *

А происходило следующее. Инквизиция, как мы уже говорили, была учреждена задолго до Торквемады – в XIII веке. Конечно, до него она была не столь сурова, но и не бездействовала.

Все тот же Хуан Антонио Льоренте пишет: «Я видел в 1813 году в Сарагосе несколько описаний процессов того времени, особенно одного, относящегося к 1482 году, против Франсиско де Клементе, протонотария королевства. Мисер Маненте, асессор инквизиторов Уэски, Барбастро и Лериды, приводит несколько других в своей книге „Генеалогия новых христиан Арагона“, написанной в 1507 году. Можно было предполагать, что арагонцы, привыкшие к этому трибуналу с давних пор, без труда подчинятся его реформе и новым уставам. Однако события показали обратное.

Конфискация имущества не производилась благодаря привилегиям, которыми пользовалось население Арагона. Тайна, облекавшая имена и показания свидетелей, не была всеобщей, кроме случаев, когда на основании буллы папы Урбана IV от 28 июля 1262 года им угрожала смертная казнь. Эти условия давали возможность в достаточной степени предчувствовать тот ужас, который должно было внушить учреждение новых уставов»[85].

* * *

Сказанное нуждается в пояснениях и дополнениях. Возможно, в повторениях уже написанного выше. Но не зря же Бернар Вебер говорил, что жизнь – это вообще бесконечное повторение, и то, что мы недопоняли первый раз, возвращается к нам до тех пор, пока мы не усвоим урок окончательно.

Термин «инквизиция» был широко распространен еще до возникновения средневековых церковных учреждений с таким названием, и означал он выяснение обстоятельств дела, расследование, что обычно делалось путем допросов.

Термин «инквизиция» существовал издавна, но до XIII века он не имел специального значения, и церковь еще не пользовалась им для обозначения той сферы своей деятельности, которая имела целью преследование еретиков.

Особый церковный суд католической церкви под названием «инквизиция» был создан в 1215 году папой Иннокентием III. Церковный трибунал, которому было поручено «обнаружение, наказание и предотвращение ересей», был учрежден в Южной Франции в 1229 году папой Григорием IX.

После этого основной задачей инквизиции стало определение, является ли обвиняемый виновным в ереси.

Тем же папой Григорием IX инквизиция была введена в Испании, и она быстро распространилась по всему Пиренейскому полуострову. То есть испанская инквизиция стала отголоском событий в Южной Франции (крестовых походов против альбигойцев). Но на территории нынешней Испании она получила новую организацию и вскоре приобрела огромное политическое значение.

Дело в том, что Пиренейский полуостров представлял собой наиболее благоприятные условия для развития инквизиции. Там шла многовековая борьба с маврами, исповедовавшими ислам (арабы завоевали большую часть полуострова в 711 году), и это способствовало развитию в народе религиозного фанатизма. Им-то с большим успехом и воспользовались водворившиеся здесь монахи-доминиканцы. Нехристиан, а именно мавров и евреев, было очень много на территориях, отвоеванных у мавров христианскими королями. Но главное заключалось не только в этом. Самое страшное заключалось в том, что мавры и усвоившие их образованность евреи были наиболее просвещенными и зажиточными слоями населения. Как следствие, их богатство вызывало зависть у простого народа и представляло огромный соблазн для правительства. В результате уже в конце XIV века масса мавров и евреев силой вынуждена была принять христианство, но многие и после того продолжали тайно исповедовать религию своих отцов.

Типичный пример – марраны, то есть тайные испанские евреи, которые приняли христианство по принуждению или же только для виду. Число этих «обращенных» превышало 100 тысяч человек. Их многочисленность, а главное – их богатство вызывало зависть, и испанцы ненавидели марранов, считая их не евреями и не христианами, а атеистами и еретиками.

Для много веков оккупированной маврами территории это может показаться удивительным, но главным объектом гнева инквизиции на Пиренейском полуострове стала именно «иудействующая ересь».

Например, в июне 1391 года перестала существовать самая многочисленная еврейская община – севильская. Более 4000 евреев было убито, около 20 тысяч приняли христианскую веру. Насилия и убийства, происходившие под покровительством правительства и церкви, охватили всю территорию нынешней Испании. Тринадцать лет продолжались погромы и грабежи еврейских общин по всему полуострову. В 1391 году половина общин исчезла совсем, а другая стала состоять из «конверсос» – обращенных в христианство евреев.

В начале XV века на судьбу евреев огромное влияние оказала деятельность монаха-доминиканца Висенте Феррера, духовника короля Арагона и Валенсии Хуана I. Он три года ходил по городам и селам, проповедуя всеобщее крещение евреев и порождая в народе еще большую ненависть к ним. По его инициативе был принят Вальядолидский статут, очень сильно ограничивший права еврейского населения (евреям было запрещено менять место жительства, работать хирургами и аптекарями, занимать государственные посты, нанимать христиан в услужение и т. д.). Отметим, что этот человек умер в 1419 году, то есть еще до рождения Томаса де Торквемады.

Папа Мартин V (в миру – Оддоне Колонна) в 1413–1414 годах крестил «по доброй воле» по меньшей мере три тысячи испанских евреев. Всего же в XV веке количество новообращенных, по мнению большинства исследователей, составило от двухсот до трехсот тысяч человек. Естественно, среди «конверсос» были люди, искренне принявшие христианскую веру, но были и такие, кто принял христианство лишь для вида, чтобы сохранить жизнь себе и своим близким.

Поначалу христиане достаточно благожелательно отнеслись к «новым христианам», на них даже не распространялись условия Вальядолидского статута. Они стали весьма влиятельным общественным слоем, и многие из них даже получили дворянские титулы. Но вскоре их верность религии Христа все больше стала подвергаться сомнениям, и возникли споры о «чистоте крови». В результате после 1449 года «новым христианам» было запрещено занимать муниципальные должности, а потом пошли разговоры и о полном их изгнании.

* * *

Итак, повторимся еще раз – испанская инквизиция была учреждена задолго до Торквемады, и она отнюдь не бездействовала. Однако нельзя отрицать тот факт, что в период активной деятельности Торквемады, решительного сторонника искоренения «иудействующей» ереси, работа инквизиции стала более организованной, интенсивной и эффективной. Например, до 4 ноября 1481 года, то есть в течение первых десяти месяцев функционирования инквизиционного трибунала, только в Севилье было сожжено 298 «новых христиан», а к пожизненному тюремному заключению приговорено 79 еретиков. В то же самое время были сожжены в других частях провинции более 2000 марранов, и 17 000 человек были подвергнуты церковным наказаниям. Причем среди погибших на костре были особы весьма богатые, имущество которых отбиралось.

В книге «Инквизиция» Леонара Галлуа читаем: «Огромное количество обрекаемых на сожжение заставило градоначальника Ceвильи приказать построить за городом постоянный каменный эшафот, на котором поставили четыре каменные статуи с пустотой внутри; в эту пустоту заключали живых новых христиан-отступников и заставляли их умирать медленно, среди ужасного мучения. Этот эшафот, именуемый кемадеро, существовал долго. И чего можно было ожидать от таких распоряжений судилища? Страх, внушаемый подобными казнями христианам, заставил их тысячами бежать во Францию, Португалию, даже в Африку. Многие, уже уличенные в упорстве, отправлялись в Рим и просили суда у папы. Но папа ограничивался легкими угрозами против инквизиторов, и эти угрозы не имели никакого результата, спасительного для неправедно осужденных»[86].

Это, как говорится, факт исторический. Называются даже конкретные цифры, а это значит, что тысячи «новых христиан» действительно бежали из города, где в начале января 1481 года начал действовать первый в Кастилии трибунал инквизиции.

Но вот стоит ли все это списывать на «зверства инквизиции»?

Конечно же нет. Во-первых, в августе 1481 года в Севилье вспыхнула страшная эпидемия чумы, и «новым христианам» было разрешено покинуть город, оставив в залог все свое имущество (многие воспользовались этой возможностью и бежали во Францию, Северную Африку, Португалию и Италию). Во-вторых, именно в это время в Севилье был тайно начат сбор оружия, однако инквизиции удалось раскрыть этот заговор, и многие его участники понесли суровое наказание. Надо сказать, вполне заслуженное наказание, которое заговорщики понесли бы и без всякой инквизиции, и не только в Севилье, а и в любом другом месте.

Так что вряд ли стоит сразу же делать заключение о том, что булла папы Сикста IV способствовала превращению Испании «в самую мрачную, невежественную страну», где еще в 20-х годах XIX века пылали костры во имя торжества «истинной» католической веры, а действия инквизиции – это «преступные проявления фанатизма, приносившие в жертву тысячи людей».

Да, в первые десять месяцев функционирования новой инквизиции было сожжено 298 человек, а 79 человек было приговорено к пожизненному тюремному заточению. Да, имущество жертв поступало в распоряжение инквизиции, а 10 % доставалось доносчикам. Но нет ни малейших оснований полагать, что Томас де Торквемада хотя бы раз в жизни присутствовал при казни. Если только в раннем детстве, когда мальчишкой он вполне мог увязаться за толпой, обожавшей подобные зрелища. Но во времена его юности в Кастилии казнили не еретиков. Сожжению заживо подвергали, например, за некоторые сексуальные преступления, в частности, за содомию во всех ее видах.

Руанское судилище

Понятно, что инквизиция работала не только на территории нынешней Испании.

Специалист по европейскому праву Н.А. Чернядьева в связи с этим пишет: «Масштабы деятельности средневековой инквизиции оцениваются разными исследователями неодинаково. Такая ситуация возникла из-за отсутствия полных документальных данных на этот счет. Сохранившиеся отрывочные сведения позволяют составить более или менее точную картину лишь для определенных регионов или периодов времени»[87].

К таким «определенным регионам», безусловно, относится Франция, и там, пожалуй, самым известным и самым скандальным средневековым инквизиционным процессом было дело Жанны д’Арк. Этот процесс проходил в Руане в январе – мае 1431 года (когда Торквемаде, кстати, было всего десять лет), и он достаточно интересен в плане изучения деталей тогдашнего судопроизводства, приводившего к обвинению и сожжению на костре.

Шла Столетняя война, и Жанна д’Арк была взята в плен бургундцами 24 мая 1430 года. Затем бургундцы передали ее своим союзникам англичанам, а те перевезли ее в Руан.

Процесс начался 21 февраля 1431 года. Несмотря на то что формально Жанну судила церковь по обвинению в ереси, она содержалась в тюрьме под охраной английских солдат как военнопленная.

Приказ о начале судебного процесса над Жанной был подписан малолетним королем Англии Генрихом VI Ланкастером, и, что характерно, в этом приказе Жанна не была названа ни колдуньей, ни еретичкой.

Это очень важный момент, на который обращают внимание многие историки. Например, Оливье Бузи пишет, что «обвинение в ереси, выдвинутое личными врагами обвиняемой, то есть англичанами, оплачивавшими расходы по процессу, не было законным»[88].

На самом деле возглавлял процесс епископ Пьер Кошон, но он не был специалистом в области теологии. А дело по обвинению в ереси должен был вести кто-то, назначенный главным инквизитором Франции. Однако инквизитор Бовэ остался в Бовэ, а инквизитор Руана заявил, что он может разбираться только с еретическими преступлениями, совершенными в Руане.

Процесс начался скверно. Обследование на девственность, проведенное под контролем Анны Бургундской, жены герцога Бэдфорда (Джона Ланкастерского), даже теоретически не могло уличить Жанну во лжи, что же касается расследования, проведенного в ее родных краях, то оно и вовсе имело самые пагубные последствия для возглавлявшего процесс епископа Пьера Кошона.

Нотариус Николя Байи, расспросив двенадцать-пятнадцать свидетелей в Домреми и пять-шесть в соседних приходах, не обнаружил в отношении Жанны «ничего такого, чего бы нельзя было сказать о своей собственной сестре»[89]. Проще говоря, судебные следователи, как они ни старались, не узнали ничего, что можно было бы инкриминировать пленнице. Свидетелей «преступлений» также найти не удалось.

Скрупулезное изучение процесса историком Пьером Тиссе выявило следующее: Жанна была приговорена лишь на основании показаний, полученных в Руане. В этом заключается очевидная для всех слабость процесса.

Историки Роже Сензиг и Марсель Гэ в связи с этим особо подчеркивают: «Процессы по делу о ереси были весьма распространены в ту эпоху. Проблема заключалась в том, что Жанна была девственна <…> А в девственницу, как считалось, не мог вселиться дьявол. Таким образом, суд над Жанной ставил перед теологами весьма деликатную проблему»[90].

Если рассуждать здраво, отсутствие результатов предварительного следствия было основанием для прекращения судебного процесса еще до его формального начала.

* * *

Тем не менее первое открытое заседание суда состоялось 21 февраля 1431 года, примерно в восемь часов утра.

Жанна была одна против нескольких десятков мужчин – докторов богословия, докторов канонического права, бакалавров и т. д. Ей даже не предоставили адвоката, что явно противоречило традициям суда инквизиции.

По этому поводу Роже Сензиг и Марсель Гэ рассуждают следующим образом: «Процесс был сфальсифицирован? На этот вопрос, увы, нельзя ответить иначе, чем утвердительно. Самые элементарные права защиты были подвергнуты глумлению. В частности, Жанна не имела адвоката. Сейчас сказали бы, что не было обеспечено равенство между защитой и обвинением. И все потому, что это был исключительно заказной процесс»[91].

В своих «Портретах святых» Антонио Сикари утверждает, что процесс над Жанной был «чисто политическим». Он пишет:

«О том, что весь процесс был чисто политическим, свидетельствует один хорошо засвидетельствованный эпизод, который поистине открывает помышления многих сердец.

Жанна умерла потому, что епископ церкви счел ее еретичкой и отлучил от церкви, но когда тому же самому епископу сказали, что девушка просит предсмертного причастия (что должно было быть невозможным для отлученной), епископ дал очень странный ответ: „Пусть ей дадут таинство Евхаристии и все, чего она попросит“. Он знал, что речь шла не об отлучении, но о политическом преступлении»[92].

При этом король Генрих VI Ланкастер приказал епископу Кошону, руководившему этим политическим процессом, чтобы тот допрашивал и судил Жанну «согласно Богу, разуму, Божественному праву и святым канонам»[93]. С этого момента Дева потеряла статус военнопленной и стала подсудимой церковного трибунала. Ее должны были перевести из светской королевской тюрьмы в тюрьму архиепископскую, поместив в особое женское отделение. Это было непреложным требованием церковного судопроизводства, и связано это было с тем, что папские законы категорически запрещали держать лиц, подозреваемых в преступлениях против веры, в государственных или частных тюрьмах, чтобы не дать возможности еретикам «распространять заразу».

Обычно церковные суды в своей практике следовали этому правилу неукоснительно. Но Жанну, вопреки всему, оставили в королевской тюрьме, и в таких условиях она находилась не день, не неделю и не месяц, а без малого полгода – с самого начала процесса и до самого его окончания.

Как видим, суд над Жанной д’Арк был инквизиционным процессом по делу веры, который церковные власти возбуждали против человека, отклонившегося от догматов религии. Исключительная компетенция в подобного рода делах принадлежала церковному трибуналу. Обычно суд над еретиками осуществлял либо епископ, либо монах-инквизитор – уполномоченный чрезвычайного органа, созданного папством в XIII веке для борьбы с ересью. В особых случаях (к их числу был отнесен и процесс Жанны) епископ и инквизитор должны были судить совместно.

Как мы уже говорили, свое право судить Жанну епископ Пьер Кошон основывал на том, что подсудимая была взята в плен на территории епархии города Бовэ. С точки зрения канонического права эти притязания выглядели не вполне безупречно. Более того, когда в 1455 году материалы руанского процесса были переданы на консультацию специалистам в области церковного права, многие пришли к заключению о неправомочности Кошона-судьи в данном процессе. В частности, авторитетный французский канонист Пьер Лермитт указал на то, что Жанна не проживала на территории епископства Бовэ и не совершила там никакого преступления. Сам же факт ее ареста на этой территории не давал Кошону бесспорного основания выступить в качестве судьи.

* * *

Трибунал, судивший Жанну, состоял из множества лиц, но судьями в прямом смысле слова были лишь два человека: епископ Пьер Кошон и вице-инквизитор доминиканец Жан Ле Мэтр, руанский представитель главного инквизитора Франции Жана Граверана, присягнувшего в 1429 году на верность Англии.

Главную роль на процессе, конечно же, играл Кошон, сын простого виноградаря из Шампани, ставший доктором теологии. Но он был maître ès arts, а это значит, что он специализировался на философии и искусстве, мог преподавать эти дисциплины, но никак не разбираться в делах о ереси и колдовстве. Тем не менее именно он возбудил обвинение и руководил следствием, он же назначил и членов трибунала.

Кстати, тут имеет смысл еще раз поговорить о том, что такое ересь. Историк Колетт Бон пишет: «Ересь – это отрицание доктрин веры <…> Еретик делает интеллектуальный выбор, не совпадающий с выбором Церкви, от которой он себя отделяет. Преследуя ересь, Церковь вырабатывает догмы. Осуждая ересь, она вырабатывает истины, в которые нужно верить»[94].

По подсчетам Колетт Бон, за 1300–1330 годы в Европе происходило в среднем 1,3 процесса по ереси и колдовству в год, из них примерно 2/3 процессов имели место во Франции. В 1375–1435 годах «Германия и Италия заменили Францию, став в этой области привилегированными территориями».[95] В эти годы в среднем происходило два процесса в год.

В XIV веке среди осужденных мужчин было 86, а женщин – 80. Но после 1425 года соотношение резко изменилось, и в 1425–1450 годах среди осужденных уже 79 % составляли женщины[96].

В книге Колетт Бон о Жанне д’Арк читаем: «Судьи Жанны в 1431 году уже слышали о так называемом сельском колдовстве <…> Колдовство демократизировалось и феминизировалось. В Дофине, например, в XIV веке соотношение мужчин/женщин было обычным, а после 1424 года 70 % приговоренных уже были женщинами. Жанна вполне соответствовала этому профилю новых служителей Сатаны»[97].

Так вот на такое дело и был направлен «философ» Пьер Кошон. На должность прокурора (обвинителя) он пригласил своего доверенного человека Жана д’Этиве, в свое время бежавшего вместе с ним из Бовэ в Руан. Обязанности следователя, который должен был заниматься допросом свидетелей, были возложены на местного священника Жана де Ля Фонтена. Нотариусы Гийом Маншон и Гийом Колль[98] стали секретарями суда, а Жан Массьё – судебным исполнителем.

Обычно при расследовании дел о ереси на заседаниях суда присутствовало, помимо должностных лиц трибунала, еще и несколько асессоров, выбранных судьей из представителей местного духовенства. Не будучи судьями в прямом смысле этого слова, то есть не имея права выносить приговор, они тем не менее пользовались достаточно широкими полномочиями, то есть могли вмешиваться в обсуждение, задавать вопросы подсудимому и наблюдать за ходом разбирательства. И хотя судьи вовсе не обязаны были прислушиваться к мнению асессоров, они практически всегда это делали. Число таких асессоров, а проще говоря, советников, редко превышало десять-двенадцать человек.

Но суд над Жанной не был обычным разбирательством по делу веры.

Историк В.И. Райцес по этому поводу замечает: «Это был сенсационный процесс – то, что сейчас назвали бы „процессом века“. И чтобы придать трибуналу особый авторитет, а самой судебной расправе видимость полной законности, организаторы процесса привлекли к нему великое множество асессоров»[99].

Общее их число составило не 10–12, а 125 (!) человек. Это были представители всех подразделений католической церкви: епископата, университета, монастырей, приходов, «нищенствующих» орденов и т. п. На одной скамье заседателей сидели важный каноник кафедрального собора и скромный кюре, настоятель аббатства и безвестный монах, прославленный ученый-теолог и бродячий проповедник. Проще говоря, для того, чтобы собрать столько асессоров, было мобилизовано практически все духовенство Руана и окрестностей.

Из представителей высшего духовенства к участию в процессе были привлечены Занон де Кастильоне (епископ из Лизьё), его коллега из Кутанса Филибер де Монжё и Жан де Шатийон – будущий кардинал, а в то время архидьякон Эврё.

На процессе был замечен и епископ Луи Люксембургский – брат Жана Люксембургского, того самого, чьи рыцари взяли в плен Жанну д’Арк и который потом продал ее англичанам за 10 тысяч ливров. Правда, он не присутствовал на допросах, его видели лишь на особо торжественных церемониях. Во всяком случае, ни один из относящихся к процессу документов не содержит его подписи. Он молча и, казалось бы, безразлично наблюдал за всем происходившим. И все же современники не без оснований считали его одним из главных участников суда над Жанной, и они не так уж и неправы. Роль этого будущего кардинала на руанском процессе была более важной, чем это можно себе представить. Луи Люксембургский принадлежал к могущественной группе церковников, составлявшей ближайшее окружение герцога Бэдфорда (регента Франции от имени своего несовершеннолетнего племянника Генриха VI). Он выполнял самые ответственные поручения английского правительства: с успехом вел сложные дипломатические переговоры, был начальником английского гарнизона в Париже (сутана не служила этому помехой). В Руане, оставаясь в тени, Луи Люксембургский был главным координатором трибунала.

Совершенно особое место среди многочисленных участников процесса по делу Жанны занимали члены делегации Парижского университета, прибывшие в Руан в конце января 1431 года. Их было шестеро: Жан Бопэр, Николя Миди, Тома де Курселль, Жерар Фёйе, Жак де Турэн и Пьер Морис.

Ряд историков, в частности Анри Гийемен, называет их «бандой докторов». Авторитетные ученые-теологи, они вовсе не были кабинетными затворниками. Политика, политика и еще раз политика. Эти вполне земные страсти волновали их куда сильнее, чем абстрактное богословие, да и само оно, как это с полной очевидностью показал руанский процесс, было преданной служанкой политики. Это и понятно: ведь от Бога происходит религия, богословие же происходит от людей со всеми их пороками. Парижский университет, цитадель теологии тех времен, был не только «мозговым трестом» католической церкви, но и влиятельнейшей политической организацией, а люди, которые представляли эту организацию в Руане, принадлежали к числу ее руководителей.

Вот эта-то «банда докторов» и составляла своеобразный штаб трибунала. Без их ведома и согласия не предпринималось решительно ничего. Они неизменно присутствовали на всех допросах Жанны, как публичных, так и тайных (на последние допускались лишь особо доверенные члены суда). Зачастую епископ Кошон поручал кому-нибудь из них вести допрос. Они составляли наиболее важные документы процесса, в том числе обвинительное заключение. Они произносили речи и проповеди, и в них они неизменно подчеркивали свое негативное отношение к Жанне.

* * *

Пьер Кошон фактически исполнял обязанности палача, делал «грязную работу», а идейными вдохновителями процесса с церковной стороны были совсем другие люди.

Катастрофическое неравенство сил! С одной стороны – светила богословской науки, искуснейшие теологи и опытнейшие правоведы, с другой – совсем еще молодая девушка. И она должна была вести с ними поединок. Одна. Без совета и чьей-либо помощи. Вопрос, могла ли с этим справиться простая безграмотная «пастушка», на наш взгляд, является явно риторическим.

Вообще же умение сторонников традиционной версии о «пастушке Жанне» не замечать ее очевидной грамотности не может не вызывать удивления. Она писала письма, читала тексты, пыталась руководить войсками, неплохо разбиралась в географии и придворном этикете – все это отбрасывается в сторону. При этом «традиционалисты» противоречат друг другу, а порой и сами себе. Например, В.И. Райцес пишет:

«Сто тридцать два члена трибунала: кардинал, епископы, профессора теологии, ученые аббаты, монахи и священники… И юная девушка, которая, по ее собственным словам, „не знает ни а, ни б“. Она должна вести с ними поединок – одна, в плену, без совета и помощи».

И это пишется о безграмотной крестьянской девушке? Не смешно ли?

Роже Сензиг и Марсель Гэ по этому поводу придерживаются следующего мнения, с которым трудно не согласиться:

«Лингвистический анализ писем Девы и ее ответов на Руанском процессе позволяет констатировать тот факт, что Жанна обладала очень обширным словарным запасом, включавшим в себя такие области, как религиозная, военная, дипломатическая и политическая. Подобная лексика не могла быть лексикой крестьян из Домреми <…> Очевидно, что Жанна получила солидное интеллектуальное образование»[100].

* * *

Но, как бы то ни было, вернемся к суду. Он был призван не только уничтожить Жанну, но и, воздействуя на религиозные чувства простых людей, очернить в их глазах всю ее деятельность. По замыслу организаторов процесса, сделать это должны были именно французы – соотечественники подсудимой.

Среди участников руанского процесса никто не питал никаких иллюзий, решительно всем было ясно, что они принимают участие в деле, весьма и весьма далеком от «света души» и «смирения разума».

С удивительным цинизмом говорил об этом Пьер Мижье, доктор богословия и приор Лонгвилля, который был на суде одним из самых рьяных подручных епископа Кошона, а впоследствии стал лояльным подданным возведенного на трон Жанной д’Арк французского короля Карла VII:

«По моему убеждению, и как я мог судить об этом по фактам, англичане люто ненавидели Жанну и жаждали ее смерти любым способом. И это потому, что она оказывала помощь нашему христианнейшему государю. Я слышал от одного английского рыцаря, что англичане боялись ее больше, чем сотни солдат. Говорили, что она наводит порчу. Само воспоминание об одержанных ею победах приводило их в трепет. Таким образом, процесс против нее затеяли англичане. Это по их наущению духовенство произвело судебное разбирательство»[101].

Ну конечно! Во всем были виноваты англичане. Это они избрали для расправы над Жанной форму инквизиционного процесса. Это они придумали хитроумный ход, позволявший за счет упрощенного характера судопроизводства осуществить желанную расправу сравнительно легко, сохранив при этом видимость законности.

Жанне пришлось испытать на себе всю силу этого произвола: ее привлекли к суду на основании голословного подозрения, она не имела адвоката, от нее скрыли имена свидетелей и содержание их показаний. И, наконец, идя на первый допрос, она не знала ни того, в чем ее будут обвинять, ни того, каким материалом располагают судьи.

А располагали против нее очень немногим, хотя епископ Кошон и приложил максимум усилий для того, чтобы собрать хоть какой-то компрометирующий Жанну материал.

* * *

Несмотря ни на что, 19 февраля епископ Кошон огласил суду тексты свидетельских показаний и другие материалы предварительного следствия. После этого было принято решение (а могло ли оно не быть принятым?), что имеющихся материалов вполне достаточно для вызова Жанны в суд. Во всяком случае, именно так излагается ход предварительного следствия в официальном протоколе процесса. Но вот что любопытно.

Во-первых, не сохранилось ни одного документа предварительного следствия: ни отчетов о работе следственной комиссии, ни записей свидетельских показаний… Ничего. Их долго и безуспешно разыскивали в 50-х годах XV века члены комиссии по реабилитации Жанны и, не найдя, заявили, что Пьер Кошон вообще не проводил предварительного расследования.

Во-вторых, члены руанского трибунала, дававшие показания по этому поводу перед реабилитационной комиссией, единодушно утверждали, что ничего не знают о каком бы то ни было предварительном расследовании. Так, например, бывший секретарь суда Гийом Маншон прямо заявил:

«Как видно из протокола процесса, судьи утверждали, что они произвели расследование. Но я не могу припомнить, чтобы мне зачитывали или показывали его материалы. Я твердо знаю, что, если бы расследование было произведено, то я бы внес это в протокол»[102].

Маншону вторил его бывший коллега Гийом Колль:

«Было ли произведено предварительное следствие по делу Жанны? Не думаю. Во всяком случае, мне об этом ничего не известно»[103].

То же самое почти дословно говорил и асессор Тома де Курселль:

«Было ли произведено предварительное расследование на родине Жанны или в Руане? Не знаю. Материалов его я не видел»[104].

Все трое лгали. Лгали беззастенчиво и неуклюже, несмотря на то, что перед членами реабилитационной комиссии лежал протокол обвинительного процесса, составленный Маншоном, отредактированный де Курселлем и заверенный Коллем. А в нем было совершенно четко сказано, что секретари Маншон и Колль не только знали о предварительном следствии, но и принимали участие в его проведении: они составили так называемые «статьи и мемуары», подытожившие работу следственной комиссии, они записывали показания вызванных в Руан свидетелей. Что же касается де Курселля, то он присутствовал на заседании 19 февраля, когда епископ Кошон ознакомил суд с материалами предварительного следствия.

Чем объяснить эту ложь? Почему бывшие члены трибунала так упорно отрицали очевидные факты? Почему были уничтожены следственные материалы?

Может быть, во всем опять были виноваты англичане? Конечно же, нет. Делалось это потому, что методы проведенного (заметим, проведенного французами) предварительного следствия и его результаты никак не соответствовали даже весьма относительным правовым нормам суда инквизиции. Следствие должно было собрать доказательства того, что Жанна была еретичкой и колдуньей. Однако оно не достигло поставленной цели. Следующий пример показывает это с полной наглядностью.

Один из главных пунктов обвинения гласил, что Жанна еще в ранней юности вступила в преступную связь с дьяволом. Жанну множество раз допрашивали о ее жизни в Домреми, где она родилась, особенно интересуясь пресловутым «деревом фей», подле которого, по мнению судей, подсудимая предавалась общению с нечистой силой. Сам характер вопросов свидетельствует о том, что судьи опирались на сведения, которые были доставлены следственной комиссией, побывавшей в Домреми. Но что это были за сведения?

Почтенный руанский буржуа Жан Моро показал на процессе по реабилитации Жанны следующее: «Во времена, когда в Руане слушалось дело Жанны, туда приехал из Лотарингии некий именитый человек. Я познакомился с ним, так как он был моим земляком. Он сказал мне: „Я приехал из Лотарингии в Руан в связи с тем, что имел особое поручение провести расследование на родине Жанны и выяснить, что там о ней говорят. Я собрал сведения и сообщил их монсеньору епископу Бовэ, полагая, что мне возместят расходы и оплатят труды. Но епископ заявил, что я – изменник и негодяй, так как не сделал того, что должен был сделать во исполнение своего поручения“. Затем этот человек стал мне плакаться: ему не выплатили денег, потому что собранную им информацию епископ счел негодной. И в самом деле, он заявил мне, что хотел бы слышать о своей собственной сестре то, что говорили о Жанне»[105].

Жан Моро не называет имени не справившегося с поставленной задачей следователя. По-видимому, он имел в виду некоего Жерара Пети – прево (низшего королевского судью) округа Андело в Шампани, который в соответствии с грамотой Генриха VI проводил расследование в Домреми и соседних приходах. Ко времени процесса реабилитации его уже не было в живых, но перед реабилитационной комиссией предстал королевский нотариус того же округа Николя Байи, который в качестве секретаря сопровождал прево в поездке на родину Жанны.

Судя по его показаниям, следствию не удалось собрать решительно никаких сведений, которые свидетельствовали бы о связях Жанны с дьяволом. Напротив, выяснилось, что она считалась добропорядочной католичкой, так как исправно посещала церковь и регулярно исповедовалась. Что же до ее игр у так называемого дерева фей, то об этом хорошо высказался историк Жюль Кишера: «В пособники дьявола можно было зачислить всю молодежь Домреми, избравшую с незапамятных времен лужайку под огромным буком местом своих увеселений»[106].

Таким образом, по этому очень важному пункту обвинение прямо противоречило данным предварительного следствия. Похоже, что подобным же образом обстояло дело и по другим пунктам обвинения, и именно поэтому отчеты о работе следственной комиссии были уничтожены, а члены трибунала (французы!) пытались скрыть свою причастность к этому откровенному беззаконию.

В ходе предварительного следствия были заслушаны показания некоторых свидетелей, специально для этого вызванных в Руан. Мы не знаем ни их имен, ни степени осведомленности, ни содержания сообщенной ими информации. В многочисленных документах процесса нет даже ссылок на их показания. По всей видимости, эти показания тоже откровенно разочаровали судей, не дав обвинению никаких существенных фактов.

В сущности, все следствие на руанском процессе было сведено к допросам одного-единственного человека – самой подсудимой.

* * *

21 февраля 1431 года, в восемь часов утра, епископ Кошон занял председательское место за судейским столом. Подле него на расставленных полукругом скамьях разместились многочисленные асессоры.

Заседание началось с процедурных вопросов: зачитали документы, подтверждающие полномочия трибунала, выяснили, что обвиняемой вручен вызов в суд, выслушали заявление епископа о том, что накануне обвиняемая просила допустить ее к мессе, согласились с его решением о невозможности удовлетворить ее просьбу. Затем в зал ввели подсудимую.

Обратившись к Жанне, епископ Кошон предложил ей встать на колени и поклясться говорить правду и только правду.

Обычная рутина. С подобного начиналось любое судебное заседание. Но ответ Жанны оказался совершенно неожиданным для собравшихся и вызвал гневно-протестующий шум в зале. Жанна заявила, что не знает, о чем ее хотят спрашивать, и что, может быть, ее будут спрашивать о вещах, о которых она ничего не сможет сказать. Потом она сказала, что готова поклясться говорить правду о том, что делала с тех пор, как отправилась во Францию. Что же касается откровений, полученных ею от Господа Бога, то о них она не скажет ни слова, даже если ей за это захотят отрубить голову.

Епископ Кошон настаивал. Жанна упорствовала. И она, в конце концов, победила: стоя на коленях, она поклялась давать показания лишь о том, что относится, по ее мнению, к существу дела.

Начался допрос: вопрос – ответ, вопрос – ответ…

Так прошел целый день. В завершение епископ Кошон запретил Жанне покидать без его ведома и разрешения тюремную камеру в замке. Попытка бегства будет рассматриваться как неоспоримое доказательство ереси.

Жанна возмутилась и ответила, что не принимает этого запрета: если ей удастся бежать, никто не сможет упрекнуть ее в нарушении клятвы, потому что она никому ее не давала. А пытаться бежать – это право каждого узника.

Утомленный епископ Кошон объявил заседание закрытым. Следующее заседание было назначено на завтра. Судебный исполнитель отвел Жанну в камеру.

Так начались допросы. Вначале они были публичными и проводились в одном из залов Буврёйского замка. На них присутствовали все должностные лица трибунала и от 30 до 60 асессоров. На первый допрос были допущены зрители, но затем Пьер Кошон распорядился закрыть двери и поставить у них вооруженных солдат: секретари жаловались, что посторонняя публика слишком громко выражает свои эмоции и мешает им работать.

Чаще всего допрос вел не сам Кошон, а кто-либо из асессоров, что было, кстати сказать, нарушением правил инквизиционного судопроизводства, которые обязывали судью лично допрашивать подсудимого в тех случаях, когда трибунал расследовал важное дело.

Американский писатель Марк Твен в своей книге о Жанне д’Арк пишет: «Кошон терпел поражение за поражением, и Жанна выигрывала. Было заметно, что некоторых из судей начинает подкупать смелость Жанны, ее присутствие духа, ее бодрость, ее постоянство, ее простодушие и искренность <…> ее отважная, одинокая, неравная борьба с темными силами; и можно было не на шутку опасаться, что число ее сторонников увеличится еще более и что, таким образом, вся травля, задуманная Кошоном, закончится неудачей»[107].

Последний публичный допрос состоялся 3 марта. Ознакомившись с выписками из показаний Жанны, епископ Кошон приказал перенести дальнейшие допросы в камеру подсудимой и проводить их при узком составе суда: два судьи, обвинитель, следователь, секретари, несколько асессоров и два-три так называемых свидетеля из числа тех же асессоров.

Тайные допросы начались 10 марта и продолжались примерно неделю. Работа шла ускоренными темпами. Кроме воскресенья, когда судьи отдыхали, и предпоследнего дня, когда они изучали материалы предыдущих допросов, Жанну допрашивали ежедневно, а то и по два раза в день.

17 марта состоялся последний тайный допрос.

Неделю спустя Жанне зачитали сводный протокол допросов. На этом первая стадия процесса была закончена.

* * *

Немыслимо тяжелый поединок вела Жанна со своими судьями. На нее давили и холод, и усталость, и издевательства стражников, и унизительная процедура «установления девственности», проведенная супругой регента леди Бэдфорд, и одиночество, и страх перед смертью…

На бесконечных допросах судьи говорили все разом, и ничего нельзя было понять. Жанне порой приходилось призывать их к порядку («Господа, прошу вас, задавайте вопросы один за другим»). Ее в сотый раз спрашивали об одном и том же («Я уже отвечала на это, справьтесь у секретаря»). Секретарям запрещали записывать ее ответы под тем предлогом, что они якобы не относятся к существу дела («Вы записываете только то, что против меня, и не желаете писать того, что говорит в мою пользу»). Ей зачитывали ее же показания, но искаженные до такой степени, что их нельзя было узнать («Если вы позволите себе еще раз так ошибиться, я надеру вам уши»).

Вот что свидетельствовали потом об этих допросах очевидцы, например, секретарь суда Гийом Маншон:

«Жанну изнуряли многочисленными и разнообразными вопросами. Почти каждый день по утрам происходили допросы, которые продолжались по три-четыре часа. И очень часто из того, что Жанна говорила утром, извлекали материал для трудных и каверзных вопросов, по которым ее допрашивали еще два-три часа после полудня»[108].

Другой участник процесса каноник Ришар де Круше потом вспоминал:

«Я припоминаю, как однажды аббат Фекама сказал мне, что и великий ученый с трудом ответил бы на те трудные вопросы, которые ей задавали»[109].

Эти запоздалые признания интересны, прежде всего, с психологической точки зрения. Как видим, участники процесса не были ни фанатиками, ни слепцами. Они не питали иллюзий относительно истинных причин и целей процесса, и им была ясна связь этих причин и целей с методами ведения следствия. И тем хуже это характеризует их самих! Ведь они участвовали в несправедливом процессе, и ни один из них не чувствовал в этом никакой своей вины.

Но что касается самого содержания допросов, то историки, изучающие «дело Жанны», имеют в своем распоряжении, казалось бы, самые надежные из первоисточников – протоколы всех заседаний трибунала.

Но как они составлялись, эти протоколы? Во время допроса секретари-нотариусы Гийом Маншон и Гийом Колль делали лишь беглые заметки. Позже к ним присоединился секретарь инквизитора Николя Такель, но он ничего не записывал, а только слушал. Вечером секретари в присутствии нескольких асессоров обрабатывали свои записи и составляли окончательный текст протокола. Если возникали неясности и сомнения, то ставили на полях значок, означавший, что назавтра Жанну надо переспросить по этому пункту.

Таким образом, протокол допросов с самого начала представлял собой не точное стенографическое воспроизведение показаний Жанны, а их весьма тенденциозную редакцию. Записывались не все ответы и заявления подсудимой, а лишь те, что имели, по мнению судей, непосредственное отношение к существу дела. Такова была, впрочем, общая и узаконенная практика инквизиционных трибуналов.

Известно также, что во время заседаний епископ Кошон и некоторые другие их участники требовали от секретарей изменять слова и выражения Жанны. Гийом Маншон свидетельствовал: «Они приказывали мне по-латыни употреблять другие термины, чтобы исказить смысл ее слов и написать совсем не то, что я слышал»[110].

Историк В.И. Райцес по этому поводу пишет: «Первое знакомство с протоколами допросов Жанны оставляет впечатление сплошного хаоса. На подсудимую без всякой системы и последовательности сыплется град вопросов. Они обгоняют друг друга, кружат, возвращаются, топчутся на месте, совершают головоломные скачки»[111].

В самом деле, судьи почти никогда не удовлетворялись одним ответом на какой-либо вопрос. Как правило, они по нескольку раз возвращались к одному и тому же предмету разговора. Так, например, о первой встрече Жанны с дофином Карлом в Шиноне ее спрашивали четырежды, о «голосах» и «видениях» – восемнадцать раз.

Хитроумные ловушки подстерегали Жанну буквально на каждом шагу. Ее затягивали в такие богословские дебри, где легко мог заблудиться и самый опытный ученый-теолог. Когда читаешь протоколы допросов, временами кажется, что знаменитые профессора и ученые прелаты видели в Жанне равного себе противника.

Знает ли подсудимая через откровение свыше, что ее ждет вечное блаженство? Полагает ли, что уже не может больше совершить смертный грех? Считает ли себя достойной мученического венца? Ну и вопросы! Совершенно очевидно, что на них невозможно дать ни положительного, ни отрицательного ответа. Если, например, объявить себя неспособной совершить смертный грех, то это значило бы впадание в грех «гордыни», если же признать себя способной совершить смертный грех, то это соответствовало бы признанию себя орудием дьявола. И Жанна отвечала смиренно и осмотрительно:

– Мне об этом ничего не известно, но я во всем надеюсь на Господа.

Сколько их было, этих словесных баталий и поединков, когда одна неосторожная фраза могла стать основой для самого страшного из обвинений – обвинения в ереси и колдовстве…

Такова была методика допросов. Впрочем, следствие не ограничивалось одними допросами. Чтобы надежнее «подкопаться» под Жанну, организаторы процесса подослали к ней соглядатая.

Среди судебных служащих находился некий руанский священник по имени Николя Луазелёр. Он был близким другом епископа Кошона и пользовался его полным доверием. Во время первых публичных допросов Луазелёр контролировал работу секретарей: спрятавшись за занавеской, прикрывавшей оконную нишу, он вел свой протокол допроса, который затем сопоставлялся с записями Гийома Маншона и его коллег. А когда следствие зашло в тупик и стало ясно, что допросы подсудимой не дадут нужного для обвинения материала, мэтр Луазелёр получил новое задание.

Пользуясь доверием Жанны, он начал «советовать» ей, как она должна вести себя перед судьями. Странные это были советы. Луазелёр внушал девушке, что она ни в коем случае не должна доверять людям, судившим ее от имени церкви: «Если ты доверишься им, то погибнешь».

Секретарь Колль осторожно заметил по этому поводу:

«Я полагаю, что епископ Бовэ был полностью в курсе дела, потому что иначе Луазелёр не смог бы отважиться на такое поведение»[112].

Только ли «в курсе дела»? Конечно, нет. Все, что нам известно о характере Луазелёра и его взаимоотношениях с патроном, позволяет утверждать, что эти провокационные советы были подсказаны самим монсеньором епископом.

Луазелёр неоднократно посещал Жанну в тюрьме. Будучи священником, он предложил Жанне стать ее духовником. Доверившись ему, Жанна исповедовалась. Нужно ли говорить, что вся полученная информация тут же легла на стол епископа Кошона. В те времена «еще не изобрели подслушивающих устройств, поэтому использовали подобный способ, ставший классическим в политических делах»[113]. Подслушивающим устройством Пьера Кошона был Луазелёр.

* * *

Ознакомившись с методами ведения допросов, перейдем теперь к самому главному в первой фазе процесса: к содержанию допросов и к их результатам.

Жанну, как известно, привлекли к церковному суду на том вымышленном основании, что «общая молва» якобы подозревает ее в ереси и колдовстве. С точки зрения христианской догматики это было не одно и то же: под ересью понималось отклонение от ортодоксальной веры и норм поведения христианина, под колдовством – общение с нечистой силой. В то же самое время считалось, что, будучи разными, эти преступления тесно связаны друг с другом. Зависимость здесь была обоюдной: с одной стороны, дьявол не мог овладеть душой безгрешного человека, с другой – само наличие греховных поступков и помыслов указывало на присутствие поблизости дьявола. Такова была общая «теоретическая предпосылка», из которой исходили судьи, стремясь извлечь из показаний подсудимой данные, подтверждающие первоначальное подозрение.

На руанском процессе все сходились на том, что подсудимая является орудием сверхъестественных сил. Но каких именно? Здесь мнения судей и самой Жанны решительно расходились: Жанна говорила о божественном характере своей миссии, судьям же нужно было «лишь» доказать, что она находится во власти дьявола.

Это оказалось весьма непростой задачей. Версия о том, что Жанна прелюбодействовала с дьяволом (в те времена твердо верили, что любая колдунья должна была отдаться дьяволу во время своего первого участия в шабаше), отпала сразу же: освидетельствовавшие девушку однозначно признали ее непорочной.

Выход был найден и тут, ведь союз женщины с сатаной не обязательно должен был принимать форму плотской связи. Дьявол мог, физически не посягая на честь своей подопечной, вручить ей некий талисман или поведать некую магическую формулу, благодаря которым она приобретала чудодейственную власть. Именно из этого исходили судьи, когда стали дотошно расспрашивать Жанну о ее мече, знамени, перстнях и девизе: они хотели найти материальное свидетельство колдовских чар, некое физическое их воплощение.

Но их усилия в этом направлении оказались хоть и настойчивы, но тщетны. В самом деле, не мог же меч, найденный, как гласила молва, за алтарем церкви, быть подложен туда дьяволом, ведь вход в освященный храм был ему строго-настрого заказан. К тому же выяснилось, что клинок меча был отмечен пятью крестами, а дьявол, как известно, не выносит вида даже одного из них.

Не могли судьи и утверждать, не рискуя навлечь обвинение в богохульстве на самих себя, что девиз «Иисус + Мария», который значился на знамени и перстне Жанны, был в действительности бесовским заклятием. Перстень Жанны, кстати сказать, был подарен ею накануне «казни» одному из участников процесса Генри де Бофору, а затем перешел к королю Генриху VI, что, по словам историка Робера Амбелена, подтверждает отсутствие в нем чего-либо «таинственного».

От подсудимой пытались добиться и признания в том, что она хранила при себе корень мандрагоры, приносящий, согласно широко распространенному поверью, богатство. Но и здесь следователей постигло разочарование: Жанна категорически отвергла это обвинение, а никакими доказательствами суд не располагал.

Поясним, корень мандрагоры напоминает человеческую фигуру, и в средневековой Европе он считался «цветком ведьм», способным лишить человека рассудка.

Особенно горячо защищала Жанна честь своего знамени. Спрошенная, что она любила больше, меч или знамя, отвечала, что «в сорок раз больше предпочитала знамя»[114]. Спрошенная, почему во время коронации дофина Карла в Реймсе ее знамя внесли в собор, отдав ему предпочтение перед знаменами других капитанов, отвечала, что «оно было в ратном труде, и ему по справедливости подобало быть в почести»[115].

В конце концов, судьи были вынуждены отказаться от версии о талисмане и заклятии. В окончательном варианте обвинительного заключения об этом не говорилось ни слова.

Но обвинение в связи Жанны с дьяволом осталось. Оно основывалось, во-первых, на том, что подсудимая у себя на родине поклонялась «дереву фей», и, во-вторых, на том, что она действовала по воле «голосов» и видений. Последнему пункту следствие придавало исключительно важное значение.

«Голоса» и видения, то есть общение с потусторонним миром, были главным предметом внимания следствия. Им посвящено более половины протокольных записей. Восемнадцать раз возвращалось следствие к этому предмету, и ни о чем другом Жанну не допрашивали с такой придирчивостью и с такой ревностью. Из виду не упускалось решительно ничего. Когда подсудимая впервые услышала таинственный голос? Когда он говорил с ней в последний раз? Сопровождался ли он появлением света? Откуда этот свет исходил? Кто из святых явился ей первым? Как она узнала в нем архангела Михаила? Как она отличала святую Маргариту от святой Екатерины? Какие на них были одежды? Как они говорили – вместе или порознь? И на каком языке?

Жанне задавали и откровенно провокационные вопросы. У нее, в частности, спрашивали, исходил ли «голос» от самого Бога или от архангелов и святых, имеют ли святые Михаил и Гавриил «натуральные» головы, полагает ли она, что Бог создал святых такими, какими она их видела, и т. д.

Жанна защищалась, как могла. На некоторые вопросы она наотрез отказалась отвечать: ей это запрещено. На другие отвечала с наивным лукавством. Например, ее спросили, был ли архангел Михаил нагим, а она ответила, что не надо думать, что Господу не во что было его одеть.

В другой раз следователь спросил Жанну, на каком языке говорили с ней святые, и она ответила, что на прекраснейшем, и она их хорошо понимала.

Обычно Жанна отвечала прямо и просто. Да, она слышала «голоса». Слышала так же явственно, как слышит сейчас голос следователя. Да, она видела святых. Видела так же ясно, как видит сейчас перед собой судей. Да, она не только видела и слышала своих святых, но и обнимала их. Это по их воле она оставила Домреми и пошла на войну. Да, она уверена, что именно ее избрал Господь для спасения Франции. Она так и сказала: «Все, что я сделала, было сделано мной по велению Господа и не иначе».

Жанна утверждала, что «голоса» наделяли ее прозвищем «Дочь Божья», но ведь то же выражение в мужском роде («Сын Божий») обозначает Иисуса Христа. Так это же типичная гордыня! А на этот путь добропорядочный христианин вставать не имеет никакого права.

А эти заявления подсудимой о том, что она получает приказы непосредственно от Бога и его святых, – разве не было это неопровержимой уликой ереси, поскольку они не оставляли места для церкви, посредницы между Богом и людьми? А если церковь здесь ни при чем, то не ясно ли, что «голоса» и видения Жанны Девы – не что иное, как дьявольское наваждение?

Казалось бы, ничего большего судьям и не требовалось. Но все это было не так просто, ведь церковь никогда не отрицала возможности непосредственных контактов между человеком и Богом. Более того, на признании возможности таких контактов основывалось само представление о святых. Главная трудность заключалась в том, как отличить «божественное откровение» от «дьявольского наваждения».

Богословская наука оживленно дебатировала этот вопрос, особенно в конце XIV – начале XV века, когда он приобрел исключительную остроту и актуальность. В эти смутные времена постоянных войн, разрухи, массовых эпидемий и голода во Франции и в других странах Западной Европы появилось великое множество «пророков», «провидцев» и «ясновидящих». Их проповеди и призывы были далеко не всегда безобидными с точки зрения интересов церкви.

Во времена руанского процесса эта проблема уже была решена. Критерий был найден, и правила установлены. Богословы пришли к выводу, что все дело заключается в личности «ясновидящего», в его поведении и, что особенно важно, в его целях. Если он преисполнен христианского благочестия (с их точки зрения) и ставит перед собой добродетельную цель (опять же, с их точки зрения), значит, он осенен «святым духом». Любые же отклонения от норм христианской морали указывали на дьявольский источник «вдохновения». Конечно же, это был субъективный критерий, открывавший безграничные возможности для произвола, поэтому процессов по обвинению в колдовстве становилось все больше и больше.

В деле Жанны беззаконие, которое историк Режин Перну назвала «тайным умыслом», а В.И. Райцес – «узаконенным произволом», проявилось со всей очевидностью. На самом деле руанский суд был не первым, кто заинтересовался происхождением «голосов» и видений Жанны. До него этим же вопросом занимались участники расследования в Пуатье. В обоих случаях эксперты имели дело не только с одним и тем же человеком, но с теми же самыми фактами. И членам комиссии в Пуатье, и руанским судьям Жанна говорила одно и то же. Но, опираясь на одни и те же исходные данные, два в равной мере компетентных органа пришли к диаметрально противоположным выводам.

Комиссия в Пуатье (она состояла из французов – сторонников Карла VII) позволила Жанне присоединиться к войскам, посылаемым в Орлеан, «чтобы дать там знамение Божьей помощи»[116]. Основанием для этого вывода послужила моральная чистота испытуемой (комиссия не нашла в ней «ничего, кроме доброты, смирения, целомудрия, честности и благочестия»), а также добродетельный и богоугодный характер той цели, которую она перед собой поставила: изгнание англичан, святое дело…

Руанские судьи (тоже французы, но стоявшие на стороне англичан), конечно же, не могли признать эту цель ни добродетельной, ни богоугодной. В намерении Жанны идти на войну и в ее успехах, то есть в том самом, в чем богословы, принадлежавшие к иному политическому лагерю, видели «знамение Божьей помощи», они нашли одни лишь сатанинские козни и происки. А поскольку сама подсудимая заявляла, что она действовала по воле «голосов» и видений, то, стало быть, эти «голоса» и видения исходили не от кого иного, как от дьявола.

Совершенно категорически высказался на этот счет факультет теологии Парижского университета, на экспертизу которого было передано обвинительное заключение по делу Жанны. По мнению столичных богословов, предмет, характер и цель «откровений», а также некоторые личные качества обвиняемой однозначно указывали на то, что «голоса» и видения Жанны представляли собой «ложные, обольстительные и опасные наваждения».

Как видим, ученые-теологи решали вопрос о природе «откровений» Жанны в полной зависимости от позиции того лагеря, к которому они принадлежали.

Точно так же подходили они и к оценке личности и поведения Девы. Судьям во что бы то ни стало нужно было обнаружить в поступках подсудимой отклонения от норм христианской морали, ибо только обнаружив их, они получали право говорить о сатанинском источнике «откровений». Обвинения в связи с дьяволом тесно переплетались с обвинениями в ереси.

В каких только грехах не обвиняли Жанну! Она преступила заповедь дочернего послушания, покинув отчий дом без ведома и согласия родителей. Она совершила святотатство, осмелившись атаковать ворота Парижа в Богородицын день. Она нарушила Христову заповедь прощения врагов, распорядившись отдать под суд некоего Франке из Арраса – предводителя бургундской наемной шайки, взятого французами в плен во время одной из стычек под Компьенем. Она пыталась покончить с собой, бросившись с башни Боревуара, и т. д. и т. п.

Важнейшей уликой ереси были в глазах судей мужской костюм и прическа Жанны.

«Да не наденет жена мужское платье, а муж – женское; содеявший это, повинен перед Господом», – гласила древняя церковная заповедь. А Жанна нарушила ее. Казалось бы, преступление налицо. И оно отягощалось упорным нежеланием подсудимой снять свой богомерзкий костюм.

В обвинительном заключении говорилось:

«Названная женщина утверждает, что она надела, носила и продолжает носить мужской костюм по приказу и воле Бога. Она заявляет также, что Господу было угодно, чтобы она надела короткий плащ, шапку, куртку, кальсоны и штаны со многими шнурками, а ее волосы были бы подстрижены в кружок над ушами, и чтобы она не имела на своем теле ничего, что говорило бы о ее поле, кроме того, что дано ей природой <…> Она отвергла кроткие просьбы и предложения переодеться в женское платье, заявив, что скорее умрет, нежели расстанется с мужской одеждой»[117].

Парижские эксперты-богословы, ухватившись за этот факт, квалифицировали поведение Жанны как нарушение святых заповедей и канонических установлений, заблуждение в вере, богохульство и пустое тщеславие. Короче говоря, ваша подсудимая – типичная вероотступница и еретичка.

Американский философ Берроуз Данэм рассуждает: «Первым „слабым местом“ Жанны было то обстоятельство, что она постоянно носила мужское платье. К вопросу об этом инквизиторы возвращались все снова и снова, как беспрерывно кудахтающие, беспокойные куры. Почему она носила мужское платье? Почему она все еще носит его? Требовали ли этого ее святые? Откажется ли она от него? Да, она отказалась бы от мужского платья, если бы судьи отпустили ее на свободу. Нет, святые пока еще не велели ей менять одежду. Она ответит более определенно на этот вопрос позже. Но она так и не ответила. И ни разу эта удивительно практичная в других отношениях девушка не сказала, со свойственной ей простотой, что мужское платье – это обычный костюм, который все носят на войне»[118].

Берроуз Данэм называет всех участников процесса «инквизиторами». Скорее всего, он либо не понимает юридического смысла этого термина, либо использует его в переносном смысле, обозначая людей несправедивых, жестокость которых доходит до садизма.

Как бы то ни было, на сей раз обвинение выглядело полностью соответствующим фактам и базирующимся на безупречной правовой основе. Надев мужской костюм, Жанна действительно преступила церковный запрет. Но было ли это преступление столь велико для того, чтобы обвинить ее в ереси?

В этом вопросе сразу бросается в глаза поразительный факт: никто, решительно никто, кроме руанских судей и их парижских единомышленников, не считал Жанну еретичкой из-за того, что она носила мужскую одежду. А ведь в этой одежде ее видели десятки тысяч людей. В ней она не только воевала, но и посещала церкви, молилась, исповедовалась, принимала причастие, получала пастырские благословения. Она общалась с множеством священников и ни разу не слышала от них упрека по поводу «богомерзкого» платья.

Более того, мужская одежда была на Жанне и тогда, когда она стояла перед комиссией в Пуатье, которая специально выясняла вопрос о соответствии слов и поступков девушки нормам христианской морали. Видные ученые-богословы, входившие в эту комиссию, не нашли в поведении испытуемой ничего предосудительного. Стало быть, и их вовсе не смутило столь, казалось бы, явное нарушение канонического запрета.

Из этого становится ясно, что этот запрет вовсе не обладал той обязательной силой, какую ему приписали авторы обвинительного заключения по делу Жанны. Даже при минимальном желании его можно было обойти. По мнению крупнейшего французского теолога того времени Жана Жерсона, этот запрет представлял собой не общеобязательную правовую норму, а лишь этическое правило, главной целью которого было пресечение распутства и разврата. Жанна же надела мужскую одежду с богоугодной целью.

Богослов Жан Жерсон констатирует: «Бранить Деву за то, что она носит мужской костюм, значит рабски следовать текстам Ветхого и Нового Заветов, не понимая их духа. Целью запрета была защита целомудрия, а Жанна подобно амазонкам переоделась в мужчину именно для того, чтобы надежнее сохранить свою добродетель и лучше сражаться с врагами отечества. Воздержимся же от придирок к героине из-за такого ничтожного повода, как ее одежда, и восславим в ней доброту Господа, который, сделав девственницу освободительницей сего королевства, облек ее слабость силой, от коей нам идет спасение»[119].

Это было написано 14 мая 1429 года, то есть через неделю после освобождения Орлеана.

Мнение Жана Жерсона разделяли и многие другие ученые-богословы. Так, например, адвокаты папского трибунала Теодор де Лелиис и Паоло Понтано, ознакомившись во время подготовки реабилитации Жанны с материалами обвинительного процесса, пришли к заключению, что, надев мужской костюм и отказавшись его снять, Жанна вовсе не нарушила канонического запрета. Напротив, оба юриста усмотрели в этом свидетельство нравственной чистоты девушки, ибо с помощью мужского костюма (штанов с десятками завязок) она защищала свою честь от возможных посягательств со стороны солдат и стражников.

Как видим, и теоретическое богословие, и прикладная юриспруденция вовсе не считали ношение неподобающей своему полу одежды безусловным проявлением ереси.

Берроуз Данэм продолжает свои рассуждения: «Вторым „слабым местом“ Жанны и вместе с тем <…> ее главной силой была непоколебимая вера в правоту своих идей. Эта вера воплощалась в образах ее святых и подобном галлюцинации ощущении их присутствия. Инквизиторы, конечно, цепко ухватились за это блестящее и открытое проявление независимого кредо, так как именно оно и отдало Жанну в их руки»[120].

* * *

Допросы шли уже четвертую неделю, и организаторы процесса с каждым днем все больше убеждались в том, что следствие, если оно будет идти прежним путем, не соберет неопровержимых доказательств вероотступничества подсудимой. Таинственные «голоса» и видения, мужской костюм, «дерево фей» – всех этих фактов вполне хватило бы для того, чтобы вынести обвинительный приговор в обычном инквизиционном процессе: случалось, что церковь отправляла людей на костер на основании еще более скудных улик. Но чтобы убедить общественное мнение в том, что Жанна действительно является еретичкой, этих фактов было явно недостаточно. Суду не хватало безупречных доказательств. И их начали создавать.

Марк Твен по этому поводу пишет: «Кошон не сдавался. Ему ничего не стоило созвать третий суд и – четвертый, и пятый, если будет нужно. Ему была почти обещана огромная награда <…> если увенчаются успехом его старания»[121].

Утром 15 марта в камеру в сопровождении четверых асессоров явился следователь трибунала Жан де Ля Фонтен, который часто замещал на допросах епископа Кошона. Жанна ждала привычных вопросов о «голосах», видениях, мужском костюме и т. д. Но на этот раз вопрос оказался неожиданным:

– Согласна ли ты передать свои слова и поступки на суд нашей святой матери церкви?

Девушка даже не сразу поняла, чего от нее хотят. Она попросила уточнить, о каких поступках идет речь.

– О любых. Обо всех вообще, – сказали ей. – Желаешь ли ты подчиниться воинствующей церкви?

Подсудимая не знала, что такое «воинствующая церковь». Собственно, это и неудивительно. Задумаемся, а мы смогли бы ответить на подобный вопрос, не будучи умудренными опытом учеными-теологами?

Жанне объяснили: есть церковь торжествующая, а есть церковь воинствующая. Первая – небесная (это Бог, святые и ангелы), вторая (это духовенство во главе с римским папой) – земная. Воинствующая она потому, что борется за спасение человеческих душ.

Жанна задумалась. Она догадывалась, что в вопросе о подчинении воинствующей церкви скрыт какой-то подвох.

– Я не могу вам сейчас ничего ответить.

Следователь не настаивал на немедленном ответе. Он перешел к другим предметам.

Так была расставлена ловушка, в которую судьи рассчитывали завлечь Жанну. Их расчет строился на том, что она была глубоко убеждена в божественном характере своей миссии. Вопрос о подчинении воинствующей церкви был поставлен так, что девушка, считавшая себя избранницей Бога, увидела в этом требовании посягательство на свое избранничество. И когда на следующем допросе, 17 марта, у нее вновь спросили, желает ли она передать все свои слова и поступки суду воинствующей церкви, то есть папе, кардиналам, прелатам, духовенству и всем добрым христианам-католикам, то есть «церкви, которая как целое непогрешима в своих суждениях и направляется Святым Духом», Жанна ответила, что пришла к королю Франции от Бога, Девы Марии, святых рая и всепобеждающей небесной церкви. Она сказала, что действовала по их повелению, и на суд этой церкви она передает все свои добрые дела, прошлые и будущие. Что же касается подчинения церкви земной, то тут она ничего не может сказать.

Ничего большего судьям и не требовалось. Они добились всего, чего хотели. Подсудимая отказалась признать над собой власть земной церкви. Необходимое доказательство ереси, при этом убедительное, неопровержимое и безупречное, было налицо. Отказ подчиниться воинствующей церкви станет с этого момента главным пунктом обвинения. Ловушка захлопнулась. В тот же день допросы были прекращены.

Пьер Кошон, может быть, не был злым человеком и втайне даже жалел Жанну. Может быть, не были злыми людьми и другие участники процесса, но все они были уверены, что вершат угодное Богу дело, и совесть у них была спокойна, «потому что, – говорили они, – сам Бог, осудивший Адама и Еву в раю, был первым судьей-инквизитором»[122].

* * *

Прокурор Жан д’Этиве приступил к составлению обвинительного заключения. Ему помогал парижский теолог Тома де Курселль. Их работа была тяжелой и кропотливой: из протоколов допросов нужно было извлечь все, что говорило против Жанны, или то, что можно было бы хоть как-то повернуть против нее. Тексты нещадно редактировали и подчищали. В результате на свет появился обширный документ, состоявший из преабмулы и семи десятков статей.

Документ был настолько длинным, что на заседании 27 марта 1431 года в малом зале замка Буврёй подсудимой успели зачитать лишь его первую половину. Оставшуюся часть огласили на следующий день. По каждому пункту Жанна давала краткие показания.

Преамбула обвинительного акта в самой общей форме перечисляла преступления подсудимой. По мнению прокурора, «сия женщина Жанна Дева» была колдуньей, идолопоклонницей, лжепророчицей, заклинательницей злых духов, осквернительницей святынь, смутьянкой, раскольницей и еретичкой. Она занималась черной магией, богохульствовала, проливала потоки крови, обманывала государей и народы, требовала, чтобы ей воздавали божественные почести.

Старательный прокурор решительно не упустил из виду ни одного из всех мыслимых и немыслимых преступлений против веры. При этом создается впечатление, что он руководствовался излюбленным методом фальсификаторов: чем меньше конкретных доказательств, тем более грозно должны звучать общие обвинения. Нужны хоть какие-то основания? Нет проблем. В своих 70 статьях прокурор д’Этиве по мере надобности восполнил отсутствие весомых улик передергиванием фактов и прямыми вымыслами.

Во многих случаях обвинения прямо противоречили данным следствия. Так, например, в седьмой статье, ссылаясь на протокол допроса от 1 марта, прокурор утверждал:

«Названная Жанна некоторое время хранила у себя на груди корень мандрагоры, надеясь этим средством приобрести богатство денежное и мирское»[123].

В протоколе же допроса говорилось следующее: «Спрошенная, что она делала со своей мандрагорой, отвечала, что у нее нет мандрагоры и никогда не было»[124].

Восьмая статья обвиняла Жанну в том, что она отправилась без разрешения родителей в город Невшато, где нанялась на службу к владелице постоялого двора. Подружившись там с женщинами дурного поведения и солдатами, она научилась верховой езде и владению оружием. На самом же деле, и прокурор не мог не знать этого, девушка жила в Невшато вместе со своими приемными родителями и односельчанами, которые укрылись в стенах этого города от нападения бургундцев.

В 9-й статье сюжет о постоялом дворе получал дальнейшее развитие:

Находясь на службе, названная Жанна привлекла к церковному суду города Туля некоего юношу, обещавшего на ней жениться, по случаю чего она часто посещала названный Туль. Этот юноша, проведав, с какими женщинами зналась Жанна, отказался от брака с ней, и Жанна в досаде оставила упомянутую службу[125].

Но, согласно протоколу допроса от 12 марта, дело обстояло с точностью до наоборот: не Жанна принуждала юношу к браку, а он сам обвинил ее перед церковным судом в том, что она, дав слово выйти за него замуж, отказалась сделать это.

Если верить прокурору д’Этиве, то Жанна с детства обучалась у старух искусству магии и ведовства (4-я статья), ходила по ночам на бесовские игрища под «деревом фей» (6-я статья), похвалялась, что родит трех сыновей, один из которых станет римским папой, другой – императором, а третий – королем (11-я статья), и т. д. и т. п.

Помимо откровенной клеветы, прокурор использовал и другой метод фальсификации – полуправду. Так, например, он утверждал, что Жанна наотрез отказалась переодеться в женское платье, даже когда ей пообещали, что за это ее допустят к богослужению и причастию. Она якобы предпочла сохранить свой богомерзкий наряд. Прокурор расценил это как веское доказательство упрямства подсудимой, ее ожесточения во зле, непокорности святой церкви и презрения к божественным таинствам (15-я статья). На самом же деле отказ Жанны снять мужской костюм не был столь категоричным. Более того, девушка сама настойчиво и неоднократно просила суд допустить ее к богослужению, соглашаясь переодеться на это время в женское платье, если оно будет «как у молодых горожанок» и «длинное до пола и без шлейфа». Соответствующую запись в протоколе допроса от 15 марта прокурор, конечно же, оставил без внимания.

Но прокурор д’Этиве явно не учел характер подсудимой, ее живой ум, прекрасную память и умение быстро схватывать суть дела. Жанна стойко защищалась, отводя одно обвинение за другим. Большинство приписываемых ей «преступлений» она отрицала начисто, уличая прокурора во лжи и ссылаясь на свои предыдущие ответы и показания.

Лишь с отдельными статьями обвинительного акта она частично соглашалась, сопровождая свое согласие иным объяснением своих слов и поступков. Как правило, так было, когда прокурор касался ее военной деятельности.

Обвинительное заключение было похоже на откровенный политический заказ а-ля «Сделано в Англии». Жанне ставилось в вину намерение изгнать англичан из Франции (7-я статья), требование отдать ей ключи от завоеванных англичанами городов и убраться восвояси (22-я статья). Из всего этого делался вывод, что Жанна «находилась во власти злых духов, с которыми часто советовалась, как ей надлежит действовать» (23-я статья). Неужели господин прокурор действительно думал, что идею освобождения родной страны мог подсказать только дьявол?

Когда речь заходила о таких «преступлениях», Жанна ничего не отрицала. Да, она действительно взялась за неженский труд, но ведь «на женскую работу всегда найдется много других». Неправда, что она была врагом мира вообще, ведь она просила герцога Бургундского помириться с ее королем. С англичанами дело обстояло иначе, и суть своего отношения к ним Жанна формулировала так: мир с ними будет заключен лишь после того, как они уберутся к себе в Англию.

В целом можно сделать вывод, что труд прокурора д’Этиве пропал даром. Даже тенденциозно настроенным судьям стало ясно, что составленный им документ никуда не годится.

Во-первых, он был перенасыщен обвинениями.

Историк В.И. Райцес по этому поводу замечает: «Прокурор поступил вопреки мудрому правилу, гласящему, что тот, кто слишком многое доказывает, ничего не доказывает. Он доказывал слишком многое, не позаботившись отделить главное и основное от случайного и второстепенного. Среди массы мелких и вздорных обвинений затерялись те, которым судьи придавали решающее значение»[126].

Во-вторых, в обвинительном заключении слишком уж явно проступала политика. Складывалось впечатление, что Жанну судили не за преступления против веры, а за ее военную и политическую деятельность. Но это не входило в компетенцию церковного суда. Ну а явная приверженность прокурора интересам Англии и вовсе лишала судебное разбирательство даже видимости беспристрастия.

И.Р. Григулевич в своей «Истории инквизиции» пишет: «Пять месяцев, пока длился суд над Жанной, свора французских прелатов кормилась за счет англичан. По подсчетам историков, англичанам этот суд обошелся в 10 тысяч ливров, что вместе с ранее выплаченным за Жанну выкупом составляло 20 тысяч ливров. Эти деньги англичане получили с населения оккупированных ими областей Франции»[127].

* * *

Семьдесят статей прокурора д’Этиве были забракованы 2 апреля 1431 года на заседании трибунала в резиденции епископа Кошона. На том же заседании было решено составить новое обвинительное заключение, и сделать это поручили человеку, более для этого подходящему. Этим человеком оказался доктор теологии из Парижа Николя Миди. Через три дня новый документ был готов.

На этот раз он был значительно короче и содержал всего лишь двенадцать статей, каждая из которых представляла собой подборку модифицированных показаний Жанны. Из текста были убраны все явные нелепости. Осталось лишь наиболее «существенное»: «голоса», видения, «дерево фей», мужской костюм, непослушание родителям, попытка самоубийства, уверенность в спасении своей души и, конечно же, отказ подчиниться воинствующей церкви.

Эти двенадцать статей также были фальсификацией, но более утонченной и квалифицированной. Она заключалась в одностороннем подборе цитат из показаний Жанны и в их тенденциозной переработке. Так, например, в восьмой статье, где речь шла о «прыжке с башни Боревуар», воспроизводились слова Жанны о том, что она предпочитает смерть английскому плену, но опускалось то место из ее показаний, где она говорила, что, бросившись с высокой башни, она думала не о смерти, а о побеге. В таком же духе были обработаны и другие ее показания.

5 апреля суд одобрил и утвердил обвинительное заключение Николя Миди. С «Двенадцати статей» сняли копии и разослали их многочисленным консультантам и экспертам. В сопроводительном письме епископ Кошон и инквизитор Ле Мэтр просили сообщить в наикратчайший срок мнение относительно содержащихся в обвинительном заключении показаний подсудимой:

Не противоречат ли эти показания или некоторые из них ортодоксальной вере, святому писанию, решениям святой римской церкви, одобренным этой церковью мнениям и каноническим законам; не являются ли они возмутительными, дерзкими, преступными, посягающими на общий порядок, оскорбительными, враждебными добрым нравам или как-нибудь иначе неблаговидными, и можно ли на основе названных статей вынести приговор по делу веры?[128]

Понятно, что подобная постановка вопроса допускала возможность лишь утвердительного ответа. Консультантам и экспертам оставалось лишь выбрать любые из предложенных определений.

Так они и поступили. Не прошло и двух недель, как трибунал получил более 40 «экспертных» заключений. Совершенно очевидно, что все высказались за осуждение подсудимой, да и могло ли быть иначе, если копии «Двенадцати статей» рассылались лишь тем, кто полностью зависел от англичан и ревностно им служил?

Теперь оставалось услышать решающее слово, и его должен был произнести Парижский университет – этот оплот теологии и гонитель всяческой ереси. В середине апреля четыре члена университетской делегации во главе с Жаном Бопэром отправились в Париж, чтобы привезти оттуда заключение Сорбонны.

«Двенадцать статей» Николя Миди стали, таким образом, предметом широчайшего обсуждения. И только одно заинтересованное лицо ничего не знало об их содержании. Удивительно, но суд не счел нужным ознакомить с этим наиважнейшим документом саму подсудимую.

Грубейшее нарушение норм судопроизводства? Разумеется. Не первое и далеко не последнее. И что дальше? Ничего. На этом суде даже самые элементарные принципы законности попирались буквально на каждом шагу.

* * *

Процесс вступил в заключительную стадию. Теперь перед судьями встала новая задача: заставить Жанну отречься от своих «грехов». Причем сделать это Жанна должна была публично, что, по замыслу организаторов процесса, окончательно развенчало бы Деву в глазах ее религиозных поклонников.

В ход были пущены все возможные средства, начиная от «милосердных увещеваний» и кончая прямыми угрозами.

А 16 апреля Жанна вдруг тяжело заболела. Так тяжело, что думали даже, что она не выживет. Но и болезнь не избавила ее от постоянных визитов судей и настойчивых попыток принудить ее покориться воле святой церкви.

18 апреля в камеру к Жанне явился епископ Кошон в сопровождении большой группы помощников. Секретарь Кошона в тот же день записал следующие слова Жанны:

Я больна и, кажется, смертельно. Если Бог желает оказать мне последнюю милость, то прошу вас принять мою исповедь, дать мне причастие и похоронить в освященной земле[129].

Но смерть Жанны от болезни не входила в планы организаторов процесса. Когда прокурор д’Этиве доложил графу Уорвику, что «подлая девка, должно быть, какой-нибудь дряни наелась», тот послал за врачами и распорядился позаботиться о больной как следует, так как король ни за что на свете не хотел бы, чтобы она умерла естественной смертью.

Жанну лечил личный врач герцогини Бэдфорд. Осмотрев больную, он нашел у нее лихорадку и предложил пустить кровь. Через несколько дней, к великой радости своих мучителей, Жанна выздоровела.

* * *

Едва Жанна оправилась от болезни, как ее привели в малый зал замка Буврёй, где ее уже ждали 65 человек. Это было самое многолюдное заседание трибунала за все время судебного процесса. Вновь увещевать подсудимую на этот раз поручили Жану де Шатийону, другу Пьера Кошона.

И вновь началась «старая песня»: все те же доводы, все те же «голоса»… «дьявольские козни»… «мужской костюм»… «гордыня»… Всё впустую.

А потом наступил момент, когда «милосердное» увещевание закончилось и сменилось прямыми угрозами: «Если ты не доверишься святой церкви и будешь упорствовать, тебя сожгут как еретичку». Жанна продолжала стоять на своем.

12 мая епископ Кошон поставил вопрос о том, не применить ли к дерзкой подсудимой пытку.

А вот это уже было очень серьезно. Пытка – это удивительное изобретение для того, чтобы погубить невиновного, чтобы отнять у него его последнее право – право молчать. О разнообразных и изощренных пытках, применявшихся в XV веке, можно написать целую книгу, но не в этом состоит наша цель.

К счастью для Жанны, десять советников высказались против применения к ней пытки, мотивируя это тем, что «не следует давать повода для клеветы на безупречно проведенный процесс»[130]. Лишь трое настаивали на применении пытки.

Итак, десять против трех. Председателю трибунала пришлось присоединиться к мнению большинства, и от пытки было решено отказаться.

* * *

14 мая Парижский университет на специальном заседании утвердил свое заключение по делу Жанны, поступки которой были квалифицированы как ересь. После этого Генриху VI было направлено письмо, в котором короля просили о следующем:

Чтобы это дело было срочно доведено правосудием до конца, ибо промедление и оттяжки здесь очень опасны, а отменное наказание крайне необходимо для того, чтобы вернуть народ, который сия женщина ввела в великий соблазн, на путь истинного и святого учения[131].

Решающее слово было произнесено.

23 мая Жанну ознакомили с заключением Парижского университета. Председатель суда объявил слушание дела оконченным. Окончательное вынесение приговора было назначено на завтра.

Бедная Жанна! Похоже, что до нее только сейчас стало доходить, что происходит.

Ее охватило оцепенение, когда она поняла, что ее хотят обвинить в том, что она плохая христианка, что она против Бога. Это было до того неслыханно, что она растерялась.

Ужасное состояние! Здесь была и обида, и недоумение, и страх… Да, да, именно страх, причем не столько за свою жизнь (этот страх есть всегда), сколько за какую-то нелепую необратимость всего происходящего. Это была именно та крайняя степень страха, которая лишает человека помощи рассудка, парализует его чувства и волю, делает из человека покорное животное.

* * *

Рано утром 24 мая Жанну под сильной охраной привезли на кладбище аббатства Сент-Уэн. За ночь там соорудили два помоста – один большой, другой поменьше.

На большом помосте разместились судьи и именитые гости, приглашенные поприсутствовать на церемонии оглашения приговора. Среди них был сам Генри де Бофор, с 1426 года кардинал Винчестерский.

Жанна поднялась на малый помост и стала рядом с проповедником, которому предстояло обратиться к ней с последним словом. На эту роль епископ Кошон пригласил странствующего проповедника Гийома Эрара. Предполагалось, что слова незнакомого священника произведут на подсудимую большее впечатление, нежели речи человека, которого она уже не раз видела.

Огромная толпа горожан заполнила пространство между двумя помостами, а поодаль стояла телега палача, уже готовая отвезти осужденную к месту казни.

Слово взял проповедник Гийом Эрар. Он что-то долго говорил о «лозе, которая не может приносить плоды, если она отделена от виноградника», а также о «многочисленных заблуждениях» и «пагубных деяниях», которыми подсудимая поставила себя вне святой церкви. После этого он перешел к французскому королю Карлу VII, заявив, что Франция, которая всегда была оплотом христианства и защитницей веры, теперь обманута, так как ее самозваный правитель положился, как еретик и раскольник, на слова и дела пустой и бесчестной женщины.

После этого Жанна словно очнулась ото сна и закричала, что ее король вовсе не такой, что он самый благородный из всех христиан.

Проповедник дал знак судебному исполнителю Жану Массьё, находившемуся рядом с Жанной, приказав заставить ее замолчать.

Закончив проповедь, Гийом Эрар вновь обратился к Жанне и сказал, что ее слова и поступки следует передать на суд святой матери церкви. В ответ Жанна попросила передать ее дело на суд римского папы, то есть первого после Бога. Она сказала, что, если бы трибунал действительно придерживался правовых норм, он был бы обязан сделать это. То есть отложить вынесение приговора.

Папой в то время был венецианец Евгений IV (в миру – Габриэле Кондульмер), только что сменивший Мартина V (в миру – Оддоне Колонна), умершего 20 февраля 1431 года. Новый папа боролся с кардинальской коллегией, и ему было не до какой-то там Жанны.

По мнению многих историков, обращения к римскому папе нередко бывало достаточно для того, чтобы прекратить процесс инквизиции. Это была своего рода апелляция Жанны – если не формально, то по существу. И эта ее просьба с точки зрения канонического права была вполне законной. Но о каких правовых нормах могла идти речь на этом «спектакле»? Жанне заявили, что «святой отец находится слишком далеко», а каждый епископ и без того является полновластным судьей в своей епархии.

После этого епископ Кошон начал читать приговор. В бумаге, которую он держал в руках, не было слова «смерть». Было сказано лишь, что церковь передает осужденную в руки светской власти, прося обойтись с ней снисходительно и «без повреждения членов». Но в те времена эта лицемерная формулировка могла означать лишь одно – казнь на костре.

Кошон читал медленно и громко. Он словно ждал чего-то, и это «что-то», чего так ждали постановщики этого кошмарного спектакля, произошло. Прервав епископа на полуслове, Жанна закричала, что она согласна подчиниться во всем воле святой церкви, что если священники утверждают, что ее видения и откровения являются ложными, то она не желает больше защищать их.

Короче говоря, Жанна произнесла слова покаяния, и ожидавший ее смертный приговор тут же заменили другим, который судьи заготовили заранее, рассчитывая на то, что обвиняемая отречется.

В новом приговоре говорилось, что суд учел чистосердечное раскаяние подсудимой и снял с нее оковы церковного отлучения. Но так как подсудимая тяжко согрешила против Бога и святой церкви, ее осуждали «окончательно и бесповоротно на вечное заключение, на хлеб горести и воду отчаяния», дабы там, оценив милосердие и умеренность судей, она «оплакивала бы содеянное и не могла бы вновь совершить то, в чем ныне раскаялась».

Огласив этот новый приговор, епископ Кошон распорядился увести Жанну в замок Буврёй. Таким образом, процесс по делу о впадении в ересь «некой Жанны, обычно именуемой Девой», завершился.

Американский философ Берроуз Данэм пишет:

«К восторгу своих инквизиторов, которым следовало бы к этому времени знать ее лучше, она покаялась. Одной из слабых сторон инквизиции являлось то обстоятельство, что раскаяние не сулило обвиняемым ничего хорошего. Так велика была ненависть инквизиции к расколу, что даже тех лиц, которые заявляли, что отрекаются навсегда от своих заблуждений, она карала пожизненным заключением»[132].

Политическая цель процесса была достигнута. Но, вырвав у Жанны слова покаяния, организаторы процесса вовсе не полагали дело законченным. Оно было сделано лишь наполовину, ибо за отречением Жанны должна была последовать ее казнь.

Святая инквизиция располагала для этого проверенным средством, нужно было лишь доказать, что после отречения она совершила «рецидив ереси»: по закону, «человек, повторно впавший в ересь, подлежал немедленной казни»[133]. А в том, что Жанна, приговоренная к пожизненному тюремному заключению, рано или поздно совершит нечто такое, что можно будет расценить как «рецидив ереси», никто не сомневался.

По сути, «милосердный приговор» был лишь временной отсрочкой заранее запланированной казни.

* * *

Прошло два дня. В воскресенье 27 мая по городу распространился слух, что осужденная вновь надела мужской костюм. На следующий день Кошон и восемь его помощников направились в замок Буврёй, чтобы выяснить, так ли это. Оказалось, что так. Жанна встретила судей одетая в свой старый костюм.

На вопрос, зачем она сделала это, Жанна ответила, что сделала это по своей воле, так как находясь среди мужчин, приличнее носить мужской костюм, нежели женское платье.

Казалось бы, безобидный ответ на безобидный вопрос. Но это только казалось. Вечером в доме епископа Кошона собрались секретари трибунала. Вместе они составили некий документ и скрепили его своими подписями. Так появился на свет трагический протокол, согласно которому у Жанны был обнаружен «рецидив ереси».

Как видим, судьба Жанны была окончательно решена в тот самый момент, когда она снова надела мужскую одежду. Именно тогда она вторично впала в ересь, то есть совершила преступление, которое неминуемо влекло за собой смерть на костре.

Как же это произошло? На первый взгляд, этот вопрос может показаться совершенно излишним. Разве сама Жанна не ответила на него? Разве она не заявила, что надела мужской костюм добровольно, и не объяснила, почему она это сделала? К чему же искать загадки там, где их нет?

Все это так. Тем не менее историки вновь и вновь спрашивают себя: как это произошло? Спрашивают потому, что обстоятельства, при которых Жанна вновь надела мужскую одежду, являются в действительности весьма неясными.

Позднее, во время процесса реабилитации, некоторые свидетели, допрошенные следственной комиссией, выдвинули версию, согласно которой английские стражники насильно заставили Жанну надеть мужской костюм.

Особенно подробно и даже красочно рассказал об этом судебный исполнитель Жан Массьё:

«Вот что случилось в воскресенье на Троицу (27 мая) <…> Утром Жанна сказала своим стражникам-англичанам: „Освободите меня от цепи, и я встану“ (на ночь ее опоясывали цепью, которая запиралась на ключ). Тогда один из англичан забрал женское платье, которым она прикрывалась, вынул из мешка мужской костюм, бросил его на кровать со словами „Вставай!“, а женское платье сунул в мешок. Жанна прикрылась мужским костюмом, который ей дали. Она говорила: „Господа, вы же знаете, что мне это запрещено. Я ни за что его не надену“. Но они не желали давать ей другую одежду, хотя спор этот длился до полудня. Под конец Жанна была вынуждена надеть мужской костюм и выйти, чтобы справить естественную нужду. А потом, когда она вернулась, ей не дали женское платье, несмотря на ее просьбы и мольбы»[134].

К этому Жан Массьё добавляет: «Все это Жанна мне поведала во вторник после Троицы, в первой половине дня. Прокурор вышел, чтобы проводить господина Уорвика, и я остался с ней наедине. Тотчас же я спросил у Жанны, почему она вновь надела мужской костюм, и она ответила мне рассказом, который я вам передал»[135].

Показания Жана Массьё прямо противоречат заявлению самой Жанны на последнем допросе 28 мая 1431 года. Приведем выдержку из протокола допроса:

Спрошенная, почему она надела мужской костюм и кто заставил ее надеть его, она отвечала, что надела его по своей воле и без всякого принуждения[136].

Вроде бы яснее сказать невозможно, но, как известно, секретари подчас записывали совсем не то, что говорила Жанна, и не записывали того, что она говорила.

К сожалению, это свидетельство Жана Массьё является единственным, где изложены конкретные обстоятельства дела. Другие современники говорили о том, что Жанну насильно заставили надеть мужской костюм, в более общей и осторожной форме.

Так, например, врач Гийом де ля Шамбр, лечивший Жанну, высказался так: «Спустя некоторое время после отречения, я слышал разговоры, будто англичане подвели Жанну к тому, что она вновь надела мужской костюм. Рассказывали, что они похитили у нее женское платье и подложили мужскую одежду»[137].

Участники процесса Мартен Ладвеню и Гийом Маншон выдвинули другую версию: по их мнению, Жанна надела мужской костюм, чтобы защититься от стражников, пытавшихся ее изнасиловать.

Как бы то ни было, Жанна снова надела мужской костюм, а это было свидетельством «рецидива ереси». Как говорится, что и требовалось доказать. Жанну просто-напросто «поймали», иначе как ответить на вопрос, откуда в ее камере вдруг взялся мужской костюм? Одно из двух: либо его не убрали после отречения, либо подложили потом.

* * *

Провокация удалась, и теперь трибунал мог спокойно приступать к слушанию дела о вторичном впадении в ересь. Это дело было рассмотрено в течение двух дней: 28 мая 1431 года состоялся допрос подсудимой, а 29 мая трибунал принял решение о ее выдаче светским властям. Эта формулировка была равнозначна смертному приговору.

Тем не менее смертная казнь, чтобы она последовала, должна была быть как минимум кем-то провозглашена. Как ни странно, в случае с Жанной д’Арк этого не последовало. После церковного решения гражданский судья, который должен был ее приговорить, ограничился тем, что сказал сержантам: «Уведите, уведите».

Все это выглядит весьма странно, ибо в те времена судебная процедура приговора к смертной казни была четко прописана и строжайшим образом соблюдалась.

То, что происходило, было несправедливо. Невероятно. Ужасно…

* * *

30 мая 1431 года окончательный приговор об отлучении от церкви как вероотступницы и еретички и предании светскому правосудию был оглашен на площади Старого Рынка в Руане. В тот же день последовала казнь.

По мнению историка В.И. Райцеса, это был «политический процесс», задуманный «в качестве воздействия на общественное мнение. По замыслу его организаторов, Жанна должна была умереть от руки правосудия, как официально осужденная еретичка и колдунья, пытавшаяся с помощью дьявола сокрушить поставленную Богом власть. Только такая смерть могла развенчать ее в глазах современников. Только казнь по приговору церковного суда могла опорочить ее успехи – и прежде всего коронацию Карла VII»[138].

Юрист Н.А. Чернядьева по этому поводу пишет: «Несмотря на то, что официально инквизиция была исключена из политического процесса, ее неоднократно привлекали для выполнения политических заказов. В частности, именно с помощью инквизиционных процессов были осуждены на казнь Жанна д’Арк, верхушка ордена тамплиеров»[139].

Суд над маршалом Жилем де Рэ

Вторым резонансным судом, имевшим место во Франции и приведшим подсудимого на костер, был суд над маршалом Жилем де Рэ (его полное имя было Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Рэ, а в старых русских источниках его именуют неправильно – Жиль де Рец).

Это был участник Столетней войны и легендарный сподвижник Жанны д’Арк. Но он был арестован и казнен по обвинению в алхимии и в серийных убийствах, хотя достоверность этих обвинений в настоящее время выглядит сомнительной. Кстати, Жиль де Рэ – это тот самый человек, который послужил потом прототипом для фольклорного персонажа Синяя Борода.

С 1427 года Жиль де Монморанси-Лаваль принимал участие в военных действиях между Англией и Францией. Он был телохранителем и ментором Жанны д’Арк, военным руководителем ее ополчения.

В 25 лет, в июле 1429 года, он получил звание маршала Франции. Получил заслуженно. И именно он приложил огромные усилия, чтобы спасти Жанну, когда та попала в плен. Он собрал войско из наемников и двинулся к Руану, но опоздал: Жанну казнили.

Примерно с 1432 года отношение к Жилю де Рэ при дворе короля Карла VII начало меняться в худшую сторону. Одни историки говорят, что из-за слухов о «распущенном поведении маршала, никак не согласующемся с католическими представлениями о нравственности»[140]. Другие историки уверены в том, что причиной был огромный долг новоявленного короля перед своим маршалом, в результате чего того проще было уничтожить, чем вернуть все, как и было обещано.

В 1433 году Жиль де Рэ вышел в отставку и стал постоянно жить в своем замке Тиффож, в Вандее. Там он, чтобы компенсировать свои огромные финансовые потери за годы войны, начал общаться с разного рода магами, алхимиками и толкователями снов. А те, используя щедрое финансирование своего хозяина, вели поиски «философского камня», подразумевающего превращение недрагоценных металлов в золото и т. д.

* * *

В конце августа 1440 года епископ Нантский Жан де Малетруа в своей проповеди сообщил прихожанам, что ему стало известно о противоестественных преступлениях маршала «против детей обоего пола, согласно содомитской практике»[141]. Епископ потребовал, чтобы все лица, располагающие существенной информацией о таких преступлениях, сделали ему официальные заявления. И посыпались заявления об исчезновении детей, но ничего конкретного против Жиля де Рэ не было. Тем не менее епископ проинформировал о достигнутых результатах главу инквизиционного трибунала Бретани Жана Блуэна. Тот уже был наслышан и об «алхимических изысканиях маршала».

Короче говоря, 13 сентября 1440 года епископ вызвал Жиля де Рэ, не оказавшего сопротивления, в суд. Суд происходил в епископской резиденции. Предварительные слушания состоялись 28 сентября. Потом – 8 октября.

Группу юристов возглавлял Пьер де л’Опиталь, сенешаль Ренна и Нанта, генеральный судья Бретани. От епископального суда присутствовало несколько местных епископов во главе с епископом Нантским Жаном де Малетруа, а от французской инквизиции – главный инквизитор Бретани Жан Блуэн.

Биограф Жиля де Рэ Жак Хеерс сомневается в том, что это был «правильный» инквизиционный процесс. Он пишет: «Жиль де Рэ предстал не перед инквизицией <…> На самом деле, даже говорить о процессе – это уже само по себе тенденциозно <…> Это был церковный процесс, а не инквизиционный, и инициирован он был епископской юстицией, что совершенно не одно и то же. Жан де Малетруа, епископ, не имел отношения к инквизиции <…> а брат-доминиканец из Нанта Жан Блуэн, получивший назначение от великого инквизитора Франции Гийома Мериси, выступал в роли вице-инквизитора епархии и города <…> Две инстанции работали не вместе, а параллельно, начиная и продолжая в одно и то же время одинаковые действия»[142].

Слушание дела началось с того, что прокурор Бретани Гийом Шапейон перечислил 47 пунктов обвинений, инкриминируемых маршалу. После прочтения каждого из них епископ Нантский осведомлялся, признает ли обвиняемый справедливость сказанного в его адрес. Естественно, маршал ничего не признавал. Более того, он обозвал своих судей «разбойниками и богохульниками» и заявил, что «предпочел бы скорее быть повешенным, чем отвечать таким церковникам и судьям, и что он считает недостойным для себя стоять перед ними»[143].

Это вызывало самую негативную реакцию суда и присутствовавших в зале зрителей. В адрес Жиля де Рэ неслись оскорбления, женщины бросались на охранников, чтобы прорваться поближе и суметь плюнуть «проклятому злодею» в лицо.

Какими бы крепкими ни были нервы закаленного в боях полководца, вряд ли он мог не испытать потрясения, и тем поразительнее выглядели его самообладание и упорство, с какими он продолжал твердить о своей невиновности и требовать адвоката. Заслушав половину из 47 пунктов обвинения, суд постановил закончить свое первое заседание.

На следующий день, 9 октября, нантский нотариус Николя Шато отправился в крепость Шато-дю-Буффе, где сообщил узнику, что на следующее утро тот должен лично предстать перед мессиром де л’Опиталем.

Жиль де Рэ, числивший себя членом монашеского ордена кармелитов, основанного в середине XII века, встретил его в белых одеждах, распевая молитвы. Когда вызов в суд был оглашен, он приказал слуге угостить нотариуса вином и лепешкой, а сам с покаянным видом возобновил молитвы.

Утром 10 октября капитан Жан Лаббе с четырьмя вооруженными солдатами доставил маршала в помещение суда. Жиль де Рэ просил, чтобы его сопровождали его помощники и телохранители Анрие Гриар и Этьен Корийо, но ему было в этом отказано.

Сабин Бэринг-Гулд в своей «Книге оборотней» пишет:

«Маршал надел все боевые знаки отличия, словно желал произвести впечатление на судей: на шее у него висели массивные золотые цепи нескольких рыцарских орденов. Вся одежда, за исключением камзола, была белой в знак покаяния. Камзол из жемчужно-серого шелка украшали золотые звезды и алый кушак, с которого свешивался кинжал в алых бархатных ножнах. Ворот, обшлага и полы камзола были отделаны мехом белого горностая, на что имели право только самые родовитые вельможи Бретани. Длинные остроносые туфли также были белого цвета»[144].

Никто, глядя на маршала, не подумал бы, что он жесток и порочен. Напротив, весь его облик говорил о том, что судить собрались человека самого что ни на есть положительного. Только лицо его было бледное и печальное, борода же, подстриженная клинышком, отличалась черным цветом, который при определенном освещении отливал синевой. Кстати сказать, именно за эту особенность Жиля де Рэ и прозвали «Синей Бородой», и под этим страшным именем он стал фигурировать в народных сказаниях, где события его жизни излагались так, словно он одну за другой убивал своих жен.

Приветствуя судей, Жиль де Рэ сказал, что просит поспешить с его делом и поскорее принять решение, ибо он преисполнен рвения полностью посвятить себя Господу. Он заявил, что внесет очень богатые пожертвования во все храмы города Нанта, а также раздаст остальное нуждающимся людям.

В ответ на это Пьер де л’Опиталь отметил, что забота о спасении души – это дело очень важное, но его сейчас гораздо больше волнует вопрос о спасении тела Жиля де Рэ.

Маршал сказал, что исповедовался у братьев-кармелитов и получил от них отпущение грехов. А епископ Жан де Малетруа заявил, что человеческий суд и суд Божий – это разные вещи, и никто сейчас не может сказать, каким будет окончательный приговор. А раз так, то Жилю де Рэ будет лучше приготовиться к защите.

Ответом на это стал шум в зале, который удалось пресечь лишь с помощью солдат охраны. Шумели приглашенные, то есть те люди, кто мог сообщить хоть какие-нибудь сведения о преступных деяниях маршала, – а уж власти постарались придать процессу как можно большую гласность, и допуск зрителей в зал был свободным.

Картина заседания, проходившего 13 октября 1440 года, практически полностью повторила все то, что происходило до того. Из опубликованных историком Жюлем Кишера стенограмм этого процесса можно заключить, что маршал не менял выбранной линии поведения. Несмотря на это, председатель суда Жан де Малетруа признал обвинения в адрес Жиля де Рэ весьма серьезными и заявил, что суд готов принять дело к формальному рассмотрению.

Обвинение выглядело следующим образом: убийства, педофилия, обращение к демонам, занятия алхимией и т. д. Всего в обвинении было названо около 140 жертв преступной деятельности маршала из Шантосэ, Машекуля, Тиффожа, Нанта, Бургнёфа и Ванна. Соответственно, обвинители потребовали отнять у Жиля де Рэ все его имущество, и это якобы должно было гарантировать ему жизнь. Конечно же в ответ на это маршал возмутился. Он заявил, что «лучше пойдет на виселицу, чем под суд, где все обвинения лживы, а все судьи – злодеи». Для эпохи, пропитанной сословным этикетом, эта выходка обвиняемого была шокирующей. Ее и сейчас без всякого преувеличения можно было бы назвать «неуместной». Реакция последовала незамедлительно: епископ Нантский, не откладывая дела в долгий ящик, отлучил Жиля де Рэ от церкви.

Отлучение от церкви – для XV века это было очень серьезно. Это было не просто запрещением участвовать в совершении тех или иных религиозных действий. Для обвиняемого это означало, что он лишался права на причащение и отпущение грехов, то есть он становился еретиком со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Следующее заседание было назначено на субботу, на 15 октября. То есть обвиняемый получил двое суток на размышления и имел возможность оценить все масштабы своего несчастья.

15 октября 1440 года суд возобновил свою работу, но теперь судебный процесс уже проходил без зрителей.

С этого момента Жиль де Рэ согласился давать показания, точнее – согласился выслушать составленное заранее обвинение и ответить по каждому из его пунктов.

Конечно же это было связано с тем, что маршала отлучили от церкви, а посему он «униженно, со слезами на глазах просил представителей Церкви, о которых он так плохо и нескромно говорил, простить ему его оскорбления»[145].

Пьер де л’Опиталь призвал Жиля де Рэ поклясться, прежде чем отвечать, на Евангелии говорить правду и одну только правду. На это маршал возразил, что клятву должны приносить свидетели, а не обвиняемый. И тогда генеральный судья Бретани сказал, что обвиняемого в столь тяжких преступлениях можно вздернуть на дыбу и заставить говорить правду, если ему так больше по вкусу.

Жиль де Рэ побледнел, бросив на Пьера де л’Опиталя взгляд, полный ненависти, но затем он взял себя в руки и сказал, что все обвинения против него – это чей-то отвратительный вымысел.

Пьер де л’Опиталь переспросил, означает ли это, что все свидетели, которые сообщили о похищении своих детей, лгали, находясь под клятвой.

Жиль де Рэ стал отрицать свою причастность к этим похищениям. И тогда Пьер де л’Опиталь предложил допросить Анрие Гриара и Этьена Корийо, которых должны вот-вот доставить в суд. Маршал выразил протест против того, чтобы его людей привлекали в качестве свидетелей, так как, как он сказал, «судьба господина не должна зависеть от мнения его прислуги». Более того, он потребовал, чтобы его, заслуженного человека, маршала Франции и барона герцогства Бретонского, оградили от измышлений всякой черни.

Пьер де л’Опиталь вскипел и пригрозил отправить Жиля де Рэ на дыбу, иначе суд не добьется ничего путного. А тот заявил, что просит отложить рассмотрение дела, дабы он мог проконсультироваться по поводу выдвинутых против него обвинений, которые он как отрицал, так и продолжает отрицать.

Пьер де л’Опиталь отложил слушания.

16 октября наступила очередь монаха Франческо Прелати. Этот итальянец в свои 24 года был уже опытным обманщиком, выдающим себя за знатока. Хорошее образование и приятная внешность привлекали «клиентов» и внушали доверие, и ему не стоило большого труда убедить в свое время Жиля де Рэ в своей способности вызывать демона по имени Баррон.

Историк О.И. Тогоева пишет о нем так: «Этот высокообразованный алхимик и сам в не меньшей степени был склонен смешивать фольклорные и „ученые“ представления о Дьяволе <…> Он рассказал о единственной удачной попытке вызова Нечистого в замке Жиля де Рэ. Эта история в большей степени напоминает сказку, нежели пересказ какого-нибудь демонологического трактата»[146].

Но, по сути, этот «свидетель» дал весьма пространные показания как о своих отношениях с Жилем де Рэ, так и о его планах. А еще он много говорил о «своем» демоне Барроне, а также о явленных им чудесах, предсказаниях и превращениях. Понятно, что его рассказ напоминал сказку. Якобы Жиль де Рэ собственной кровью написал текст договора с демоном, в котором просил для себя три великих дара: всеведения, богатства и могущества. Поскольку демон требовал жертвы, маршал принес таковую: казнил ребенка, имя которого, однако, «свидетель» назвать не смог.

По меркам сегодняшнего дня, «показания подобных „свидетелей“ больше походили на какой-то цирк, чем на серьезные агрументы в пользу обвинения»[147]. Более того, как потом выяснится, этот самый Франческо Прелати сумел избежать смертной казни, и это не может не наводить на определенные догадки…

Кстати сказать, точно так же не пострадал и еще один «свидетель» – Жиль де Силле, который был не только одним из алхимиков маршала, но и его духовником.

17 октября давали показания Анрие Гриар и Этьен Корийо. Но сначала Пьер де л’Опиталь приказал секретарю вновь зачитать обвинительный акт, чтобы предполагаемые сообщники Жиля де Рэ услышали, в каких преступлениях обвиняется их хозяин. Анрие Гриар зарыдал, а потом заявил, что расскажет обо всем, хотя и очень боится гнева Божьего. Встревоженный Этьен Корийо попытался помешать ему, сказав, что его товарищ повредился рассудком. Но его заставили замолчать. Однако Анрие Гриар все же стал говорить, и вот вкратце суть его признания.

Окончив университет в городе Анже, он получил должность чтеца в доме Жиля де Рэ. Потом маршал проникся к нему симпатией и сделал его своим ближайшим помощником. Когда Рене де Ля Сюз, брат маршала, вступал во владение крепостью Шантосэ, один из его помощников, побывавший там, поведал Анрие, что якобы обнаружил в потайном подземелье одной из башен трупы детей. Они были обезглавлены или страшно изуродованы. Тогда Анрие подумал, что все это клеветнические домыслы. А некоторое время спустя Жиль де Рэ вызвал к себе Анрие Гриара и Этьена Корийо, а также некоего Робэна-Малыша (двое последних к тому времени якобы давно уже были посвящены во многие тайны своего господина). Прежде чем довериться Анрие Гриару, маршал взял с него клятву никогда не разглашать то, о чем он узнает. Затем, когда Анрие поклялся, Жиль де Рэ сказал, что необходимо уничтожить детские трупы. После этого Анрие Гриар, Этьен Корийо и Робэн-Малыш отправились в башню, где якобы находились трупы. Они их якобы достали, перенесли в другое место, а там сожгли.

Сабин Бэринг-Гулд в своей «Книге оборотней» пишет:

«Анрие насчитал тридцать три детские головки, но тел было больше, чем голов. Эта ночь, сказал Анрие, произвела на него неизгладимое впечатление, и с тех пор его постоянно преследовало видение детских головок, которые катятся, словно кегли, и, сталкиваясь, издают скорбный вопль. Вскоре Анрие начал поставлять детей для хозяина и присутствовал при их умерщвлении. Всех детей неизменно убивали в одном и том же помещении в Машекуле. Иногда маршал принимал ванну из детской крови. Он также охотно поручал Жилю де Силле, Пуату или Анрие мучить детей, испытывая невыразимое наслаждение при виде страданий несчастных. Но самой большой его страстью было купаться в детской крови. Слуги перерезали ребенку яремную вену и направляли струю крови на барона. Иной раз кровью оказывалась залита вся комната. Когда совершалось ужасное деяние и несчастное дитя умирало, маршал исполнялся скорби при виде того, что совершил, и либо в слезах бросался на постель, либо падал на колени и принимался лихорадочно произносить молитвы и литании, пока слуги мыли пол и сжигали в огромном очаге останки убитых детей. Вся одежда и вещи, принадлежавшие маленьким жертвам, также сжигались <…> Анрие признался, что лично присутствовал при умерщвлении таким образом сорока детей и может описать часть из них, если нужно опознать тех, которые считаются похищенными»[148].

После подобного леденящего душу рассказа один из судей все же нашел в себе силы заметить, что невозможно сжечь человеческое тело в домашнем очаге. Но на это Анрие Гриар сказал, что очаг был громадным, и за несколько часов труп сгорал там без остатка, а они потом выбрасывали пепел через окно прямо в ров.

Помощник прокурора сказал, что этот рассказ больше похож на вымысел, и что даже величайшие из извергов не совершали ничего подобного. Однако допрашиваемый продолжал настаивать на своем, рассказывая все новые и новые ужасы. Это привело судей в состояние шока.

Председатель суда Пьер де л’Опиталь приказал дать слово Этьену Корийо.

Однако Этьен Корийо не спешил давать показания против своего господина, и тогда ряд судей, усомнившихся в словах Анрие Гриара, потребовал, чтобы того подвергли пытке. Но в ответ на это Пьер де л’Опиталь заявил, что пытка назначается тем, кто не сознается, а не для тех, кто раскаивается в своих преступлениях. И он потребовал, чтобы пытке подвергли Этьена Корийо, если он и дальше будет молчать.

Несчастный испугался и тут же выразил готовность говорить. По сути, ему ничего не оставалось, как подтвердить сказанное Анрие Гриаром. И эти так называемые «свидетельства» «полностью лишили Жиля де Рэ средств защиты. Из него, по сути, совершенно сознательно сделали идеального злодея, и теперь, по законам того времени, ему ничего не оставалось, как просить прощения у Церкви в расчете на то, что после этого он, расставшись с жизнью, отправится прямо в рай»[149]. А дальнейший ход процесса лишь помог ему в этом, ибо «тот, кто раскаивается в своих прегрешениях, всегда получает прощение Господа».

18 октября в зал приглашались только свидетели обвинения и так называемые «доносчики», то есть люди, желавшие сделать заявление добровольно. Cначала разбирали пункты обвинения, связанные с алхимическими изысканиями Жиля де Рэ и его сношениями с нечистой силой. Многие утверждали, что видели своими глазами помещения в замке Тиффож, украшенные каббалистической и сатанинской символикой. Штатные алхимики маршала рассказали о сути проводившихся по его указанию экспериментов.

19 октября были заслушаны свидетельства еще пятнадцати человек: врачей, аптекарей, ученых и торговцев. Все они были почтенными жителями Нанта, и все они единогласно обвинили Жиля де Рэ в убийствах детей, вызывании демонов, кровавых жертвоприношениях и других зверствах.

Генеральный судья Бретани спросил Жиля де Рэ, готов ли он отвечать. На это маршал спокойно ответил, что готов, но при этом он оставляет за собой право обратиться к всемилостивейшему вмешательству Его Величества короля Франции, которому он долгое время служил в качестве маршала…

Его перебили, заявив, что король Франции не имеет отношения к данному делу. Тогда Жиль де Рэ сказал, что он является еще и вассалом герцога Бретонского, а посему он обращается к Его Светлости с просьбой разрешить ему удалиться в монастырь, чтобы там замаливать свои грехи.

20 октября Жиль де Рэ снова появился перед судьями, и епископ Жан де Малетруа спросил его, может ли он сказать что-либо в оправдание своих преступлений.

На это маршал ответил, что достаточно будет и предыдущих разъяснений.

Пьер де л’Опиталь, в свою очередь, предложил отсрочить новое слушание, пока готовятся письменные показания против обвиняемого.

Жиль де Рэ сказал, что это излишне.

Тогда Жан де Малетруа спросил его, не станет ли он опровергать показания свидетелей. А после отказа он заявил, что это не кажется ему достаточным. И он потребовал применить к Жилю де Рэ пытку, что было встречено остальными судьями с одобрением.

И тут следует еще раз отметить, что в целях получения каких-либо данных обвиняемого в те времена имели право подвергнуть пытке, в том числе и после оглашения приговора. И во Франции пытка была отменена лишь в 1784 году.

Очередное заседание суда началось в два часа пополудни в пятницу, 21 октября 1440 года, и суд постановил пытать маршала, дабы побудить его прекратить гнусное запирательство. Жиль де Рэ был приведен в пыточную камеру и там стал «униженно просить» перенести пытку на следующий день, чтобы иметь возможность «признаться в выдвинутых против него обвинениях так, чтобы судьи остались довольны, и не понадобилось бы его пытать»[150].

Но его не послушали. Как и следовало ожидать, растянутый на дыбе маршал быстро прекратил «гнусное запирательство» и пообещал изменить свое поведение в суде. Доставленный после этого в суд, он преклонил колени перед епископом Нантским и попросил его снять с него отлучение от церкви. Маршал принес присягу на Библии и изъявил готовность чистосердечно признаться во всех своих преступлениях.

Впрочем, маршал все-таки выразил несогласие с прозвучавшими обвинениями в свой адрес, но лишь один раз: когда речь пошла о заключении договора с дьяволом и о принесении ему жертв. Но, по большому счету, он уже не в силах был повлиять на дальнейшее развитие событий. Его еще раз доставили в пыточную камеру и вновь растянули на дыбе. После этого Жиль де Рэ окончательно пал духом и стал умолять прекратить пытку, заявив, что готов сознаться, что «наслаждался пороком». Он подробно описал излюбленные способы убийства детей и собственные ощущения при этом, признал факт коллекционирования «прекраснейших головок»[151]. Он сам определил число замученных им детей в восемьсот (примерно по одному в неделю на протяжении последних пятнадцати лет), но суд посчитал достаточной цифру в сто пятьдесят погибших детей.

В судебных отчетах потом было отмечено, что Жиль де Рэ прекратил запираться и сознался во всем «добровольно и свободно». Про «добровольно» и «свободно» сейчас даже и говорить не хочется, а вот относительно «сознался» следует отметить, что он не сознался, а лишь под пытками согласился со всеми статьями обвинения, которые были ему зачитаны. Это немного не одно и то же…

Историк О.И. Тогоева по этому поводу делает следующее замечание:

«Обратим внимание на одно важное обстоятельство. В обвинениях, выдвинутых против Жиля де Рэ, только одна часть могла быть действительно доказана с помощью свидетельских показаний и вещественных улик. Алхимия, колдовство, чтение запрещенных книг, вызовы демонов, общение с еретиками и колдунами, попытки заключить договор с дьяволом – все эти атрибуты любого ведовского процесса никем и ничем не могли быть подтверждены. Но для церковного суда и суда инквизиции доказательства в этом случае не требовались: подозреваемый изначально считался виновным. Именно поэтому так мало изменялись статьи обвинения на протяжении всего процесса. Другое дело – похищение, изнасилование и убийство детей. Эти преступления всегда находились в ведении светского суда, а потому и расследовались соответствующим образом. Впрочем, недостатка в свидетелях не было»[152].

23 октября трибунал приговорил Анрие Гриара и Этьена Корийо к смертной казни.

24 октября Жиль де Рэ не сделал ни малейшей попытки защищаться, но попробовал купить снисходительность епископа взяткой, пообещав передать все свои земли и имущество Церкви и умоляя разрешить ему удалиться в монастырь кармелитов в Нанте. Просьбу безоговорочно отвергли.

В тот же день было оглашено специальное обращение к жителям герцогства Бретонского, в котором кратко излагалась суть полученных в ходе процесса признаний Жиля де Рэ. Всем честным католикам предлагалось «молиться за него».

* * *

25 октября 1440 года Жиль де Рэ именем Господа и в связи со своим признанием был назван еретиком, вероотступником, вызывателем демонов и т. д.

Чтобы было понятно: 25 октября это сделал церковный (епископско-инквизиторский) суд, а для определения наказания за все это он передал дело в светский суд. Тем временем светский суд под председательством Пьера де л’Опиталя предъявил маршалу обвинение в убийствах (чего не могли делать церковные суды) и вскоре осудил его по этому обвинению.

Понятно, что решение суда могло быть только одним и никаким другим. Однако по вопросу о способе казни мнения разошлись. Члены светского суда придерживались на этот счет разных точек зрения. И тогда Пьер де л’Опиталь поставил вопрос на голосование и сам подсчитал голоса, после чего снова занял председательское кресло и торжественно провозгласил, что суд приговаривает Жиля де Монморанси-Лаваля, барона де Рэ к смертной казни через повешение с последующим сожжением. Он также сказал, что данный приговор обжалованию не подлежит и должен быть приведен в исполнение завтра утром, между одиннадцатью и двенадцатью часами.

Французский историк Жак Хеерс пишет:

«Достоверным и совершенно неоспоримым фактом является то, что Жиль де Рэ <…> был осужден епископским судом в Нанте в 1440 году за ересь, призывы демонов, занятия черной магией и содомию. Вместе с этим герцогский суд обвинил его в вероломстве по отношению к своему сюзерену, а также в похищении и зверских убийствах детей»[153].

Возникает вопрос, что это за вероломство по отношению к своему сюзерену?

Историк О.И. Тогоева отвечает на этот вопрос так:

«Непосредственным поводом для возбуждения дела против Жиля де Рэ стало вовсе не колдовство и не систематические похищения детей. 15 мая 1440 года Жиль совершил вооруженное нападение на замок Сен-Этьен-де-Мер-Морт – владение, до недавних пор принадлежавшее ему самому, но проданное им Жоффруа Ле Феррону, казначею герцога Бретонского. Сам Жиль объяснял впоследствии это нападение тем, что не получил причитавшихся ему от продажи денег. Жан V[154] решил наказать своего барона, наложив на него штраф в 50 тысяч золотых экю, который тот, видимо, и не думал платить, укрывшись в замке Тиффож, находившемся в королевской юрисдикции»[155].

Как видим, дело это было не столько политическое, как в случае с Жанной д’Арк, а банально имущественно-финансовое.

Историк Жак Хеерс так и пишет:

«Жиль де Рэ стал жертвой несправедливого процесса, инициированного его противниками, которые его подавили ради того, чтобы овладеть его имуществом»[156].

День 25 октября стал последним днем процесса. Все высшие церковные чины собрались под председательством Жана де Малетруа в присутствии всех судей и остальных членов трибунала. В зале яблоку негде было упасть, охрана, как и прежде находящаяся под началом капитана Жана Лаббе, была усилена.

25 октября было объявлено о постановлении епископа Нантского «об исторжении Жиля де Рэ из лона Церкви Христовой» за его тяжкие прегрешения против Церкви и Веры. В этот же день Пьер де л’Опиталь, генеральный судья Бретани, подписал приговор обвиняемому.

Маршал Франции был приговорен к сожжению живым на костре. Вместе с ним должны были погибнуть и непосредственные участники его преступных оргий – Анрие Гриар и Этьен Корийо.

Но потом Жилю де Рэ вновь было предложено примирение с церковью. Это позволяло избежать гибели на костре, поскольку покаявшегося еретика нельзя было сжигать живым. Примирившихся с церковью душили «гароттой» (петлей с палкой), что было все-таки быстрее и гуманнее смерти в огне.

Естественно, несчастный на это согласился. Он упал на колени и, прижав сложенные вместе руки к груди, со слезами отчаяния на глазах стал умолять вернуть его в лоно церкви. Епископ и инквизитор удовлетворили его просьбу.

С точки зрения современного человека, все это выглядит каким-то бредом, но тогда все это имело смысл, и все тонкости средневекового законодательства соблюдались точно так же, как и в ходе процесса над Жанной д’Арк. А кончилось все тем, что осужденного препроводили в тюремную камеру. Капитан Лаббе со своими солдатами сопровождал его, получив приказ защищать Жиля де Рэ от толпы. Но люди повели себя удивительно: все были охвачены совершенно необъяснимым благоговением к преступнику, идущему на смерть. Слов проклятий не было слышно, и даже стража невольно старалась идти с осужденным в ногу.

К сожалению, маршалу от этого не было легче: он ни на кого не смотрел, ничего вокруг не замечал.

В ночь на 26 октября 1440 года шли напряженные переговоры между родными Жиля де Рэ и его судьями: обсуждался вопрос о судьбе тела маршала. В конце концов стороны сошлись на том, что сожжение тела будет формальным, а тело маршала будет передано родственникам для захоронения.

Рано утром 26 октября Жиль де Рэ исповедовался и отправился на казнь.

* * *

Разные авторы описывают казнь Жиля де Рэ по-разному, но наиболее красочно сделать это удалось французскому историку Жоржу Бордонову в книге «Реквием по Жилю де Рэ»:

«В девять часов утра раздался перезвон всех колоколов: от главного колокола собора, исполняющего похоронный звон, до прерывисто перезванивающихся между собой колоколов квартальных церквей, монашеских и частных часовен. На небе не было ни единого облака, оно казалось подобным голубому шелковому лоскуту с солнечным карбункулом в середине. В окнах мелькали лица горожан. Люди появлялись у своих дверей и около витрин лавчонок. Дети были одеты в праздничные многоцветные одежды, они держались за руки своих родителей, морщившихся от прохладного утреннего воздуха. Весь город до самых окраин превратился в огромный муравейник. Прохожие окликали друг друга, сновали вдоль улиц, собирались в плотные группы. Всадники спешивались. Хозяйки второпях закалывали волосы, поддерживая свои высокие прически, закрепляя на них бархатные чепчики. Собаки весело лаяли. Любопытные чайки пролетали низко над крышами и снова возвращались посмотреть на необычное оживление. Погода была настолько праздничная, что хотелось смеяться и петь, если бы гулкий звон колоколов не напоминал о важности происходящего <…>

Наконец главные ворота собора тяжело открываются. У паперти образуется процессия, вот она начинает движение. Показался епископ, одежда которого переливается золотом. У него в руках ковчег, где помещен кусочек настоящего святого дерева. Поравнявшись с ним, люди опускаются на колени и крестятся. Он идет впереди всего клира, впереди распятий, укутанных крепом; за ним следует Бретонский двор, в центре его монсеньор герцог, герцогиня и высшие офицеры: Жоффруа Ле Феррон, его казначей, Пьер де л’Опиталь, верховный судья, Артюр де Ришмон, коннетабль Франции. За ними – магистрат в алых, отороченных горностаем одеждах. Затем – сеньоры герцогства и представители братств со своими знаменами, родственники и близкие жертв Жиля, а позади них – семья приговоренного: брат Рене де Ля Сюз с семьей, Катрин де Туар[157], одетая в белое в знак траура, – среди пяти других дам, – а также слуги <…>

Толпа разрастается с каждым перекрестком: торговцы запирают лавки, вешают замки на двери и бегут вслед за бесконечной процессией… Священники запевают псалмы, им вторят тысячи голосов, возносящих слова надежд или сожалений. Дети боятся выпустить юбки матерей. Старики стучат палками о мостовую и ловят веяния своей молодости. Над головами раскачиваются небольшие кресты и оливковые венки паломничества»[158].

Далее в камеру к приговоренному маршалу зашел капитан Жан Лаббе и пригласил его «на выход».

Огромная процессия пошла по городу от тюрьмы до места казни. Как ни странно, в те времена люди обычно не испытывали ненависти к сжигаемому. Казалось бы, Жиль де Рэ был страшным злодеем, но во время процессии все распевали молитвы о спасении его души.

Увидев большую кучу дров и хвороста, Жиль де Рэ обратился к Анрие Гриару и Этьену Корийо. Те дрожали от страха, и он призвал их держаться и не забывать о милости Божьей, ибо нет такого греха, какого он не мог бы простить в доброте своей, если искренне раскаяться.

Взойдя на приготовленные дрова, Жиль де Рэ крикнул, обращаясь ко всем собравшимся, что он христианин и что он просит всех молиться за него и просить для него Божьего прощения.

Палач вопрошающе посмотрел на герцога Бретонского: что, начинаем? Но епископ Жан де Малетруа остановил его, дав Жилю де Рэ время для последней молитвы.

Французский историк Огюст Валле де Вирвилль описывает казнь так:

«Были сооружены три эшафота <…> Жиль в присутствии огромной толпы зрителей был привязан за шею к столбу, при этом ноги его были поставлены на приставную лестницу, которая возвышалась над костром. Он сказал, что хочет умереть первым, на глазах у своих товарищей <…> Палач выбил из-под него лестницу, и Жиль умер от удушения. Потом зажгли костер лишь для проформы»[159].

А вот описание писателя и издателя И.И. Ясинского: «Народ рыдал от жалости; в барине-демономане он видел только несчастного, оплакивавшего свои преступления. С утра народ ходил по городу процессией, на улицах звучали псалмы, и многие давали обещание поститься три дня, чтобы успокоить душу Жиля де Рэ»[160].

Считается, что родственники маршала не захотели «оскорблять гробом с его останками фамильные склепы», а посему тело Жиля де Рэ и было погребено в церкви, расположенной на самой окраине Нанта. Историк Огюст Валле де Вирвилль точно называет эту церковь – Нотр-Дам де Карм. И это удивительно, ибо прах сожженных еретиков и преступников обычно сразу пускали на ветер. Захоронение же останков Жиля де Рэ в церкви говорит о многом…

Франческо Прелати был приговорен к пожизненному заключению, но сумел бежать из тюрьмы. Однако потом он начал делать фальшивые документы, его схватили, и в 1445 году он был повешен.

И.И. Ясинский пишет: «Так кончилась страшная история страшного маршала. Прозвище „Синяя Борода“, данное ему, прежде принадлежало бретонскому королю Комору, замок которого, построенный в VI веке, до сих пор существует <…> Легенда эта ближе всего подходит к истории Синей Бороды, обработанной остроумным сказочником Перро. Но каким образом прозвище „Синяя Борода“ перешло от Комора к Жилю де Рэ, неизвестно. Быть может, до Жиля де Рэ король Комор был самым популярным из легендарных преступников, но Жиль де Рэ превзошел его и заставил потонуть в блеске своей кровавой славы»[161].

* * *

Жанна д’Арк была реабилитирована в 1456 году. А потом ее даже канонизировали. В 1992 году попытались реабилитировать и Жиля де Рэ.

И.И. Ясинский констатирует: «Достойно внимания, что как Жанна д’Арк, величайшая из светлых личностей средневекового периода истории, так и Жиль де Рэ <…> оба погибли на костре. Что человечество не прощает выдающихся злодеяний, это понятно; но оно не прощает также и выдающихся добродетелей!»[162]

Дело в том, что, как и в случае с Жанной д’Арк, историки практически сразу же начали указывать на разного рода изъяны, имевшие место в процессе над Жилем де Рэ.

Прежде всего, под сомнение были поставлены сами факты совершения маршалом вменявшихся ему преступлений. Намекалось на возможность его оговора специально подготовленными «свидетелями», отмечалось, что признания, полученные под пыткой, немногого стоят. Понятное дело, пытка позволяет легко манипулировать волей человека, а все эти разговоры о том, что «пытка обвиняемого не была избыточной», что она была «очень и очень умеренной», все это – детский лепет. Пытка есть пытка, и один факт ее применения существенно снижает значимость самообличающих показаний обвиняемого. Кроме того, удивительным выглядит следующий факт: такие персонажи, как тот же колдун Прелати, пытке вообще не подвергались.

В самом деле, судебное разбирательство по делу маршала выглядит как незаконное. Обвиняемому не был предоставлен защитник, «незначительные» показания вообще не заслушивались, а сам барон был подвергнут пыткам…

Многое в этой истории вызывает сомнение. Например, остается непреложным фактом, что в замках маршала так и не нашли ни одного трупа. К тому же надо учесть, что в те времена во Франции ежегодно пропадало без вести не менее двадцати тысяч мальчиков и девочек. По сути, доказаны были лишь занятия алхимией.

В число судей были назначены злейшие недруги маршала. К ним относился и давно враждовавший с Жилем де Рэ епископ Жан де Малетруа, а сам герцог Жан V Бретонский еще до окончания расследования отписал имения барона своему сыну.

Да, Жиль де Рэ сознался в своих преступлениях, но он сделал это, чтобы избежать самого страшного для верующего христианина наказания – отлучения от церкви.

Некоторые историки недаром сравнивают процесс по делу Жиля де Рэ с судом 1307 года над тамплиерами: и там и тут имели место сфабрикованные обвинения, чтобы создать предлог для захвата имущества осужденных.

Короче говоря, история Жиля де Рэ оказалась окружена созданной в ходе процесса легендой, поэтому уже трудно или невозможно разглядеть подлинные черты этого сподвижника Жанны д’Арк.

Тем не менее, как уже говорилось, этот человек вошел в легенду под прозвищем «Синяя Борода», сделался любимым героем французских сказок, стал предметом множества научных исследований и художественных произведений и потому занял достойное место в списке «великих казненных».

Молва приписывает Жилю де Рэ убийство до 200 (по другим данным – до 800) детей, нескольких своих жен (хотя на самом деле у него была только одна жена, которая пережила его).

Некоторые говорят, что после ареста маршала в подземельях его замка якобы нашли массу детских черепов и костей, но археологи не подтвердили этого.

В 1992 году по инициативе писателя Жильбера Пруто, автора книги «Жиль де Рэ, или Пасть волка», во французском Сенате был собран трибунал.

По убеждению Жильбера Пруто, Жиль де Рэ не был злодеем, а стал жертвой хитрой комбинации, направленной на завладение его имуществом. В своей книге Жильбер Пруто наглядно показал, что всеми «свидетелями» манипулировали, а их слова выдергивались из контекста. Вот лишь один пример из книги «Жиль де Рэ, или Пасть волка»: все листы, на которых записывался ход процесса над Жилем де Рэ, были подписаны судьей, как того требовал закон, но этот судья почему-то не подписал листы с «признательными» показаниями маршала, вырванными в ходе пыток. Более того, Жиль де Рэ признался в убийстве 800 детей, хотя от него «требовалось» лишь 140, и при этом ни одного тела так и не нашли. По мнению Жильбера Пруто, «одного этого достаточно, чтобы процесс был признан недействительным»[163].

В самом деле, Жиль де Рэ слишком многим мешал. Он не желал быть обычной пешкой в чьей-то игре, а от таких людей обычно стараются избавиться…

Взять и тривиально убрать с политической сцены своенравного героя Франции, как это нередко делалось с людьми чуть меньшего калибра, было опасно. Тогда-то и была создана так называемая «творческая группа» во главе с Жаном де Малетруа, епископом Нантским. Заручившись покровительством короля, эти люди просто успешно выполнили полученный им заказ.

Трибунал, собранный в ноябре 1992 года, состоял из бывших министров, парламентариев и экспертов, и их целью был пересмотр дела Жиля де Рэ. Этот пересмотр окончился оправданием, однако вердикт этот не мог иметь юридическую силу, так как собранный состав трибунала не имел права пересматривать дела – тем более дела XV века[164].

Русский религиозный философ Е.И. Рерих делает вывод: «Долог список преступлений, совершенных против блага человечества. Долог список мучеников Знания и Света, но такие светлые имена, как Джордано Бруно, Галилей, Ян Гус и Жанна д’Арк, навсегда останутся в памяти человечества как огненные свидетели Царства Дьявола в век Инквизиции!»[165]

Торквемада – генеральный инквизитор Кастилии и Арагона

А теперь вернемся на Пиренейский полуостров. Если говорить о роли Торквемады, то тут важно было бы отметить один важный момент: главными сторонниками учреждения новой инквизиции там был король Фердинанд и папа Сикст IV (в миру – Франческо делла Ровере).

Историк и писательница Н.В. Будур пишет:

«Наказать за <…> отступление от истинной веры – вот тот повод, который использовали папа Сикст IV и Фердинанд V, чтобы учредить в Испании „новую инквизицию“, которая отличалась от старой лучшей организацией и еще большими (оказалось, что и это возможно!) жестокостями»[166].

Что при этом двигало королем? Скорее всего, в нем преобладала банальная жадность, и в инквизиции он видел чрезвычайно удобный способ ограбления своих наиболее обеспеченных подданных. Единственное препятствие, которое ему оставалось устранить, заключалось в его супруге-королеве, которая никак не решалась допустить инквизицию в свои собственные владения.

ЧТОБЫ БЫЛО ПОНЯТНО

Изабелла родилась в 1451 году. Ее отцом был Хуан II, король Кастилии, а матерью – Изабелла Португальская. Она росла девушкой благочестивой и замкнутой, много читала, проводила время в молитвах. Политические интриги ее не волновали. У нее был сводный брат Энрике (сын Хуана II от первого брака), и после смерти отца королем стал он. В 1468 году, когда Изабелле было 17 лет, ее провозгласили наследницей кастильского престола, но опека старшего брата подразумевала, что она должна согласовать с ним свое замужество. Изабелла же ослушалась и, отвергнув предложенных Энрике кандидатов, тайно вышла замуж за принца Фердинанда Арагонского. Король Арагона – отец Фердинанда – видел в этом перспективу объединения с Кастилией. А сама Изабелла, не желая быть пешкой в чьих-то руках, согласилась на брак с молодым принцем, который к тому же обязался жить в Кастилии, чтить законы ее страны и не принимать никаких решений без ее ведома. Тайный брак Изабеллы и Фердинанда был заключен 19 октября 1469 года. Но у Изабеллы был еще и родной брат Альфонсо. Однако тот внезапно умер в возрасте 14 лет, и Изабелла вступила в прямой конфликт с Энрике. 12 декабря 1474 года Энрике IV внезапно умер в Мадриде от неких «желудочных резей», возможно, вызванных отравлением. И Изабелла стала королевой Кастилии.

Историк Артюр Арну характеризует королеву Изабеллу так:

«Чувство гуманности заставляло ее отрицательно относиться к кровавому трибуналу, жестокости которого уже успели привести в ужас всю Испанию, и ее природная честность внушала ей угрызения совести относительно конфискаций имущества, следовавших за каждым постановлением Священной канцелярии»[167].

И вот тут-то и вступил в дело Томас де Торквемада, которого Изабелла обожала и к каждому слову которого она прислушивалась. Как пишет Артюр Арну, он «разрешил, наконец, ее сомнения. Он доказал королеве, что религия предписывает ей способствовать инквизиции»[168].

В книге «Инквизиция» Леонара Галлуа читаем:

«Королева, кроткая и добрая, не могла позволить обращения со своими подданными, несогласного с ее характером. Но духовник ее Томас де Торквемада <…> нашел средство успокоить сомнение королевы; он доказал ей, что эта мера есть обязанность, налагаемая религией в тех обстоятельствах, в которых находится теперь Кастилия, – и он получил согласие королевы»[169].

* * *

В феврале 1482 года, как мы уже говорили, папа Сикст IV назначил Торквемаду инквизитором. Но первым инквизитором-доминиканцем испанского происхождения был вовсе не он.

Еще в середине XIII века папа Иннокентий IV (в миру – Синибальдо Фиески, граф Лаваньи) адресовал частное бреве (письменное послание) приорам доминиканских монастырей Лериды и Барселоны, чтобы они предоставили арагонскому королю Хайме I монахов своего ордена для исполнения обязанностей инквизиторов. Ими стали брат Педро де Тоненес и брат Педро де Кадирета. И потом испанцев (понятно, что под испанцами мы тут понимаем людей, живших на Пиренейском полуострове и разговаривавших на испанском языке[170]) среди инквизиторов было немало.

* * *

Как мы уже знаем, когда инквизиторы Мигель де Морильо и Хуан де Сан-Мартин начали исполнять свои обязанности в Севилье, репрессии начали множиться, словно снежный ком. В ответ тут же последовали жалобы на действия инквизиторов, обращенные к папе.

В результате в апреле 1482 года папа Сикст IV издал буллу, выражавшую сожаление о том, что многие праведные христиане без каких-либо серьезных доказательств были брошены в тюрьмы, подвергнуты пыткам и лишены своего имущества. В том же документе папа делал вывод о том, что «инквизицией уже некоторое время движет не ревностное служение вере и спасению душ, а жажда богатства»[171].

В соответствии с этим все полномочия, данные инквизиции, были аннулированы, и папа потребовал, чтобы инквизиторы были поставлены под контроль местных епископов. Такие меры были, разумеется, дерзким вызовом монархии, и Изабелла с Фердинандом были этим сильно возмущены. Сделав вид, что сомневается в подлинности папской буллы, Фердинанд отослал Сиксту IV лукавое послание, которое заканчивалось следующими словами: «Доверьте нам заботу об этом вопросе»[172].

* * *

Получив такой отпор, папа полностью капитулировал, и 2 августа 1483 года появилась новая булла, которая учреждала постоянный Священный трибунал инквизиции в Кастилии, вверив ему полномочия высшей инстанции инквизиции, которой должны были подчиняться все инквизиторы вообще и каждый из них в отдельности.

Для управления этим Священным трибуналом была создана новая должность генерального (великого или верховного) инквизитора Кастильского королевства. Первым эту должность занял Томас де Торквемада, человек, который за ночь мог прочитать сотню донесений и доносов.

По мнению историка Жана Севиллья, «инквизитор – это слово, обремененное позором»[173].

При этом ряд специалистов отмечают незаурядные способности тех, кто исполнял эту роль. В частности, историк Бартоломе Беннассар пишет, что инквизиторы были «людьми удивительных интеллектуальных качеств», а инквизиция вела судопроизводство «очень точно и очень скрупулезно». Этот же автор утверждает, что инквизиция была «правосудием, которое практикует внимательное изучение свидетельств, которое осуществляет тщательную проверку, которое без скряжничества принимает отвод обвиняемыми подозрительных свидетелей, которое очень редко прибегает к пыткам и которое соблюдает легальные нормы <…> Она была правосудием, озабоченным тем, чтобы обучать, объяснять обвиняемому, в чем он заблуждается, правосудием, которое внушает и советует, приговоры которого касаются только рецидивистов»[174].

Как же отличается все вышесказанное от традиционных представлений о кровожадных и фанатичных инквизиторах, забавляющихся пытками и тысячами отправляющих ни в чем не повинных людей на костер…

А теперь еще раз обратим внимание на тот факт, как произошло назначение Торквемады. По правилам, пост генерального инквизитора должен занимать человек, назначаемый папой, но во всех своих действиях он должен был быть подотчетен королевской чете.

Французский писатель Жак Коллен де Планси пишет:

«Когда Изабелла увидела, что инквизиция укрепляется, она попросила папу придать этому трибуналу такую форму, которая могла бы удовлетворить всех. Она попросила, чтобы суды, проходившие в Испании, стали окончательными и не требовали утверждения в Риме; одновременно она посетовала на то, что ее могут обвинить в том, что она в установлении инквизиции видит лишь возможность делить с инквизиторами имущество приговоренных. Папа Сикст IV утвердил всё, похвалил усердие королевы и смягчил угрызения ее совести относительно конфискаций. Булла от 2 августа 1483 года поставила в Испании великого генерального инквизитора, которому были подчинены все трибуналы Священной канцелярии. Это место было отдано отцу Томасу де Торквемаде»[175].

* * *

Итак, на должность генерального инквизитора Кастилии был назначен Томас де Торквемада. Произошло это в начале августа 1483 года при следующих обстоятельствах.

Королева Изабелла спросила мужа, может ли она сама назначить человека на должность генерального инквизитора. Фердинанд, конечно же, позволил ей это сделать, прекрасно понимая, о ком может идти речь.

Изабелла тут же послала за Томасом де Торквемадой.

Ему было уже 63 года. Он любил тишину своего монастыря Санта-Крус-ла-Реал (одного из основных монастырей в Сеговии), и только твердая уверенность в том, что его присутствие при королевском дворе необходимо, убедила его покинуть его.

Получив послание королевы, Торквемада босиком прошел все расстояние от Сеговии и, не дав себе отдохнуть, предстал перед королем и королевой.

Биограф Изабеллы Лоренс Шуновер пишет:

«Фердинанда было нелегко заставить испытать благоговейный трепет: Торквемада обладал внешностью римского императора, а ноги у него были босы, как у нищего. Даже в Кастилии, стране камней и святых, Фердинанд никогда не встречал такое внешнее величие в сочетании с полным пренебрежением к самому себе. Хотя Торквемада вовсе не пытался демонстрировать свою святость. Он не был одет в декоративные лохмотья, задубевшая кожа подошв его ног была чиста; казалось, он действительно старается выглядеть как можно лучше. Удивительным было для Фердинанда услышать, как к королеве обращаются „моя принцесса“, как будто она была маленькой девочкой.

„Этот человек не будет взимать слишком много штрафов, – думал Фердинанд, глядя на него, – но те, которые взыщет, растащить не позволит. Это самый неподкупный человек из тех, которых я когда-либо видел“»[176].

Тем временем Изабелла сообщила своему старому учителю, что хотела бы предложить ему только что учрежденный пост генерального инквизитора Кастилии. Но при этом она честно сказала, что опасается, что люди не будут его любить и что некоторые нарушители закона, которые без жалоб приняли бы наказание из рук обычных судей, будут протестовать против того, что подобные дела станут рассматриваться церковным судом.

В ответ Торквемада признал, что судьи никогда не бывают любимы, но ему совершенно безразлично, что весь мир будет думать о нем лично до тех пор, пока он выполняет свои обязанности.

* * *

Принято считать, что Святой престол сам назначил первого генерального инквизитора в Испании, и за кандидатуру Торквемады попросили Изабелла и Фердинанд.

Историк Жан Севиллья уточняет:

«Великий инквизитор был назначен с утверждением Святым престолом, но выбрал его глава государства. Испанская инквизиция – это механизм государства. Хоть они и были священниками, ее руководители были государственными служащими, назначавшимися королем и оплачивавшимися из королевской казны»[177].

Можно сказать, это было назначение «по представлению».

А еще через два месяца, 14 октября 1483 года, власть Торквемады распространилась и на Арагон, королевство супруга Изабеллы Кастильской.

С этого момента он стал титуловать себя так: «Мы, брат Томас де Торквемада, монах ордена братьев проповедников, приор монастыря Санта-Крус в Сеговии, духовник короля и королевы, наших государей, и генеральный инквизитор во всех их королевствах и владениях против еретической испорченности, назначенный и уполномоченный Святым апостолическим престолом».

Таким образом, с осени 1483 года Томас де Торквемада возглавил новую инквизицию объединенного королевства. Все инквизиционные трибуналы королевства Изабеллы и Фердинанда были теперь, по сути, сосредоточены в юрисдикции одной администрации с Торквемадой во главе. И в последующие полтора десятка лет Торквемада, имя которого до тех пор знали немногие, обладал властью и влиянием, которые могли поспорить с властью и влиянием самих монархов.

Считается, что именно с этого момента деятельность инквизиции приобрела необычайно жесткий характер, особенно в преследовании марранов, то есть евреев, принявших христианство, а также их потомков. Все попытки «новых христиан» щедрыми дарами смягчить отношение к себе успеха не имели.

При этом фанатическая преданность своей новой роли вынудила Торквемаду отказаться от предложенной должности епископа в Севилье, и до конца своей жизни он так и не сменил своего аскетичного доминиканского облачения на пышные одеяния прелатов того времени. Кроме того, он остался строгим вегетарианцем.

Историк Жан Севиллья характеризует Торквемаду так:

«Это был человек веры, неподкупный, незаинтересованный. Деньги, которые он собирал, он направлял на содержание монастырей. Сам же он одевался бедно, а жил аскетично»[178].

Беатрис Леруа в своей книге «Триумф католической Испании» называет Торквемаду «ортодоксальным доминиканцем», то есть человеком, последовательно и неуклонно придерживающимся основ своего учения. Словосочетание «ортодоксальный доминиканец» звучит очень серьезно, ведь доминиканцы, как известно, с самого основания своей организации объявили себя нищенствующим орденом, и на его членов была возложена обязанность отказаться от любого имущества и доходов, чтобы жить одними подаяниями.

Аскетичность Торквемады отмечается многими исследователями, а посему весьма странным выглядит следующее заявление И.Р. Григулевича, который в своей книге «Инквизиция» пишет:

«Торквемада отличался жестокостью, коварством, мстительностью и колоссальной энергией, что вместе с доверием, которое питали к нему Изабелла и Фердинанд, превратило его в подлинного диктатора Испании, перед которым трепетали не только его жертвы, но и его сторонники и почитатели, ибо он, как и надлежит „идеальному инквизитору“, любого, даже самого правоверного католика, мог заподозрить в ереси, заставить признать себя виновным и бросить его в костер. Судя по всему, Торквемада не любил людей, не доверял им и, считая себя инструментом божественного провидения, со спокойной совестью лишал их жизни. Хотя внешне Торквемада отличался скромностью и простотой нрава, но под этой лицемерной оболочкой скрывалось неограниченное честолюбие, жажда славы и почестей, неуемная страсть к власти»[179].

Что тут скажешь. Жесткость обычно легко принимается за жестокость. Но при внешней схожести эти понятия имеют существенное различие: жесткость не попирает справедливость, а жестокость исключает ее. Проблема тут лишь в одном: в относительности понятия «справедливость», а также в соотношении понятий «справедливость» и «милосердие».

Колоссальная энергия… Доверие Изабеллы и Фердинанда… Все это бесспорно. Диктатор… Идеальный инквизитор… Без сомнения. Не любил людей… Не доверял им… Да, но о каких людях идет речь? Если об иноверцах, подрывавших основы христианства, то все правильно. Ведь вера – это первое условие в жизни того, кто посвятил себя служению, а религии, в которых нуждается вера, как известно, разобщают.

Что же касается «лицемерной оболочки», «неограниченного честолюбия», «жажды славы» и т. п., то тут уместно будет вспомнить следующие слова американского педагога и психолога Дейла Карнеги:

«Помните, что несправедливая критика часто является замаскированным комплиментом. Не забывайте, что никто не бьет мертвую собаку»[180].

Короче говоря, советского разведчика-нелегала и историка Иосифа Ромуальдовича Григулевича не зря называют «мастером атеистической пропаганды».

А вот Манюэль де Малиани в своей «Политической истории современной Испании» доходит до того, что утверждает, будто Торквемада «предавался таким страшным излишествам, что даже Александр VI, сам гнусный Борджиа, выступил против подобных мерзостей; испугавшись возмущения, поднимавшегося со всех сторон»[181]. Впрочем, Манюэль де Малиани – это тот самый критик Торквемады, который с легкостью оперирует такими определениями, как «ненасытный палач», «ненавистное правление», «принес в жертву тысячи людей», «сжег все книги, которые смог» и т. д. и т. п. В этом смысле его и ему подобных тоже можно назвать «ортодоксальными» историками, причем в самом худшем смысле этого слова.

* * *

В том же 1483 году король Фердинанд, прозванный «Католиком» (El Catolico), учредил Совет верховной и всеобщей инквизиции, и первым его главой стал генеральный инквизитор Томас де Торквемада.

Историк Марселен Дефурно по этому поводу уточняет:

«Верховный совет инквизиции, во главе которого находился генеральный инквизитор <…> был органом монархического правительства, как и все остальные советы (Кастильский, Финансовый, Колониальный), которые окружали правителя. Но из-за своей духовной функции он обладал особой независимостью»[182].

«Фердинанд создал королевский совет инквизиции с ужасным Торквемадой во главе, – читаем у Манюэля де Малиани, – чтобы объединить в руках этого монстра власть гражданскую и власть церковную»[183].

Оставим оценки «ужасный» и «монстр» на совести этого автора, в остальном же он прав. Совет объединил в одних руках власть гражданскую и власть церковную. В его задачу входило и решение вопросов, связанных с конфискацией имущества еретиков. Этим было завершено создание Верховного трибунала святой инквизиции (по-испански Supremo Tribunal de la Santa Inquisicion, сокращенно – Супрема), деятельность которого продолжалась три с половиной столетия.

* * *

Важно отметить, что папская инквизиция существенно отличалась от инквизиции Пиренейского полуострова (вспомним слова Жана Севиллья о том, что нет одной инквизиции, но есть три инквизиции: средневековая инквизиция, испанская инквизиция и римская инквизиция). Первая не была подконтрольна какому-либо светскому монарху, а была подотчетна только церкви, вторая же была подконтрольна Изабелле и Фердинанду. При этом Томас де Торквемада получил практически неограниченные полномочия в деле искоренения «еретической испорченности», то есть сознательного антикатолического отклонения от догматов веры.

Историк М.В. Барро в своем очерке о Торквемаде констатирует:

«Из рук папы он передал этот трибунал в руки короля и сделал судилище не столько помощником торжества веры, сколько орудием абсолютизма»[184].

В «Истории инквизиции» И.Р. Григулевича читаем:

«Королевская власть в Испании, открыв в инквизиции надежное орудие подавления и устрашения своих противников, уже не расставалась с нею вплоть до середины XIX века»[185].

Лучшую кандидатуру на эту должность, которая в равной степени устраивала бы и Ватикан, и светский престол, сложно было подобрать. Торквемада в полной мере оправдал надежды папы, стремившегося любыми методами укрепить на Пиренейском полуострове влияние римско-католической церкви, и удовлетворил ненасытные аппетиты короля Фердинанда путем конфискации имущества наиболее зажиточных феодалов и купцов в пользу государственной казны. Принято считать, что для этого генеральный инквизитор превратил Супрему «в изощренную машину террора – в то, к чему инквизиция и стремилась со дня своего образования»[186].

К этому последнему тезису мы еще вернемся, а пока же отметим, что, получив практически неограниченные полномочия, распространявшиеся на все сферы светской и религиозной жизни испанского общества, Томас де Торквемада в первую очередь приступил к реорганизации Верховного трибунала. Он поручил своим двум помощникам составить подборку основных законов для управления обновленным трибуналом, которая учитывала бы «слабые места» прошлой инквизиции.

Французский писатель Артюр Арну констатирует:

«Новая инквизиция, утвержденная Торквемадой, превзошла все, что было до сих пор»[187].

Естественно, назначение Торквемады в областях, в которых инквизиция была известна с XIII века, но к концу XV века, в связи с развитием городов и ростом самоуправления, пришла в упадок, встретило сопротивление со стороны местных кортесов[188]. Только под большим давлением короны они согласились распространить полномочия Торквемады на свои территории, население которых весьма враждебно встретило его представителей и не скрывало своих симпатий к жертвам Супремы.

Начал Торквемада с того, что создал четыре подчиненных трибунала: для Севильи, Кордовы, Хаэна и Вилья-Реаля, называемого в настоящее время Сьюдад-Реаль. Четвертый трибунал был вскоре перенесен в Толедо. Затем Торквемада позволил доминиканцам приступить к исполнению своих обязанностей в различных епархиях кастильской короны.

Историк Леонар Галлуа пишет:

«Кастильцы с таким неудовольствием встретили инквизицию, что инквизиторы, по прибытии в Севилью, никогда не могли ни набрать достаточное количество людей, ни найти средств для открытия своих операций. Фердинанд и Изабелла неоднократно должны были повторять приказания губернаторам – и при всем том встречали повиновение самое медленное»[189].

Доминиканцы, получившие мандаты от Святого престола, тоже подчинились приказаниям Торквемады не без сопротивления, мотивируя это тем, что они не были его уполномоченными. Торквемада, чтобы не повредить начатому им делу, не решился тут же отправить самых активных из них в отставку, но, будучи убежденным в необходимости единства понимания происходящего, приготовился обнародовать основные положения кодекса инквизиции, без которых, как он хорошо видел, нельзя было обойтись. В качестве помощников и советников он избрал Хуана Гутьерреса де Чавеса и Тристана де Медину.

Хуан Антонио Льоренте рассказывает:

«Фердинанд, созвав в апреле 1484 года в Тарасоне кортесы Арагонского королевства, на тайном совете, состоявшем из призванных им лиц, решил вопрос о реформе. Вследствие этого решения Томас де Торквемада назначил инквизиторами Сарагосской епархии брата Гаспара Хуглара, доминиканского монаха, и доктора Педро де Арбуэса де Эпила, каноника митрополичьей церкви.

Королевский указ предписывал провинциальным властям оказывать им помощь, и 19 сентября того же года магистрат, известный под названием Великого законника Арагона (justitia major), и несколько других должностных лиц обещали это под присягой»[190].

Заметим, что эта мера не только не прекратила сопротивления, но, наоборот, она его только усилила.