В своих письмах, записках и других неопубликованных материалах некий древнеримский историк описал жизнь могущественного и одного из мудрейших мужей своего времени, сенатора и городского претора[1] по имени Circum Quadratum Tranquillum (Циркум Квадратум Транквиллум), который жил во времена диктатора и верховного жреца (великого понтифика) Гая Юлия Цезаря. Про него ещё тогда ходили сплетни, что он оказал какие-то серьёзные услуги самому Цезарю, а вслед за ним и консулу Марку Антонию. Судачили, что он знается с самим предводителем восстания рабов Спартаком, а также что он может предвидеть будущее, что и объясняет его стремительную карьеру.

В силу некоторой скандальности, связанной с именем Circum Quadratum Tranquillum, о взрослой жизни этого великого римского гражданина известно достаточно много. В настоящем труде я восстановил буквально по клочкам и фрагментам, а что-то пришлось и вообразить, удивительно интересные учебные годы и приключения Циркума. Меня прежде всего поразило, как происходящему из самых низов Циркуму удалось из простой школы для плебеев попасть сначала в очень дорогую грамматическую школу, а потом и в элитарную школу риторов, и даже впоследствии стать одним из могущественных политиков великой Римской Империи! И всё потому, что он был просто хорошим, умным и весёлым человеком, а не приспособленцем и лизоблюдом! А это во все времена – большая редкость!

Итак, в детстве Циркум Квадратум жил недалеко от Рима в одной крошечной деревушке Чесоне, расположенной прямо около катакомб Святого Каллиста. Ну, те самые, что на второй миле ведущей на юг Аппиевой дороги…

Дорога проходила прямо через одно маленькое селение, которое поначалу не отличалось от миллиона подобных ему во всей огромной римской республике. Потом трудами нашего героя и его друзей, их учителя Самуса и всех односельчан эта деревня стала едва ли не самой известной во всей Италии!

Наш герой ходил во второй, то есть последний, класс так называемой тривиальной школы для бедных людей, расположенной в сапожной лавке его отца Трапециума Квадратума на базарной площади. Для нас, согласитесь, это весьма необычная ситуация. Чтобы дальнейшие приключения нашего героя были более понятны, думаю, что мне надо сказать несколько слов о школьной системы в Древнем Риме.

Там ни шатко ни валко он разве чему и научился, так только читать, писать и считать, отчего уважаемый всеми односельчанами папаша держал его за очень умного и баловал безмерно. В свои 12 лет Циркум оканчивал двухлетнюю школу безо всякой надежды продолжить дальнейшее образование, на которое могли претендовать только дети богатых и знатных особ. Ему уже было уготовлено место подмастерья в сапожной мастерской его отца, и тогда бы их дело могло называться гордо: «Трапециум Квадратум с Сыном»!

Эта история началась с того, что как-то раз на уроке рисования и письма Циркуму дали индивидуальное задание на дом – проиллюстрировать какой-нибудь маленький текст или одно слово соответствующим рисунком: например, около слова птичка нарисовать какого-нибудь пернатого. Циркум написал на восковой дощечке название их общего с отцом дела «Трапециум Квадратум с Сыном» и, подумав, снабдил его вензелем и очень реалистичным рисунком сапога легионера. Слова были написаны не на обычной народной латыни, а на её классическом варианте, который использовался патрициями в Риме и звучал более торжественно. Дело в том, что наш сорванец где-то выменял для себя учебник классической латыни и изучал его тайком ото всех, чтобы над ним никто не насмехался. Это ведь обычно так и происходит, если ты делаешь что-то не так, как все, не так ли? В классической латыни привычные народные слова звучали совсем по-другому и ласкали ему слух. Всё это он находил очень забавным и не более того.

Кстати, пора бы упомянуть наконец и о двух лучших друзьях Циркума – толстеньком, вечно улыбающемся Уморе Мацеллосе и долговязом, всё время что-то подозревающем Лине Плагаусе, которые жили по соседству и учились вместе с Циркумом в той же тривиальной школе. Отец Уморы был мясником, а Линь происходил из семьи потомственного вязальщика рыболовных сетей.

– Что это такое ты тут написал? Вот умора! – весело захохотал Умора, увидев произведение Циркума.

– Знаешь, это мне кажется очень подозрительным… Вдруг это заклинание и тебя сожгут на костре? – заволновался за попавшего в беду друга Линь.

– Да вы просто вчитайтесь, и всё станет понятным! Тут написано по-буржуйски: «Трапециум Квадратум с Сыном»! – разъяснил им Циркум.

– Точняк!.. Вот здорово! Скажи что-нибудь на этом языке. Я отродясь такого не слыхивал! – попросил Умора.

Тогда Циркум величаво поклонился, взмахнул рукой и прогремел хорошо поставленным голосом первую обвинительную речь консула Марка Туллия Цицерона против сенатора Луция Сергия Катилины, который замыслил козни против Сената. Особенно ему удались начальные риторические слова: «Доколе ты, о Катилина, будешь испытывать наше терпение?…». Ребята замерли от восхищения: они даже и не догадывались, что их такой милый и родной друг по ночам изучает высокий латинский язык, риторику и заучивает известные речи древних ораторов. А произношение и голос он оттачивал в катакомбах по выходным, когда шёл дождь и никто не хотел гулять на улице и играть с ним в прятки.

– Да, здоровско, конечно! Только всё это пустое и ненужное дело, как и вообще всё это учение! Мне гораздо нужнее научиться тому, как мой отец вяжет сети – отмахнулся Линь, который уже, к счастью, знал, чего хочет в жизни.

– А по-моему, красиво звучит, хоть и не всё понятно!.. Действительно, а что ты будешь с этим делать? Ведь у нас никто так не говорит! – вопросительно и непонимающе улыбнулся Умора.

– Откровенно говоря, сам не представляю! Мне просто нравится, как это звучит! Знаете, как трудно произносить все эти диковинные слова, чтобы они звучали легко и беззаботно! Скорее всего, мне это не понадобится в жизни! – с удовольствием пояснил Циркум своим друзьям, и на том дело и кончилось.

На другой день учитель Самус очень хвалил сочинителя и даже отметил особо, что написано было каллиграфически правильно да ещё и на классической латыни. После занятий он показал сапожнику Трапециуму Квадратуму произведение его сына, что обычно не практиковалось учителями. Гордый отец увековечил работу наследника, вырезав его эскиз на деревянной доске и повесив её над входом в сапожную лавку. Таким образом, в деревне появилась самая настоящая первая вывеска над одной из многочисленных мастерских! Удивительным и неожиданным последствием такого шага явилось то, что чужаки из высоких сословий Рима, следовавшие через деревню и направлявшиеся на юг в Капую или ещё дальше, в порт Брундизий, стали захаживать в лавку, и заказы посыпались, как из ведра! Ведь раньше никаких вывесок не было, так как все в деревне и так знали, где находится кузнец, мясник или брадобрей! А пришельцев, как и водится во всех деревнях на белом свете, недолюбливали, а потому не особо привечали.

Как становится понятно, учился Циркум хорошо, да и мальчишка он был сметливый, так что ему часто перепадали от учителя тянучки или другие нехитрые лакомства в знак поощрения. А сладкое он любил!

Однако вернёмся к нашему рассказу! Итак, после предсказуемо сногсшибательного коммерческого успеха вывески сапожника, которую придумал Циркум для своего отца, всевозможные ремесленники, проживавшие в деревне Чесоне, пламенно захотели, чтобы вывески им сделал не кто иной, как сын сапожника Квадратума! И при условии, что потом сам сапожник вырежет их на деревянной доске, да чтоб текст был непременно на самой что ни на есть великолепнейшей латыни, они готовы были платить хорошие деньги! Циркум с удовольствием засел за работу и написал эскизы вывесок и мяснику, пририсовав на нём удивительно вкусно получившийся окорок, и вязальщику сетей, ловко показав огромного карпа в обнимку с осьминогом. Да и все остальные получили от него волшебные и завораживающие глаз вывески на латыни чистейшей пробы с изображением вкуснейших булок, прочнейших канатов или витиевато изогнутых подков.

Долго ли, коротко ли, но деревня скоро полностью преобразилась, да так, что учитель, живший в соседней деревне, проходя по Чесоне, уже терялся в пёстрой череде вывесок с изображением диковинных растений, топоров или шляп и едва продирался через толпу праздношатающихся по базарной площади к своей школе. И действительно, по улицам слонялась масса заезжих зевак самого разного толка и звания, так что обычно изнывающей от жары и скуки городской собаке Челси нашлась наконец работа по тщательному облаиванию всех вместе и каждого в отдельности. Конечно, все остальные собаки в деревне тоже получили свою долю этого несомненного собачьего удовольствия – лаять с безопасного расстояния на прохожих!

Ну а для чего нужны зеваки, спросите вы? А за вас как раз могут ответить все владельцы самых разных лавчонок в деревне Чесоне – нужны они для того, чтобы выкладывать свои денежки: сестерции, квинарии, викториаты, и кто знает, может быть, и целый серебряный денарий! Вот и обратились они к учителю Самусу с предложением поставить какую-нибудь театральную постановку с учениками и сыграть её на базарной площади «поближе к моей траттории», как почему-то настаивал её владелец Свегустус и ласково положил в руку учителя небольшую монетку.

Шёл 708 год от основания священного и вечного города Рима Ромулом, сыном бога войны Марса.[2] До окончания двухлетки тривиальной школы оставалось совсем немного времени, да и нехитрый школьный материал был уже пройден, а поэтому учитель Самус решил пойти навстречу пожеланиям жителей деревни Чесоне. Однажды он собрал всех учеников и сказал:

– Давайте, ребята, поставим по случаю окончания школы спектакль для всех жителей вашей деревни, а потому мы не будем брать произведения какого-нибудь никому не понятного Плавта, Тита Макция или Теренция. Лучше вы разбейтесь сами по трое и напишите пьесу на любую тему. Потом мы выберем лучшую и поставим её по всем законам театра! Как вам идея?

– Ура! Даёшь пьесу! – радостно закричали мальчишки.

Закричать-то они закричали, да вот что-нибудь путное мало кто смог придумать…, кроме, конечно, нашей знаменитой троицы: Циркума, Уморы и Линя. Это ведь истории типа этой по совершенно наиправдивейшим источникам рассказывать легко, а попробуйте что-нибудь сами интересное выдумать!

Не знаю, как действовали остальные троицы, а наши озорники забрались в катакомбы, чтобы пострашнее было, и стали придумывать свои истории в окружении жутких склепов и черепов. Ибо доказано, что в таких местах возникают самые забавные сюжеты! И действительно, Линю пришло в голову продолжение очередных приключений любимых героев римского плебса из комедии масок под названием «ателлана»: Макка, Буккона, Доссена и Паппа. Но этого добра было и так хоть отбавляй на временных подмостках разных балаганов, цирков, базаров, ярмарок или разыгрываемых перед сражениями гладиаторов. Кроме того, тут ещё и существовала вероятность конкуренции со стороны других троиц, так что идею оставили.

– А помните, как мы как-то играли на свалке? Может быть, мы можем сделать нашу пьесу на эту тему? – предложил Умора.

Ребята крепко задумались. Действительно, идея была неплохая – всё же приключение было действительно неординарное! Пускай пареньки пока подумают, а я коротко передам эту историю, тем более что она будет очень важна для дальнейшего повествования.

 

– Эта история не подойдёт, потому что все сразу узнают о моём фонарике! – с сожалением сказал Циркум.

Аргумент был сильный – тайну волшебного фонарика выдавать не хотелось. Что же делать?

– А давайте напишем пьесу про нашу школу! – радостно вскричал Циркум.

– Была школа, да вся вышла! Схлопнулась она, тю-тю! Скоро буду нарезать вырезку у моего папаши! – погрузнев, мрачно насупился Умора, наверное, под влиянием обилия склепов, полуоткрытых могил и гробов.

– А вот давайте и напишем историю про то, что такие три выдумщика написали пьесу, её увидел аж сам Цезарь и приказал их отдать в грамматическую школу…

– Знаете, а я больше учиться не хочу! Я уже хотел бы помогать отцу вязать сети, тем более что теперь многие, едущие в порт Брундизий, стали заказывать у нас и речные, и даже большие морские сети! – как-то очень по-взрослому сказал Линь.

Циркум только грустно посмотрел на него. А потом ребята как-то сразу и легко сочинили пьесу, в которой были и приключения, и песни, и сражения со страшными чудовищами, и спасение Цезаря, и предложение последнего исполнить любое желание трёх храбрецов. Прекрасная работа, поистине достойная лучшего римского театра Марцелла! Что ж, как мы увидим, это произведение было не так уж далеко от действительных событий…

Постановка комедии «Caesar nisi tres» («Три друга спасают Цезаря») имела грандиозный успех! Деревня Чесоне в одночасье стала известна во всей Италии и даже превратилась на пару недель в культурный центр римской республики. Сенаторы, консулы, всадники и другие патриции, пресыщенные римскими увеселениями и боями гладиаторов, посещали – конечно, инкогнито и в масках – ставшее очень популярным «деревенское» лицедейство. Увлёкшись замысловатым сюжетом, они хлопали и бросали на сцену мелкие монеты, когда Циркум в самом конце спектакля произносил страстный монолог во славу Цезаря…

Как часто бывает в такого рода обстоятельствах, помимо обыкновенных зрителей и сторонников Цезаря, сюда стали собираться и его противники, так как чувствовали себя здесь в относительной безопасности. Действительно, так же как и все, они могли приходить сюда в масках и переодетыми в простую одежду, а это очень полезно, если ты что-то замышляешь и не хочешь быть узнанным…

 

 

И вот как-то раз… Интересно, что всегда, когда читаешь эти слова, немного ёкает сердце… Уставшие от спектакля ученики, как и всегда, после представления обслуживали радостную публику в траттории Свегустуса. Все обильно ели и пили за здоровье Цезаря, развлекались и вспоминали отдельные сцены, как, например, когда Линь с Уморой за саркофагом прятались от убийцы, которого играл учитель Самус, и как Циркум вылез из него и насмерть перепугал душегуба. Все хохотали до упаду и благодарно отсыпали мелочь актёрам и более крупные деньги потиравшему руки Свегустусу за его сомнительные яства и ещё более неоднозначные напитки.

Те трое странных молодцов сразу привлекли внимание Циркума ещё во время спектакля, так как выделялись своими неестественно постными лицами по поводу спасения Цезаря от рук злодеев. Мальчугану также показалось необычным, что они постоянно переходили с высокой латыни на плебейскую и наоборот, рисовали какие-то схемы и шептались за столом, вместо того чтобы, как и все другие, искренне радоваться и веселиться. Обслуживая подозрительную троицу, Циркум выяснил, что щуплого и какого-то замасленного главаря зовут Гай Требоний, который был народным трибуном. Это объясняло его привычку постоянно сбиваться на тот язык, к которому он привык, в особенности в окружении его не шибко сообразительных собеседников, которые вели себя так, как будто вокруг них находятся сплошные идиоты. То есть, они абсолютно игнорировали любые правила конспирации, видимо, полагаясь на то, что высокая латынь непонятна простому народу. К счастью для Циркума, он, ощупывая в кармане фонарик, нажал там какую-то скрытую кнопку, на что он тогда не обратил ни малейшего внимания, но что потом явилось очень важной уликой против заговорщиков да и спасло его самого…

Однако вернёмся к этим таинственным личностям и Циркуму, который стал невольным и единственным свидетелем следующего разговора:

– Этот, с позволения сказать, «великий понтифик», бес ему в ребро, разрази его Зевс своим трезубцем, окончательно спятил – поставил в этом году три лишних месяца в календарь! Ну что вы на это скажете?! Теперь у нас в этом году будет аж 445 дней! А ведь я, как преторианец и личный охранник Цезаря, получаю годичное жалованье! Мне тогда что ж, три месяца даром работать на него надо? – злобно высказался рослый круглолицый увалень, начальник преторианской гвардии Марцилл Казус.

– Представляете, последний раз при принесении жертвы Цезарем у жертвенного животного не было сердца! Как такое может быть? Это означает, что Цезарь отнимает сердце у Рима, и теперь мы должны принести в жертву его самого, что я и предлагаю сделать во время молебна в храме Юпитера! Великий жертвенник жаждет крови, чтобы умилостивить богов! – сказал благообразный старик Гай Симиус, оказавшийся жрецом (или, как их называли, фламином) культа Юпитера, который сам метил на звание понтифика и ради этого готов был идти на любые жертвы, если, конечно, они не касались его самого.

– Прекрасно! Благородные слова и помышления требуют благородного напитка для закрепления нашего союза! Через неделю в храме Юпитера мы это дельце и провернём! – с явным облегчением промолвил Гай Требоний.

Внутри Циркума всё похолодело. Дело в том, что вся его семья боготворила Цезаря. Действительно, его отец Трапециум Квадратум сражался лет 11 тому назад в армиях Цезаря в войне за покорение Галлии и участвовал, в частности, в борьбе против племени тигуринов. Отец рассказывал малышу о безграничной личной храбрости Цезаря, который как-то раз на его глазах повёл войско, находясь сам в пешем строю. Несмотря на болезнь и довольно щуплое телосложение, Цезарь, по его словам, был необычайно вынослив и зачастую спал вместе с воинами в простых палатках или носилках под открытым небом. Он был милостив с пленными и щедр со своими воинами, которые безгранично любили его и были ему всецело преданы. После своего ранения Трапециум Квадратум получил увольнение от службы и тысячу сестерциев, которых как раз хватило на женитьбу, открытие своего дела и покупку дома в деревне Чесоне. Понятно, что надо было что-то предпринять, чтобы помешать злодеям! Но что именно?

– Итак, у меня неделя, чтобы известить Цезаря о готовящемся лиходействе! – подумал он.

Ночью он только и делал, что размышлял о преступниках, а также о том, как бы ему изловчиться и предупредить Цезаря о грозящей тому опасности. Своих друзей он не хотел вовлекать в своё отчаянное предприятие, так как на этом можно было легко лишиться жизни – ведь жизнь цезарей очень хорошо охраняется, а нрав их непредсказуем! И самое правильное – это находиться от них, по крайней мере, на расстоянии пары миль, которые как раз отделяли деревню Чесоне от близкого к завершению Форума Цезаря. Сам правитель Рима жил в почти достроенном храме Венеры-Генетрикс (или Прародительницы), которая, по легендам его семьи, была родоначальницей рода Юлиев. Таким образом, о том, чтобы незаметно пробраться к нему, не могло быть и речи, так как Цезарь был надёжно защищён от народа девятью преторианскими когортами. Пораскинув мозгами, наш Циркум понял, что он столкнулся с настоящей проблемой.

На следующий день погода выдалась хорошая, и учитель повёл учеников на экскурсию в катакомбы святого Каллиста. Показывая их многоярусную организацию, он много рассказывал о начале захоронений в этих местах жителей Рима, так как хоронить в пределах городской черты в вечном городе было запрещено. Конечно, все ребята и так там частенько бывали сами, но такой подробный рассказ об этих чудных подземных ходах слышали впервые:

– Первые захоронения в этих подземных помещениях относятся к незапамятным временам. Пройти через эти многочисленные переходы очень сложно или даже вообще невозможно, тем более что катакомбы святого Каллиста соединяются с другими катакомбами, как, например, святого Себастиана и святой Домитиллы… Помимо могил и склепов, здесь можно встретить просто человеческие скелеты, как, например, вот этот. Это, скорее всего, останки рабов, которые прятались здесь, сбежав от своих хозяев, заплутали и так и не смогли найти дорогу на свет божий… Возможно, кто-то из них воевал в армиях Спартака. Помните, я рассказывал вам о нём?.. Не шумите, дети, и не трогайте череп этого бедняги – он может быть заразным!.. Существует интересное поверье, что отсюда можно пройти прямо во дворец Цезаря! Представляете?! Так это или нет, но сообщение с катакомбами предоставляет Цезарю дополнительное удобство избавляться от тел его многочисленных врагов. Да поразит их гнилую печёнку своей смертоносной молнией Юпитер-Громовержец!

Слова учителя Самуса по поводу черепа относились как раз к Циркуму, который чисто механически крутил его в руках. И тут ему прямо сверкнуло откровение. Он упал и затрясся, как будто в припадке. Все перепугались и вынесли на свежий воздух симулянта, отточившего своё театральное умение до тонкостей.

– Я надеюсь, что это не болезнь бесноватых, которая чрезвычайно заразна! – с испугом и большим волнением пролепетал учитель Самус и приказал Циркуму на целую неделю сесть на карантин. Он также строго-настрого наказал и родителям Циркума запереть того в комнате с недельным запасом пищи и воды и не входить к нему. А нашему пострелёнку только этого и надо было! Всю последующую ночь он готовился к своему опаснейшему предприятию. Оставим его собирать всё необходимое для похода и расскажем немного о Гае Юлии Цезаре.

В конце концов котомка была собрана, и с восходом солнца никем не замеченный Циркум вышел из деревни и вступил в катакомбы Святого Каллиста, которые начинались сразу по левой стороне от околицы за высоким платаном, частично закрывавшим вход в подземелье. Именно по нему, как сказал учитель, можно попасть к самому Цезарю! Наш путешественник очень волновался. Что будет дальше? Какие опасности его поджидают? Как встретит его Цезарь? Да и найдёт ли он того?.. Тем временем освещённая факелами часть верхней галереи туннеля быстро закончилась, и Циркум очутился в полной темноте. Он успел как раз вовремя выхватить фонарик, который уже сам зажёгся, чтобы увидеть перед собой огромную бездонную трещину, которая, казалось, шла до самого центра Земли.

– Э-э-э, ребята, я должен перво-наперво перестать нервничать и действовать профессионально, то есть без эмоций! Нужно реагировать и преодолевать реальные препятствия сейчас, а не мнимые в будущем! – сказал он сам себе, после чего его голова сразу прояснилась, и он успокоился.

Циркум огляделся вокруг, освещая темное пространство своим волшебным фонариком. Так далеко от входа его односельчане и друзья мальчишки уже не заходили, а потому склепы разнообразной формы, украшения, статуи или атрибуты деятельности усопшего в виде воинских мечей, пик, жезлов, цивильных тог разной раскраски или пергаментных свитков были в своей первозданной, нетронутой столетиями чистоте и неприкосновенности. Циркума поразило большое количество боковых проходов, по которым можно было попасть в бесчисленные новые галереи на том же уровне, ответвляющиеся в перпендикулярном направлении. Он скоро сообразил, что переход на более низкие уровни погребений происходит по специально сложенным каменным лесенкам, которые с римской дотошностью встречались через каждые 100 метров. Посветив вниз в лестничный пролёт на одной из них, он понял, что таких уровней по счёту, скорее всего, больше, чем они проходили в школе. Как он ни искал, но нигде указателя «К Цезарю», как он надеялся, не было. Таким образом, пробраться в нужном направлении или хотя бы выбраться наружу представлялось совершенно невозможным.

Циркум сел и стал задумчиво крутить фонарик на вымощенной камнем дорожке. Супротив всех законов математической вероятности фонарик останавливался, светя всегда в одном и том же направлении, словно указывая путь!

– Эврика! – вскричал Циркум, так как знал, что именно это слово употребил живший давно-давно греческий учёный по имени Архимед, когда открыл один из своих законов статики жидкостей (учитель много рассказывал всякого интересного не по программе).

Экспериментируя с фонариком, Циркум быстро установил, что спуск на следующий уровень фонарик показывал, если его покрутить около лестницы. Если надо было спускаться, то он показывал в сторону лестницы, если идти вперёд, то показывал другое направление. Порой фонарик мог указать неожиданно назад: это означало, что позади осталось нужное боковое ответвление, отходящее под прямым углом.

Ночевал или, точнее, отдыхал Циркум на соломенных тюфяках для моленья, которые лежали в некоторых склепах. В самом деле, понять время суток под землёй было невозможно. На второй или третий день, когда наш смельчак находился на самых нижних галереях, он вдруг услышал спокойный, властный и уверенный голос невесть откуда взявшегося седовласого старца:

– Кто ты? Куда идёшь и что тебе здесь надо? Говори правду, ибо один из нобелей, незаконно проданный в рабство, а потом и ставший предводителем этих рабов, Спартак, умеет не только спастись из самой безвыходной ситуации, но и распознавать ложь!

Учитель рассказывал о восстании рабов под предводительством Спартака, которое было совсем недавно, всего 30 лет назад. Говорил он и о героической смерти предводителя рабов в последнем сражении у истоков реки Силар, что на границе Компании и Лукании.

– Но ведь тело его так и не было найдено! – подумал про себя Циркум, а вслух сказал:

– Мы проходили в школе твой благородный поход против коварного Марка Лициния Красса, и как ты героически умер в последней схватке после многочисленных ранений! – ответствовал бесстрашный малыш, голову которого мускулистый старец мог раздробить одной рукой.

Далее он честно, как на духу, рассказал всё о заговорщиках, равно как и о том, что он направляется к Цезарю, чтобы того предупредить о замышляющемся лиходействе.

– Я вижу, что ты благородный мальчуган, что твоё сердце и намеренья чисты, поэтому я помогу тебе! Ведь дальше бы твой фонарик всё равно не помог бы тебе – чем ближе к власти, тем сильнее сражение сил света и тьмы. Эту ауру не пробьёт никакой самый волшебный фонарик!

Затем Старик сказал с теплом в голосе:

– Теперь уже поздно! Завтра к ночи ты встретишь Цезаря, это я тебе гарантирую! Не разочаруйся… Хотя нет, оставайся всегда таким же очарованным!.. Разочарования быстро старят.

Перед сном оба долго разговаривали о том о сём. Точнее, Циркум рассказывал обо всём на свете: о пьесе и её постановке, о рисовании вывесок для мастерских в деревне Чесоне, о фонарике, об учителе и о том, как ему хочется учиться дальше… Спартак только с любовью смотрел на своего собеседника и улыбался… Прежде чем заснуть, Циркум набрался храбрости и спросил Старика:

– Но как же ты смог выжить в той последней своей битве?

 

 

– Всё очень просто. После восстания римские легионеры-каратели распяли шесть тысяч моих воинов вдоль Аппиевой дороги, которая проходит как раз над нами. Я, неузнанный, попал в их число, а потом мои бежавшие друзья сняли меня с креста, и мы все укрылись здесь. Я – последний из величайшего в истории человечества восстания рабов! – ответил его предводитель Спартак и закашлялся.

– Вот тебе в подарок мой прекрасный шерстяной шарф, который связала моя мама! Она использовала лучшую шерсть из нашей округи от тонкорунных мериносовых овец, и как-то, когда я сильно болел, он спас мне жизнь! – просто сказал Циркум и зевнул.

На глазах Спартака почему-то появились слёзы, и он закашлялся ещё сильнее.

Сон очень освежил обоих. После небольшого завтрака они отправились в путь. В самом деле, Спартак оказался прав, и фонарик в кармане Циркума вертелся, как волчок, явно не зная правильного направления. Циркум был в прекрасном настроении – скоро он увидит Цезаря и предупредит того о заговоре! Всё сложилось как нельзя лучше! К тому же ему удалось познакомиться с самим Спартаком! Вот здорово!

– Знаешь, я вчера не совсем точно ответил на твой вопрос о том, как мне удалось выжить в той последней битве недалеко от Брундизия! – вдруг сознался Спартак.

Малыш замолчал и только взглянул на старика, ожидая продолжения. Оно не заставило себя ждать:

– Меня, как и раньше, спас этот амулет! – сказал вождь рабов и показал каменный наконечник стрелы, который висел у него на груди на кожаном шнурке.

После долгого молчания он продолжил:

– Тот легионер, который своим копьём нанёс мне рану в бедро и затем хотел меня добить своим коротким мечом, был растерзан волчицей, той самой, которая воспитала сыновей Марса Ромула и Рема! Этот наконечник сделал сам бог войны Марс для Ромула, которому и было суждено основать вечный город Рим!.. Я его получил от прямого потомка Ромула и теперь хочу отдать его тебе! В конце концов, я должен что-то тебе подарить в обмен на твой замечательный шарф, который согревал меня всю ночь! И ещё – никто без твоего на то согласия не сможет его отнять у тебя, и ты будешь всегда под защитой бога Марса и его многочисленных легендарных потомков!

После этих слов Спартак надел на шею Циркума амулет, а тот только и нашёлся что сказать:

– Спасибо, дедушка Спартак!

– Ну, вот мы и породнились! – как-то особенно жизнерадостно рассмеялся тот в ответ.

Циркум тоже улыбнулся и стал снова рассказывать новому деду про всё на свете, но в особенности про учёбу. За разговорами он совсем не следил за дорогой, освещаемой громадным факелом, который нёс Спартак. Впервые за долгое-долгое время тот был счастлив, вспоминая своего маленького сына, убитого легионерами на его глазах по приказу Марка Лициния Красса… Да, того самого Красса, который потом вместе с Цезарем и Помпеем вступили в политический союз (или в первый триумвират) с целью временного раздела власти до тех пор, пока кто-нибудь из них не ослабеет… Громадные кулаки Спартака непроизвольно сжались… Дорогу, тем не менее, он знал прекрасно. Удивительная парочка проходила через неизвестно откуда и куда изливающиеся подземные водопады, помещения, набитые золотом и драгоценными камнями,[3] хранилища со статуями старых и новых богов, библиотеки со старинными манускриптами… Там Циркум обратил внимание на учебник риторики Цицерона, и Спартак разрешил его взять.

Захоронения закончились за час пути до подхода к заветной потайной двери, выходившей, по насмешке судьбы, за статуей Марса прямо в идеально круглый зал с другими статуями главных римских богов. Сколько раз Спартак подбирался к этой потайной двери, чтобы раз и навсегда расквитаться с Цезарем! Но как будто чья-то рука отводила его от мести.

– Может быть, сам Марс не хотел смерти Цезаря? Может быть, ему суждено было сделать что-то полезное для этого чудного малыша? – вдруг наступило прозрение Старику, и он мысленно произнёс молебен в честь Юпитера, что тот отвёл его карательный меч мести.

Перед самой дверью Спартак развернул хрупкую фигурку Циркума лицом к себе и сказал ему со всей серьёзностью прямо в глаза:

– Через минуту ты увидишь Цезаря. Он служит и свету, и тьме одновременно, отсюда и его непредсказуемые припадки падучей, и перепады настроения. Он может кричать, или быть наоборот чрезмерно ласковым с тобой. Не верь ему и будь начеку. Ничего не проси сам за свою службу. Он сам спросит тебя в самом конце перед расставанием с тобой. Никогда не проси денег у богатых. Запомни – никогда! Проси попасть в лучшую и старейшую грамматическую школу Луция Орбилия Пупилла в Риме, где учился несравненный Квинт Гораций Флакк, и проси снова разрешить риторические школы, которые до сих пор запрещены указом Домиция Агенобарба и Лициния Красса, выпущенным около полувека тому назад. Это дорогое удовольствие, но пусть тебя это не беспокоит – я тебе помогу в случае чего. Главное, не проси денег у Цезаря! Этим ты всё испортишь!

Пока Спартак готовит нашего героя к встрече с Цезарем, приглядимся к этому одинокому римскому диктатору.

Цезарю было тяжело на душе. Он понимал, что остался без друзей и соратников, что он загнан в угол, в том числе и умышленно ложными советами его бывших помощников, сподвижников и советников. И всё это явно вертелось вокруг признания его императором Рима. Эта императорская корона на голове завораживала и манила, как символ бессмертия, как символ правильной и полезной жизни, прожитой для Рима и его славы. Но он понимал, что народ, плебс да и вечно замышляющие что-то против него аристократы (или нобили) не дадут ему это сделать. Ведь Рим задумывался богом как республика, и не в силах земных менять это устройство мира… Но логика восхождения на самые вершины власти диктовала ему необходимость взять эту корону, даже пусть и ценою своей жизни.

– Да вот хоть бы и завтра они могут пырнуть меня под ребро! – подумалось ему, и холодок пробежал у него по спине.

Действительно, на завтра ведь назначено культовое служение в храме Юпитера с его, как понтифика, непосредственным участием. А один из фламинов, Гай Симиус, что называется, «пробил» нахождение своей мерзкой персоны прямо за его спиной во время жертвоприношения. Лучшего момента для убийства и представить трудно. Так думал Цезарь, стоя на коленях возле золотой статуи Клеопатры и молясь Венере в большом зале, наполненном статуями римских богов. На минуту его взгляд остановился на неподвижном пламени свечи.

– Вот оно! – пронеслось у него в голове, когда от внезапного сквозняка пламя отклонилось в сторону статуи бога войны Марса, из-за которой против всех законов дворцовых переворотов вместо главы преторианцев Марцилла Казуса вышел маленький мальчуган.

– Аве Цезарь! – поприветствовал его Циркум на чистом и высоком латинском языке и склонился в низком поклоне.

– Подманю его поближе и воткну кинжал ему в горло! – подумал Цезарь и ласково сказал вслух:

– Не бойся, малыш! Подойди поближе! Кто ты и что тебе от меня надо?

Циркум подошёл поближе и снова склонил голову. В этот момент Цезарь выхватил кинжал и хотел уж было нанести смертельный удар, но ему привиделось, что из яремной впадины между ключицами, куда так хорошо обычно входит стилет, на него ощетинилась волчица. Узнав могущественный амулет Ромула, Цезарь побледнел и поспешно спрятал кинжал – над такими силами даже Цезари не властны.

– Я случайно узнал, что завтра на церемонии в храме Юпитера трое, включая народного трибуна Гая Требония, начальника преторианской гвардии Марцилла Казуса и фламина храма Юпитера Гая Симиуса, замышляют убить тебя, о славный Цезарь. Это всё, что я хотел тебе сказать! – спокойно и с большим достоинством произнёс Циркум.

 

 

– Это очень серьёзные обвинения, которые затрагивают самых преданных мне людей. Есть ли у тебя доказательства? Если нет, то не сносить тебе головы! – алчно и нетерпеливо вскричал Цезарь, предвкушая завладеть амулетом, который сделает его неуязвимым.

Малыш почувствовал, как в его кармане снова зашевелился фонарик. Он полез в карман, чтобы его успокоить и случайно нажал снова на какую-то потайную кнопку. Под сводами колоннады зазвучали голоса заговорщиков, записанные волшебным фонарём. На лице Цезаря отразилось недовольство – он бы предпочёл иметь вместо информации об очередном заговоре амулет. Не судьба…

После прослушивания записи наступило молчание, во время которого Циркум рассматривал диковинные статуи, огромный и потому неуютный зал и самого Цезаря, который выглядел, прямо скажем, неважно…

– Ну, я пошёл, Цезарь. Мне пора домой! Меня мама и папа хватятся, да и учитель может всыпать за прогул. Я же почти большой и скоро окончу тривиальную школу в своей деревне Чесоне… – сказал Циркум и, отвесив глубокий поклон, направился к потайной дверце за статуей Марса.

За секунду перед его исчезновением Цезарь вышел из глубокой задумчивости и сказал, придав своему голосу максимально ласковое выражение:

– Что же ты хочешь, чтобы я для тебя сделал? Наверное, как и все, ты хочешь золота?

– Я хочу не этого, Цезарь. Я хочу продолжить учиться и пойти в грамматическую школу Орбилия в Риме! Потом я хочу учиться в риторской школе, для чего прошу тебя снова вывести их из-под запрета! – глядя Цезарю прямо в глаза, сказал малыш.

– Ага! И ты, конечно, хочешь, чтобы я платил за это удовольствие? – злобно процедил Цезарь.

– Я не собираюсь просить у тебя денег, великий Цезарь! Один человек поможет мне, но я не могу назвать его имени. Прости, о Цезарь! – с достоинством ответил Циркум.

– Да будет по-твоему! Тебя примут в грамматическую школу, да и риторские школы, ты прав, пора возобновить!.. Прощай же, благородный, странный человек, который первый раз в моей жизни пришёл просто помочь мне и не захотел ничего взамен! Я исполню твою просьбу, будь уверен! – в тон Циркуму сказал Цезарь и по-настоящему хорошо улыбнулся.

Он понял по значимости амулета, что имеет дело с могущественными эзотерическими силами, а потому ему не было больше нужды притворяться, и он, как нечасто выпадает в судьбе политика, стал на минуту самим собой или, точнее, тем, что от него сталось.

Открыв потайную дверь, Циркум попал прямо в объятия Спартака, который проворно спрятал его в одном из боковых ходов – ведь Цезари часто передумывают с самыми пагубными последствиями для только что облагодетельствованного. После отдыха Спартак проводил Циркума до самого выхода из катакомб Святого Каллиста, что находится около деревеньки Чесоне, на второй миле Аппиевой дороги.

– В случае чего, деньги за обучение ты будешь находить в этой урне! – сказал Спартак, прежде чем расстаться с мальчуганом, и показал на затёртую, простенькую пустую урну, стоявшую в глубокой грязной нише недалеко от входа, рядом с могилой булочника Калиуса Башистуса.

Судьбе же было угодно распорядиться так, что Циркум этими деньгами так и не воспользовался…

– Спасибо тебе, дедушка! – сказал Циркум и добавил с надеждой:

– Можно я тебя буду навещать? Как тебя тут можно найти?

– Тебе надо только повернуть вокруг своей оси амулет и я приду! – охотно ответил Спартак и обнял внука на прощанье.

Было уже темно, так что Циркум незамеченным пробрался домой и лёг в родную скромную, но столь любимую постель. Он понял, как хорошо быть в своём доме с мамой и папой и что это и есть самое главное богатство мира, и ему стало жаль только что спасённого им великого Цезаря, великого понтифика, верховодителя римской республики…

На другой день мама как всегда позвала его к завтраку, так как назначенный учителем недельный карантин прошёл. Она с удивлением смотрела на возмужавшего сына и не могла нарадоваться. Отец тоже сидел со всеми и тоже изумлялся переменам, произошедшим с Циркумом. Он решил, что настал наконец момент, когда он должен поговорить с сыном серьёзно, и сказал:

– Пока ты был один в своей комнате, ты подумал, что ты хочешь делать после окончания школы?

– Я буду учиться в грамматической школе Орбилия в Риме! -не задумываясь ответил Циркум.

– Один год обучения там стоит 1000 сестерциев, и это именно столько, сколько я получил от Цезаря за всю службу! – грустно заметил Трапециум Квадратум, который тоже мечтал о том, что Циркум сможет учиться дальше.

– Вот увидишь, папа, всё будет хорошо! Деньги найдутся, не беспокойся! – беззаботно и весело прокричал малыш, выбегая из дома и направляясь на урок в любимую им тривиальную школу, от души предвкушая встречу со своими верными друзьями: сыном мясника Уморой Мацеллосом и наследником мастера по вязке морских сетей Линем Плагаусом.

– Он стал совсем самостоятельный! Пусть ещё побегает последнее лето… – решили родители. И то ли случайно, то ли в силу какой-то невидимой душевной связи с приёмным внуком в этот же момент о малыше вспомнил и Спартак, который уже успел привязаться к пострелёнку и даже полюбить его от всего сердца.

С июля месяца, когда по утрам наконец стал виден Сириус (римлянине называли его «Каникула»), занятия в тривиальной школе закончились и наступили летние каникулы. Учитель Самус с грустью навсегда распрощался со своими учениками, и впервые они не получили домашнее задание. Вот здорово! Нельзя сказать, чтобы Умору и Линя меньше любили родители, но, тем не менее, во время каникул им приходилось много времени проводить в мастерской или лавочке своих отцов. Иногда им удавалось вырваться, как они говорили в полушутку, «из плена», и тогда трое друзей играли по-прежнему то на свалке, то в оливковой роще, то в катакомбах. Циркума почему-то не трогали; наверное, отец хотел дать своему сыну ещё пару месяцев, а уж потом начать приучать ко взрослой жизни. Да ведь в летнее время у сапожника не так уж и много заказов, так как все начинают заботиться о своей обуви тогда, когда она нужна, то есть ближе к осени.

В остальные дни Циркум либо уходил куда-нибудь в лес, на речку или в катакомбы и занимался там риторикой по книге, которую он взял из подземной библиотеки. Конечно, встречался он и со Спартаком, или с «дедом», как он теперь его называл, не встречая никакого сопротивления последнего по поводу такого явного запанибратства! Спартак много занимался с «внучком», отрабатывая с ним обращение с коротким и длинным мечом, копьём, дротиком и щитом по тем самым методикам, которые были приняты в Римской армии. Например, вместо обычного меча Циркум работал со свинцовым снаряжением, которое было в два раза тяжелее… В особенности Спартак любил лёгкие доспехи и оружие гладиатора-фракийца, в которых ему пришлось выступать в своё время, и поэтому научил Циркума умению обращаться с изогнутым кинжалом-сико. Кроме того, они устраивали длинные пробежки по лесным тропинкам, на которых можно было встретить разве что только диких зверей, и при этом Спартак, несмотря на свои 70 лет, всегда приходил первым. Он занимался с внуком грамматикой, замечая с неудовольствием многочисленные пробелы тривиального образования.

– Воистину, он не может в письменном виде и двух слов связать… – думал про себя учитель из катакомб, понимая, как трудно будет Циркуму в грамматической школе, куда идут дети богачей после интенсивного домашнего обучения.

– Ведь потом в риторскую школу возьмут не более десятой части, а то и всего одного из целого выпуска…- сокрушался он, не давая понять своему воспитаннику, что он пока далёк от совершенства.

Помимо занятий, которые как-то незаметно для Циркума становились всё интенсивнее, были и развлечения: дед с внуком жгли костры, жарили речную рыбу или пекли раков, валялись в густых травах или наблюдали за Аппиевой дорогой и проходящими по ней людьми и проезжающими повозками. Спартак исподволь учил Малыша наблюдательности: по мельчайшим деталям одежды учил воссоздавать, откуда идёт человек, кто он по профессии и даже порой куда идёт и какова цель его путешествия. Учил определять характер, ум, коварство или доброту человека по его лицу, по реакциям на встречных людей или события в пути…

– Особенно тщательно смотри на наличие оружия. Видишь, идёт, на первый взгляд, обыкновенный крестьянин?… Но это агент, и он ищет на дороге беглых рабов, разбойников и тому подобную шушеру. У него нежные руки, слишком умное лицо, а за пазухой у него кинжал…

Спартак показал, как извлекать оружие у человека при малейшем касании, как притуплять его внимание и заставлять подчиняться своей воле и много-много разных других навыков, умений и хитростей.

– Никогда не рассказывай или показывай людям своего превосходства и не раскрывай всех своих способностей! Всегда гораздо удобнее, если тебя недооценивают. К тому же никто за тебя не порадуется, и, в лучшем случае, ты наживёшь врагов… – как-то сказал малышу дед, когда Циркум дивился своей ловкости, попав тончайшим копьём в рыбу в ручье с 10 шагов.

Учеником он оказался способным и за три летних месяцев одолел подготовительную программу для поступления в грамматическую школу. Он уже вполне сносно читал и говорил по-гречески, знал кое-что из римского права, прочитал обязательных для поступления Вергилия, Гомера, Тита Ливия и Цицерона. Да и грамматика его стала куда более адекватной и уже не вызывала порывы бесконтрольного смеха Спартака, когда Циркум с полной серьёзностью мог написать вместо селёдки – повозка для перевозки трупов! В особенности же он был силён в риторике, правда, отдавая предпочтение внешним эффектам и чрезмерной жестикуляции, что Спартак относил за счёт его прямого характера, а также молодости и неопытности.

– Ничего, для первого года это вполне сносно, потом он поймёт, что миром правят тихие идеи, речи и люди! – думал про себя Спартак и не мог надивиться и нарадоваться успехам Циркума.

Лето прошло быстро. Наблюдая неизвестно откуда берущиеся перемены в осанке, речи и манерах своего сына, отец Циркума давно понял, что его сапожное дело «Трапециум Квадратум с Сыном» вряд ли станет действительностью. Но разве это главное?

– Самое важное, чтобы он был счастлив! Да и, видно, у него что-то другое на уме! – тихо переговаривались сапожник Трапециум со своей женой Присциллой.

И вот в один прекрасный день в середине октября в деревню Чесоне на всём скаку внеслась золотая колесница самого Цезаря, которая полыхала в лучах солнца, как тысячи молний. Она приехала забрать Циркума в лучшую грамматическую школу Луция Орбилия Пупилла в Риме. Пока кучер, ругаясь и проклиная всё на свете, ищет вывеску «Трапециум Квадратум с Сыном», которая была уж как неделю назад переделана на «Поставщик Сапогов для Цезаря Трапециум Квадратум» (это было враньё, но без него в сапожном ремесле не прожить), разъясним странное появление колесницы в деревне.

После неожиданной встречи с Циркумом Цезарь после долгих колебаний всё же решил сдержать слово и заплатить за обучение Циркума в грамматической школе. Это решение не имело ничего общего с данным Циркуму обещанием, а скорее, как и всегда отражало лишь преследование высоким политиком собственных целей. Дело в том, что Цезарь осознал, что за малышом стоят какие-то высшие могущественные силы, а участвуя в судьбе мальчугана, Цезарь тем самым как бы тоже становился сопричастным этим силам и мог потенциально получить от них какую-нибудь выгоду для себя.

– Кто знает, может быть, они меня снова спасут, а то и помогут мне с получением императорской короны… – думал он.

Были и более прозаические соображения. Например, колесница была новенькая, а её поставщик гарантировал солидную компенсацию в случае поломки. Так что Цезарь задумал заодно и обкатать её перед прибытием в вечный город его возлюбленной Клеопатры с её младшим братом Птолемеем XIV, встречать которых он предполагал на той же колеснице. Цезарь также подумал, что помощь простому деревенскому пареньку всегда можно представить в выгодном свете в Сенате в случае их нападок на его расточительный образ жизни… Да и, в конце концов, сумма минимальная – финики, съедаемые в его дворце в день, стоят дороже!

Итак, Циркум продолжил свое образование в грамматической школе Орбилия, которая находилась в просторной вилле, окружённой прекрасными садами и рощами. Школьное здание располагалось в центре, а по бокам были пристроены два полукруглых крыла с кельями для 60 учеников возрастом от 12 до 16 лет. Все учащиеся принадлежали к разным слоям римской аристократии, а потому, за редким исключением, были тщеславны и кичливы, жестоки и коварны, своекорыстны и лживы.

Циркуму повезло. Его поселили очень удачно с точки зрения военной стратегии: в конце длинного ряда келий, в южном крыле. По объяснениям Спартака, такая диспозиция исключала потенциальное нападение со стороны глухой стены и, кроме того, позволяла использовать отражение солнца от стёкол основного здания для ослепления нападавших, если таковые появятся. А уж в чём в чём, а в этом Спартак не сомневался. В келье Циркума, который был записан в школе под именем Circum Quadratum, или просто Циркум, к тому же был подвал, в котором сорванец сразу же проделал тайный лаз, выходивший за забор школы в заброшенный яблоневый сад… По мнению большинства учеников, эта келья была самая плохая, то есть холодная и наиболее отдалённая от начальства и кухни, поближе к которым, по соображениям карьеры и желудка, хотели быть все воспитанники.

Посвящение в студенты, равно как и выяснение положения новичка в школьной иерархии, началось с того, что главарь мажорусов (или большинства) «Приёмной комиссии» Марк Эмилий Лепид Младший надменно вышел из грозной толпы и ревниво сказал:

– Тот факт, что тебя, безродного, привезли на колеснице Цезаря, ещё ничего не значит!

После этого он попытался ударить ножкой стула по голове посвящаемого в студенты. Поскольку его намерения были давно поняты новичком, он легко увернулся от удара. Началась драка. Слава Юпитеру, что наш Циркум был в кожаных перчатках и крепких военных сапогах с хорошим кованым носком!… Первым же ударом он вывел из строя Марка, который после этого остаток своей жизни немного пришепётывал. Потом безмолвно, по-военному чётко, безжалостно и метко он отражал удары других нападающих и бил в ответ. Оставим благородное сословие Древнего Рима совершать чуть более кровавый, чем обычно, обряд посвящения простолюдина и расскажем о Марке Лепиде как о довольно типичном воспитаннике грамматической школы Древнего Рима.

Родителями Марка Лепида были консул Марк Эмилий Лепид Старший и Юния Секунда, которая приходилась сестрой тому самому Марку Юнию Бруту, который, будучи сыном Гая Юлия Цезаря и его ближайшим другом, предал своего отца, спасителя и благодетеля, принял участие в заговоре и даже нанёс Цезарю последний смертельный удар… К сожалению, Марк Лепид младший не пошёл по благородным стопам своего отца, задачей которого был разгром заговорщиков, погубивших Цезаря. Наоборот, его карьера началась и закончилась вместе с жизнью практически сразу по окончании грамматической школы, когда он принял участие в заговоре против основателя Римской империи и первого Императора Октавиана Августа, наследника Гая Юлия Цезаря.

А тем временем нападавшим удалось повалить Циркума на пол. В какой-то момент очнувшийся и оттого ещё более злобный Марк Лепид хотел нанести ему смертельный удар неизвестно откуда взявшимся заточенным медным гвоздём, но вместо этого отпрянул и удрал с места побоища – ему показалось, что дикая волчица ощетинилась и зарычала на него прямо из груди Циркума. Бегство главаря означало, что Циркум прошёл посвящение, а его статус стал самым высоким, то есть «неприкасаемый» (или intemerata), который присваивался тем, кто, несмотря ни на что, умел за себя постоять! Таких уважали, боялись, сторонились и не трогали. Статус же Марка Лепида, соответственно, сильно понизился до «презренного» (или reprobandum), так как он не нанёс завершающего удара, хотя уже поднял для этого руку. Его жалкие объяснения про загадочную волчицу только раздражали прежних сторонников.

Через неделю после того как все участники пришли в себя после побоища, в школу поступил ещё один двенадцатилетний ученик – Птолемей XIV, который приехал в Рим с царицей Египта Клеопатрой. Цезарь, известный своей расчётливостью и прозорливостью, предложил временно поместить Птолемея в грамматическую школу Орбилия, так как, с одной стороны, он тогда находился бы под неусыпным присмотром, а с другой стороны, до него легко можно было бы дотянуться, если он понадобится как соправитель Клеопатры.

Пока идёт процедура оформления нового ученика, опишем некоторые подводные течения вокруг Цезаря и Клеопатры в описываемое время.

 

Высокий и хрупкий мальчик благородной внешности с умными таинственными глазами, прекрасно говоривший на великолепной латыни и цитировавший знаменитых греческих философов, очень понравился Циркуму. Их поселили рядом, и Циркуму вовремя удалось предотвратить обряд посвящения Птолемея в студенты. Когда вечером пришли бить Птолемея, Циркум вышел вперёд и заслонил его своим телом. Стало тихо. «Презренный» Марк Лепид хотел во что бы то ни стало реабилитироваться и снова повысить свой пошатнувшийся статус, а остальные просто хотели поразвлечься. Благородства не было в их сердцах. Они шли глухой, тёмной, тупой и непробиваемой массой, потому что в толпе нет ни лиц, ни индивидуальной ответственности. Поняв серьёзность их намерений, Циркум сорвал с себя амулет и неожиданно вонзил его себе в грудь! Все остолбенели от ужаса – на месте Циркума перед ними стояла огромная волчица, вскормившая Ромула и Рема, основателей Рима, а за ней угадывались очертания седого исполина с двумя короткими гладиаторскими мечами… Нечего и говорить, что толпа моментально ретировалась, а Птолемей также имел счастье познакомиться со Спартаком, пришедшим им на выручку!

После этого случая Циркум не только получил высшую степень «благородно спасающего» (или Nobilis Salutis), но и нового друга Птолемея! И скажу я вам – это была настоящая, пусть и всего двухгодичная дружба! Они практически не расставались ни днём, ни ночью, ели вместе за одним столом да и сидели за одной партой в те редкие учебные часы, когда преподавание не было индивидуальным.

Школа Орбилия была непохожа на все остальные грамматические школы. Хотя легендарный педагог, учёный и военный деятель Луций Орбилий Пупилл сам уже не преподавал на регулярной основе, но часто присутствовал на экзаменах и осуществлял общее руководство. В школе по его незыблемым законам управлял его сын, которого тоже звали Орбилий. Как вы заметили, атмосфера была полувоенная и жёсткая, что отражало педагогические воззрения Орбилия. Конечно, воспитанников били за неуспеваемость, неприлежание, непослушание, буйство характера и тому подобные грехи. При этом считалось, что тем самым легче выявить тех, которые, как и сам основатель школы, горели желанием учиться, несмотря ни на какие испытания или соблазны. В самом деле, военная карьера старшего Орбилия должна была его привести к почётной и выгодной должности центуриона с высокой зарплатой и большим наделом земли около 12 гектаров, но он предпочёл невидную должность учёного мужа, философа и педагога. Именно в этом он видел своё призвание.

Как мы уже знаем, Циркум был очень хорош во многих предметах, но его успеваемость в ораторском, или риторском, искусстве оставалась ниже среднего. Скорее всего, сказывалось его деревенское происхождение. С одной стороны, в нём, конечно, не было ничего плохого, но, с другой стороны, Вы меньше всего хотите, чтобы во время какого-нибудь судебного заседания или политической речи Вам в ответе намекнули на деревенский говор! Кстати сказать, его просторечный акцент почти ушёл, но вот какое-то наивное строение фраз, шаткая логика, неправильное построение речи – всё это выдавало в нём дилетанта и простолюдина. Чрезмерный пафос, жестикуляция и смешные позы заканчивали впечатление отчаянного провинциала, который если кого и может убедить, так это торговку морковкой продать ему пучок за грош меньше. В общем, у него была проблема, и Циркум не знал, как её решить.

Как-то раз друзья сидели у костра в заброшенном яблочном саду, куда они порой уходили ото всех через потайной лаз с тем, чтобы поговорить, запечь на углях яблок, повеселиться и помечтать вместе …

– Знаешь, Птолемей, я чувствую, что риторика не моё дело… Как я ни бьюсь, ничего путного не выходит. Даже не знаю, что мне делать. Из кожи вон лезу! Может поэтому так случиться, что я и не попаду в риторскую школу… – грустно признался Циркум своему другу.

– Ты – прекрасный оратор. Тебе надо обратить твои слабости в сильные стороны! Кстати, это применимо не только к риторскому искусству, но и вообще ко всему! Так говорил мой отец, Птолемей XII Неос Дионис! – тихим, но, казалось, звенящим на весь сад, голосом отвечал Птолемей.

– Что ты имеешь в виду? Поясни, пожалуйста! – с надеждой проронил Циркум.

– Очень просто. Как-то в Александрийской библиотеке мне попались папирусы с речами Гиперида, известного политика и одного из лучших греческих ораторов. Он был учеником Исократа и так же, как и его учитель, да и так же, как и ты, использовал в своих речах разговорные и просторечные обороты, которые только подчёркивали общее благородство, юмор, хороший вкус и убедительность его выступлений. Кроме того, он говорил так, как будто та или иная сентенция или довод пришли ему в голову вот только что на глазах слушателя. Тем самым аудитория тоже соучаствовала в, прямо скажем, театральном действе! – ответил Птолемей.

– Понятно… Я подумаю над твоими словами… А как у тебя получается говорить тихо, но так, чтобы все слышали? Вот и сейчас тебя наверняка слышно в самом конце сада! – вновь полюбопытствовал Циркум.

– Я могу говорить по-разному. Вот сейчас я говорю так, что слышишь только ты. Всё это у тебя в голове. Ты либо подчиняешь тишину, либо сам ей подчиняешься – так я прочитал у другого греческого оратора, Лисия. Жаль, что о них мало кто знает и что мы их не проходим в школе. Все наперебой цитируют Цицерона или Демосфена. Но известное упражнение последнего говорить с камешками во рту перед бушующим морем – это как раз тренировка подчинения тишины и в гораздо меньшей степени артикуляции, как принято считать. Попробуй сам как-нибудь! – еле слышно сказал Птолемей своему другу с улыбкой.

Когда Циркуму дали направление движения к цели, а именно, постичь тонкости ораторского искусства, то его было уже не остановить. Он попросил на очередной встрече со Спартаком принести ему речи Гиперида, Исократа и Лисия из подземной библиотеки и тщательно их проштудировал. Он оценил простоту построения, убедительность, исходящую из коротких и чётких фраз, логичность и выразительность речей Лисия и взял именно их за основу своих тренировочных выступлений. В них он разоблачал каких-нибудь преступников, защищал невиновных в суде или призывал к каким-либо действиям в своих политических речах перед Спартаком и Птолемеем. В тайне от последних он также занимался с камешками во рту по ночам в своей келье или в саду…

Как часто бывает в Риме, зима выдалась очень холодная. Две крайние кельи, которые не без задней мысли отдали Циркуму и Птолемею, как оказалось, не отапливались. То ли что-то сломалось, то ли не было дров, то ли Цезарь позаботился об этом…

Циркуму было не привыкать к холодам, да и на выдумку он был горазд, как и все из его среды деревенской бедноты! Он приспособил свой погреб под помещение, обогреваемое маленькой печкой, которую он сам же и смастерил из камней, скреплённых известью из катакомб. Дрова ребята брали из старого сада по соседству, а иногда их приносил Спартак. Последнему было сподручно навещать своих подопечных, так как один из выходов подземных катакомб как раз находился во всеми забытом склепе этого самого сада. Именно в один из таких спокойных вечеров под уютное потрескивание яблоневых дров состоялся такой разговор:

– Как вы думаете, почему люди воюют? – задумчиво начал разговор Циркум.

– Как это, для чего? Для славы, завоеваний и побед! – с воодушевлением ответил Спартак.

– Для достижения политических целей, завоевания власти, укрепления позиций страны, наконец! – в тон ему подтвердил Птолемей.

– А по-моему, всё это ерунда! Обычным людям войны не нужны… От них только разруха, беды, несчастья и смерть близких. А лучше народу от войн никогда не становится, как бы нам то ни твердили с форумов… – спокойно и глубокомысленно заметил в задумчивости Циркум.

Все замолчали. И Спартак, и Птолемей, хоть и находились по разные стороны социальных баррикад, так сказать, но оба принадлежали к высокому сословию и потому смотрели на этот вопрос в общем и целом одинаково. Очень трудно было найти довод, чтобы доказать несмышлёнышу очевидное преимущество войн перед миром, с точки зрения правителей и их сподвижников.

– Ну вот возьмём хотя бы мою старшую сестру Клеопатру! Она хочет править миром или его половиной, ну и, конечно, она ведёт войны, пускается на разные коварства… – неуверенно сказал Птолемей.

– А что ты скажешь, если под этот военный каток, не дай бог, попадёшь и ты сам? Как ты почувствуешь себя в шкуре обычного человека, которого так легко приносят в жертву? – с грустью, что его не хотят понять, ответил Циркум.

– Такого не случится никогда! Я – правитель Египта! Не забывай это! – гордо, но с какой-то горечью и вызовом отозвался Птолемей.

– Ну представь, например, что сын твоей сестры Клеопатры и Цезаря, Цезарион, которому сейчас едва годик, станет по своему статусу конкурировать с тобой как её соправителем Египта? Что если, например, Цезаря не станет через пару лет? На него что ни день, то очередное покушение! И тогда ты будешь ей не только больше не нужен, но станешь даже мешать! Что тогда? Она же тебя уберёт для своей пользы и не почешется… Как думаешь? – глядя египетскому царю прямо в глаза, откликнулся Циркум.

…Отметим, что никто из собеседников, конечно, тогда не знал, как прав оказался Циркум в своём невольном провидении. Он как в воду глядел: ровно через три года после этого разговора по Александрии было официально провозглашено, что брат и соправитель Клеопатры Птолемей XIV умер во сне.

Птолемея же только передёрнуло от такого весьма вероятного и страшного предсказания, и он замолчал до конца разговора. Вместо него позицию власти, пусть и в виде бывшего вождя рабов, стал защищать Спартак:

– Как я вижу, ты поднаторел в спорах, аргументации и риторике! Молодец! Но предположим, что борьба за индивидуальную власть действительно никчёмна, тщетна и вредна для народа. Но как же быть с борьбой за права тех же рабов, например? Ты же не хочешь сказать, что моё дело было несправедливо?

– Я уважаю твоё дело, и оно, видимо, принесло неведомую мне и ведомую тебе пользу для рабов. Например, может быть, власть облегчила их долю или положение гладиаторов. Но, может быть, ведь и наоборот, решила, что слишком уж у них много свобод, что остаётся время и возможность для бунта, и закрутила гайки ещё сильнее? А сколько погибло людей с обеих сторон, кто считал? И потом, ведь восставшие рабы под твоим предводительством убивали ни в чём не повинных, таких же, как и они, обычных солдат, а не представителей власти, до которых не доберёшься! Ведь так же? – не сдавался Циркум.

– Что же тогда нужно делать, чтобы защищать честь Рима? – растерянно спросил Спартак.

– Я думаю, что нет смысла владеть Римом или защищать его честь, если в этом Риме людям плохо живётся. Честь Рима защищается не войной с внешними врагами, а сражением внутри с теми, кто против того, чтобы людям хорошо жилось! Так я думаю! – закончил разговор Циркум.

Несмотря на разные мнения, все остались друзьями, и, может быть, как раз эта разница и спаивает вместе людей? Ведь спор это не экзамен, где на вопрос есть единственный правильный ответ! Здесь допускаются разные мнения, и часто все они в чём-то правильные, а в чём-то нет.

Конечно, помимо серьёзных разговоров, были у нашей более чем странной троицы, Циркума, Птолемея и Спартака, и детские невинные хулиганства! Здесь, конечно, заводилой был Циркум, а оба его товарища со всё возрастающим интересом по ночам участвовали в размалёвывании красками лиц учеников школы Орбилия, подпиливании ножек стульев преподавателей или в переодеваниях в привидения в дневное время… Птолемей очень любил свою старшую сестру Клеопатру и порой вместе со всеми пробирался по катакомбам в её опочивальню, чтобы поставить у её изголовья первые весенние цветы. А она-то думала, что это – проявление заботы и любви Цезаря…

А один раз мальчишки устроили забег по тёмным галереям катакомб. Первый из двух, кто прибежит к склепу Сириуса Крепсуса, должен был получить медаль из чистой бронзы, которую выковал в доисторическое время какой-то безымянный греческий кузнец и которую Спартак нашёл в одном из заброшенных склепов в нижних этажах катакомб! И вот бегут себе Птолемей и Циркум, и уже близится заветная цель, как Циркум оборачивается на бежавшего чуть позади Птолемея и кричит в ужасе:

– Посмотри, Птолемей, рядом с тобой бежит огромный светящийся скелет!

 

 

– Хватит шутить и заговаривать мне зубы! Ты хочешь, чтобы я споткнулся и проиграл забег! – задыхаясь от быстрого бега еле прохрипел Птолемей.

– Да точно тебе говорю! Вот видишь, я даже сбавил шаг в случае, если тебе что-то угрожает! – отмахнулся от него Циркум и приготовился вступить в бой со скелетом, который вместо этого обогнал их и скрылся за поворотом.

– Ты знаешь, Спартак, пока мы бежали, нас обогнал светящийся скелет! – хором на финише признались ребятня, стуча зубами от страха и даже не думая о том, кто именно победил, широко улыбающемуся Спартаку, внутри которого клокотал смех.

– Видели бы вы ваши лица! Да вас же чуть кондрашка не хватила! Здорово я вас разыграл! Я взял да обмазался фосфоресцирующими веществами в виде скелета! – еле-еле смог вымолвить Спартак, буквально катаясь по полу от хохота.

Вот смеха-то потом было! Прямо до слёз! До коликов в животе! Просто чуть животы все не надорвали!

Спартак часто задавал ребятам задания смастерить что-нибудь, так как «труд» в грамматических школах не преподавали. Да и, в самом деле, зачем учиться пришивать пуговицы, готовить пищу или делать нехитрую ковку, если у тебя всю жизнь будут для всего этого слуги? А ведь смекалка нужна не только в судебных речах или политической карьере – а именно на это были исключительно направлены усилия школьных менторов. Нужно ещё уметь многое делать своими руками, причём самое главное – это уметь мастерить что-то из материалов, приспособленных совсем для другого или вообще ни для чего не годных. По крайней мере, такова была идея Спартака. Например, он мог принести кучу веток и дерева и наказывал сделать табурет или скворечник, шкатулку или ларчик без гвоздей или петель… Он считал, что тогда развивается то, что в древней Спарте называли «альтернативное мышление» и очень это ценили, так как именно оно даёт наилучшие шансы в жизни. Ведь каждый дурак может сделать птичий домик из готового набора с заранее просверленными дырочками, да ещё и с предлагающейся инструкцией!

Как-то раз доморощенный «учитель по труду» принёс множество железок, пару колёс, какие-то цепи и другие железки и сказал, чтобы ребята смастерили из этого хлама что-нибудь путное и в смысле полезности, и в смысле возможности использования для передвижения. Это было сложно. Перво-наперво колеса приладили друг за другом на одной раме. Потом конструкторы смекнули, что одно колесо должно поворачиваться направо и налево, чтобы двигаться в желаемом направлении. Сначала, по аналогии с лодками, решили сделать рулевое колесо сзади, но тогда чем его рулить? Не ушами же?! Назначили его тогда быть впереди конструкции и приладили руль для управления.

– Давай приладим цепь на эти круглыши с зубчиками и сделаем педали… Тогда, если их крутить, наша машина будет двигаться вперёд! – радостно предложил Циркум.

– А как мы назовём наше изобретение?… Оно даёт скорость путём кручения цепи ногами… По-латыни это будет велосипес (или velocitatem -скорость + pes – нога )! – задумчиво предложил Птолемей.

– Давай лучше тогда 'велосипед' – так лучше звучит! – предложил Циркум, и это название всем пришлось по душе.

На том и порешили! Спартаку изобретение очень понравилось. Он тоже внёс кое-какие новшества: например, колёса он обернул каким-то гибким и пружинистым материалом, которое получается, как он сказал, «из сока одного южного дерева, называемого каучуковым», сделал над колёсами рамы, чтобы грязь не брызгала на ездока сзади, снабдил руль клаксоном, «чтобы распугивать тех бедолаг, которые просто так шатаются по катакомбам» и т.п. А потом все вместе они гоняли на новом изобретении по разветвлённой сети переходов и порой проносились так быстро, что распугивали каких-то редких, странных, почти прозрачных личностей, которые, видимо, раньше при их передвижении пешком успевали спрятаться ещё задолго до их появления.

– А что это за существа, которых мы порой встречаем в туннелях катакомб? – как-то спросил Циркум у Спартака.

– Это вечные люди! У них было за жизнь накоплено столько мудрости, что им было дано бессмертие! – просто ответил последний.

– Бессмертие – вот здорово! – вскричал Птолемей.

– Бессмертие – вот странно… – неуверенно отреагировал Циркум и продолжил:

– А какая за это плата? Что они должны за это делать?

– Они управляют миром. Вы же не думаете, что непредсказуемые и алчные люди, типа того же Цезаря, и в самом деле на что-то в мире могут серьёзно влиять? – ответил Спартак, вопросительно взглянув на ребят.

– А где они живут? – поинтересовался Птолемей.

– Их города, в нашем смысле, находятся на глубине около одного километра или чуть меньше, где температура в районе +30 градусов. Они чувствуют колебания Земли и мощью своего коллективного интеллекта могут управлять этими тектоническими силами. В свою очередь, они управляют и погодой, и настроением избирателей, и природными катаклизмами, и эпидемиями… Иногда они посылают своих агентов по лестницам и ходам катакомб ближе к поверхности с каким-нибудь заданием или в библиотеку. Кстати, Циркум, ты как-то уже побывал в ней! Помнишь? – сказал Спартак и вопросительно посмотрел на Циркума.

Циркум кивнул головой и хотел что-то сказать, но его перебил Птолемей, который с гордостью произнёс:

– Что это за библиотека такая? Она никак не может быть больше, чем наша Александрийская!

– Должен тут тебя огорчить… Как бы ни была прекрасна ваша библиотека, но подземное хранилище вечных людей – самое полное в мире. На большой, недоступной человеку глубине в нём хранятся, во-первых, все рукописи, начиная с самого первого рукописного труда, известного, так сказать, «на поверхности Земли» – древнеегипетской мистической «Книги Мертвых». Во-вторых, здесь имеются и такие исчезнувшие работы, как, например, сборник книг-пророчеств всех известных древнеримских Сивилл-прорицательниц: Персидской, Ливийской и Дельфийской, входящих в состав «Книги Сивилл», по которым сведущие люди могли толковать настоящее и предсказывать будущее. Конечно, здесь есть и клинописные полные записи шумеров из Древней Месопотамии, очень толковые указания древнего грека Эпименида по работе с будущим и многое-многое другое… Немаловажно, что есть там и ещё ненаписанные манускрипты и книги, как, например, сборник предсказаний некоего галла Мишеля Нострадамуса… Пока не доказано с точностью, насколько они верны, они находятся в менее ценных поверхностных хранилищах. Поэтому вот именно для работы с ними вечные люди и должны подниматься в верхние секции библиотеки! – со знанием дела пояснил Спартак.

– Так значит, ты один из них! – осенило Циркума.

– Скорее, я прохожу испытательный срок. Во-первых, я ещё живой, а во-вторых, такой пробный период нужен – как иначе можно распознать, достоин ли вечности человек, если его уже не стало? – пошутил Спартак с улыбкой.

– И какое же у тебя задание?… Постой, я, наверное, и есть оно самое? – стал допытываться дальше Циркум.

– Да, они высчитали, что ты или твои потомки сделают что-то очень полезное и важное для Рима или для всего человечества, а потому я должен провести тебя через все эти три нелёгкие школы! – сознался Спартак.

На этом разговор и закончился. Несколько десятилетий спустя, вспоминая свою удивительно богатую событиями жизнь, Циркум вспомнил, что именно с этого времени у него возникло чувство, которое не покидало его до конца жизни – а именно, что у него есть свой ангел-хранитель, и поэтому всё будет хорошо! Оно было настолько сильным, что даже передавалось всем его друзьям, собеседникам или даже первым встречным. Чуть позже, как мы увидим, он получит от Цезаря классическое латинское прозвище Tranquillum (Транквилл, или Спокойный), закрепившееся в его имени, так что наш герой стал очень рано в своей жизни известен, как Circum Quadratum Tranquillum!

С тех пор успехи Циркума в риторике стали лучшими в школе, что ценилось превыше всех остальных навыков и знаний. Ведь в выступлениях, пусть и учебных, важнейшими являются благородство, спокойствие и уверенность в себе, а уж потом и красноречие, и ум, и структура речи. Последние умения можно тренировать и развивать, в то время как благородство и уверенность в себе мало поддаются тренировкам, если они не заложены в человеке или не появились в результате каких-нибудь чрезвычайных встреч или событий.

Может показаться странным, что раньше первым в ораторском искусстве был тот самый Марк Эмилий Лепид Младший, который в октябре прошлого года весьма неумело председательствовал на так называемом «обряде посвящения в студенты». Таким образом, Циркум постепенно стал отбирать у Лепида как первенство в риторстве, так и связанную с ней корону неофициального префекта, то есть лидера школы. Ситуация возникла для Лепида не очень приятная. В самом деле, на следующий выпускной год грамматическая школа Луция Орбилия Пупилла готовилась предоставить своего лучшего преподавателя риторики Орбилия-сына лучшему ритору для индивидуальных занятий в течение всего учебного года. Это давало счастливчику право не только на поступление в латинскую риторскую школу Плотия Галлаи или даже в элитарное заведение Марка Теренция Варрона, но и оплату обучения за счёт стипендии имени Орбилия!

Конечно, за год все ученики привыкли к двум классическим типам упражнений, включавшим суазории[4] или контроверсии.[5] Но тут произошло нечто из ряда вон выходящее! Сам Цезарь вызвался быть верховным судьёй на этом состязании и в обход сложившихся традиций предложил даже тему, а именно выдуманные (или видоизменённые) судебные речи, прозвучавшие на процессе по делу о заговоре Катилины. Оставим пока учителей и учеников, разводящих руками в их понятном изумлении и недоумении, а сами дадим небольшую справку об этом деле, которое уже упоминалось ранее.

Подготовка речи к школьному экзамену велась двумя главными претендентами совершенно по-разному. По совету своего опытного тьютора, Лепид взял за основу речь Цезаря, а Циркум, на свой страх и риск, объединил и видоизменил речи Цицерона. Об этом и было официально заявлено в деканат школы заранее. Все, включая и Цезаря, ожидали стандартных речей, но никто не знал, ЧЕМ на самом деле обернётся это соревнование.

В последний день семестра вся школа собралась в актовом зале. На трибуне сидел Цезарь в качестве почётного председателя. Кроме того, присутствовали владельцы риторских школ Плотий Галл и Марк Теренций Варрон, а также старший и младший Орбилии, последний из которых вёл заседание. Он кратко напомнил об обстоятельствах самого судебного дела, а потом состоялась жеребьёвка, по результатам которой первому выпало говорить Лепиду. Отметим, что докладывать первым считалось более предпочтительным, так как всё, пока что свежее, внимание аудитории и жюри тогда было всецело привлечено к речи. Кроме того, большинство людей, как правило, уже по ходу первой речи формирует своё мнение и не слушает второго выступающего…

Лепид почти дословно повторил речь Цезаря о том, что пятерых злодеев по незыблемым римским законам надобно сослать, а их имущество конфисковать. Однако его речь была чересчур витиевата, изобиловала ненужной жестикуляцией и самолюбованием совершенно в стиле Цицерона, что явно не нравилось Цезарю хотя бы потому, что напоминало ему о его кровном враге Цицероне. К тому же выступление было явно рассчитано на римскую аристократию и делалось на чистой латыни без каких-либо отступлений, шуток или отвлечений. Таким образом, излишняя чёткость и жёсткость речи не находила противовеса и утомляла… Было видно, что речь никого не трогала, но главная ошибка ритора была припасена на конец. Не замечавший ничего Лепид распахнул мантию, взмахнул рукой и уже сорвавшимся, дребезжащим и жалким голосом высказал такую сентенцию, что все просто замерли от ужаса и уставились на Цезаря. А Лепид, ничтоже сумняшеся, решил закончить небольшим лирическим отступлением в виде апелляции к чувствам матерей и друзей, которые иначе потеряют своих сыновей и соратников!!! То есть тем самым он от лица Цезаря признавался в соучастии в заговоре!

Цезарь побледнел, но его каменное лицо осталось непроницаемым. Понимая, что глупость неистребима, как саранча, он жестом поблагодарил оратора и пригласил к подиуму Циркума. По его лицу было видно, что он не ожидал ничего хорошего от выступления, основанного на речах Цицерона, победившего уже однажды его мнение перед Сенатом. Но первые же слова оратора, сказанные простым и искренним тоном, прояснили лицо самого могущественного римского политика. Тёплая и благодарная улыбка не сходила с лица Цезаря на протяжении всего выступления!

А Циркум просто перефразировал начало первой речи Цицерона, которое мы уже приводили в рассказе о тривиальной школе, сказав следующее:

– Доколе ты, о Цицерон (в оригинале было «Катилина»), будешь испытывать наше терпение!

Более блестящего начала просто трудно было себе представить! Классическая речь Цицерона была гениально переиначена против… самого Цицерона!!! Конечно, оратор разобрал мельчайшие детали всей незаконности вынесения смертного приговора, как, например, он обыграл всем известный факт, что римские граждане не могли быть подвергнуты смертной казни в мирное время, а по закону Гая Гракха казнить римского гражданина вообще можно было только по решению народного собрания! К убедительности самой речи как нельзя лучше подходили олимпийское спокойствие говорившего, разумная доза просторечных выражений и даже плебейской латыни, уверенная поступь (а ритор, нарушая все традиции, ходил по сцене) и благородные жесты! Проникающая во все уголки большого зала речь велась как бы от лица Цезаря, в своей заботе о благе республики предупреждавшего Сенат о том, что данный случай как нельзя лучше доказывает тот факт, что Цицерон, облачённый чрезвычайными полномочиями и властью, ими злоупотребляет и готов к узурпации власти…

Замечателен был и конец выступления. Циркум позволил себе хорошо дозированное благородное волнение (не зря он участвовал в театральной постановке о спасении Цезаря в тривиальной школе), возникающее в сердце гражданина при виде злоупотреблений власти. При этом он очень выгодно встал в позу статуи, запахнувшись в свою дешёвенькую ученическую мантию, которая в лучах заката сверкнула несуществующей, конечно, пурпурной[6] подкладкой!

После выступления сначала долго была слышна только звенящая тишина, а потом, казалось, небо разверзлось от рукоплесканий, одобрительных свистов и криков! Сияющий Цезарь, подытоживая результаты риторского соревнования, даже сказал в полушутку:

– Прекрасная декламация! Пожалуй, если бы в своё время я высказался именно в таком роде, то история Рима могла бы пойти по-другому… Предлагаю присудить победу Circum Quadratum, а ему самому за удивительное спокойствие я дарую прозвище Tranquillum!

Что ж, как и коварства, благородства Цезарю было не занимать!

Нечего и говорить, что стипендия на обучение в риторской школе по окончательному голосованию единогласно досталась Circum Quadratum Tranquillum! По рекомендации Цезаря Циркум получил место в лучшей риторской школе Марка Теренция Варрона, так как он по праву считался одним из самых известных учёных-энциклопедистов, писателей, философов и педагогов своего времени, воистину заслужившим прозвище «отца римской образованности».

Остаётся только сказать, что первый из выступавших на риторском турнире, Марк Эмилий Лепид Младший, после этого случая совсем, что называется, исчез с горизонта, а его бесславный конец был описан ранее.

А скоро, как и положено, в июле месяце в качестве компенсации за тяжёлый и порой опасный труд учения в грамматической школе из-за горизонта вышел Сириус, а с ним наступили каникулы. Клеопатра разрешила Птолемею поехать вместе с Циркумом в деревню Чесоне попить парного молочка, побегать взапуски, покататься на велике, порыбачить, да и вообще поиграть в обычные мальчишечьи игры в катакомбах, на свалке, в оливковых рощах. Пострелять из рогатки, в конце концов! Это были первые и последние каникулы Птолемея, которые он считал лучшим временем своей недолгой жизни!

С грустью Циркум заметил, что за прошедший год Умора и Линь превратились почти что в копии их отцов, раскраснелись, заматерели. Когда Умора увидел своего друга Циркума, то радости его не было предела! А Линь очень посерьёзнел, и было трудно понять, рад ли он вообще встрече с другом или нет. Тем не менее, часто вся честная компания играла вместе, и всё было как будто как и раньше. Они, надрываясь от хохота, молотили друг друга по нахлобученным на головы шлемам остатками скелетов динозавров на свалке, лазали по деревьям, жгли костры. Но что-то ушло.

– Что-то изменилось между нами, Спартак… Раньше мы всем сердцем предавались игре, а сейчас, похоже, все думают о своём! Что происходит? – с горечью спросил как-то Циркум.

– Это уходит ваше детство… Это не беда, – пояснил Спартак.

Выяснять же что-либо у своих деревенских друзей ему было неловко, да и не хотелось их обижать. Вместо этого он спросил Птолемея, когда они наловили раков и жгли костёр:

– Как ты думаешь, почему мы стали менее близки с Уморой и Линем?

– Ничего странного! Отношения между людьми определяются степенью ежедневного соучастия в их жизни. А вы не виделись целый год, так что и они не представляют себе всего того, через что ты прошёл, и ты не знаешь об их настоящей жизни… – Ваши же отношения как бы законсервировались на том же уровне, а ваша жизнь ушла вперёд… – грустно попытался подбодрить его не по возрасту мудрый Птолемей.

Лето, как ему и полагается, прошло быстро – в разговорах с друзьями, отцом и матерью, беседах со Спартаком, с которым Циркум чувствовал себя особенно свободно. Он даже сам боялся признаться себе, что этот старый предводитель рабов был ему душевно ближе, чем его лучшие друзья детства или родители. И ему порой было очень уныло от этого.

К октябрю грамматическая школа Орбелия вновь гостеприимно распахнула свои двери для старых и новых учеников. Циркум стал префектом, и прежние практики «введения в специальность» с его лёгкой руки прекратились. Руководство школы, поняв, что Циркум находится под протекцией великого Цезаря, поддерживало своего префекта, тем более что успеваемость от его деятельности только увеличилась. Раньше они поддерживали традиционно жёсткую линию в отношении к ученикам, но, как оказалось, из-под палки учиться труднее и менее эффективно.

Что же касается самого Циркума, то он работал как заведённый. Его ментор, молодой Орбелий, оказался требовательным, чётким и знающим преподавателем, который не давал ни малейшего спуска своему воспитаннику. Он сразу же раскритиковал речь последнего на экзамене, выделив все ошибки и просчёты. Отдавая должное актёрским качествам Циркума, он перенёс крен подготовки на тщательнейшее изучение римского права и неписаных практик поведения в суде, Сенате, на народных сборах, показывая своему подопечному тончайшую разницу соответствующего поведения, речи, голоса, внешности, выражения лица и даже глаз.

Как всегда, многое из учебного материала носило теоретический характер, но что-то и оставалось в практическом арсенале Циркума, что тот и демонстрировал порой под одобрительные возгласы Спартака и Птолемея…

Ближе к концу учебного года, в марте, в результате заговора под предводительством Марка Юния Брута и Гая Кассия Лонгина оборвалась жизнь Цезаря. Спартак, конечно, был очень этому рад, а Птолемей совершенно резонно чувствовал, что с уходом Цезаря исчезает и сама необходимость для Клеопатры находиться в Риме. Да и обстановка в Риме для именитых египтян стала складываться не столь благоприятная, как раньше, так что их отъезд не заставил себя ждать. Тем не менее, перед отбытием Клеопатра разрешила Птолемею провести выходные в середине апреля с друзьями, чтобы с ними проститься, о чём царевич и сообщил Циркуму и Спартаку с понятной грустью.

– Давай, Спартак, устроим для него огромный праздник в нашей деревне, а? – с восторгом предложил Циркум и после некоторого размышления продолжил:

– Пригласим всю деревню да вот хоть бы и к этому жадюге Свегустусу, хозяину траттории на базарной площади! Если ему хорошо заплатить, то он уж постарается на славу! Как думаешь? Помнишь, когда мы с тобой шли через подземные хранилища золота, я тогда упал, и мне в мои дырявые башмаки, как оказалось, всё же проникли несколько золотых денариев. Я уверен, что их хватит на устройство праздника!

Спартак с радостью согласился помочь и тотчас переоделся в какую-то рвань, в которой обычно ходит беднота. Оба заспешили в деревню, так как наивно предполагали, что хлопот у них будет полон рот! Кстати, о последнем. Когда Циркум пришёл к хозяину траттории и вытащил с порога ещё до разговора один из золотых денариев, чтобы сократить время переговоров и сразу их направить в верное русло, то у Свегустуса рот раскрылся совершенно до невероятных размеров. Потом его затрясло, как припадочного, после чего он упал и долго не двигался. Вызывать знахаря не стали, так как на лице обморочного была самая счастливая улыбка, которую кому-либо суждено увидеть в своей жизни. Когда он очухался, то запросил за всю организацию, продукты и питьё два золотых денария, обещая лучшую снедь и напитки. Один вожделенный денарий он получил тотчас же, после чего воодушевлённо забегал, как белка в колесе, отдавая очень деловые приказы, так что наши заказчики поняли, что хлопот с организацией деревенского праздника у них не будет!

В назначенный день Спартак провёл обоих ребят через катакомбы к деревне, где уже вовсю шёл сельский праздник «в честь урожая», называемый Цереалия.[7] Все веселились от души и прославляли неизвестного богача, который оплатил все расходы. Кстати, на этом торжестве сельские старшины решили сделать из этого традицию и в следующем году устраивать хоть и не такой пышный, но такой же радостный праздник вскладчину.

Наши друзья вместе со всеми прыгали через костры, приносили в жертву мёд, свиней и плоды. Потом было обильное торжество прямо на ярмарочной площади. Никогда ни до, ни после этого простого, а потому искреннего и весёлого празднества Птолемей так не веселился!

– На прощанье я хочу тебе подарить этот волшебный фонарик! Это самый ценный предмет, который у меня есть и который уже не раз мне спасал жизнь! По его одобрительному шевелению в моём кармане мне кажется, что он и тебя собирается спасти! – сказал своему другу Циркум с долей полусерьёзной шутки, когда последние обнимающиеся односельчане покинули застолье.

– Благодарю тебя за такой великолепный день! Я запомню его навсегда! Ваш праздник урожая в сто раз веселее, чем протокольно-фальшивые пиры высшей знати Египта или Рима! – сердечно поблагодарил Птолемей своего друга, а потом снял с себя амулет с изображением египетского креста Анкх, передал его Циркуму и добавил:

– Это высший талисман Египта, по-вашему, Crux Ansata,[8] на котором выгравирован «ключ жизни». Он сделает тебя мудрым, бессмертным, способным на великие дела, а также даст доступ к магическому знанию… С твоим фонариком мне ведь больше ничего не страшно!

Последнюю фразу Птолемей вымолвил, по-доброму улыбаясь. Друзья обнялись, но слов у обоих больше не нашлось – так глубоко они чувствовали тяжесть надвигающейся разлуки…

Вскоре после прощального пира в деревне Чесоне Клеопатра с братом Птолемеем вернулись в Египет, и, по официальной версии, больше они с Циркумом не виделись. Скажем здесь несколько необходимых слов о судьбе благородного Птолемея, которого действительно спас-таки фонарик Циркума. Как тот и предвещал, Клеопатра надумала извести своего брата, чтобы не мешать новому Птолемею XV Филопатору, её общему сыну с Цезарем, называться царём Египта. В ночь на задуманное лиходейство фонарик стал отчаянно брыкаться в кармане Птолемея, выгнал его на неосвещенные улицы Александрии и погнал в катакомбы Ком Аш-Шукафа, что находятся в районе Кармуз. Когда же на следующий день было объявлено о скоропостижной смерти соправителя Египта, Птолемею стали понятны истинные намеренья его сестры. С тех пор, в точности как и Спартак, Птолемей стал обитателем этих катакомб, и при случае мы расскажем о его приключениях, а также и о его встрече с Циркумом и Спартаком, потому что, как оказалось, катакомбы Ком Аш-Шукафа соединены с… катакомбами Святого Каллиста!!!

Для Циркума все эти треволнения прошли, как ни странно, спокойно – после отъезда друга он работал, как вол, и сил на остальное у него просто не оставалось. Как говаривал, бывало, Спартак с нарочито простецкой улыбкой, которой обычно подчёркивают тривиальность произносимой фразы:

– Без труда не выловишь и рыбку из пруда!

Кстати сказать, ледяное спокойствие Циркума при сообщении ему о смерти Цезаря спасло его от преследований, которым подверглись впоследствии настоящие и мнимые сторонники убиенного диктатора… Не зря всё же великий Цезарь прозвал его Транквиллом, и именно этим именем ему и суждено было называться всю оставшуюся жизнь!

Следующие каникулы Циркум также провёл дома в деревне с родителями и Спартаком. Умора окончательно раздобрел и раскраснелся, так что за версту можно было угадать в нём мясника. Линь же, наоборот, стал совсем худым и мрачным малым с крепкими руками и сильными пальцами, и всё в нём выдавало мастера по вязке сетей. Они больше почти не играли вместе. Порой Циркум забегал к Уморе в мясную лавку за покупками, и тогда сын мясника с неизменным удовольствием вспоминал замечательный праздник урожая в апреле, когда в их лавке скупили всё мясо, и уже в меньшей степени, как они охотились на динозавров или носились по катакомбам… А при прощании он всегда говорил:

– А вот ты ничуть не изменился – всё такой же, каким я тебя помню …

Спартак чувствовал, что он уже практически ничему не может научить Циркума, а потому он по-прежнему воспитывал в пареньке то, чем был богат сам: ловкость, наблюдательность, умение обезвреживать и обезоруживать противника, обращаться с разным типом оружия и т.д. Так в упражнениях и развлечениях проходило лето… Иногда бывший вождь рабов по-прежнему давал своему подопечному задачки на «альтернативное мышление». Как-то он принёс ему порошки разного цвета и сказал поэкспериментировать с ними на предмет получения чего-то путного. Циркум стал их смешивать друг с другом и нагревать. Долгое время ничего интересного не получалось. И вот однажды он смешал селитру, уголь и серу и раздался небольшой взрыв!

– Вот здорово! Теперь можно положить это порошок (он назвал его «pulveris» или «порох») в трубку, запаять её, добавить туда цветных шариков и взорвать. Тогда трубка полетит в небо и будет салют! – радостно подумал Циркум.

Он наделал петард и продемонстрировал их действие Спартаку, которому фейерверк очень понравился, хотя большого практического смысла в этой идее он не нашёл. Однако наш изобретатель сразу понял всю пользу пороха и хорошо запасся изделиями из него на будущее.

В середине августа у Трапециума Квадратума был день рождения, и Циркум решил весь этот день провести дома с родителями и отпраздновать вместе с ними, тем более, что именно это подсказывал ему сделать подарок Птолемея, египетский крест. И, как оказалось, талисман оказался прав! Как в далёком-далёком детстве, сын провёл весь день со своим отцом в мастерской, а вечером организовал ему и своей любимой матушке прекрасный ужин, закончившийся, вероятно, первым в мире фейерверком. Он с воодушевлением запускал яркие цветные петарды высоко в небо и спрашивал:

– Пап, тебе нравится салют? Это я специально для тебя придумал!

А отец и мать почти и не смотрели на представление, разве что краешком глаза: им доставляло большее удовольствие наблюдать за тем, как радуется их малыш. Но они всё равно отвечали:

– Конечно, очень ты здорово всё устроил! Спасибо тебе!

Но был некто, кто смотрел на салют во все глаза и дивился необычайно красивой картиной разноцветных огней в темнеющем небе! Этот некто как раз проезжал в сопровождении большой и пышной свиты с юга Италии в Рим по Аппиевой дороге. Более того, путь сановитого незнакомца в этот момент как раз пролегал мимо мастерской под громким названием «Поставщик Сапогов для Цезаря Трапециум Квадратум». И тут он вдруг вспомнил, что фамилию владельца он как раз слышал в контексте с недавно убитым Цезарем… Желая немедленно выяснить происхождение диковинных огней и личность загадочного владельца мастерской, вельможа вошёл в дом и приказал своим сопровождающим снять с себя всё оружие. Громыхая щитами, мечами и другими предметами, все повесили его на крючки для сапог, чтобы не испугать хозяев. Пока многочисленная свита высокопоставленных особ снимает с себя разнообразные колющие и режущие предметы, расскажем немного о настроении их мастера Марка Антония.

 

 

А один из самых влиятельных политиков Рима, соратник Цезаря ещё со времён заговора Катилины, консул Марк Антоний пребывал в меланхолии. Дело в том, что после убийства Цезаря он никак не мог выбрать для себя более выгодную сторону: республиканцев, сторонников убийц тирана, или Сената, скорее, склонного к их осуждению. Поддержка республиканцев по политическим соображениям была ему больше по душе, но тогда он оказывался в одном лагере с противным выскочкой из низов Цицероном, которого он ненавидел… С другой стороны, плебс был явно настроен на наказание заговорщиков… А эта бессмысленная разукрашенная свита вокруг него не могла дать ему толкового совета…

– Вот всегда так – чем больше вокруг тебя народу, тем меньше из них друзей и хороших советчиков… – с горечью подумал он, а вслух властным голосом произнёс:

– Хозяин, твоё имя мне известно! Откуда я могу его знать и что это за цветные огни в небе?

– Вероятно, я когда-то шил для Вашей светлости сапоги! – не без юмора ответствовал Трапециум на плебейской латыни.

– Зевс всемогущий, я и забыл, на каком тут говорят языке… Нет ли тут кого, кто может говорить нормально? – раздражённо процедил знатный господин.

– Цветные огни – это моё изобретение в честь дня рождения моего отца. Если исключить сапожную версию, то фамилию мою Вы можете знать от Цезаря, так как я выиграл риторские соревнования в школе Орбилия, на которых он присутствовал! – чётко, спокойно, вежливо и на прекрасной латыни ответил Циркум.

Да, что-то в этом смысле он припоминал. Но каков говор, манера держаться, спокойствие!

– Кажется, Цезарь дал тебе прозвище Транквиллум? Ты вполне его оправдываешь! – заметил высокий политик, ласково посмотрел на парнишку и продолжил с неподдельным интересом:

– А всё-таки, что это за огни? Можешь мне продемонстрировать?

И тут наш герой краем глаза увидел, а скорее, почувствовал, что откуда-то сбоку к Марку Антонию незаметно пробирается один субъект неприятного вида из свиты, за пазухой которого явно находился кинжал, что всё вместе не говорило о добрых намерениях. Недолго думая, Циркум подбросил в воздух маленькую коробочку, которая аккуратно взорвалась, и из неё полетело пёстрое конфетти. Под всеобщие возгласы восхищения парень ловко вытащил кинжал у злоумышленника, да так, что тот ничего не заметил. Вот потеха была, когда тот, наконец пробравшись к Марку Антонию, полез рукой за пазуху за оружием и его не обнаружил! Лицо его так вытянулось, что ни до, ни после этого события нашему ушлому похитителю кинжалов больше не удалось увидеть более длинного лица с более обескураженным выражением. Заметил это и высокий политик:

– Плексус! В чём дело? Ты и так не блещешь умом, а сейчас у тебя вообще вид абсолютно полного идиота! – с раздражением заметил он.

Простодушному Плексусу явно выпало испить эту чашу унижения до дна, ибо он, не будь дураком, признался:

– Я даю голову на отсечение, что только секунду назад у меня за пазухой был кинжал!

– Не расстраивайся! Это дело поправимое. Я имею в виду, что голову твою легко отсечь… Кстати, если мы уж так разговорились по душам, как два голубка, то скажи мне, зачем тебе понадобился кинжал, тем более что я приказал оставить ВСЁ оружие в сенях? Да и где он, кстати? Ты что же, умудрился средь чистого поля потерять собственный кинжал? – издевательски осведомился Марк Антоний.

Плексус начал нести какую-то полную околесицу, пытаясь оправдаться, что кинжал, видимо, вывалился где-то в горнице. Этот бред был скоро оборван с видимым раздражением:

– Кто-нибудь видел тут кинжал? Кто-нибудь вообще что-нибудь может мне сказать по делу?

Тут Циркум безмолвно показал стилет, который он вытащил у злоумышленника.

– Ура! Нашёлся мой кинжал! – закричал радостно ничего не понимающий Плексус.

– Уберите от меня этого дебила! – поморщившись, повелел Марк Антоний и продолжил, обращаясь к Циркуму:

– Итак, кажется, ты всегда не только оказываешься в правильном месте и в нужное время, но и делаешь то, что надо! Может быть, ты можешь дать мне и правильный совет, как мне поступить в моём положении?

– Когда я готовился к своей речи против Цицерона в грамматической школе Орбилия, то зарубил себе на носу, что надо поступать по закону! Предположим, что Римская республика когда-нибудь исчезнет… Знаете, что останется от неё в наследство всей Европе? Римское право! – как всегда, спокойно и с достоинством ответил Циркум.

– Все пошли вон отсюда! Я хочу поговорить с моим новым консультантом! А Плексуса – в кандалы! – властно приказал Марк Антоний и продолжил, сурово посмотрев на подростка:

– Я хочу представить своё мнение Сенату к концу августа по поводу преследования или амнистии убийц Цезаря. Что бы ты сделал на моём месте?

– Я могу написать для тебя речь… Я думаю, что надо действовать по закону, а он говорит, что злоумышленники должны быть осуждены за отцеубийство. Ведь Цезарь признан народом и Сенатом как «отец отечества», как-никак! Кроме того, народ и Сенат за наказание заговорщиков!

Марк Антоний глубоко задумался над словами нежданного советчика. Тем временем опишем некоторые события, последовавшие за этим поистине историческим разговором.

А в результате так и вышло, что перед отъездом в риторскую школу Марка Теренция Варрона в начале осени Циркум был занят написанием речей для Марка Антония. Он проводил много времени со Спартаком, который не только сам просвещал его по поводу витиеватых тонкостей римской политики, а скорее, интриганства, но и организовал ему пропуск для работы в подземной библиотеке в катакомбах Святого Каллиста.

Незаметно наступило время ехать в школу. Циркум очень ждал наступления этого дня: уже хотелось ближе познакомиться с новыми друзьями, учителями, примерить новую риторскую мантию! Как раз накануне один из соседей повёз в город воз сена, и Циркум, собрав котомку, залез на этот воз и промечтал всю дорогу до Палатина, самого высокого центрального холма Рима. Там располагался как собственный дом учёного-энциклопедиста Варрона, так и прилежащая к нему территория риторской школы с хорошей библиотекой, общежитием на 22 студента и большим плоским полем удлинённой формы для занятий спортом.

 

 

Появление сельского паренька в простой одежде и с соломинками в волосах перед воротами школы осталось в памяти владельца усадьбы как весёлое и жизнеутверждающее событие! Действительно, все остальные студенты приезжали в каретах со слугами, форейторами, большим количеством багажа и с полагающейся помпой. А Циркума привратник даже не хотел пускать внутрь, увидев, как какой-то увалень сполз с высоченного стога сена и распрощался с возницей на чистой плебейской латыни. Недолго думая, парень на радостях сначала запустил петарду, чем парализовал внимание привратника, а потом по-деревенски стал дубасить крепким кулаком в ворота до тех пор, пока вся школа, включая камердинеров, поваров и конюхов, не сбежалась на его встречу.

– Вот и думай после этого, где больше помпы! – подумал тогда с каким-то особым хорошим весельем Варрон.

Как прекрасный педагог и учёный, он понимал, что в риторской школе, помимо преподавания римского права и риторики, необходимо также изучать языки, музыку, архитектуру, геометрию, астрономию, живопись, литературу, философию и многое другое. Ведь хорошо построенные фразы и логично выверенная речь не могут обойтись без привлечения других сфер человеческого духа и интеллекта. Помимо этого соображения, Варрон исходил из того, что будущим ораторам, политикам, дипломатам и государственным мужам Рима придётся общаться на самые разные темы, говоря на различных языках и находясь в многообразных условиях, и тут уровень общей образованности порой играет решающую роль. Особенно же трудно почувствовать, как для юриста, так и для всех остальных смертных, когда следует вообще отказаться от проторенных дорог и протокола и идти напролом для того, чтобы выполнить миссию или определённую задачу, что и продемонстрировал Циркум!

– У него, похоже, сильно развито то, что греки называли «альтернативное мышление»! Он далеко пойдёт, этот Циркум! – решил тогда для себя философ-стоик Варрон.

Программа в школе была очень интенсивная: лекции, семинары, индивидуальные занятия с учителями, самостоятельная работа. Спортивное поле использовалось разве что только для бега по специальным дорожкам, проложенным по его периметру. Циркум всё свободное время проводил в школьной библиотеке, как будто предчувствуя её судьбу… Чуть забегая вперёд, отметим, что прямо перед началом второго учебного года Марк Теренций Варрон по прямому указанию Марка Антония по делу об убийстве Цезаря попал в проскрипционные списки, то есть стал лицом вне закона. Имущество таких людей подлежало конфискации, а сами они уничтожались. К счастью, Варрон потерял только землю и библиотеку, но не саму жизнь… Но мы ещё вернёмся к обстоятельствам этого дела, как говорили в своё время юристы в Древнем Риме.

Часто по вечерам, когда все студенты уже покидали читальные залы библиотеки, которая вообще не закрывалась, по одному ему известным лазам и переходам сюда приходил Спартак. Внук с дедом уходили тогда по катакомбам куда-нибудь к Тибру и там на безлюдных берегах этой великой реки разговаривали, смеялись, жгли костры. Это было единственное время, когда Спартак мог задавать внуку задачки на использование бесполезных вещей с толком. Как-то он принёс кучу легчайшей ветоши и сказал, что это будет его последнее задание.

– Если ты и из этого сможешь сделать что-то полезное, то я признаю, что тебе нет равных в этом деле! – сказал он безо всякой надежды на успех.

Тем не менее, на следующий день Циркум принёс Спартаку идеально круглый мяч величиной с голову, который он попросил залить смолой каучукового дерева.

– Моё изобретение перевернёт мир! Помнишь, мы как-то говорили о бессмысленности войн? Может быть, то, что я придумал, вообще заменит войну настоящую на войну спортивную! – с гордостью прихвастнул молодой изобретатель со свойственной ему прозорливостью.

Получив на следующий день мяч, он объяснил Спартаку правила новой придуманной им спортивной игры с участием двух команд из 11 игроков в каждой – ведь именно столько было студентов в риторской школе! Недолго думая, он назвал эту игру ФУТБОЛ! Спартаку идея долго не нравилась, и он не хотел засчитывать задание Циркуму, но тот с самым невинным видом пообещал, что одна из команд будет называться его именем ''СПАРТАК'', что мало впечатлило Старика.

– Хорошо! Если тебе по-прежнему не нравится моя идея, то отныне на земле название футбольной команды ''СПАРТАК'' станет самым популярным! – пообещал хитрюга.

Дальше развитие футбола в риторской школе Варрона пошло как по маслу, тем более что и футбольное поле было уже фактически готово, и требовалось только поставить ворота! По жребию Циркум попал в одну команду (она называлась, как ни странно, ''СПАРТАК'') с очень интересными ребятами, которые потом стали его лучшими друзьями на всю жизнь. Друзья обращались друг к другу по кличкам: Portarius (вратарь, Марк Кокцей Нерва, будущий консул), Aggressor (центральный нападающий, Гай Атей Капитон, будущий знаменитый юрист, писатель, политический деятель), Semi-defensor (полузащитник, Марк Антистий Лабеон, будущий сенатор, теоретик римского права) и, наконец, Defensor (защитник, Марк Ливий Друз Либон, будущий консул и политический деятель из плебейского рода Ливиев). Даже через 50 лет после описываемых событий удивительно было видеть этих старичков в роскошных сенатских мантиях, по-прежнему со смехом обращавшихся друг к другу по футбольным кличкам: Портариус, Агрессор, Дефенсор… Воистину, футбольная дружба не умирает! Пока наши старички-ветераны футбола вспоминают былые победы на поле жизненном, юридическом и футбольном, опишем в нескольких словах дальнейшее развитие этого вида спорта в Римской империи.

Скоро в футбол играли на всех более или менее приспособленных лужайках и полях. О том, что игру придумал собственно Циркум, быстро забыли. Да и какое это имеет значение? Создавались команды, и действительно многие из них назывались СПАРТАК или, например, АРСЕНАЛ, ДИНАМО, или ЛЕГИОНЕР. Кстати, в связи с этим всё меньше находилось желающих идти защищать разные части Римского государства или вообще неизвестно зачем в другие завоёванные страны. Империя слабела в военном отношении. Вместо этого стали проводиться встречи по футболу сборных этих стран. Последний великий древнеримский историк Публий Корнелий Тацит, например, предсказывал падение Римской империи уже в начале V века нашей эры, которое, по его мнению, может произойти в результате какого-нибудь пустяка, как например, проигрыша в футбольном матче между сборной Древнего Рима и древнегерманским племенем вестготов… А ведь так оно почти и вышло!

Учебное время бежит быстро за ежедневными заданиями, заботами, играми. Приближался конец года, и Циркуму захотелось как-то всех порадовать, придумать какой-нибудь праздник. Он подумал, что хорошо бы отпраздновать как-то по-новому праздник Непобедимого солнца (Dies Natalis Solis Invicti) 25 декабря, так как этот день по римскому календарю был первым после зимнего солнцестояния. То есть день снова становился длиннее, и, стало быть, на душе возникало особенно приятное чувство победы света над тьмой.

– Как бы мне их всех порадовать, Спартак? – спросил Циркум своего друга как-то в начале декабря.

– Ну не знаю… Можно всем нарядиться или, например, водить хороводы! – неуверенно ответил Спартак.

– Вокруг чего-то же надо водить эти хороводы… Может быть, вокруг небольшой пушистой сосёнки, которая растёт перед входом в дом маэстро? Тогда её надо как-то нарядить. Как думаешь? – вслух стал рассуждать наш непоседа-изобретатель.

Сказано – сделано! Было решено наделать разноцветных шариков и бронзовых медалей наподобие тех, за которые в своё время сражались в забеге Циркум и Птолемей. Из подсобного материала дед с внуком наделали шарики и потом ночью украсили ими сосёнку. При первых лучах солнца все студенты вышли во двор и увидели горящую в его ярких лучах сосну! Вот радости-то было! Совершенно спонтанно стали водить хороводы, а на завтрак, как раз по римским обычаям, было много разных сладостей и выпечки! Ребята пели песни, веселились, играли и даже немного поиграли в снежки, так как накануне выпало немного снега. Праздник получился на славу! В конце каждый получил по памятной медали с дерева.

– Как мы назовём придуманный тобой новый, какой-то очень жизнеутверждающий праздник? – спросил Циркума маэстро Варрон.

– Давайте назовём его РОЖДЕСТВО! – спонтанно придумал наш выдумщик.

– Почему же именно РОЖДЕСТВО? – с растущим любопытством осведомился Варрон.

– Очень просто! В этот день как будто снова рождается Солнце! – с искренней радостью ответил Циркум, который именно в этот момент не казался таким уж спокойным.

… В учении собственно ораторскому искусству много внимания уделялось декламациям, то есть произнесению речей. Дело это не такое лёгкое, как кажется с первого взгляда. Некоторым прекрасно удавалось сочинять речи, но произносить их они не умели. Иногда Варрон практиковал даже выступления своих учеников в настоящих судах, и там, как правило, даже хорошие студенты сбивались и даже делали грамматические ошибки! Правда, это совершенно не касалось наших пяти неразлучных друзей, которых поэтому называли «Великолепной пятёркой». Особенно хорош был Циркум!…

Так подошёл к концу учебный год, а дома на каникулах нашего оратора ожидал сюрприз! У него появился младший брат по имени Пирамидум, который уже начал ходить и даже что-то лопотать.

Циркум и Спартак сразу влюбились в ужасно смешного и милого Пирамидума, для которого его старший брат сразу стал непререкаемым авторитетом. Кто же, как не он, смог бы ещё показывать такие забавные мордочки, щекотать и возиться с ним весь день без устали? Взяв с собой нехитрую провизию, братья уходили на весь день из дома и гуляли в окрестностях деревни Чесоне, ловили рыбку в ручье или просто разглядывали мальков или головастиков. Спали они в высокой траве или сене… Спартак к ним всегда присоединялся, и уж взаправду или нет, но говорил Циркуму, что вечные люди попросили его присматривать и за Пирамидумом. Но об этой абсолютно замечательной личности – Piramidus Quadratum Invictus (Пирамидум Квадратум Непобедимый) – мы расскажем как-нибудь отдельно… А сколько радости и гордости испытывал Циркум, когда Пирамидум начал повторять за ним какие-то простые слова как на плебейской, так и на высокой латыни! Успехам брата он радовался, пожалуй, в сотни раз больше, чем своим собственным!

К концу лета до Циркума стали доходить смутные слухи о том, что над головой маэстро Варрона сгущаются тучи. Слишком уж он был на виду, слишком уж талантлив, умён и одновременно богат. Люди не прощают успеха других. Говорили, что сам Марк Антоний, неизвестно почему, затаил злобу против философа и великого учёного-историка Варрона. И тут ничего не поделаешь – политики часто испытывают неприязнь к интеллектуалам…

И надо же такому случиться, что Марк Антоний как-то проезжал опять в день рождения сапожника Трапециума Квадратума мимо его дома и снова увидел салют.

– Ба, знакомые места… Тут живёт тот самый славный мальчуган, который мне так помог осенью прошлого года в борьбе с этим противным Цицероном! Я, кажется, так его и не отблагодарил! – явно гордясь своей памятью, проронил Марк Антоний и велел завернуть во двор мастерской.

– И ещё осмелюсь напомнить, мессир, он спас тебя от моего кинжала! – бодро, как обычно делают недалёкие люди, напомнил всё ещё живой Плексус, от чего Марк Антоний поморщился, как от зубной боли.

– Твои петарды становятся всё лучше! – похвалил он фейерверк, обращаясь к Циркуму, и потом продолжал уже серьёзным тоном:

– Ты оказал мне услугу и должен быть вознаграждён! Проси, что хочешь!… Ты, как и все, наверное, хочешь много золота? Проси!

– Моя просьба будет не о золоте. Мой учитель Варрон Реатинский попал в беду, и я хочу ходатайствовать перед тобой не преследовать его! – спокойно сказал Циркум.

– По определённым обстоятельствам он попал в проскрипционные списки, а следовательно, всё его имущество должно быть конфисковано, а сам он должен быть казнён… Но я сдержу своё слово – он потеряет только свою школу, землю и библиотеку, но сохранит дом и жизнь! Ты доволен, благородная душа? – спросил Марк Антоний таким тоном, который не подразумевал какой-либо торг.

– Спасибо, мессир! Я думаю, маэстро, как философ-стоик и пифагореец, будет даже рад -богатство его всегда только тяготило! – поблагодарил Марка Антония наш герой.

Вот так и получилось, что с октября Варрон смог продолжить обучение только пяти юношей, о которых мы упомянули ранее. Маэстро знал, что он будет подвергнут проскрипции, и для него было большой неожиданностью, что в последний момент волшебным образом тучи над ним рассеялись и он смог сохранить жизнь и даже дом на Палатине. Он подозревал, что и тут не обошлось без Циркума, так как ходили какие-то смутные слухи о неких услугах, оказанных им всесильному Марку Антонию. Так или иначе, но маэстро решил довести самого Циркума и его друзей до выпуска из школы, чтобы хоть чем-то отблагодарить своего благодетеля. Он понимал, что прямые расспросы Циркума ничего не дадут. Благородные дела не терпят лишних слов!

Итак, теперь все пятеро друзей жили в доме Варрона в отдельных комнатах и собирались вместе в просторной зале для лекций, семинаров и коллоквиумов, которые вёл сам маэстро. Всё чаще и чаще они заменяли его в суде или магистратуре, где активно обзаводились знакомствами, в том числе и на футбольной или Рождественской почве. А сам учёный Варрон всё плотнее стал заниматься литературой и историческими исследованиями. Возможно, именно поэтому последний год запомнился Циркуму как год исследований, интересных разговоров, интеллектуальных споров и обмена мнениями. И это было крайне полезно для нетерпеливой и радикально настроенной молодёжи. Они тем самым учились спорить без пены у рта, без оскорблений и взаимных нападок. Учились больше слушать, чем говорить, а если говорить, то только то, что необходимо, притом спокойно и без взаимных оскорблений…

Спартак гордился внуком, уважал его за благородство действий, мыслей и помыслов, за чистоту, бескорыстие и лёгкость нрава. Он порой даже сомневался в том, насколько именно ОН был назначен в помощь Циркуму, а не наоборот. Ведь никогда не знаешь этих вечных людей – что у них на уме на самом-то деле?…

Это был последний, самый любимый выпуск риторской школы великого римского учёного-энциклопедиста Марка Теренция Варрона. Сам философ прожил очень долгую жизнь, много сделал открытий и написал более 600 книг. Но самым значимым своим делом в жизни он считал то, что имел честь, привилегию и счастье быть преподавателем ораторского искусства у знаменитого претора по имени Circum Quadratum Tranquillum, блестящую карьеру которого он ещё многие годы имел возможность наблюдать воочию!

* * *

Остаётся только сказать, что после окончания риторской школы Варрона Circum Quadratum Tranquillum попал работать к одному из ведущих юристов Римской Империи консулу Марку Кокцею Нерве-отцу, который принадлежал к новаторской, или прокульянской, юридической школе, внёсшей много нового и прогрессивного в юриспруденцию Древнего Рима, а значит, и в мировую современную юридическую науку. Что касается его бурной и полной самыми разнообразными событиями жизни, то она описана в трудах многих римских историков и писателей, к которым я и отсылаю заинтересованного читателя!

Мне же самому, однако, не даёт покоя последний очень важный вопрос, а именно: насколько правы были всё-таки вечные люди, живущие глубоко под землёй в катакомбах Святого Каллиста, в том, что поручили Спартаку заботу о нашем герое? Что сделал он такого достойного для Рима и всего человечества? Может быть, они это сделали потому, что Циркум в результате изобрёл велосипед, открыл футбол и придумал великолепный праздник Рождества во время своей учёбы в трёх школах Древнего Рима? Как вы полагаете?

Ведь без этих вещей просто невозможно себе представить не только Древний Рим, но и современную жизнь!

Претор – ключевая судебно-прокурорская должность в Древнем Риме.