Глава первая: Знакомый шелест
Воздух в маленьком доме у подножия гор пах японским кипарисом, старостью и рисовой кашей. Саори лежала на футоне, прижимая к груди свёрток из индиго-синей ткани. Внутри шевелилось что-то тёплое, хрупкое, пахнущее молоком и будущим. Новорожденная дочь спала, а Саори смотрела в крошечное личико, словно читала судьбу по ве́домым только ей знакам.
— Айко Танака… — прошептала она, и имя гулом растворилось в полумраке комнаты, смешавшись с тиканьем старых настенных часов. — Айко, значит — Дитя любви… Теперь это твоё имя.
За окном, в саду, где цвела белая слива, шелестел ветер, лаская стволы деревьев, перебирал листья, словно страницы Священного Писания, он просачивался в щели старых ставень. Природа пела о великой грусти, зная: у женщины на футоне осталось не так много времени. Болезнь точила её изнутри, как червь точит слепую муху.
«Ты растворишься в звёздном небе, но я останусь…» — прошелестел Ветер, и ставня тихо ахнула. «Останусь в трепете листвы. В дыхании твоей дочери».
Дверь скрипнула. В комнату вошёл Хирото, неся запах дождя и жжёной сосны. Его руки, шершавые от работы на верфи, неловко коснулись одеяльца.
— Как она? — спросил он, глухим от усталости голосом.
— Спит. Но когда открывает глаза… — Саори провела пальцем по бархатистой щеке младенца. — …Её глаза, как небо перед бурей. Чистые. Бездонные. Голубые. Я никогда не видела таких…
Хирото наклонился и Айко приоткрыла веки. В радужках дочери, голубых и влажных, отразилось его растерянное лицо, дымчатые горы за окном, весь этот хрупкий мир. Ветер, тёплый и настойчивый, снова ударился о ставни.
Хирото вздрогнул.
— Опять сквозняк. Пора заделывать щели…
— Не сегодня, — мягко остановила его Саори. — Пусть дышит дом. И я хочу ещё немного подышать.
Она знала. Знакомый шелест, лёгкая дрожь воздуха на лице ребёнка — это Ветер передаёт своё благословение. И прощается.
Айко проснулась под утро. Первое, что она ощутила — движение. Над ней колыхался синий полог кроватки, будто небо опустилось, чтобы поближе разглядеть её. Потом пришёл запах: сладковатый дым, влажная земля, что-то горьковато-приторное и… Родительская нежность. Не рука матери. Не прикосновение отца. Но что-то невесомое, невидимое, что обвивало её, как шелковое покрывало.
«Я всегда буду рядом…» — прошелестел Ветер за окном.
Младенец агукнул в ответ. Её широко открытые голубые глаза ловили свет из окна. Там, за бумажными створками сёдзи, танцевали тени веток сливы. Они рисовали на полу причудливые иероглифы. Жизнь… Смерть… Ветер…
Саори подошла к кроватке, едва переставляя ноги. Боль в груди была тупой, не сильной, но била в такт старым настенным часам. Она взяла дочь на руки.
Айко уткнулась личиком в шёлк кимоно, пахнущее солью и материнской печалью.
— Смотри, — прошептала Саори, поднося её к окну. Она раздвинула сёдзи. — Это мир, Айко. Горы-стражи. Шумное море Таканада. Дождь. И Ветер… Господин Ветер — твой верный спутник.
Над ранними рисовыми полями, серебристыми от утренней росы, летел бумажный змей. Алый карп, раздуваемый ветром, рвался в небо, будто хотел прикоснуться к самому солнцу. Айко протянула крошечную ручку. И в этот миг, порыв воздуха — тёплый, внезапный — ворвался в комнату. Он обвил девочку, закружил её чёрный пушок волос, коснулся ресниц.
«Я здесь…» — замерцали тени на татами. — «С тобой».
Саори прижала дочь крепче. Глаза её блестели. Но не от слёз. Она благословляла, подобно ритуалу ветра.
— Ты видишь его, да? — прошептала она, целуя макушку Айко. — Он будет с тобой, когда меня не станет. Когда боль уйдёт, а память превратится в одну из миллиардов ночных звёзд… Он станет твоим дыханием. Твоим счастьем. Твоей грустью.
Ветер подхватил её слова и понёс над ещё спящей деревней Такамацу — над черепичными крышами, над храмовой горой, над синей гладью бездонного моря. Он нёс обетование: любовь не умирает. Она лишь меняет форму. Становится шёпотом, переходящим в неистовый крик бескрайней родительской тоски. Синевой бесконечного неба в глазах ребёнка, который ещё не знает, как больно терять…
Айко засмеялась. Звонко и невесомо, как колокольчики Фурин, что в тот же миг отозвались эхом издалека. Её голубые глаза ловили невидимые нити, плетущие над колыбелью нежную, незримую защиту.
Первая утрата ещё спала за горизонтом. Пока было только это: девочка, Ветер и бесконечное небо, запечатлённое в её взгляде.
Начало.
