Глава вторая. Запах тубероз и звуки танго

Если можешь, иди впереди века,

если не можешь, – иди с веком,

но никогда не будь позади века.

Валерий Брюсов

* * *

Павел Рудягин, следователь, сидел у себя дома, размышляя, чем бы ему заняться вечером. Телевизор он смотрел редко, фильмы и сериалы по интернету – тоже нечасто, гостей не принимал, так что оставалось только читать.

Он подошел к книжному шкафу и задержал дыхание. Он так делал почти каждый раз, когда близко видел полки, за стеклами которых поблескивали корешки книг.

Он до сих пор считал, что ему незаслуженно повезло получить квартиру в центре Москвы от родственницы, которую он даже не знал. Эта квартира когда-то принадлежала Нине Семеновне, Пашина мать была ее двоюродной племянницей. Так получилось, что завещание пожилой женщины стало неожиданностью для всех. Родственнички Нину Семеновну забыли, а вот мать Павла регулярно слала старушке открытки, несколько раз навещала ее, в чем потом призналась своим домашним, но не сразу, а спустя некоторое время. Дело в том, что мать в юности, как многие девчонки, хотела стать актрисой, приехала из Ярославля в Москву, чтобы подготовиться к экзаменам. Поселилась у Нины Семеновны, та готовила ее к выступлению перед экзаменационной комиссией. Мать до сих пор помнила, что учила басню Крылова «Стрекоза и муравей» и монолог Софьи из «Горя от ума» Грибоедова. Воспоминания юности не блекли. Матери казалось, что она и сейчас помнит свое волнение, отчаяние, надежду. Последняя и питала ее больше всего в этом полубезумном мероприятии. Нина Семеновна была доброжелательной, племянницу не отговаривала, хотя могла бы – с высоты лет, напротив – поддерживала, за что девушка была ей безмерно благодарна. Экзамены она благополучно провалила, вернулась к себе в Ярославль, поступила в вуз… Вышла замуж… Пошли дети. Сын Павел… после значительного перерыва – дочь Татьяна…

Нина Семеновна оставила эту квартиру Пашиной маме, а та отдала ее сыну, чтобы он переехал в Москву и там устроился на работу и вообще – начал новую жизнь. Вопрос с Пашиным трудоустройством решился довольно быстро. Однонокашник отца работал в МВД, обещал Паше содействие и свое слово сдержал. Паша стал работать следователем, первое время страшно боялся, что не справится и подведет коллег. Свое первое дело, связанное, как ни странно, с Пушкиным и его стихами, он никогда не забудет. Его коллега Светлана Демченко сказала, что действительно первое дело остается в памяти как первая любовь…

К Москве Паша привыкал постепенно. Не сразу вжился он в пространство города, которое поначалу казалось ему слишком шумным, чужим, порой – враждебным. Никому ни до кого не было дела. Паша ощущал себя без родных потерянным и одиноким. Друзья и знакомые подшучивали над ним, мол, нужно жениться. Но он считал, что в этом вопросе не может быть никаких правил. Не брать же в жены первую попавшуюся девушку только потому, что «надо». Кому это надо?

Коллеги по работе пробовали его знакомить с подходящими, на их взгляд, девушками. Но быстро поняли, что Паша не собирается строить серьезные отношения, поэтому отстали от него.

Вот сейчас Паша подошел к книжному шкафу, тут его взгляд скользнул на книгу, которую он купил в киоске у метро. Современный автор, броская обложка. Паше понравилась аннотация: «Книга рассказывает об одном из самых бурных и судьбоносных периодов в истории России – с начала Первой мировой войны и до середины двадцатых годов. Она основана на исторических фактах и документах…»

Паша уже начал читать эту книгу. Он взял ее с полки и раскрыл там, где оставил закладку: «В зале все сидели и смотрели на сцену. Оркестр играл популярное в тот сезон танго. Звуки пьянили, будоражили, уносили куда-то далеко-далеко… Наконец на сцену вышла она, певица, которую ждали. Яркая брюнетка невысокого роста в длинном черном платье с брошкой на груди. Матильда Французская…»

Паша оторвался от книги. Интересно: эта Матильда Французская – реальное лицо или вымышленное?

* * *

Петроград. 1917. Март

– Послушайте, – Алексей Васильевич Кумарин смотрел на своего визави, не скрывая презрения. – Но вы же офицер, присягали царю и отечеству, как вы можете служить этим… – он кивнул на окно, за которым слышался неясный, но вместе с тем четкий гул…

– Попрошу! Не выражаться! – с холодным бешенством ответил Скандаровский. – Да, я с этими…

– Позвольте спросить – почему? – Кумарин уже пришел в себя и смотрел на Скандаровского с нескрываемым любопытством. – Ведь казалось, что ничего не предвещало…

– Здесь вы не правы… – теперь Скандаровский смотрел на Кумарина с плохо скрываемым чувством превосходства. – Вы думаете, это грязные лапотники, которые ворвались во дворцы и будут крушить все подряд? Нет, вы ошибаетесь. Да, на первый план вылезли эти самые… как вы их называете, лапотники, но на самом деле за ними стоит огромная витальная энергия. Вы же знаете, что такое слово «вита» – жизнь, – он прикрыл глаза. – И эти люди, точнее, те, кто стоит за ними, знают, чего они хотят. А вы знаете – чего?

Кумарин посмотрел на своего собеседника с некоторым страхом.

– Помилуйте, Лев Степанович, вы, кажется, уже оправдываете их.

– Я? Ни в коем случае. Я просто вижу то, что, может быть, упускают другие… Я, с вашего позволения… продолжу мою мысль… – Скандаровский вальяжно раскинулся в кресле, в нем было что-то от сытого льва – добродушного и настроенного миролюбиво.

– Да-да, конечно, – Кумарин встал и подбросил полено в камин. – Холодно, – произнес он с расстановкой. Его собеседник сверкнул глазами, но ничего не ответил.

– И эти лапотники думают овладеть миром. Не с помощью завоевательных походов. Хотя возможно все. Но прежде всего они намерены завоевать мир с помощью нового невиданного взрыва энергии. Они придумают новые формы в искусстве – в живописи, в литературе. Они собираются потрясти этот наш старый изнеженный мир… Разве вы не находите? Этот, как его, в желтой блузе – громогласный великан Маяковский, разве он по-своему не прекрасен?

– Помилуйте, Лев Степанович! Этот негодяй Маяковский…

– Почему же сразу негодяй!

– Потому что нашу прекрасную тонкую поэзию он уродует вот этими своими виршами, – последнее слово Кумарин сказал как выплюнул.

– Ничуть! Не надо быть излишне брезгливым… Все новое всегда рождается из старого. В России прежнее уже порядком сгнило, превратилось в труху… Все пришло в некий упадок и загнивание. И эти хулиганы, эти громилы смогут привнести новое вино в старые мехи.

– Категорически не согласен! – воскликнул Кумарин. – Абсолютно. Что может быть лучше…

 

Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж…

Королева играла – в башне замка – Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

 

– Ну, Алексей Васильевич, Северянин тоже по-своему авангарден. Не находите?

– Тогда вот это, – не отступал Кумарин:

 

Погасло дневное светило;

На море синее вечерний пал туман.

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

 

– Пушкин, конечно, вечен… но и современные поэты замечательны. «А вы сыграть ноктюрн смогли бы на флейте водосточных труб?» – теперь Лев Семенович откровенно смеялся над Кумариным. Он встал со стула, собираясь уходить. – Сочно, ярко… вы не находите?

– Нет! – отрезал Кумарин. – Вы куда-то торопитесь?

– Тороплюсь… у меня одна важная встреча, – сказал Скандаровский, обнажив красивые крупные зубы.

«А ведь красив, сволочь, – с неожиданной злостью подумал Кумарин. – Женщины ему на шею вешаются. И супруга красавица. Правда, говорят, что он ей изменяет порядком. Но Наталья – настоящий ангел, – Кумарин вспомнил, как он бывал в небольшой усадьбе Борисово, доставшейся Скандаровскому от жены. Он помнил Наталью Александровну – среднего роста шатенку с прекрасным цветом лица и прелестными голубыми глазами, которыми она с обожанием смотрела на мужа. А он ее не стоит, неожиданно подумал Кумарин – бонвиван, женщин меняет как перчатки. При том весьма низкого пошиба – певички варьете, куртизанки полусвета. И это несмотря на прелестную жену и дочку. Кажется, малышку зовут Верочка – тоже очаровательное дитя. В мать».

Кумарин вдруг подумал, что он, похоже, завидует Скандаровскому. И это чувство трудно отнести к христианским добродетелям. Но Кумарин ничего не мог с собой поделать. Он был беден, неродовит, за ним тянулся шлейф первой несчастной любви, из-за которой он хотел в свое время даже стреляться. А вот Скандаровскому во всем просто фантастически везет, причем его заслуг в этом никаких нет. Он просто плывет по течению, и оно предоставляет ему самые лучшие виды и возможности…

Кумарин почувствовал, что его чуть ли не трясет от злости. Он отвел взгляд в сторону, чтобы его состояние было не заметно. «Господи, помилуй, – взмолился он про себя. – Завидовать ближнему нехорошо. Хотя какой он мне ближний, зашептал кто-то внутри него, так – знакомый… и то – случайный…»

– Война! – перекрестился он. – Скорей бы кончилась.

При этих словах глаза Скандаровского как-то странно блеснули.

– Она закончится, и самым странным образом, – и он многозначительно хмыкнул.

– Откуда у вас такая информация? – прищурился Кумарин.

– Ну, есть. Имеются в разных слоях общества источники верные, преданные. Информацию мне поставляют исправно…

– И кто это? – вырвалось у Кумарина.

– Ах, ну к чему такое пристрастие…

Кумарин уже чувствовал себя настоящим дураком. Что делать, подумал он. Рвать с ним или подождать? Чем-то Скандаровский его безумно раздражал. И он никак не мог понять – чем.

– Что ждет нас теперь? – Кумарин смотрел на Скандаровского с суеверным ужасом и страхом. – Вы в прошлый раз сказали, что нас ждут потрясения – и вот… Признайтесь, у вас дьявольски точные источники информации? Откуда? Лев Семенович? Вы меня пугаете…

– Слухами земля полнится.

– Я таких слухов не знаю… – Кумарин прикрыл глаза. – Вы лукавите?

– Я? Лукавлю? Ничуть! Наслаждайтесь дивным вечером, этой красотой. Чувствуете нежный запах тубероз, от которого кружится голова, слышите мелодию танго? Завтра ничего этого может не быть. Наслаждайтесь! Послушайте, как поет наша певица Матильда Французская.

Теперь раздались звуки музыки. Женщина низким чувственным голосом пела популярный романс.

 

Как хороши те очи,

Как звезды среди ночи,

Ваш блеск меня чарует

И сердце мне волнует.

Вас пред собою вижу…

 

– Божественная, правда? – расплылся в улыбке Скандаровский.

– Да, – с трудом выдавил Кумарин. – И правда хороша!

Через некоторое время та, которую назвали «божественной», проскользнула в кабинет, куда заглянул Скандаровский, и прильнула к нему, взволнованно дыша.

– Завтра вечером. Как всегда? – шепнула она. – Правда?

– Конечно… Жди.

– У меня для тебя есть информация…

– Замечательно!

– У меня краткий перерыв, я пошла. – Матильда Французская повела глазами с черными стрелками а-ля Клеопатра. Это была среднего роста миловидная брюнетка с широким лицом и пухлыми губами. Она изо всех сил старалась придать себе вид роковой женщины. Но все равно в ее лице проглядывало что-то добродушное, деревенское…

– Иди, радость моя, иди! – промурлыкал Скандаровский. – Дари наслаждение своим слушателям.

– Тебе понравилось?

– Мне всегда нравится, как ты поешь. – И Скандаровский припал к ее руке. Когда певица ушла, он поморщился. Около него витал резкий запах духов. Надо бы пройтись по свежему воздуху, проветриться. Нехорошо, если Наташа этот запах учует. Женщины – они всегда такие ревнивые. Подозрительные. Не надо этого допустить ни в коем случае… Да. Прогуляться. А потом у него встреча. Он был рад, что отделался от Кумарина. Простоватый малый, можно сказать, болван. Не понимает момента, не разбирается в политике.

 

Если вдруг меня ты позабудешь…

Я в разлуке буду горько плакать…

 

Матильду Французскую на самом деле звали Розалия Шварцман. Псевдоним она взяла для звучности. Скандаровский слушал Розалию, но думал о своем. Времена наступают смутные, что делать – он не знал. Трон под царем шатался, и, похоже, на этот раз он не устоит. Романовы – невезучая династия, и не надо было им с таким упорством жениться на этих немках. Лучше бы породу улучшать и разбавлять. А тут еще и гемофилия добавилась. Ну вот зачем Николай влюбился в Алису… И с той поры все пошло наперекосяк. Скандаровский помнил, как бубнил ему в ухо старый масон Трапезников: Романовы обречены, Романовых не будет… Тогда он отмахнулся от этих слов, посчитал, что у Трапезникова несварение желудка или пошаливает печень. А сейчас вдруг подумал, что, наверное, в этих словах что-то есть… И вообще не мешало бы побеседовать со стариком, пока он не собрался на тот свет. Или, как говорили в их среде – «уйти на Восток». Да, лучше всего не откладывать это дело… Если Романовы падут, то неужели к власти придут эти ужасные большевики, которые все отнимут и поделят? Хотя это несерьезно, кто допустит горлопанов к власти. Тогда – кто?..

Скандаровский напряженно думал. Та интуиция, которая позволяла ему всегда быть на плаву и вовремя менять, как он выражался, «диспозицию», похоже, ему отказывала… Неужели все пойдет прахом, и он, Лев Скандаровский, окажется на улице? Все отнимут, поделят. Наташа с Олечкой станут голодать. Если бы у них еще были дети… Но Наташа почему-то не беременела. Нельзя сказать, что Скандаровский обладал особым чадолюбием, но еще пара детей им с Наташей не помешала бы… Сына хочется, чтобы с ним везде ходить. Потом записать в какой-нибудь приличный полк… Хотя о каком полке он говорит, если все вот-вот пойдет прахом… Он сощурился. Сейчас пение закончится, Розалия опять проскользнет к нему, надо будет как-то объясняться. Она будет настаивать на свидании сегодня. А ему сейчас делать этого не хочется. Он на нервах. Весь в напряжении…

Он взял фуражку и покинул кабинет. Внизу швейцар спросил его:

– Уходите Лев Степаныч?

– Да, дела… Вот. – Протянул он ему монету. – Пошлите мальчика, чтобы купил букет цветов Розалии Шварцман.

Швейцар многозначительно посмотрел на него.

– Будет сделано… Не беспокойтесь…

Выйдя на улицу, Скандаровский поежился. Нужно не откладывать и нанести визит барону Майнфельду.

Барон жил в красивом каменном доме недалеко от Аничкова моста. Служанка, статная Поля, сказала, что Эдуарду Оттовичу очень плохо и он никого не принимает…

– Доложите обо мне, – сказал Скандаровский. – Может быть, он меня примет… Если нет, значит, не судьба, – он окинул оценивающим мужским взглядом Полю. Этот взгляд выходил у него почти автоматическим. Он был знатоком женской красоты и всегда говорил, что в каждой можно найти свою изюминку.

Поля вернулась через несколько мнут.

– Вас примет, идите за мной…

У Майнфельда Скандаровский был всего один раз. Поэтому он покорно шел за Полей длинными коридорами, в которых царила полутьма; они поднялись по лестнице. Поля буквально взлетела перед ним, приподняв длинную юбку.

Он очутился перед белой дверью, Поля распахнула ее.

– Эдуард Оттович очень плох, сегодня утром был доктор…

В комнате горел ночник. В глаза бросилась большая кровать. На подушках темным пятном выделялось лицо Майнфельда. Он натужно дышал, хрипы были слышны даже у двери.

Поля подошла ближе к больному:

– Эдуард Оттович, Лев Степанович пришел.

Майнфельд повернул голову. В глазах царила тоска, смешанная с ужасом… Такого взгляда у него Скандаровский никогда не видел.

– Подойди ближе. Поля, оставь нас одних.

Когда Скандаровский наклонился ближе к Майнфельду, тот прохрипел:

– Возьми в шкафчике коньячок. Там же бокал стоит хрустальный. Плесни сколько хочешь.

Скандаровского долго упрашивать не пришлось. Он налил в бокал коньяк, отпил и снова подошел ближе к Майнфельду.

– Бери стул и садись рядом, – скомандовал тот. – Хорошо, что пришел сам. Я думал за тобой послать. А тут ты сам явился собственной персоной. Никак мой зов услышал.

Скандаровский сел, не имея понятия, о чем с ним будет разговаривать Эдуард Оттович.

– Ты, наверное, думаешь, что я выжил из ума, – начал его знакомый без всякого предисловия.

– Нет, – ответил Скандаровский и тут же отругал себя за это: слишком быстро.

– Правильно думаешь. Хотя думай, не думай. В моем положении…

– Каком положении?

Майнфельд был и правда плох. Лицо приобрело желтоватый оттенок, глаза впали, из горла вырывались хрипы.

– Похоже, моя песенка спета.

– Что вы, Эдуард Оттович! – проговорил из вежливости Скандаровский. – Не берите в голову. Еще поправитесь и спляшете краковяк. – Почему он сказал «краковяк», Скандаровский и сам не знал.

– Лев Степанович! Оставьте. Мы с вами как два брата понимаем, что есть моменты, когда слова – излишни… Наклонитесь ближе… Времена наступают страшные, я б сказал – последние…

– Вы и впрямь так думаете? – по спине Скандаровского пробежал холодок.

– Я не думаю, – теперь Майнфедьд смотрел на него, широко раскрыв глаза, в его взгляде сквозили настойчивость, всегдашнее высокомерие и что-то еще… Чему Скандаровский еще не мог дать определение. Может быть, усталость? Да. Наверное, это так… Хотя раньше Майнфельд был бодр и подтянут. Сейчас будет жаловаться на жизнь, внезапно подумал Скандаровский. Но он был не прав. То, что он услышал, не просто его удивило. Нет. Здесь нужно было подобрать другое слово – озадачило…

А на прощание барон сказал:

– Видишь на стене справа от окна висит резной крест из кости. Возьми его.

Скандаровский снял крест со стены и поднес к своим глазам. На нем были изображены рунические знаки. Он спрятал его в карман и посмотрел на барона.

– Ну… прощай. Поля проводит тебя обратно.

Глава третья. Нежданная весть

Бойся данайцев, дары приносящих.

Народная мудрость

* * *

Москва. Наши дни

– Привет! – в комнату к Анфисе заглянул Николай Шепилов, сотрудник фонда, который должен был поехать на место и там уже скоординировать маршрут.

Анфисе Николай нравился. Спортивный подтянутый мужчина, бывший военный. При одном взгляде на него сразу можно было отметить такую его черту, как надежность. Про таких говорят: как за каменной стеной.

– Добрый день! Завтра вылетаете?

– Так точно!

– Сегодня надо это отметить.

– Да, главный обещал приехать, дать последние наставления. Не по телефону, – подмигнул ей Николай.

– Дать нагоняй в реале?

– Это начальство завсегда любит.

– Чай, кофе? – спросила Анфиса, вставая из-за стола.

– Давайте чай. Покрепче.

– Будет сделано, – отрапортовала Анфиса.

Они дружно рассмеялись.

Приготовив чай, она поставила чашку перед Николаем.

– Вы всегда такой загорелый.

– Я так и говорю всем: вернулся с Мальдив, чтобы окружающих немного подразнить. А они все принимают за чистую монету. Легковерный все-таки у нас народ. А на самом деле этот загар в меня уже въелся намертво за всю жизнь. Не вытравишь. Когда начал с Нелей вместе работать, так регулярно и стал загорать.

Неля, жена Шепилова, являлась руководителем туристической фирмы, специализирующейся на экстремальном отдыхе.

Анфиса поставила перед Николаем блюдце с печеньем и круассанами.

– Я уже позавтракал. Но от такого аппетитного круассана не откажусь.

Теперь Анфиса смогла разглядеть Николая ближе. От нее не укрылось, что он чем-то сильно озабочен. На лбу залегла вертикальная морщинка.

– Все в порядке?

– Да. Только… – он замялся… – Я могу на вас положиться?

– Конечно! Разве я давала повод думать как-то иначе!

– Это все между нами… Не хотелось бы прослыть паникером. Это мне не к лицу. Но…

– Что-то случилось?

– Сегодня утром получил одно письмо по электронной почте. А там… Хотелось бы вам перекинуть. Но не по корпоративному адресу.

– Пришлите на мой личный.

Анфиса продиктовала электронный адрес. Николай достал сотовый и перекинул ей письмо.

– Вы сами все увидите… Так сказать, информация к размышлению… Взгляд со стороны тоже иногда бывает полезен. А то один человек может что-то понять неправильно.

Николай еще посидел немного, потом ушел. В четыре часа был сбор всех в большой комнате.

Оставшись одна, Анфиса открыла письмо, которое ей переслал Шепилов.

«На одном из перевалов Кольского полуострова недалеко от Сейдозера погибли четверо туристов. Ребята лежали цепочкой, вытянувшейся от перевала до ближайшего жилья. Последнего нашли в двух сотнях метров от дома, где погибший надеялся найти спасение. Признаков насилия на телах не обнаружено, но на лицах застыла гримаса ужаса. Кругом были большие следы: не звериные, но и не человеческие. Эта трагедия очень напоминает другую, которая произошла в 1959 году на Северном Урале со свердловскими туристами. Правда, там тела были в жутком состоянии. Спасатели нашли погибших только через несколько дней. Загадочные смерти объединяет характерная деталь. Около горы Отортен, где были поставлены палатки, находится священное для народов манси урочище Ман-Папуньер: шесть огромных каменных столбов. По легенде, шесть великанов преследовали одно из племен манси, и когда они их почти настигли, на пути встал шаман и заколдовал великанов, превратив в шесть каменных столбов. Сейдозеро на Кольском полуострове – тоже священное место и до сих пор вызывает благоговейный трепет у местного населения. В 1920–1921 годах в этом районе побывала географическая экспедиция. Руководителем ее был Александр Барченко, заведующий лабораторией нейроэнергетики Всесоюзного института экспериментальной медицины. Он занимался изучением экстрасенсорных способностей, поиском снежного человека и следов Гипербореи. Эту экспедицию курировало ОГПУ. Одной из задач, стоявших перед Барченко, являлось изучение распространенного в этих местах странного заболевания – «мереченье», при котором меняется психическое состояние людей. На Кольском полуострове были обнаружены странные артефакты: сопки, похожие на сложенные пирамиды, камни правильной формы, словно обточенные непонятно кем. Здесь участники экспедиции часто испытывали чувство безотчетного ужаса, слабость, головокружение.

Похоже, на Севере скрыты многие тайны, разгадать которые пока никому не под силу. Каждого, кто приблизится к этим тайнам, вероятнее всего, ждет смерть».

Прочитав этот текст, Анфиса задумалась. Кому и зачем понадобилось отправлять это письмо накануне отъезда Николая? Это предостережение? Его пугают? Хотят, чтобы он отказался от поездки? Кто это сделал? Тот, кто был в курсе их дел? Кто знал, чем они занимаются, хотя все, что касается экспедиции, держалось в строгом секрете?

Перед общим собранием Николай снова заглянул к ней.

– Ну как? Прочитали? Что скажете?

– Я думаю, что это сделано каким-то врагом нашего босса. Он хочет, чтобы экспедиция развалилась, не успев начаться. Поэтому отправил письмо вам. Как человеку, который непосредственно едет в те края. Не относитесь к этому серьезно, прошу вас. Это чья-то злая шутка с дальним прицелом. Если мы будем паниковать – дело развалится.

– Вы так полагаете?

– Если все принимать близко к сердцу, то ничего не следует делать. Просто лечь и умирать. Но я думаю, что вы не тот человек, которого легко напугать и заставить отказаться от планов.

– Вы совершенно правы, я тоже так думаю.

Но сама Анфиса не знала, насколько ее слова убедили бывшего военного. Судя по его взгляду, брошенному на нее, – не очень. Шепилов ушел, а Анфиса задумалась. Дело в том, что она пару раз говорила Воркунову, что хотела бы поехать в эту экспедицию, но тот обрывал ее, говорил, что нет, женщинам там не место. Он не может рисковать ею. Это работа для мужчин, крепких, спортивных. Вообще это все довольно рискованно… На этом он обрывал себя, больше ничего не говорил, только сдвигал брови. Анфиса понимала, что он крайне раздражен и продолжать разговор не намерен. Поэтому она немного завидовала Шепилову. Вся эта экспедиция представлялась ей крайне авантюрным и увлекательным делом. А тут она сидит в офисе и занимается рутиной. Анфиса тряхнула головой. А вот это письмо… Входило ли оно в понятие «опасность», о которой предупреждал Воркунов… Предвидел ли он такого рода «вехи» на пути к экспедиции?

В четыре часа Воркунов, директор фонда «За развитие Русского Севера», всех собрал в зал… был уже накрыт стол – по-домашнему: шампанское, красное и белое вино, водка, закуски.

Герман Салаев пришел с дочерью Луизой. Он иногда брал ее на разные торжества. Девятнадцатилетняя Луиза была знакомой Анфисы, пару раз они встречались в кафе, по-девичьи трепались. Луиза тяжело переживала развод отца, у Анфисы сложилось впечатление, что ей не хватало женского участия. Мать сочла Луизу предательницей из-за того, что она после развода продолжала общаться с отцом. Луиза металась между двух огней. Но отца она обожала и отказаться от него не могла.

Анфиса помахала ей рукой. Луиза кивнула головой и улыбнулась.

Как только люди расселись за столом, Воркунов встал с рюмкой водки в руке.

– Сегодня у нас знаменательный день. Экспедиция, которую мы готовили больше года, наконец-то стала обретать конкретные очертания. Мы провожаем в дорогу нашего сотрудника – Николая Александровича, который едет на разведку на место, как первая ласточка. Все сделает, обоснуется и доложит нам, – шеф любил иногда изъясняться витиевато и красочно. – Надеемся, что это принесет свои должные плоды, и мы вскоре тоже присоединимся к нему.

Когда возникла пауза в застолье, Анфиса с Луизой вышли на улицу.

– Привет! Как ты? – сказали они почти одновременно и рассмеялись.

– Покурим? – предложила Луиза. – Главное, чтобы отец не увидел, иначе все – трындец!

– Ну, давай, – Анфиса курила редко, если только за компанию.

Луиза достала сигареты из сумки и протянула Анфисе.

– У нас, как видишь, все по-старому, – протянула Анфиса. – Особо нового ничего нет. Вот Николая провожаем. А ты-то как?

– Тоже без новостей.

– Как Сергей?

– Расстались.

– Жалеешь?

Луиза задумалась.

– Наверное, нет. Не мой человек. Все прошло так быстро. Не успела опечалиться.

– А тот?.. – понизив голос, спросила Анфиса.

«Тот» – это давняя любовь Луизы – женатый человек, с которым она виделась примерно раз в месяц, урывками. Старше ее на тридцать лет. Холодный, недоступный. Девушка мучилась от его невнимания, но ничего поделать с собой не могла. Слишком увлеклась этим человеком.

– Тоже… по-старому, – тихо сказала Луиза. – Так и живу… У тебя как?

– Да никак…

– А этот… твой друг?

– Лавочкин-то? Ну, друг и есть друг!

– Странная ты, Анфиса. Судя по твоим словам, молодой человек положителен со всех сторон. А ты на него внимания не обращаешь. Неужели ты никогда не была влюблена?

– Получается, что нет. Такой вот холодной я родилась.

– Моя мама всегда говорила, что нет холодных женщин, есть такие, которые не встретили своего мужчину.

– Может быть, – Анфиса стряхнула пепел на землю. – Может быть.

– Отец, – шепнула Луиза, быстро убрав за спину сигарету. Потушила ее о дерево. Таким же молниеносным движением достала из сумочки духи, обрызгала себя и Анфису.

Герман Салаев подошел к ним.

– Я тебя ищу, – обратился он к Луизе. – А ты тут.

– Да мы беседуем.

– Очень хорошо. Но надо быть на вечере. За столом. Иначе неудобно. Все сидят там, а ты гостей игнорируешь. Так, что ли, получается?

Он говорил, не глядя на Анфису. После того случая, когда она отвергла его, Салаев обращался с ней подчеркнуто холодно, словно она нанесла ему страшное оскорбление, которое он никак не мог забыть.

– Идем, идем! – и Луиза подмигнула Анфисе.

Весь вечер Анфису мучил вопрос: кто же все-таки прислал Шепилову это письмо? А главное – зачем?

* * *

В окрестностях Берлина.

За два месяца до описываемых событий

– А ты думаешь – нам было легко? – Он перевел взгляд на своего собеседника. – Нам пришлось очень, очень трудно. Но кто сейчас об этом помнит? Кажется – никто. Это большая ошибка.

Он перевел взгляд наверх. Свод пещеры поднимался высоко, потолок терялся в темноте. Освещение от фонарика было слабым, но немолодого мужчину, стоящего напротив, он видел довольно четко: тот опирался на палку. Седые волосы отливали тусклой желтизной, от этого казалось, что на голове – золотой шлем. Седые усы, спокойные манеры, чуть глуховатый голос.

– Главная ошибка состояла в том, что нас никто не воспринимал всерьез. Все думали, что нас разгромили, но это не так… – возникла пауза. Было слышно, как где-то совсем рядом капает вода. Глухой голос собеседника зазвучал громче. – Я иногда думаю: а не напрасны ли оказались жертвы, все те загубленные жизни. Эти миллионы людей, канувших в безвестность. – Он посмотрел на него, словно ожидая ответа. Но тот перевел взгляд наверх. На потолок пещеры, скрывающийся в темноте. – Сам себе я отвечаю – нет, напрасного ничего нет в нашем мире. Иногда нужно время, чтобы увидеть весь замысел целиком.

Он слушал отрешенно, думая о своем. Но обстановка отвлекала. Он подумал, что пришел сюда за вполне конкретным делом, но пока никак не мог приступить к нему. Собеседник не хотел говорить прямо, а все кружил вокруг да около.

Чтобы добраться до этого места, им пришлось пройти значительный путь в темноте, с одним фонариком, друг за другом, стараясь ступать как можно тише. Все равно казалось, что каждый шаг отдавался гулким эхом. Пару раз нога чуть не уехала в сторону. Он мог поскользнуться, упасть, но вовремя скоординировал свои движения и, выпрямившись, перевел дух. Не хватало только погибнуть здесь – в этих пещерах: это был бы бесславный конец.

– Нужно смотреть под ноги, – негромко сказал мужчина. Его звали Герберт. Он подозревал, что это было не настоящее имя, но о большем не спрашивал. Это было ни к чему.

– Я смотрю. Ступаю осторожно, здесь неудобно идти. Кругом одни камни: неровные. Скользкие.

– Здесь когда-то были обвалы. Но сейчас вроде все спокойно, хотя бдительность никогда не помешает.

«Бдительность никогда не помешает», – отдавалось эхом в ушах… К чему это было сказано? Предупреждение или скрытая угроза…

– Вы здесь были давно? – спросил он. Но тут же понял, что его вопрос неуместен.

В ответ раздался тяжелый вздох. И была произнесена какая-то фраза на латыни.

– Я бываю здесь, чтобы отдать дань памяти, хотя для меня это очень тяжелое бремя.

– Я понимаю, – тихо пробормотал он. – Понимаю…

Когда они прошли еще несколько метров, Герберт сказал:

– Остановимся здесь.

Когда его глаза больше привыкли к темноте, он увидел небольшой холмик.

– Здесь лежат кости наших, – сказал Герберт, подчеркнув последнее слово.

Совсем рядом он услышал легкий всплеск воды и шорох. Он посветил фонариком и увидел красные глазки и розовый хвост.

– Здесь водятся крысы, – утвердительно сказал его собеседник. – Странно, что их боятся. А ведь крысы очень умные и хитрые животные. Недаром наши тропы называли «крысиными». Понимаешь, о чем речь? Умные люди уходили по хитрым тропам. Мы были не одни: нам помогали могущественные силы, одно перечисление чего стоит: это и швейцарские банки, и американские корпорации. В основе нашего могущества, которое со стороны выглядело как невероятное чудо, лежали древние корни, история, внезапно ставшая не пережитком прошлого, а реальным настоящим, – Герберт помолчал, какое-то время он стоял, шевеля губами, словно читал молитву. – Надо всегда помнить о том, что в конце XIX – начале ХХ века тот самый могущественный и загадочный Тевтонский орден, о котором впоследствии слагали легенды, распродал огромную часть своей земельной собственности и, не обнаруживая себя, инкогнито приобрел на полученные деньги банки, а кроме этого – вложил средства в промышленность: военную, химическую и угольную. Но это еще не все. Нам также помогали в Ватикане. Казалось, Гитлер и католическая церковь находились в антагонизме. Но это только внешне. Этот спектакль был для профанов. На самом деле папа вел прогитлеровскую политику, и в его окружении это не являлось тайной. Мы не были одинокими. Нам помогали те, кто понимал, что нужно сохранить историю. Великий германский рейх был не просто совершенной военной машиной. Он имел прежде всего мистическую подоплеку – на нем лежал отблеск древних верований. На нас возложена почетная обязанность сохранить их и помнить, что этот груз налагает двойную ответственность.

– Я понимаю, – пробормотал он. – Понимаю. – На секунду у него закружилась голова, он подумал, что сейчас упадет и уже не встанет. – Давайте ближе к делу, – против воли его голос прозвучал довольно резко.

– К делу, – эхом откликнулся Герберт. – Мы вели серьезные разработки в области древнего наследия, мы искали чашу Грааля, копье Лоэнгрина, другие артефакты. Мы пытались найти ключ, который изменит сознание человека. Как ты знаешь, кто сумеет воздействовать на психику людей, тот станет властелином мира. Как бы пафосно это ни звучало.

Он сделал невольный жест рукой.

– Ты что-то хочешь сказать? – спросили его.

– Нет. То есть да… – он замолчал и тут же устыдился своего робкого голоса. – Я принес часть той самой рукописи.

– Это хорошо. У меня хранится неполный текст. Часть – у тебя. А вот недостающие фрагменты… – слова повисли в воздухе.

– Я не знаю, где они.

– Я думал, ты в курсе.

– Нет. Я же уже говорил об этом.

– Говорил. Но я все же предполагал, что ты вспомнишь.

«Ты просто мне не доверяешь, – мелькнуло в голове, – поэтому проверяешь. Ты хочешь все знать наверняка, но у тебя это не получается».

При этом он получил прилив сил. Все пока складывалось неплохо, в его пользу. Только бы не сбиться с верного тона.

– Так ты дашь мне ту рукопись?

– Да. Но сначала деньги.

– Конечно, – Герберт протянул ему пакет, перевязанный веревкой. – Можешь пересчитать.

Он заколебался – пересчитывать или нет…

Он протянул руку, но тут сделал одно неловкое движение… и Герберт с силой ударил его, а он упал и прохрипел:

– Подонок…

* * *

Николай размышлял над полученным письмом. Он перебрал в памяти всех своих знакомых, даже добрался до тех, с кем давно не виделся. Но на ум ничего не шло. Кто-то хотел его испугать? предупредить? Воркунов, когда он стал работать над этим проектом, предупредил, чтобы он не болтал лишнего, нельзя, чтобы информация об этой экспедиции, не дай бог, просочилась за стены фирмы. Говорил Воркунов это таким тоном, что было ясно – лучше этого не делать… и вдруг это письмо. Кто этот шутник? Что он хотел этим сказать? Как его вычислить? Он поделился информацией с Анфисой, но, может быть, надо было пойти прямо к Воркунову? Сообщить ему об этом? А если потом будут неприятности, то расхлебывать станет он один? А все потому, что не поделился с начальством этим письмом. Но, если Воркунов скажет, что экспедиция откладывается из-за угроз, это тоже не вариант: тогда проект будет свернут, а он пошел сюда на эту работу, потому что дочери нужно выплатить ипотеку. Он написал по обратному адресу, но компьютер выдал ему, что такого адреса не существует. Как ни странно, он ожидал нечто подобное. Вряд ли тот, кто отправил это письмо, станет открыто оставлять свои координаты. Хотя сейчас в Сети вполне можно спрятаться под любым ником. Но если серьезно копать, то можно вычислить и его… Николаю от этого письма было не по себе. Когда в фирме отмечали его отъезд, он не мог до конца радоваться, как это было бы еще недавно. До получения этого письма. Нельзя сказать, что ему не нравилась эта работа. Напротив. Раньше он работал с женой, Нелли.

У нее была своя туристическая фирма. После того как он отслужил свое в гарнизонах и вышел на пенсию, осев в Москве, перед ним встал вопрос: что делать. Он понимал, что еще не старому мужику – нет и пятидесяти – прозябать в качестве пенсионера – невозможно. Они с женой решили создать не просто туристическую фирму, а специализирующуюся на экстремальном туризме. Они хотели занять свою нишу, пойти неизбитым путем. Фирма становилась не просто, не сразу они смогли привлечь клиентов, встать на ноги. Предложить на туристическом рынке, как говорится на языке менеджмента, привлекательный продукт. Путем проб и ошибок они создали эту фирму. Но в последнее время заработки стали падать, появились другие фирмы с таким же набором услуг, да еще эта пандемия…

Нужно было помогать дочери с ипотекой, а тут подвернулось заманчивое предложение перейти работать в фонд «За развитие Русского Севера». Он немного колебался, но Нелли уговорила. Теперь ему предстояло выехать и все решить на месте. Продумать маршрут. Логистику. В принципе здесь не было ничего сложного: та самая работа, которую он выполнял и раньше. Правда, в других местах.

Он готовился к поездке старательно, но вот это письмо… Нельзя сказать. что он испугался. Нет… Но какой-то легкий холодок скользнул змейкой в сердце… Он думал: поделиться с женой этим письмом или нет. Но потом подумал, что у Нелли и так много дел и хлопот. А потом она может все воспринять слишком близко к сердцу, испугаться, станет уговаривать бросить эту работу. А сейчас этого делать было нельзя. Дочери нужно приобрести квартиру… Нет, он промолчит…

Глава четвертая. Аукцион с сюрпризом

Чем человек несчастнее, тем больше он боится изменить свое положение из страха стать еще несчастнее.

Петр Кропоткин

* * *

Москва. Наши дни

Анфиса была собой недовольна. В самый последний момент начальник позвонил ей и сказал, что завтра состоится аукцион, на котором будет продаваться одна вещь, которую Анфиса непременно должна купить. Каталог аукциона им в офис принес курьер. Вот как люди за клиентами бегают, сказал ей Воркунов. Видимо, подготовились серьезно. Задания, которые сваливались на голову неожиданно, Анфиса не любила. Но делать было нечего – босс велел. Ей следовало взять под козырек и сказать – «будет сделано». По закону подлости (из-за того, что Анфиса находилась в состоянии раздражения, а в такие минуты все нервы обострены и можно легко сделать один ляп за другим) она поскользнулась на кухне – пролила воду и чуть не растянулась на полу, но вовремя ухватилась за край стола, а там стояла чашка с кофе… Соответственно черная жижа тоже оказалась на полу, забрызгав красивую дымчато-серую юбку, в которой Анфиса и собиралась на аукцион.

Это было уже слишком. Она не просто любила эту юбку, та в какой-то степени была ее талисманом. Обычно, когда Анфиса надевала эту юбку, ей сразу несказанно везло. Можно верить в приметы или нет, но это было доказано многократно – юбка честно служила волшебной палочкой-выручалочкой. А после маленькой кухонной аварии с кофе тщательно продуманный наряд пришлось отложить в сторону, и настроение от этого, понятное дело, не взлетело вверх, а напротив – опустилось вниз. Еще на одну ступень.

Снова заварив кофе, Анфиса посмотрела в окно. День обещал быть пасмурным, и это тоже не прибавляло оптимизма.

Юбка отправилась в стирку, пришлось открыть гардероб и начать пересматривать вещи, висевшие в нем: строгий серый костюм был забракован сразу, так как выглядел слишком строгим. В таком наряде она походила на офисного работника. Брюки жизнерадостного канареечного цвета тоже были отложены в сторону, так как позволяли подумать, будто их владелица пребывает под кайфом или в легком неадеквате. Перебрав гардероб, Анфиса подумала, что одеть ей совсем уж нечего – она все забраковывала, – как вдруг ее взгляд упал на нежно-фиолетовое платье легкого струящегося силуэта длиной чуть ниже колен, и она подумала – это то, что надо. Вполне подходящий вариант для аукциона. Сверху еще идеально подходил серый пиджак с серебристым отливом, на лацкане которого красовалась старинная серебряная брошь. Теперь ее облик был полностью завершен. Оставалось выпить кофе…

Две чашки крепкого эспрессо привели Анфису в состояние умиротворения: теперь она была готова к труду и обороне.

Валя Лавочкин рвался идти с ней, но она его остановила, сказав, что там скучная обстановка и ему на аукционе совершенно нечего делать.

– Ты не хочешь, чтобы я там был? – голос Лавочкина в телефонной трубке звучал недовольно.

– Это скукота.

– Ничуть! Все это очень увлекательно, аукционы – это здорово! – парировал Лавочкин.

– Ты просто насмотрелся голливудских фильмов. И все. На деле это выглядит далеко не так заманчиво, как расписывают киношники.

– И все же! У меня свободный день.

– И что с этого? Ты же не породистая собачка, чтобы тебя везде таскать.

– Спасибо за сравнение.

– Всегда пожалуйста.

Анфиса все-таки настояла на своем и пошла на аукцион одна. Без Лавочкина. Впрочем, потом она об этом пожалела.

На аукционах Анфиса была всего два раза и поэтому считать себя завсегдатаем подобных мероприятий никак не могла.

Аукцион проходил в небольшом помещении антикварного салона. Она пришла заранее и теперь смотрела, как публика заполняет помещение.

Люди старались не смотреть друг на друга; все были сосредоточены, готовились к предстоящим схваткам. Анфиса подумала, что она, пожалуй, выглядит слишком спокойной и расслабленной. Не в пример другим. Она даже пыталась улыбнуться одному старичку в темно-зеленом бархатном пиджаке. Но он, нахмурившись, отвернулся. Словно она не улыбалась ему, а показала язык или выкинула другую хулиганскую шутку.

Аукцион начался вовремя. На помост взошла женщина лет сорока с небольшим – плотная блондинка в очках, черных брюках и свободной блузке навыпуск. Постучав молоточком, оглядела зал.

– Добрый вечер! – прожурчала она. – Рада всех приветствовать. Объявляю аукцион открытым.

Сначала были выставлены две книги, изданные в эпоху Петра Первого. Одна ушла за сто пятьдесят, другая – за двести тысяч. Далее пошли гравюры и картины. Была одна позолоченная статуэтка из дворца Шереметевых. Анфиса немного заскучала, как вдруг услышала:

– Лот тридцать два. Крест из кости. Резьба. Найден в Германии… Начальная ставка…

Анфиса напряглась.

– Тридцать пять тысяч, – сказала она.

Сзади послышалось:

– Тридцать восемь.

Голос был мужской, с легкой хрипотцой.

– Сорок, – не моргнув глазом бросила Анфиса.

– Сорок две.

Они дошли до семидесяти, и здесь незнакомец сдался.

Анфиса ощутила внутреннее удовлетворение. Она сделала все, как ей поручили, и имела все основания быть собой довольной.

Ей упаковали лот, она вышла на улицу, к ней бросился мужчина.

– Уступите мне! – Это был тот самый тип, который торговался с ней, повышая ставки.

Она подняла брови вверх.

– Вы о чем?

– Уступите мне эту вещь, – попросил он. – Я заплачу вам ту сумму, которая у меня есть. А потом соберу недостающую. За короткий срок, – он помедлил: – Недели за две.

– Разговор вообще неуместен, – холодно сказала Анфиса. – И ваши деньги мне не нужны. Я купила то, что хотела. И ни на какие уступки не пойду.

– Я заплачу еще больше, – в голосе послышалась мольба.

– Отойдите, пожалуйста, с дороги.

– Подумайте, а!

– И не собираюсь. Мы уже обо всем поговорили.

– Я бы так не сказал, – теперь мужчина говорил с вызовом.

– Что вы имеете в виду? – осведомилась Анфиса.

– Все, что угодно!

– Ого! Вы мне, кажется, угрожаете.

– Я провожу вас.

– Ни в коем случае. Я не собираюсь разговаривать с вами ни о чем. – Сейчас они стояли друг напротив друга. Она разглядела мужчину получше.

Лицо вытянутое, осунувшееся, маленькие усики, глаза – широко расставленные. Скулы… Угадывается что-то монгольское. Впрочем, весьма отдаленно…

– Так как? Согласны с моими условиями?

Анфиса взяла в руки мобильный и вызвала такси. Оно подъехало очень быстро.

Когда она уже садилась в машину, мужчина, сложив руки рупором, выкрикнул:

– Мы еще с вам встретимся, Анфиса!

Приехав на работу, Анфиса позвонила Лавочкину.

– Приезжай. Мне нужно тебе кое-что рассказать…

Когда Валя прибыл, она рассказала ему о случившемся.

– Я бы ему врезал как следует!

– И сел бы в тюрьму! – мгновенно откликнулась она.

– И пусть! Но морду бы набил…

– Слабое утешение. Носить тебе передачи я не намерена.

– Как этот тип посмел преследовать тебя!

– Коллекционер. Они все такие…

– Я же говорил: надо было ехать вместе.

– Это была плохая идея! Тебе чай или кофе сварить?

– Чай! – мрачно буркнул Лавочкин. – Зеленый.

– Сейчас…

После чая Валентин немного расслабился. Он рассказывал один из случаев на своей работе, когда Анфиса внезапно приложила палец к губам:

– Тише…

– Что такое? – забеспокоился Лавочкин.

– Ты слышишь? Кто-то ходит внизу.

Он прислушался.

– Вроде нет.

– А я слышу, – нахмурившись, сказала Анфиса. – Кто-то бродит на первом этаже.

– Может, пришли в одну из контор.

– Какой офис? «Шива и Лотос» – закрыты. «Розовое детство» работают сейчас редко. А в угловой комнате – никого нет.

– Надо выйти и посмотреть.

– Пошли вместе, – предложила Анфиса. – Я тебя одного отпустить не могу.

– Обижаешь! – повертел головой Лавочкин.

Они потушили свет и вышли, закрыв за собой дверь. Коридор, казалось, уходил в бесконечность. Они приблизились к лестнице и посмотрели вниз. Слева мигал слабый огонек.

– Видишь? – шепнула Анфиса.

– Вижу, – также шепотом ответил Валентин.

– И кто здесь бродит?

Она сложила руки рупором и крикнула:

– Эй, тут кто-то есть?

В ответ – тишина. Все это Лавочкину жутко не понравилось.

– Ты сейчас домой?

– Да. Я тебя провожу. Мне тут в голову одна мысль пришла. Короче, тут кто-то ходит, я не могу тебя здесь оставить.

– Лавочкин! Ты сошел с ума. – Анфиса смотрела на него почти сердито. Но Валентин знал – она не сердится, а только притворяется. Ему было прекрасно известно, что в гневе Анфиса – ого-го какая и лучше ей под руку не попадать. Однажды она швырнула в него тарелку и та со свистом пролетела в десяти сантиметрах от головы. А если бы попала? Он не преминул иронически спросить ее об том. Но Анфиса не повела и бровью. Мол, я шутя. Это – во-первых. А во-вторых… Если бы захотела попасть, то не промазала бы.

– Я не сошел с ума! – защищался Лавочкин. – Так все и есть. Я не выдумываю. Кто-то здесь ходит. Пока ты и в ус не дуешь… Нельзя же быть такой беспечной…

– Откуда ты знаешь, что здесь кто-то шастает? Или это все твои фантазии?

Они сидели в маленькой комнате и спорили. Это помещение высокопарно называлось кабинетом, хотя больше походило на чулан. Тут были свалены книги, предметы быта, стоял узкий диван, ломберный столик, на нем – огромных размеров старинная чернильница и маленький глобус. – Если ты думаешь обмануть меня – даже и не думай!

– Я? – притворно улыбнулся Валентин Лавочкин и в нарочитом ужасе оглянулся. – Упаси боже!

– То-то и оно! – кивнула Анфиса. – И не вздумай…

Они находились в здании, где Анфисин фонд занимал три комнаты на пятом этаже и четыре на четвертом. Фонд носил гордое название «За развитие Русского Севера». Между собой сотрудники и те, кто работал с ними, иногда называли его – «ЗАРУСЕВ». Никакой вывески внизу еще не было, руководитель фонда, бывший член исполкома одной из проправительственных партий Мстислав Воркунов утверждал, что на данном этапе никакая шумиха им не нужна. Пока они только накапливают материал и продумывают концепцию. Официальный фонд заседал в одном из бизнес-центров и занимал там две комнаты. А тут у них были склады, как говаривал Мстислав Александрович. Хотя это были, конечно, никакие не склады, а уютные помещения. Сам он бывал здесь нечасто. Приходил, сияя неприличным красивым загаром, давал указания Анфисе и снова исчезал по своим делам. Анфиса была его помощницей по фонду – историком, архивистом, аукционистом, – в ее обязанности входило отслеживать на аукционах интересные вещи, связанные с культурой и традицией Русского Севера, и докладывать о них начальству. А Воркунов уж решал: приобретать им эти вещи или нет.

– Ты думаешь, этот тот сегодняшний тип? – спросил Валя.

– Думаю, – честно призналась Анфиса. – Соображаю. Может, успела еще каких-то врагов нажить за последнее время.

– Долго будешь соображать?

– Сколько понадобится, – отрезала она. – И не мешай.

Процесс интенсивного раздумья чередовался у Анфисы с закатыванием глаз к потолку. Как будто бы она хотела что-то там прочитать. Валя покорно ждал, боясь попасть под горячую руку или вызвать неудовольствие своей подруги. Невольно он любовался Анфисой – ее длинной шеей, пепельными волосами, спадавшими красивой волной, кожей почти мраморной – но живой и теплой…

Свет от фонаря падал на стол…

– Ничего тут не придумаешь, – с усталым вдохом констатировала Анфиса. – И вообще пора по домам. Не находишь?

– Нахожу. Ты останешься здесь?

– Догадливый ты мой, – усмехнулась Анфиса. – Приз в студию за смекалку. Мне еще какое-то время нужно поработать.

– Э… – Валентин замялся. – Тебе не страшно здесь оставаться?

Она подняла вверх брови.

– Что ты имеешь в виду?

– Говорю прямо, если ты не хочешь понимать мои намеки. Ты здесь одна. Обстановка вокруг опасненькая… Мало ли что. И не говори, что я излишне все нагнетаю.

– Это все твои фантазии, кажется, я тебе говорила об этом, – голос Анфисы звучал спокойно. – И не напоминай мне об том типе. У страха, как ты знаешь, глаза велики. Я тоже стану воображать себе всякое…

– Анфис! – выкрикнул Валя почти с отчаянием. – Давай я останусь и буду тебя караулить. Так мне спокойней, да и тебе – тоже.

– Еще чего? Тоже мне рыцарь нашелся!

– Рыцарь не рыцарь. А в случае чего…

– Лавка! – Анфиса скрестила руки на груди. – Прошу тебя, не испытывай моего терпения. Даже не прошу, а требую. Все в порядке. Я всегда смогу за себя постоять. Так что твоя помощь здесь не нужна. Я тебе за нее благодарна. Но…

– Ну хорошо, – Валя старался, чтобы его голос звучал невозмутимо и не дрожал. – Я ухожу. Спокойной ночи…

Он знал, чувствовал, что Анфисе страшно, но она хорохорится. Она любит подчеркивать свою независимость и ей не нравится принимать помощь со стороны. Даже от него. Ну что за несносный характер, рассердился на нее Лавочкин. Просто ужас, а не характер. А что ему делать? Не может же он оставить ее наедине с этим типом, который шастает рядом.

– Спокойной ночи…

Валя ушел, хлопнув дверью. Спустившись на первый этаж, он задумался. Никто не знал, что будет дальше… История с типом, который угрожал Анфисе, Лавочкину категорически не понравилась. Более того – он испытывал самый настоящий страх за подругу, поэтому уйти никак не мог. Он должен был остаться и присмотреть за ней, за беспечной дурочкой, которая никак не могла взять в толк, что ей угрожает опасность. «Легкомыслие – удел женщины», – вспомнил он вычитанную когда-то фразу. Нет, Анфиса положительно сошла с ума, если решила наплевать на осторожность. И его первейший долг – подставить ей плечо, даже если она об этом не просит, а наоборот, посылает его к черту. Если он сейчас оставит Анфису одну, то случиться может все, что угодно… Дальше его воображение совсем разыгралось – вот на Анфису нападают, вот ей скручивают руки… Девушка она, конечно, боевая, но супротив мужика, да еще с револьвером, к примеру, или с ножом, она ничего поделать не сможет, как бы ни хорохорилась и ни строила из себя самостоятельную даму… Он хорошо знал Анфису, понимал, что просить о помощи и выставлять себя слабой беспомощной девушкой было совершенно не в ее духе. Напротив, там, где надо бы разжалобить или сыграть на типичных женских качествах – Анфиса все делала наоборот. Нет, уйти сейчас было бы верхом его собственного, Лавочкина, легкомыслия и непростительной глупостью…

Хотя, собственно говоря, что делать – он не знал.

И все же… все же…

Валя уже собирался открыть дверь особняка и шагнуть в ночь, как увидел в высоком верхнем окне какие-то колышущиеся тени, как от ветвей деревьев. Неясное чувство тревоги сжало сердце Лавочкина. Он не был суеверным человеком, но ведь беспокойство на пустом месте не возникает?

Вернуться назад или оставаться здесь? Он не знал, как поступить, но тут другие звуки внезапно привлекли его внимание. Легкий шорох наверху, и стук открывшейся двери – едва слышный. Ветер? Сквозняк, открывший дверь… Хотя откуда здесь взяться сквозняку. Но старый дом способен и не на такие сюрпризы… Валя вновь бросил взгляд на улицу – все вроде спокойно. Внезапно раздался какой-то грохот и Анфисин крик. Лавочкин моментально взлетел наверх.

Анфиса стояла у двери и при виде Лавочкина отпрянула.

– Ты? Как ты меня напугала.

– Ну… я… А что… Это ты шел сверху?

– Я? – мысли Лавочкина лихорадочно забурлили. – Откуда?

– С верхнего этажа…

– А что мне там делать?

– Значит, это был не ты? – Анфиса всматривалась в него, словно желая прочитать ответ.

– Конечно, не я.

– А где был ты?

– Внизу.

– Ты же ушел?

– Ушел… Но решил вернуться.

Анфиса сдвинула брови.

– Понимаешь, – сбивчиво начал Лавочкин. – Все-таки я не смог оставить тебя здесь одну. Это было бы неправильным. Поэтому я сделал вид, что ушел. А сам стоял на первом этаже. Ждал.

– Чего?

– Ну… – он пожал плечами. – Хотел убедиться, что с тобой все в порядке, а все остальное – плод моих расстроенных нервов. Но как видишь – я оказался прав в своих подозрениях. Так что ты напрасно гнала меня. Мое чутье меня не подвело. А что это был за грохот?

– Я уронила фонарь. Услышала звуки, как будто кто-то скребется в коридоре. Я подумала: мыши или крысы. Я давно говорила Воркунову, что нужно здесь поставить капканы. А он все отмахивался. Решив, что здесь резвится какая-то живность, я взяла фонарь. И какой-то был звук со стороны… Шаги, что ли? Я выронила фонарь. А здесь ты появился… И я… рада…

Лавочкин почувствовал себя польщенным.

Он поднял фонарь, лежавший на полу.

– Поехали к тебе, – решительно сказал он. – Я возьму такси и отвезу тебя домой. И не успокоюсь, пока не увижу, что ты находишься у себя и в безопасности. Даже не возражай.

Он отвез Анфису домой и, только когда убедился, что она закрыла за собой дверь на ключ, уехал к себе, взяв с нее слово, что она будет очень осторожна, а если что – сразу позвонит ему.

Глава пятая. Мертвые львы и живые письмена

В мире нет ничего постоянного, кроме непостоянства.

Джонатан Свифт

Петроград. 1917 год. Весна

Скандаровский шел по улице, уворачиваясь от людей, спешащих ему навстречу. Ходить по городу теперь было небезопасно. Могли и пальнуть случайно. Как прав был Эдуард Оттович, сказав, что времена наступают не просто смутные, а страшные. И надо держаться правильной линии и тактики, иначе… Он поежился, вспомнив Эдуарда Оттовича. Мир праху твоему, подумал Скандаровский. Спи спокойно…

Он был на похоронах барона на немецком лютеранском кладбище. Народу собралось немного. Он видел заплаканную вдову – Юлию Карловну, – тяжелую тучную даму шестидесяти лет в бриллиантовых серьгах-капельках, которые качались при каждом ее движении. Сын был где-то на фронтах войны. Дочь – в Париже. Остальные родственники стояли полукругом и о чем-то изредка шептались. Присутствовали и братья по ложе, с тремя из них Скандаровский был знаком, а вот с четвертым – нет. Тот стоял в стороне, оттопырив нижнюю губу, и смотрел прямо перед собой отсутствующим взглядом. Невысокий, склонный к полноте. На голове шляпа, черное длинное пальто… Незнакомец стоял, опираясь на трость, и только изредка смотрел по сторонам. И на могилу. В глаза бросился огромный перстень с сапфиром. Один раз он скользнул взглядом по Скандаровскому, и тот поежился: ощущение было не из приятных. Словно на тебя посмотрел крокодил или удав.

Они обменялись тайным знаками, но друг к другу подходить не стали. Скандаровский бросил горсть земли в могилу… Подошел к вдове и сказал пару утешительных слов. Потом припал к руке. Она поблагодарила его – прибавив по-французски, что она признательна всем друзьям и знакомым мужа, явившимся на похороны. Он даже не понял, узнала она его или нет. Ведь видел он ее всего пару раз… могла и не помнить.

Домой Скандаровский вернулся в смешанных чувствах. Он не так уж близко знался с бароном, фигурой почти легендарной. Масоном был не только он сам, но и его дед и прадед… Но все равно было жаль… Наверное, когда умирает знакомый человек, то в сожалении о нем присутствует и толика грусти о себе: мир не вечен, жизнь коротка и в любой момент может оборваться. Особенно сейчас в такие страшные смутные времена, которые непонятно чем закончатся. Как и предупреждал Эдуард Оттович: нужно приложить все усилия, не рухнуть в бездну. Скандаровский налил в стакан коньяка, залпом выпил его и задумался… Барон Майнфельд предупредил его об одной вещи. И ему оставалось только ждать условленного сигнала…

Послание он получил по почте и понял, что это – то самое, о чем предупреждал его барон. В письме были четкие инструкции – что надо делать. И куда идти…

Скандаровский почувствовал невольное волнение: наконец-то начнется что-то стоящее. В последнее время его все чаще одолевали хандра и страх перед тем, что будет впереди. Даже Розалия не могла отвлечь его от этой тоски. Жена с дочкой гостили в усадьбе у матери. Так ему было спокойней… обстановка в городе становилась все хуже. «Чернь распоясалась, – сказал ему один знакомый сквозь зубы. – Я бы их всех расстрелял».

– А что дальше? – невозмутимо спросил Скандаровский.

– Дальше установится порядок.

– Вы уверены? И кто будет править? Царь отрекся. Его брат Михаил – тоже… Династия Романовых кончилась. Позорно и бесславно.

– Будущее за Керенским! – почти выкрикнул его собеседник. Вскоре они расстались, весьма недовольные друг другом.

Скандаровскому даже не хотелось спорить. Керенский был откровенно слаб. И ничего не мог поделать с той волной, которая вздымалась все выше. Можно было назвать эту стихию «простым народом». Но на самом деле здесь была и интеллигенция, военные… Такое впечатление, что все жаждали какого-то обновления, но не знали – когда и в каком облике оно придет. Все устали от войны, от Романовых, от их неспособности вывести страну из того тупика, в котором она оказалась…

И вот теперь ему надо было посетить один особняк со львами, где его ждали некоторые люди, как он понял из полученного послания.

В особняке его встретил вертлявый молодой человек; у него был дефект дикции, и говорил он с присвистом.

– Вам туда! – кивнул он куда-то вперед. – Минуту, сейчас провожу…

Скандаровский ничуть не удивился ни тому, что его ждали, ни тому, что к нему сразу стали обращаться по-свойски. Словно он бывал в этом особняке регулярно.

Комната, куда он вошел, была небольшой. Его уже ждали. Там сидели трое. Двое были ему вовсе незнакомы, а вот третий… Тот самый человек, которого он увидел на похоронах барона. И снова в глаза бросился его огромный сапфир.

– Проходите, Лев Степанович! – сказал он глубоким баритоном. – А мы вас ждали… Будем знакомы. Эдуард Чапеллон.

* * *

Они вышли на улицу, дул ветер с Невы, и Скандаровский поежился.

– Что вы скажете обо всем этом? – спросил его Чапеллон.

– О чем?

– О том, что видели?

Скандаровский пожал плечами и промолчал.

– Впереди нас всех ждет большая игра и передел мира.

– Вы это знаете или предвидите? – с легкой иронией спросил Скандаровский. Он вдруг вспомнил, что обещал сегодня Розалии приехать к ней. Что-то он давно не появлялся у певицы. Нервничал все время. Не до любовных утех было…

Его собеседник мельком посмотрел на него, но ничего не ответил.

– Им нужно понять: можно ли иметь дело с Керенским и… – тут он сделал паузу. – Какой актер! Мамонтов-Дальский отдыхает. Надолго ли он? Нет ли у вас ощущения театральности, карнавализации происходящего?

Скандаровский задумался. Да, пожалуй, его знакомый нашел очень точные слова. Какая-то карнавализация… в этом всем ощущается. Что-то натужное, надрывное… Он вспомнил, как Керенский присутствовал на одном из заседаний масонской ложи. В памяти мелькнули его экзальтированные жесты, горящий взгляд…

– Да. Есть, – коротко сказал Скандаровский.

Теперь они шли вдоль Невы. Скандаровский не был сентиментальным. Но все же иногда вид реки, закаты, торжественное и высокое небо – все пробуждало в нем чувство восторга и умиления. Неужели старею… подумал он. Англичане мастера планировать. Они умеют строить стратегию действий, свою империю на долгие годы вперед… Все просчитывают. Да, этого у них не отнять – большие молодцы. Но им не хватает воображения. В английском языке есть такое слово «имадж». Но это все-таки немного другое. А вот воображение… Они уже почти дошли до Аничкова моста, как собеседник его резко остановился. Справа раздался чей-то крик и звук выстрела.

– Слышите? И это только начало…

Они сидели в маленьком тесном кафе, где было темно, накурено и шумно, слышать друг друга почти не удавалось… почему они пришли именно сюда – он не знал.

Англичанин снял шляпу, его рыжеватые волосы плотно прилегали к голове – будто наклеенные. Они заказали водку и закуску. Его новый знакомый рассказывал об Индии. О махатмах, о своем путешествии на Восток. Из рассказа следовало, что ездил он туда как минимум трижды, но по датам у него все смешалось: где был, когда… Или все это сознательно умалчивалось… По его словам, он был в восторге от индийской культуры, храмов Аджанты, встреч с истинными святыми, как он называл махатм. Намекнул, что виделся с последовательницей Елены Блаватской – Анни Безант… От всего услышанного у Скандаровского голова шла кругом. Слипались глаза – хотелось спать.

– Я вижу, что вы уже готовы нырнуть в объятия Морфея, – сказал Чапеллон. – Сейчас самое время нам поехать домой ко мне.

Дальнейшее Скандаровский помнил слабо. Они с трудом взяли пролетку. То тише, то громче раздавались звуки выстрелов. Смутно мелькали очертания красивого дома, к которому они подъехали, он ощущал, как кто-то почти нес его на себе. Незаметно Скандаровский провалился в сон. При этом ему снились индийские танцовщицы, которые соблазнительно изгибались и взмахивали руками, похожими на крылья птиц.

Проснулся он от того, что в окна струился яркий солнечный свет. Занавески цвета слоновой кости вздулись от ветра.

– Вы спали довольно долго, мой друг, – протянул Чапеллон. – Но я не хотел вас будить.

– Почему?

– Значит, ваш организм этого требовал. А нам всем иногда надо прислушиваться к своим внутренним потребностям. Но вставайте. Нас ждет восхитительный завтрак. Надеюсь, моя кухарка не подвела… Я ей плачу хорошие деньги не просто так. Она жила во Франции и знает толк в тамошней кухне.

Завтрак в комнате – тоже залитой светом, с темно-коричневой мебелью и картинами на стенах, уже ждал их на столе. Восхитительные куриные котлеты таяли во рту, украшенный свежей зеленью рис был зернышко к зернышку.

Скандаровский ел не спеша, растягивая удовольствие. Он не был гурманом, но толк в хорошей кухне знал.

– Ваша кухарка восхитительна.

– Да. Вот, кстати, и кухарка. Можете поблагодарить ее. Точнее, его.

Скандаровский оглянулся. Позади него стоял молодой человек, весьма похожий на женщину. С нежно-золотистым цветом кожи. И длинными черными ресницами. Его темные волосы блестели в свете солнца.

– Амадарб Чоханг, – сказал Эдуард. – Я его называю просто Ами.

– Он… индиец?

– Такой национальности как индиец не существует. Там множество племен и народностей. Маратхи. Гуджаратцы, раджпуты… тамилы… В его жилах течет кровь нескольких племен. И еще… он весьма необычен.

– В чем же его необычность? – спросил почему-то шепотом Скандаровский.

– Увидите позже…

Ами бесшумно исчез. А Скандаровский воззрился на Эдуарда Чапеллона. Он понимал, что тот пригласил его не просто так.

Им принесли кофе в серебряном кофейнике. Белые чашки из хрупкого фарфора казались почти прозрачными.

Скандаровский налил себе кофе.

– Ну что ж, мой друг, – сказал, откидываясь на стуле, Чапеллон. – Поговорим теперь серьезно. Старый барон Майнфельд умер. Я был с ним знаком.

– Я тоже, – вырвалось у Скандаровского.

– Насколько хорошо, так следует поставить этот вопрос, – усмехнулся Чапеллон. – Я вас уверяю, все же не настолько хорошо, как я.

– Не спорю. Не вижу предмета для спора.

– И не надо. Умные люди всегда придут к некоему согласию. И чем скорее, тем лучше… Барон завещал мне кое-какое дело. И думаю, что здесь без вас не обойтись. Времена, как вы знаете, наступают весьма тяжелые и трагичные. И последствия будут весьма печальными. Сейчас у нас Временное правительство…

– Надолго ли?

Чапеллон устремил на него взгляд холодных глаз.

– О нет! Я уверяю вас! Долго оно не продержится.

– Вы так думаете, – пробормотал Скандаровский. От волнения он перешел на французский язык.

– Я знаю. А это, согласитесь, не то, что уверенность… Наш славный Александр Федорович не продержится долго… За ним придет другая сила.

«Как же, как же, – подумал Скандаровский, – наши маленькие друзья англичане тоже беспокоятся об этом… пытаются понять: что им делать дальше. Сейчас Петроград и Москва наводнены лазутчиками многих держав. Все хотят знать расстановку сил в России. Восстановится ли монархия или нас ждет совсем другой строй…»

– Семья нашего императора находится в подвешенном состоянии…

– Да, его хотят спровадить из страны, но это сделать не так легко. Ведутся тайные переговоры со многими европейскими державами, но пока безуспешно. Никто не хочет брать вашего бедного Ники на поруки. Даже его прямые родственники – англичане и немцы. Но его судьба уже отделена от России. А вот что ждет вашу страну…

– Что? – Скандаровский ощущал себя все более неуютно. Он не знал, зачем понадобился Чапеллону. От этого нервничал и сердился. Наверное, для каких-то важных дел.

– Вы правы, – подтвердил Чапеллон, словно угадав невысказанное.

«Батюшки, – ахнул про себя Скандаровский. – Он еще и мои мысли читает. Какой-то ужас».

– В этом нет ничего удивительного, – откликнулся Чапеллон. – Всего лишь тренировка памяти и неких экстрасенсорных способностей. И все получится. Даже у вас.

«Интересно, почему это «даже», – с некоторой обидчивостью подумал Скандаровский, – я что, уже совсем пропащий экземпляр?»

– Вам придется развивать и эти способности, – подтвердил Чапеллон. – И вы увидите, что это не так сложно, как кажется на первый взгляд. Что вам и предстоит сделать, мой друг. Как вы понимаете, какие бы смутные времена ни наступали, мы никогда не вправе пускать ситуацию на самотек. Она должна быть у нас под контролем. Вы меня слышите? – возвысил голос Чапеллон.

– Да, – откликнулся Скандаровский.

– Я рад.

Возникла пауза.

Свет, лившийся в окна, был по-прежнему ослепителен. Но здесь как будто бы сменили декорацию. Где-то, и кажется совсем близко, раздались звуки выстрелов. И свет словно померк… Скандаровский поежился.

– Видите, – как будто бы угадав его мысли, сказал Чапеллон. – Та ситуация, которая сложилась, не даст нам ни на минуту забыть о том, что происходит… И ведь это только начало…

Скандаровский не был глуп. Он моментально подобрался, понимая, что вот-вот Чапеллон приступит к основному, и ему хотелось не ударить в грязь лицом – понять, что же от него требуется. Выглядеть наивным юнцом не хотелось.

– Друг мой, – неожиданно дребезжащим голосом сказал Чапеллон, словно ему было сто лет, а не сорок с небольшим, – на вас выпадет весьма почетное задание, я бы даже сказал миссия… Нас ждет увлекательное зрелище… К власти придут большевики.

– Эти варвары? – вырвалось у Скандаровского.

– Они будут стараться искать новый мир. И пытаться переделать старый.

– Ну да, – попытался иронично подхватить тему Скандаровский. – Там еще в песне «Интернационал» об этом поется. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья. А затем… мы наш, мы новый мир построим».

– Вы неплохо знакомы с революционными песнями, – поддел его Чапеллон. Скандаровский в этом месте чуть не покраснел. Дело в том, что он временами читал статьи и труды большевиков, знакомился с, так сказать, популярным в их среде творчеством. Он порой корил себя за эту излишнюю любознательность, но совладать со старой привычкой было сложновато.

– Да… так… – промямлил он.

– Это, кстати, очень похвально. Вы интересуетесь окружающим… Мы вчера с вами были в одном красивом особняке со мраморными львами. Когда я подходил к нему, я подумал, что вот передо мной – мертвые львы, сила, запечатленная в мраморе, но существует некая мудрость, заключенная в живых письменах, она никогда не исчезает, не становится мертвой. А передается из поколения в поколение…

Домой Скандаровский шел в странном состоянии. То, что открыл ему Чапеллон – с одной стороны, выглядело невероятным. А с другой… скорее всего, он прав. Во всяком случае, осведомленность нового знакомого просто поражала. И весьма вероятно, что все пройдет так, как он предсказывал.

Скандаровский шел по Невскому и вспоминал состоявшийся разговор.

– Куда прешь? – услышал он грубый окрик. Скандаровский прищурился: перед ним стоял пьяный человек и покачивался.

– Пропустите, милейший, – суховато сказал Скандаровский, – отойдите с дороги!

Мужчина лет сорока пяти, с покрасневшими глазами и в мятых брюках икнул и воззрился на Скандаровского.

– Чего? Ты как разговариваешь со мной, супостат, времечко ваших благородий вышло… накося выкуси, – и пьяненький показал Скандаровскому большой кукиш, на что он точно рассчитанным ударом вывернул ему руку. Да так, что тот даже не крикнул, только глаза выпучились от боли и из горла вырвался жалкий писк.

– Еще раз нападешь на кого-то из благородных, с того света достану, – прошипел ему в ухо Скандаровский. Сам же себя в душе похвалил за рвение в изучении боевых наук. Нет, недаром он всегда важное значение уделял своему физическому совершенству, любил верховую езду, фехтование, не был чужд боксу, хотя находил его варварским… и вот сейчас он бы с радостью не оставил от наглеца и мокрого места… Он занес руку для второго удара, как услышал:

– Ах. Оставьте его, тупое и бесчувственное животное.

С удивлением Скандаровский повернулся вправо и увидел около себя девушку, при взгляде на которую ему пришел в голову один-единственный эпитет «прелестная». Девушка была из благородных, как он сразу определил. Светлые волосы с пепельным отливом и большие небесно-голубые глаза были так живописны… Как знаток женской красоты Скандаровский это сразу отметил.

– Тупое? – переспросил Скандаровский. – Мадам? Это вы о ком?

– Да ну о вас же! – девушка сделала презрительный жест рукой. Словно отмахиваясь от него как от назойливой мухи. – Помогите же…

Скандаровский помог перетащить уже бесчувственного к тому времени человека к краю тротуара.

– И вы не окажете ему помощь?

– Помощь? Он на меня напал, а я должен ему помощь оказывать? Не многого ли вы хотите от меня, сударыня?

– Ничуть…

– Тогда прощайте! Честь имею, – лихо козырнул Скандаровский. И окинул свою новую знакомую нахальным взглядом, – счастливо оставаться.

Он ушел не оглядываясь, но даже спиной чувствовал презрительный взгляд молодой особы.

Дома Скандаровский перевел дух. То, что ему предложил Чапеллон, было захватывающим и дерзким… Он обещал ему внедрение в структуры большевиков, которые будут так называемым «мистическим» направлением. И здесь ему нужно будет обратить внимание на одного человека. На Александра Васильевича Барченко.

Глава шестая. Встреча в ночи

Труднее всего в жизни запомнить, какой мост надо перейти, а какой сжечь.

Бертран Рассел

* * *

– БА-БА-А… – сначала раздались примерно такие звуки, которые свидетельствовали о приходе Воркунова. Почему-то он сразу начинал кашлять, шумно двигаться, говорить по мобильному телефону, отчего все звуки сливались в это бесконечное ба-ба-ба… Анфиса знала, что босс любит нагрянуть без всяких объяснений, проверить, чем она занимается. Когда он так шумел – давал Анфисе сигнал подготовиться к его приходу. Значит, он шел не один.

У них был представительский офис в бизнес-здании недалеко от метро «Киевская». Там шеф вел деловые переговоры, принимал потенциальных партнеров, инвесторов. Сюда же, в этот старый особняк, Мстислав Александрович приводил обычно людей не столь официальных: старых знакомых, друзей, тех, с кем когда-то пересекся по жизни, а теперь считал нужным и полезным возобновить знакомство. Анфиса давно поняла, что ее шеф ничего не делает просто так. Он выстраивал сложные связи, многоуровневые комбинации. Она ничуть не удивилась, когда шеф сказал, что его любимой игрой с малых лет были шахматы. Как поняла Анфиса, у него было типичное детство ребенка представителей партийной номенклатуры, не самого верхнего эшелона, но крепкого, среднего, когда связей и влияния достаточно, чтобы жить лучше, чем большинство жителей страны, и уверенно строить карьеру – шаг за шагом. Мстислав Александрович рос с интуитивным пониманием того, куда ему надо пойти и что сделать, чтобы получить желаемое. Он чувствовал это, как говорится, кожей. Ему достался не мозг – логарифмическая линейка. Воркунову было шестьдесят пять лет. Карие глаза чуть навыкате, светлые волосы, щеточка усов, начинающаяся полнота, очки в модной оправе, которые он надевал иногда, чтобы придать себе большую внушительность. Хотя, как считала Анфиса, зрением мог поспорить с орлом. Он был настоящим хамелеоном и менял манеру общения в зависимости от собеседника, от того, что ему требовалось от конкретного человека. При этом Воркунов вел себя вполне естественно, со стороны нельзя было подумать, что он находится в «образе» и что это всего лишь игра. С Анфисой он вел себя по-разному: мог дать нагоняй, а мог быть вполне любезным кавалером. Его биография скрывалась в тумане: Анфиса выуживала из нее разные детали, но в общую картину они все равно не складывались. Одно время он работал в мэрии (правда, непонятно – кем). Служил помощником депутата (неизвестно – кого), был командирован от одной структуры (какой?) в Германию и жил там несколько лет. Подвизался в разных проправительственных фондах. Наконец основал свой – «За развитие Русского Севера». Предстоящая экспедиция должна была стать фактом историко-культурного значения. Воркунов возлагал на нее большие надежды, и Анфиса старалась не подвести его. Он неоднократно намекал, что эта экспедиция курируется на самом верху, правда, ни имен, ни подробностей не разглашал. Все детали маршрута и организация держались в тайне. Общаться с прессой Воркунов запретил категорически, и Анфиса следовала его наказу.

– Баба-ба… бу-бу-бу, – раздавалось уже рядом. Воркунов был не один: слышались чужие голоса. Анфиса насторожилась. Честно говоря, она хотела тихо сидеть и работать, но нет, принесла нелегкая гостей… тут уже ничего не поделаешь.

– Анфиса Николаевна, – распахнул дверь Воркунов. – А тут мы… нагрянули… небольшой компанией. Не возражаете?

Этот вопрос был чисто риторическим, и они оба это знали.

– Конечно – нет. Мы всегда гостям рады…

С Воркуновым были еще двое. Один маленький, суетливый. Другой – высокий, черноволосый, с резкими чертами лица.

– Борис Шварцман, – отрекомендовался маленький. – Сотрудник Института развития европейской интеграции… – далее он сказал нечто неразборчивое.

– Анфиса Николаевна, – отрапортовала Анфиса.

– Анфиса у меня бесценный сотрудник, – вставил Воркунов. – Что бы я без нее делал…

– Я выполняю свою работу, – сказала Анфиса. – Только и всего.

– Георгий Катанадзе, – представился второй. – Просто Георгий. Без всяких статусов и регалий.

– Чай. Кофе? – Это Мстислав Александрович уже обратился к своим знакомым.

– Кофе на ночь не пью. – Георгий быстрым взглядом окинул Анфису, похоже, осмотром остался доволен, так как в его глазах появился блеск, а губы раздвинулись в озорной улыбке. – Какую красавицу прячешь, Слава. Нехорошо.

– Не прячу. Анфиса – дама самостоятельная, сама решает – прятаться или нет.

– Я, кажется, вас где-то раньше видел, – вставил Борис Шварцман.

– Может быть… – протянула Анфиса. – Я не прячусь. Хожу по конференциям. Выставкам. В конце концов, вы могли встретить меня на улице…

– Может быть… может быть…

– Я не услышал, что вы хотите – кофе? – напомнил Анфисин босс. – Чай, хорошее вино?

– Так бы и говорил! – воскликнул Катанадзе. – Кто же окажется от хорошего вина. Грузинского, наверное, не держишь. Все сейчас пьют французские, итальянские, испанские. А доброе старое грузинское вино забыли. Неправильно это как-то…

– Обижаешь! – Мстислав Александрович взмахнул рукой. – Есть грузинское.

– Тогда чего медлишь…

– Красивая девушка. Дивный вечер. Прекрасное вино… – промурлыкал Шварцман.

– Вечер еще тот, – откликнулся Воркунов. – Закат какой… посмотрите…

Они все дружно подошли к окну. Закат был хорошо виден: алел между деревьев поверх крыш невысоких домов.

– Как маки в поле, – вполголоса сказал Катанадзе.

– Моя бабушка Розалия говорила, что накануне всех потрясений семнадцатого года в России были такие же закаты. Она еще ужасалась, глядя на них… Она рассказывала это моему отцу, а тот мне. Бабку свою я не застал. Она умерла до моего рождения.

– Надеюсь, что все потрясения у нас позади, – негромко сказал Воркунов – Кто знает, – вздохнул Шварцман. – Россия – страна непредсказуемая.

– Она под платом Богородицы, та хранит Россию, – вставил Катанадзе.

– Все чего-то должны, – с легким раздражением сказал Воркунов, – однако мы живем как на вулкане, не знаем, что будет завтра, как по поговорке китайцев: «чтоб тебе жить в эпоху перемен»… Россия всегда, к сожалению, это присловье оправдывает. Когда только все закончится?

– Тут еще вирус вмешался…

– Вирус, вирус…

Все замолчали, думая каждый о своем.

– Милая Анфиса, – обратился к ней Катанадзе. – Приготовьте, пожалуйста, бокалы. А мы разольем в них вино…

– Поухаживайте за нами, – протянул Шварцман… он слегка шепелявил, поэтому голос был нечетким. – Пожалуйста.

– Проходите в нашу комнату для гостей, – предложил Воркунов. – Там нам будет лучше.

Гостевой он называл комнату, где были камин, кресла, овальный стол из красного дерева, тяжелые парадные портьеры, в углу стоял бар. Но вот окно было всего одно и небольшое, поэтому в комнате всегда не хватало света.

– Хорошо тут у вас! – воскликнул Шварцман.

– Не жалуемся, – подхватил Воркунов. – Стараемся все обустроить, сделать на высшем уровне. Правда, Анфис?

– Совершенно точно! – отчеканила она, подыгрывая боссу. – Стараемся.

Она доставала из маленького шкафчика бокалы. Воркунов открыл бар. Ряд ровных бутылок напоминал кегли.

– Вот оно, грузинское, а ты уже думал, что все? Не держу я твоих хваленых вин? Держу… не обижай меня, друг! – в голосе шефа послышался какой-то надрыв… или это Анфисе показалось.

Вот уже бокалы стоят на столе. Анфиса зажгла для антуража свечи в высоких старинных подсвечниках. Ее шеф любил все такое «атмосфэрное», как говорил он, по-современному – аутентичное.

– Хорошо как! – вполголоса сказал Катанадзе.

– Да-да, – откликнулся Шварцман, – атмосфера замечательная!

Воркунов же молчал, переводя взгляд с одного гостя на другого.

Анфиса подумала, что это не похоже на Воркунова, обычно он более словоохотлив. А здесь – молчит. Что-то не так.

Мужчины подняли бокалы.

– А Анфиса? – задал вопрос Шварцман. – Вы будете с нами пить?

– Конечно, – сказал Воркунов. – Как же мы будем без дамы?

Анфиса подошла. Катанадзе протянул ей бокал.

Струя темно-бордового вина блеснула в лучах заката. Анфиса стояла напротив Шварцмана, справа – Катанадзе. Слева Воркунов.

– За что пьем? – спросил Катанадзе.

– За здоровье! – воскликнул Шварцман. – Что сейчас может быть важнее него? Вся сегодняшняя мировая ситуация говорит нам о том – как жизнь бренна. Сегодня ты – жив, а завтра – мертв. Причем внезапно, как говорил многоуважаемый популярный писатель Булгаков.

– Сегодня ты – жив, завтра – мертв, – сказал, чеканя слова, Воркунов.

– Есть разные смерти… – сказал Катанадзе. – От болезни, от старости, в битве, в поединке. Но каждая гибель – зияющая прореха в пространстве мироздания.

И чудится Анфисе, словно они говорят о чем-то своем, не обращая на нее никакого внимания. Как будто она была тут лишней.

– Так за что пьем? – повторил Шварцман. – За здоровье?

– Постой, постой, за здоровье мы еще успеем. А за что выпил бы ты? – обратился он к Катанадзе.

– Хороший вопрос, – кивнул тот. – За жизнь. За успех! За радость.

– Жизнь – понятие такое многомерное… Бывает жизнь хуже смерти.

– Ты прав, – сказал Катанадзе. – Тогда предлагай тост ты?

– Надо подумать…

Здесь неожиданно раздался звонок в дверь. Звук был громкий, настойчивый.

– Разве мы кого-то ждем? – спросил Катанадзе, глядя на Воркунова в упор.

– Да, я ждал, – при этом Воркунов не отвел взгляда. – Одного знакомого. Впрочем, вы все его знаете… правда, давно не встречались.

Раздались приглушенные восклицания.

Анфиса стояла, вцепившись в свой бокал. Ей все это не нравилось… она сама не могла бы объяснить – почему. Пожалуй, ее беспокоило поведение шефа. Он бывал разным, но таким рассеянно-задумчивым она его еще не видела… Это внушало неосознанную тревогу.

– Анфиса, открой дверь. Нет, постой, я сам, – поставив бокал, Воркунов направился к выходу. За ним потянулись в коридор и другие.

Анфиса пошла с ними.

Воркунов зажег в коридоре свет и открыл дверь. Из полумрака выступила фигура человека, одетого во что-то темное.

– Проходи, Леонтий, – сказал Воркунов. – Рад видеть…

Новый гость оказался мужчиной лет шестидесяти с небольшим. Крепкого телосложения, с темно-русыми волосам. Что-то странное было в его внешности. Присмотревшись, Анфиса поняла: у него практически отсутствовали брови. Это придавало ему неуловимое сходство с рыбой, выброшенной на берег.

– Леонтий, проходи! – молвил Воркунов, пропуская гостя вперед.

Наступила тишина. В ней будто тонули все звуки. Анфисе показалось, что она взлетает в самолете – там так закладывает уши и становится ничего не слышно.

– Привет, Леонтий! – тихо сказал Шварцман.

– Ба! Не ожидал… – Леонтий протянул руку Шварцману, и тот пожал ее.

– Ну, здорово… – Катанадзе выступил вперед, мужчины обменялись рукопожатьем.

– Моя помощница Анфиса, – представил ее Воркунов.

Леонтий припал к ее руке. От него веяло слабым запахом лаванды.

– Прошу к столу.

Они вернулись в комнату для гостей.

– Мы тут как раз бокалы поднимали. Не могли тост придумать. Может быть, ты подскажешь…

– Попробую, – голос у Леонтия был дребезжащим, как будто бы по полу раскатывался горох. – Я же не мастак что-то придумывать, но попытаюсь…

– Попробуй, буду благодарен, – в голосе Воркунова прозвучала легкая издевка. – Анфиса, еще один бокал.

Теперь их было пятеро. Леонтий встал рядом с Анфисой.

– Вы спросили меня: какой бы я предложил тост. Вопрос хороший… Тосты бывают разные: длинные, короткие, печальные, радостные, философские, ироничные. Существует целая культура тостов, которые впервые появились в Древнем Риме. – Он рассмеялся, но его никто не поддержал. Все стояли молча. – Ну что же! Раз просите… – он задумался на секунду. Огни свечей бросали темно-золотистый отблеск на лица присутствующих. И показалось Анфисе, что как будто легкий ветерок прошелестел-пролетел между ними. Но это не тот порыв воздуха, который охватит ароматом свежести, принесет запах цветущих цветов, нет, этот ветерок скользнул змейкой и замер под потолком, словно прислушиваясь к чему-то.

– Так какой же тост ты предложишь? – настаивал Воркунов.

Лицо Леонтия помрачнело, по нему как будто тень прошла. У Анфисы дрогнула рука, она чуть не расплескала бокал с вином, но, кажется, этого никто не заметил.

– А вот… – Леонтий сделал в воздухе жест, словно рубанул что-то. – Выпьем за то, чтобы желания наши исполнялись рано или поздно. Даже если для этого придется долго ждать. Пусть нас окружают верные друзья и преданные женщины.

– Это уже два тоста в одном, – запротестовал Шварцман.

– Возвращаются все, кроме лучших друзей, кроме самых любимых и преданных женщин. Возвращаются все, кроме тех, кто нужней… – напел Катанадзе.

– Вот именно, – хриплым голосом сказал Леонтий. – Вот именно.

Посмотрев на начальника, Анфиса поразилась его бледности. «Сейчас упадет в обморок, – подумала она. – Может, предложить валидол?» У нее в сумочке он вроде есть. Этому ее когда-то научила бабушка – всегда носить с собой валидол, который может спасти здоровье и жизнь не столько ей, сколько какому-нибудь пожилому человеку, у которого вдруг прихватит сердце.

Воркунов залпом выпил бокал и, ни на кого не глядя, сказал:

– Вино хорошее…

Шварцман хотел что-то сказать, открыл рот, но потом, видимо, передумал и мотнул головой.

– Надо бы выпить за встречу, – сказал Катанадзе.

– Удивительно, что никто не предложил этого! – воскликнул Шварцман. – Это действительно нужно отметить. Какими судьбами в Москве?

Леонтий усмехнулся.

– Ты думал, что я безвылазно сижу на одном месте? Меня помотало по России, по миру. Навидался всякого, опыт богатый поимел.

– Женился? – спросил Шварцман.

Брови Леонтия взлетели вверх.

– Не привелось, – сухо сказал он. – Бог миловал.

По губам Катанадзе скользнула улыбка. Такая быстрая, что ее можно было не заметить, но Анфиса в этот вечер словно превратилась в сторукую стоглазую богиню. Она все видела и слышала, впитывала разговор, жесты, реакцию…

– Так и остался холостяком, – не унимался Борис Иосифович.

– Увы! Как ваши дела, друзья?

При этих словах Анфиса почувствовала нутром: все напряглись. Где-то на улице раздался хлопок петарды. Звук был резкий – совсем рядом.

– Ребята балуются, – пробормотал Шварцман. – Они всегда так. Эти жуткие хлопушки. Однажды она напугала моего пса, он рванул вперед так, что я не удержал поводок; потом долго искал его во дворах.

– У тебя есть пес? – спросил Леонтий.

– Да.

– Какой хоть породы?

– Мопс.

– Забавно, – сказал Леонтий. – Ну что, еще по бокалу?

Вино было разлито.

– Может быть, прекрасная дама скажет какой-нибудь тост? – обратился к ней Леонтий. – Мы вас слушаем.

Все взоры устремились на нее. Анфисе сразу захотелось спрятаться под стол. Она была не робкого десятка; всегда могла выступить, сказать, но сегодня – словно язык прилип к гортани. Все мысли куда-то улетучились. Она пыталась хоть что-то вспомнить. Но на ум ничего путного не приходило. Было даже стыдно.

– Ну, Анфиса, – подстегнул ее начальник. «Ты ж умная», – говорил его взгляд.

– «Подымем стаканы, содвинем их разом! Да здравствуют музы, да здравствует разум!» – вспомнила она из Пушкина.

– Разум… – протянул Воркунов. – Хорошо ли всегда иметь этот разум? – задал он вопрос. – Кажется, Достоевский говорил об «умном сердце».

Возникла пауза.

– Слушай, Анфиса, – обратился к ней начальник. – Мы хотим поговорить… между собой. Ты не возражаешь?

– Я? – приторно удивилась Анфиса. – Как раз собралась пойти домой. Я вам здесь больше не нужна?

– Нет. Я позвоню завтра и продиктую список дел.

Анфиса раскланялась со всеми присутствующими. При этом ей показалось, что Катанадзе сожалеюще кивнул на прощание, Шварцман почему-то обрадовался ее уходу, а Леонтий задумчиво посмотрел на нее. Но, по правде говоря, Анфиса была рада ускользнуть от своих собеседников. В коридоре она посмотрела на себя в зеркало. Даже в полутьме было видно, как горят ее щеки, каким тревожным стал взгляд. Она невольно приложила ладони к щекам: ну-ну… что же случилось с ней… Она закрыла дверь за собой, прислушалась. Потом на цыпочках спустилась вниз, вышла в общий коридор и поднялась вверх по другой лестнице. Там она дошла до последней комнаты, та была необитаемой, толкнула ее: перед ней оказалась лестница, ведущая на чердак. Это потайное место она обнаружила случайно. Оттуда открывался красивый вид на окрестности. Это был не сам чердак, а его отсек – с двух сторон чердачные помещения были замурованы. Вверху имелось небольшое круглое оконце, откуда можно было смотреть на город. Это помещение находилось как раз аккурат над этой самой комнатой, где сейчас велись разговоры, если лечь на пол и приложить ухо к полу, то можно услышать, о чем говорят.

Оказавшись в секретном месте, Анфиса перевела дух. Из маленького окна виднелась чернота. Анфиса пригладила волосы и легла на пол.

– Господа! – различила она голос Воркунова. – Я уже звонил вам или говорил с каждым по отдельности, а сейчас мы собрались все вместе. Я хотел бы вам сказать, что те документы, которые когда-то попали к нам… – он сделал паузу. – Я готов выкупить у вас. За любую сумму, но, конечно, в разумных пределах. Я затеваю одну экспедицию, и они мне нужны.

– Надо же, – вырвалось у Шварцмана. – Ну кто бы мог подумать, что…

– Я уже тебе говорил, что… – подал голос Катанадзе.

– Договаривай! – бросил Леонтий. – Не тяни!

В ответ наступала пауза.

– Давно надо было встретиться. Поговорить… – тихий голос Шварцмана можно было различить с трудом. Он говорил так, словно ему не хватало дыхания. – Мы так редко виделись…

Раздался легкий гул голосов.

– Что делать, не было времени… мы работали… но друг о друге помнили… – все это напоминало назойливое жужжание. – Мы хотели, но не могли.

– А есть ли нам смысл друг друга видеть? Мы как бы опасны.

– Ну, Борис, ну, спасибо, дружище, можешь ты перевернуть все с ног на голову. Национальная твоя черта, что ли, такая, – с негодованием сказал Воркунов.

– Я не то хотел сказать.

– Я понял, Борис, не глухой, в конце концов. Со здоровьем у меня еще все в порядке. Не жалуюсь…

– Но если мы хотим договориться…

– Господа! Простите – Катанадзе повысил голос. – А чего мы вообще хотим, если, конечно, это не секрет? Мы сами можем сформулировать для себя, как говорится, актуальную повестку? Если мы не в состоянии четко обозначить свои намерения, о чем мы вообще тогда толкуем? Ты, Слава, прости меня, хочешь забрать себе все козыри. А что мы будем иметь? Ты получишь наши документы, у тебя экспедиция, как я понимаю, связанная с влиятельными лицами. А мы?

– У вас будут деньги, – бросил Воркунов.

– Этого, по-твоему, достаточно?

– Что ты хочешь?

– Надо подумать. А собственно говоря: зачем эти документы тебе?

– Чтобы точнее обозначить поиск экспедиции. Даром, что ли, столько трудов потрачено. У меня уже все практически готово… Команда проделала огромную работу. Всем спасибо – Эта та самая меланхоличная девица старалась? – насмешливо спросил Шварцман. – Ты ее еще не оприходовал?

«Ну, Шварцман, ну, скотина», – вознегодовала про себя Анфиса. Ветер за окном усилился, как будто тоже возмутился такими словами. Где-то рядом гудело, проехала машина, Анфиса сильнее напряглась, чтобы услышать продолжение разговора.

– Я не путаю дело с телом, Боря. А потом эта девица, как ты выразился, – во-первых, незаменимый работник, во-вторых, не в моем вкусе. Я не бросаюсь на все, что носит юбку.

– Стараемся мы ради истины, естественно? – насмешливо проговорил Леонтий.

– Что ты имел в виду, Леонтий? Я не знаю, что вы хотите сказать, господа или коллеги, как нас лучше называть, – отчеканил Воркунов. – Могу со своей стороны добавить, что как только я созвонился с вами, так… – Анфисин шеф запнулся, – вокруг меня начались странности. Непонятные телефонные звонки, потом показалось, что за мной следит какая-то машина… Вот Шварцман, я знаю, с одним банкиром связан. Ты, Георгий, кажется, у известного депутата подвизаешься.

– Что? – Катанадзе с шумом поставил бокал на стол. – Что ты хочешь этим сказать?

– Что желающих завладеть информацией более чем достаточно. Есть люди, которые готовы выложить за это серьезные бабки. Я сказал что-то не то? Открыл страшный секрет? Мы же свои люди, можем не стесняться. Тем более когда речь идет о нашем деле.

– Ты подозреваешь кого-то из нас? – Катанадзе почти крикнул. – В чем?

– Тише! Мы сейчас одни. Но все же…

По ноге Анфисы что-то пробежало. Она чуть не вскрикнула. Резко повернула ногу и стукнула ею о стенку. Раздался глухой, но отчетливо слышный звук.

– Где-то шумит? – с некоторым испугом спросил Шварцман.

– Нас не подслушивают? – Это уже Леонтий.

– Откуда? Здесь никого нет.

– Гарантируешь?

– Не говори глупостей.

Повисло молчание. Анфиса пошевелила затекшими пальцами ног.

Из дальнейшего разговора она поняла следующее: у них на руках были какие-то важные документы. Как они попали к ним – непонятно. Впрямую они об этом не говорили. Еще она поняла, что все они были давними друзьями, хотя Воркунов об этом никогда не говорил и сюда их не водил. Анфиса всех их видела впервые. «А много о чем он тебе говорил, – задал ей резонный вопрос внутренний голос. – Что ты вообще о нем знаешь…»

Анфиса дождалась, когда все разошлись. Это случилось после двенадцати – в первом часу ночи. Она спустилась вниз, затаив дыхание. Ей было ужасно страшно, но пришлось перебарывать себя. Она вызвала такси и поехала к себе домой.

Глава седьмая. Кофе с привкусом смерти

Жизнь – это не черно-белая зебра. Жизнь – это шахматная доска. Здесь все зависит от хода человека.

Харуки Мураками

Утро началось несколько неожиданно. Из сна Анфису вырвал звонок начальника.

– Ты где? – бросил он ей.

– Дома.

– Срочно приезжай на работу…

– Что-то случилось?

– Да.

Больше он ничего объяснять не стал.

Встревоженная Анфиса поспешила в офис, гадая: что это могло быть. Приехав, она направилась в кабинет начальника. Ей бросилось в глаза мрачное лицо Мстислава Александровича, который смотрел на нее сдвинув брови.

– Ну? – воскликнул он. – Кто бы мог подумать, что все закончится именно так.

– Вы о чем? – не поняла Анфиса.

– Нет, ну ты послушай сначала меня, – начал Воркунов. – Это же уму непостижимо… Да ты садись, – милостиво разрешил он ей.

Анфиса на негнущихся ногах опустилась на стул.

– Кофе выпьешь? Хотя нам тут требуется что-то покрепче.

– Может быть, вы все-таки скажете?

– Все-таки скажу. – Воркунов встал со своего кресла. – Где-то у меня здесь был коньяк – подарок одного друга. Вот… – перед Анфисой выросла бутыль с темно-янтарной жидкостью. Следом появились два стакана.

Когда коньяк был разлит, Воркунов сказал:

– Чокаться не будем.

– Да что же это такое! – не выдержала Анфиса.

– Еще минуту. Потерпи, сейчас все узнаешь.

Воркунов выпил залпом коньяк, снова сел в кресло и слегка крутанулся на нем.

– Борька умер.

– Какой Борька? – не поняла Анфиса.

– Борька Шварцман. Вчера встречались. А сегодня…

– А что с ним?

Здесь наступило молчание.

– Жена говорит, сердце. Сейчас там бригада криминалистов орудует. Скоро к нам приедут. Так что готовься.

– А мы при чем? – ляпнула Анфиса.

Воркунов провел ладонью по столу, словно стирая с него пыль.

– Вот это и будут выяснять. Скажи, Анфиса, пока еще сюда никто не явился, ты вчера ничего не заметила подозрительного?

– Что вы имеете в виду?

Воркунов обратил на нее долгий взгляд, наконец Анфиса не выдержала и первой отвела глаза.

– Ну… понимаю.

– Тогда не задавай глупых вопросов.

Анфиса напряглась, да так, что руки сжались в кулаки.

– Я же всех вчера в первый раз…

– Ну вот и вспомни, что увидела взглядом свежего человека.

Мысли Анфисы путались. Вместо четкой картинки возникла рябь, как будто изображение передавалось с искажениями, кадры наслаивались один на другой… Вчерашний вечер никак не складывался в цельную картинку – просто беда! А между тем ее работодатель требует отчета, ждет, чтобы она рассказала все по порядку. Как есть. Но что она может сказать…

В дверь позвонили.

– Кажется, к нам уже визитеры… – при этом Воркунов бросил на нее неприязненный взгляд. Словно она была виновата в случившейся смерти Шварцмана и нагрянувших визитерах. Анфиса пошла открывать дверь.

В коридор вошли двое. Они как-то сразу не понравились Анфисе. Особенно женщина с короткой стрижкой, с мужскими повадками, чересчур суровая. Взгляд ее был колючим и недружелюбным. Она посмотрела на Анфису и молча протянула свое удостоверение.

– Светлана Демченко. А это мой коллега Рудягин Павел Николаевич. Мы хотели бы с вами побеседовать.

Анфиса провела их к боссу.

Показав свое удостоверение Воркунову, Демченко сказала:

– Хотим побеседовать с вами по поводу смерти Шварцмана Бориса Иосифовича. Знаете такого?

Воркунов с шумом выдохнул.

– Знаю.

– Вы не спрашиваете – что случилось. Это уже хорошо, значит, знаете.

– Мне позвонила супруга Шварцмана Софья Павловна, – с достоинством ответил Воркунов.

Вот за что Анфиса уважала начальника – это за его способность ставить любого на место. А также выбираться из разных передряг. «Вот удастся ли выкрутиться на этот раз», – машинально подумала она.

– Тогда наш с рассказ будет короче. Борис Иосифович Шварцман умер ночью в половине первого.

– Как это случилось?

Блондинка бросила на Воркунова взгляд, в котором читалось явное раздражение.

– Разве жена вам не рассказала?

– Хотелось бы услышать последние данные от вас.

– После вашей встречи Шварцман уехал домой. Потом он сразу пошел гулять с собакой. На улице, судя по всему, упал и уже не поднимался. Инфаркт. Очевидцев не было.

Возникла пауза. Блондинка перевела взгляд на своего коллегу, словно хотела его о чем-то спросить. Анфисе показалось, что они обменялись какими-то тайными знаками, но вот какими, она не поняла. Анфиса читала, что система знаков может быть весьма сложной, познать ее постороннему человеку очень трудно, если он только сам не является спецом в этих вопросах.

– При этом на лице Шварцмана был написан ужас.

– Ужас? – переспросил Воркунов.

Анфиса замерла: в голосе начальника прозвучал страх.

– Да. Что-то его очень напугало.

– Он же был с собакой.

– Мы не знаем всех обстоятельств, – сказала Демченко.

– Чего вы хотите от меня?

– Подробностей вчерашней встречи. Как давно вы был знакомы со Шварцманом?

Воркунов переводил взгляд с одного на другого.

– Я не могу поверить, что Боря…

Пока Светлана Демченко беседовала с Воркуновым, Анфису допрашивал Павел Рудягин.

– Вы Костомарова Анфиса Николаевна? 1993 года рождения?

– Да.

– Как давно вы работаете в этой фирме?

– Полтора года.

– Как вы сюда попали?

Она запнулась. Воспоминания нахлынули на нее. Вера Федоровна, старая знакомая, в один весенний день позвонила и сказала, что есть чудесная работа. Как раз для нее. Анфиса помнит этот день: она встала поздно, ночью смотрела интересный фильм, косые веселые лучи яркого солнца проникли за отодвинутую занавеску, солнечные зайчики запрыгали по комнате, а из форточки доносился сумасшедший весенний запах. Анфиса прищурилась; как на тонком луче у нее сразу выстроилась картина: она в Москве, работает с историческими документами, одновременно – секретарь. В том, что Вера Федоровна плохого не посоветует, она даже не сомневалась.

– Одна знакомая меня порекомендовала. Но ее уже нет в живых.

– Каковы здесь ваши обязанности?

– Я – помощник руководителя, то есть Мстислава Александровича Воркунова. Перечень обязанностей весьма разнообразен: секретарь, знание языков, перевод литературы.

– Что дальше?

– Я пришла, со мной провели собеседование, по его итогам я была принята в штат фирмы, – отчеканила Анфиса.

– В чем конкретно состоят ваши обязанности?

– Я должна вести всю корреспонденцию, поступающую на имя фирмы, переводить тексты по соответствующей тематике, а в последнее время координировать связанную с экспедицией работу всех членов группы.

– Какой группы?

– Наша фирма занимается организацией экспедиции по следам Александра Барченко. Чтобы работа была слаженной, требуется координация, что было возложено на меня.

– Не заметили ли вы в последнее время чего-то странного или необычного?

– В чем? – задала встречный вопрос Анфиса.

– Ну, вокруг вашей фирмы? В отношениях между сотрудниками.

– Мы работаем достаточно автономно и не так уж часто пересекаемся друг с другом. Многие вопросы решаем по связи. Ничего особенного я не заметила. Все как всегда.

– Что вы можете сказать о вашем начальнике?

– У меня с ним сложились нормальные рабочие отношения, я стараюсь выполнять его указания четко и вовремя. Мне кажется, что моей работой он доволен, – добавила Анфиса после легкой паузы. – В противном случае я давно бы была уволена.

– Но, когда я задавал вопрос о начальнике, я имел в виду его личную характеристику.

– Мстислав Александрович – человек обязательный, справедливый, умеет правильно распределить работу между своими подчиненными.

– Какие отношения у вас сложились с остальными членами коллектива?

– Нормальные, рабочие. Мы все выполняли свои функции в соответствии с распоряжениями начальника.

– Что вы можете сказать по поводу вчерашнего вечера?

– Я всех, кроме Мстислава Александровича, видела в первый раз.

– Какое впечатление на вас произвели гости?

Анфиса помолчала, ответила осторожно:

– Положительное. Обычные нормальные люди.

– Мы спрашиваем вас не об этом. Мы понимаем, что они все нормальные. Мы спрашиваем вас о вашем впечатлении. О том, не было ли в их поведении чего-то, что могло насторожить или выпадало из общего ряда?

– Нет, все было как-то… – Анфиса запнулась. – Как обычно.

– Что значит «как обычно», если вы видели этих людей в первый раз?

– Ну, я хотела сказать, что все было так, как если бы люди встретились после долгого перерыва в отношениях.

– Почему вы так решили?

– Что решила?

– Что они встретились после долгого перерыва?

– Ну, Мстислав Александрович сам так сказал…

Анфисе были заданы еще вопросы, потом ее отпустили и она уехала с видом оскорбленной королевы.

После беседы Павел Рудягин зашел со Светланой в кафе.

Чем ему нравилась коллега, так это тем, что она могла быть своим парнем, зайти в забегаловку, выпить вместе с ним пива, расслабиться. Со Светланой было комфортно, кроме того, Павел не забывал, что она помогла ему на первых порах, протянула руку помощи, когда он пришел на работу в первый раз.

Конечно, тогда он был неопытен и нуждался в дружеской поддержке. Остальные коллеги не горели желанием помогать новичку, к тому же приехавшему из другого города.

Кафе было простым, без особых изысков. Павел заказал по кружке пива и хлебцы с солью.

– Ну, что скажешь, коллега? – спросила его Светлана, проводя рукой по волосам. – Никак не привыкну к такой короткой стрижке. Как пацан какой. Зря поддалась на уговоры парикмахерши.

– Тебе идет. Современно, – поддержал ее Павел. – А потом, это же поправимо. Не успеешь соскучиться по прежней прическе, как волосы отрастут.

– Да. Только это утешает, – Светлана отхлебнула из кружки, – неважнецкое пиво. Ну, ладно… Короче, из беседы с Воркуновым складывается следующая картина. Когда-то все они, Шварцман, Леонтий Урусваев, Воркунов, учились в одном институте и после его окончания иногда встречались, поддерживали друг с другом отношения. Катанадзе присоединился к компании позже. Итак, после института компания распалась, но время от времени они все же пересекались… Примерно четыре раза в год. Обменивались информацией: кто где работает, чего достиг. Затем всех разбросало по разным орбитам. Шварцман какое-то время жил в Израиле, но потом вернулся. Катанадзе работал то в Австрии, то в Йемене. Леонтий выпал из поля зрения на двадцать лет. А расспросить Воркунов его еще не успел. Вчерашняя встреча была первой после длительного перерыва. Он предполагал встретиться еще. Но кто же знал… Затем Воркунов рассказал свою краткую биографию. Вырос в номенклатурной семье, учился в МГУ, потом работал в разных направлениях. В Думе, за границей, в Министерстве экономики. Сейчас возглавляет фонд «За развитие Русского Севера», в настоящий момент занимается подготовкой экспедиции по следам Барченко. Когда я задала вопрос о семейном положении, Воркунов напрягся, сказал, что давно в разводе. Жена с дочерью проживают в США. Дочь взрослая, замужем, есть дети. Были заданы вопросы по поводу вчерашнего вечера. Воркунов отвечал четко, стараясь не задерживаться с ответом. Он описал обстановку, беседу. Сказал, что толком разговора не получилось… Да было уже поздно. То есть ничего такого, что указывало бы на смерть Шварцмана. – Светлана бросила на Павла выразительный взгляд. – Слушай, я хочу курицу гриль заказать, что-то аппетит проснулся. Ты не будешь?

– Нет.

– Как хочешь.

Светлана вернулась с курицей гриль и продолжила разговор.

– Со Шварцманом непонятно что. Формально – вышел погулять с собакой, но жена сказала, что он с собой, как ей показалось, взял какие-то бумаги. Зашел к себе в комнату, прежде чем выйти с собакой. Но когда она спросила его об этом, он ее оборвал. Ушел на улицу с псом. Далее – показания свидетеля, Селянова Юрия Петровича, который примерно в это же время припарковался недалеко от дома. Он видел, что Шварцман гулял в сквере, фонари горели, но свет их был тусклым, собака потянула хозяина в кусты, но там параллельно идет еще одна аллея, Шварцман выпал из поля зрения свидетеля, потом раздался приглушенный крик, Селянов подбежал, но Шварцман был уже мертв, а собака сорвалась и куда-то убежала. Шварцман получил инфаркт, но вот этот крик странный… еще это выражение ужаса. Что или кто его напугал? – Светлана вопросительно посмотрела на Пашу.

Тот почесал затылок.

– Да, закавыка, но ничего умного в голову не приходит.

– Еще эта вчерашняя встреча друзей после долгого перерыва. Есть ли здесь связь?

– Ты во всем стараешься видеть эти связи, – слова Павла прозвучали упреком, – прости… я не хотел.

– Все нормально. Мы должны друг друга контролировать. Без этого работе – смерть. Расследование будет стоять на месте. Так что все нормально… Не рефлексируй. – Светлана подвинула блюдо с курицей.

– Не подадите? – вырос перед ней алкоголик с серым лицом и набухшими веками. – На выпивку.

– На выпивку или похмелку? – строго спросила Светлана.

Он стрельнул в нее глазами.

– Скока дашь?

– Не дам. Угощу.

Светлана ушла и вскоре вернулась с кружкой пива.

– А закус? – не растерялся незнакомец.

– Ишь какой! Ладно, бери курицу. Я худеть буду.

Взяв тарелку с курицей и кружку с пивом, мужик пошел к выходу.

– Хоть одно благое дело сделала, – вздохнула Светлана. – А то что-то на душе муторно. Со всем этими событиями дети от рук отбились. Раньше успеваемость хорошо шла. А здесь то дистант, то нервотрепка… Да еще собаку просят.

– А ты не хочешь?

– Куда нам? Кто гулять станет с ней? Что у тебя?

Павел рассказал ей про Анфису.

– Девица ничего не скрывает?

– Вроде нет. Она такая – меланхоличная…

– Знаем таких. У меня по одному делу такая меланхоличная проходила – двоих убила… Как ты думаешь, она состоит в любовных отношениях со своим начальником?

– Мне кажется, что нет. Хотя я не специалист в тонкостях психологии.

– Мы все поначалу не специалисты, а потом уже с ходу должны все определять.

Он вышли из кафе; на высоком бордюре сидел мужчина с пивом и курицей. Рядом дрожала собачонка.

Увидев их, он заулыбался.

– Вот, косточку ждет. Хозяйка умерла, а новые жильцы выкинули.

Собака – такса сидела с достоинством и молча смотрела на еду.

Светлана как-то странно хмыкнула. Подошла ближе и присела на корточки.

– Пойдешь ко мне жить? – спросила она собаку, та повернула голову к ней и завиляла хвостом.

– Неужто берете? А вы замужем?

– Набиваешься в жильцы? – расхохоталась Светлана. – У меня дом – полная коробочка. Муж, двое детей, так что, извини, брат, все занято.

– Ты назвала меня братом, – с ноткой неожиданной грусти сказал мужчина. – А это дорогого стоит. До свидания, сестра! Мы еще увидимся…

* * *

Он вышел из квартиры и посмотрел на небо. Погода обещала быть пасмурной. Он понимал, что сейчас ему оставалось только ждать. Одну часть дела он уже выполнил. Другая только еще предстояла. Самая важная…

Он приехал в Москву из Питера, где у него состоялись весьма плодотворные переговоры. Ему удалось побеседовать с одним человеком. Более того – найти к нему ключ. Это было не так трудно, как он себе представлял вначале. Все оказалось гораздо проще. Хуже, что он так опростоволосился со своим нанятым помощником. Тот не просто провалил задание с аукционом, он еще и посмел прикарманить деньги, выданные в качестве аванса, а потом шантажировать его. Пришлось обратиться совсем к другому человеку. С ним он начал сотрудничать недавно, но по своим качествам он подходил на роль исполнителя, который может решать задачи. Теперь оставалось надеяться на него. И ждать.

Его мысли неожиданно приняли совсем другой оборот. Он вспомнил ту девицу, с которой столкнулся в аэропорту, и покачал головой. Надо же, как все переплелось…

Он никогда не думал, что приедет в Москву. В глубине души он хотел этого и одновременно боялся. Хотя не считал себя трусом. Наоборот, был человеком не робкого десятка. Но здесь… Он страшился, что его поймают, схватят, посадят в тюрьму… Хотя это было фантастическое предположение, но, родившись в его мозгу, оно не исчезло, а, напротив, укоренилось, и время от времени давало о себе знать. Несмотря на то, что он говорил сам себе, что это все бредни. Мысль о том, что его когда-то ограбили, лишили законного наследства, просто приводила в ярость. Но он понимал, что она плохой советчик, ненадежный фундамент, на котором ничего путного не построишь… Нужно затаиться и ждать, даже если для этого понадобится прожить не одну, а несколько жизней… Он, Герберт Аппель, наследник когда-то звучной фамилии, отпрыск старинного рода, почти все потерял, но был охвачен жаждой вернуть утраченное… а месть – это блюдо, которое стоит подавать холодным. Эта истина не раз спасала его от отчаяния, хотя он иногда сомневался в том, что ему удастся довести свое дело до конца. Но тогда он говорил сам себе, что неисповедимы пути Господни. Все может случиться в любой момент. Надо только не поддаваться отчаянию, иначе эта волна затопит тебя целиком. С головой.

Он знал, что он такой не один, что многие из тех, кого разгромили в годы войны, ждут своего часа, того ренессанса, который сплотит их всех снова ради великой идеи возрождения былого величия… Они все были разными людьми. Кто-то угрюмо мечтал о былой славе Германии, перебирая выцветшие фотографии и встречаясь в пивнушках с такими же старыми обломками кораблекрушения, как они сами, другие делали вид, что им все равно, находились и такие, кто хотел забыть уроки истории, жить так, будто ничего не было. А иные люди не просто тайно мечтали, но активно участвовали в наведении мостов между теми, кто сбежал в Латинскую Америку, и теми, кто остался. Эта работа была подпольной. Не на виду, знал о ней только узкий круг лиц. Они меняли фамилии, внешность, круг знакомых, но твердо верили, что когда-то пробьет их час.

Был момент, когда он почти сдался, понимая, что жизнь человека коротка и ограниченна, может быть, ему не выпадет счастья найти фамильные сокровища. Но он не опускал руки. Пытался найти информацию по всем доступным ему каналам. Он даже ходил по разным чатам и форумам в надежде, что вдруг где-то блеснет сокровенный знак, указание, символ…

Как только не называли эти предметы, украденные у него и других – «перемещенные трофейные ценности», «компенсация», «реституция»…

Но он знал, что сокровища его семьи имели не столько материальный характер, они были больше, чем просто ценностями, они хранили мудрость веков, содержали в себе ключ к обладанию миром. Ту самую тайну, которая хранилась в египетских пирамидах, халдейских рукописях, в вавилонской библиотеке, монастырях Тибета… Он боялся только одного: что умрет, не выполнив своего назначения, миссии – собрать старые семейные сокровища… а собрав, не исполнит то, что было в них заключено. Это подвигло его заниматься поддержанием своей физической формы, он не мог позволить себе превратиться в дряхлую развалину, хотя лет ему было уже немало. Но выглядел он моложе…

Он читал статьи, газеты, журналы… Даже выучил русский, чтобы понимать написанное на этом языке, хотя бы приблизительно… и вот однажды удача улыбнулась ему. На одном из русских форумов он зацепился за сообщение человека под ником Десперадо. Они обменялись комментариями, потом списались в личке. Тот человек сказал, что у него есть нечто, что он может ему предложить…

* * *

Павел Рудягин никак не мог привыкнуть к тому, что по долгу службы он имеет время от времени дело с трупами. Как говорила Светлана Демченко, к этому привыкнуть невозможно, даже проработав в следственном отделе много лет. Возможно, притупляется некая эмоциональность – это да. Но привыкнуть… Такое утверждение коллеги было очень даже кстати. Оно позволяло Павлу не чувствовать себя полным идиотом или кисейной барышней. Не бери на себя слишком много, успокаивала его Светлана, если тебе не по себе. Не бойся в этом признаться.

Труп находился в старом доме, обнесенном прозрачной сеткой, какой окружают дома, предназначенные для реставрации.

Тело обнаружил некто Георгий Монзераки. Он прогуливался утром по району, вдруг заметил, как бродячая собака нырнула в старый дом, закрытый на реставрацию, и залилась лаем. Он залез туда, обнаружил труп и позвонил в полицию. Павел Рудягин, увидев тело, невольно содрогнулся: раны были многочисленными, а голова залита запекшейся кровью.

– Жуть! – сказала Светлана Демченко, наклонившись над трупом.

– Да уж! – пробормотал Паша. – Разделались с ним основательно. – Что скажете? – обратился он к патологоанатому.

– Заключение будет выдано позже, – флегматично откликнулся он.

Пока эксперт-криминалист делал снимки, а патологоанатом возился с телом, Паша со Светланой осматривали помещение на предмет поисков орудия убийства.

Бывший особняк явно должен был пойти на снос: вряд ли кто-то собирался в него инвестировать и заниматься реставрацией. Хотя и обнесли его сеткой. Судя по всему, она висела на здании давно и совершенно не мешала ему постепенно приходить в упадок. В углу горкой высился мусор, битые кирпичи, стекла, куски пластмассы, обрывки полиэтиленовых пакетов… Натянув перчатки, Светлана деловито обшарила кучу – ничего.

– Забрал с собой? – спросила она вслух. – Если убийство было спланировано, то тогда – да.

– Подкарауливали этого бродягу?

– Почему бродягу?

– А кто мог сюда забраться и зачем?

– А это еще надо выяснить, – мгновенно откликнулась Светлана, – судя по ботинкам, он вовсе не бродяга.

Павел внимательно посмотрел на ботинки убитого: на его взгляд – обычные: потертые и разношенные.

– Я знаю эту фирму, когда мужу обувь покупала, видела такие – 200 долларов стоят. Не меньше. Так что в нищие его записывать явно не стоит.

– Чем его могли убить?

– Ищем.

– Похоже, памятник архитектуры готовят под снос.

– Ага! А потом построят здесь элитный особняк. Площадь-то в центре Москвы. Земля здесь не то что золотая – бриллиантовая!

Светлану и Павла окликнул эксперт-криминалист – невысокого роста мужчина с аккуратной щеточкой усов.

– Что там?

– Вот, – он достал документы – паспорт на имя гражданина Сапруненкова Виктора Григорьевича, уроженца Астрахани. 1964 года рождения. Между страниц лежала тонкая бумажка с записью: Старопосадский переулок и указанный дом… И далее – Анфиса Костомарова.

– Ну что ж? – Светлана посмотрела на Павла. – Похоже, нам нужно снова нанести визит этой меланхоличной девице. Но сначала к Георгию Монзераки.

К их удивлению, Георгий Монзераки оказался тем самым бомжом, которого Светлана вчера угостила пивом и курицей. Он жил в девятиметровой комнате в одном из шикарных особняков на Пречистенке.

– Вот и встретились, – присвистнул он, когда Светлана Демченко показала ему свое удостоверение. – Теперь даже сестрой не назовешь.

– Не назовешь, – согласилась Светлана. – Фамильярность не приветствуется. Так, гражданин Георгий Константинович Монзераки, 1962 года рождения, расскажите, как вы обнаружили этот труп. Вы здесь живете, – не удержалась она. – Обладатель драгоценных метров в центре Москвы.

– Облажатель, а не обладатель, я мог бы иметь здесь полноценную квартиру, если бы не одни черные глаза, которые меня пленили… и которые позабыть нельзя. Но мне всего хватает, – с достоинством добавил он.

В девятиметровом пространстве помещались узкая кушетка, антикварный шкаф из красного дерева, заставленный посудой, гардероб, книжные полки. У окна стоял маленький стол с одним стулом.

– Мне всего хватает, – повторил Георгий Константинович.

– Так как вы обнаружил труп?

Георгий рассказал им, что говорил уже раньше. Светлана показала ему фотографию убитого, Георгий заявил, что он хорошо знает жителей района, но этого мужчину никогда раньше не видел.

Все аккуратно записав, Светлана поднялась со стула. Павел все это время стоял.

– Как собака? – спросил Георгий.

– Не собака. А Макс. Максик. Осваивается. Дети его уже обожают.

– Доброе дело сделали.

– Я их не делаю, а сею. Каждый день.

Когда он вышли на улицу, Светлана сказала, не глядя на Павла:

– Теперь в уже знакомый нам особняк. В фонд «За развитие Русского Севера». Заметил, что здание, где нашли убитого, стоит напротив него?

– Заметил.

– Вот то-то. Совпадения, конечно, бывают… А наша задача проверять их всевозможными способами.

Анфиса Костомарова смотрела на них непонимающе. Рядом с ней был молодой человек лет тридцати в безукоризненном костюме. Словно только что с дипломатического приема.

– Какой убитый? Что вы имеете в виду?

– Напротив вашего дома стоит особняк…

– Это который разрушается? – перебил молодой человек, который представился Валентином Лавочкиным.

– Да. Он самый.

– И что? – в голосе молодого человека прозвучал вызов.

– Не перебивайте меня! – возвысил голос Рудягин.

– Извините.

– В этом доме нашли труп. В кармане у убитого – записка с вашей фамилией и номером офиса. Вы что-то можете сказать по этому поводу?

Девица посмотрела на него с некоторым презрением.

– А что я могу сказать? Я никого не убивала.

– Убитого звали Сапруненков Виктор Григорьевич.

Едва взглянув на фотографию, Анфиса Костомарова воскликнула:

– Да! Я его знаю!

– Вот видите…

– Этот тип привязался ко мне после аукциона. И стал просить, чтобы я продала ему купленную фондом вещь.

– Что это за вещь?

– Крест из кости.

– Можно посмотреть?

– Да. Конечно. Пожалуйста…

Госпожа Костомарова достала из ящика крест и протянула его Павлу. Тот осмотрел антикварный предмет с нанесенными на него непонятными символами.

– Расскажите, пожалуйста, что же все-таки случилось… на том аукционе. По порядку, и постарайтесь ничего не перепутать.

Костомарова пожала плечами.

– Рассказывать, впрочем, особо нечего. Я сотрудник фонда «За развитие Русского Севера», как вы уже знаете… Мы в том числе занимаемся описью документов, собираем разного рода старинные предметы. От начальства я получила задание – приобрести на аукционе вот этот самый крест. Меня снабдили определенными полномочиями, деньгами и дали задание приобрести эту вещь для нашего фонда. Я туда отправилась.

– Когда был аукцион?

– 25 апреля.

Павел сделал помету в своем блокноте.

– В какое время?

– В 17 часов.

– Где проходил аукцион?

Анфиса сообщила адрес, заглянув в свой блокнот.

Когда следователи ушли, она впала в ступор.

– Анфиса! Ты только не молчи, – не выдержал Лавочкин. – Прошу тебя. Ты же стойкая, Анфиса. Ты все вынесешь…

Она подняла на него глаза.

– Ага! Вынесу… – но тут же перебила друга: – Не утешай, и так тошно… Этот труп… Я как сейчас помню: этот тип угрожал мне. – Она посмотрела на свою чашку. – Я тихо-мирно пила кофе и тут… Они входят с сообщением об убийстве. Мой босс Воркунов сказал, что у него был кофе с привкусом смерти. Он завтракал, позвонила жена Шварцмана с сообщением, что ее муж умер. У меня тоже кофе с привкусом смерти. – Лавочкин видел, что Анфиса хочет заплакать, но с трудом сдерживается. Может быть, она считает, что он станет подшучивать над ней, поднимать на смех…

– Анфис! Ты же хочешь плакать, реви. Не стесняйся меня…

– Спасибо. Валя, ты очень добр. Я еще должна плакать по твоей указке, а делать это мне совершенно не хочется. Если ты думаешь что я собираюсь здесь разнюниться…

– Я сбегаю в магазин, чтобы купить что-нибудь сладенькое. Чего ты хочешь?

– Умеешь подольститься…

– Говори, пока я добренький…

– Купи торт!

– Целый торт?

– Да, и шампанское. Хочу напиться…

Анфиса выдержала укоризненный взгляд Лавочкина.

– Да, Валя. Да. Иногда и порядочные девушки хотят от души напиться. Чтобы снять стресс.

– Понял… Ты только дверь изнутри запри. Пожалуйста, а то я поседею, пока вернусь из магазина.

– Запрусь… – пообещала Анфиса. – Ради твоего спокойствия.

* * *

Николай Шепилов приехал на место будущей экспедиции и остановился в деревне у одной женщины, которую звали Марья Васильевна. Он мог бы остановиться в населенном пункте подальше, но решил, что в данном случае ему следует быть ближе к месту дислокации. Нельзя сказать, что хозяйка приняла его радушно. Но деньги, которые он вынул из кошелька, решили дело. Она сдала ему комнату.

Когда он на следующее утро сел завтракать, она, поставив ему на стол еду, заметила мимоходом.

– Вы надолго?

– Пока не знаю, – откликнулся он. – Я заплатил за неделю, там будет видно.

– Здесь лучше не задерживаться, – неожиданно сказала она.

– Почему? – он старался, чтобы его голос звучал ровно и спокойно, без признаков тревоги или напряженности.

– Места здесь плохие…

– Я приехал сюда по делу, – сказал он с легким раздражением. – Есть задача, которую я должен решить… Вот и все…

Она замолчала, потом добавила:

– Конечно, смотрите сами, но я бы не стала на вашем месте.

– Вы не на моем месте, – ответил он резко.

– Здесь люди погибают…

Он вспомнил о письме. Но тут же волевым усилием выкинул эту мысль из головы… В конце концов, мало ли кому приходит в голову писать такие вот письма-страшилки.

Он вспомнил тот вечер на фирме, когда его провожали: взять хотя бы Луизу Салаеву. Разве она не могла написать это письмо? Ему показалось, что она девица с некими странностями. Почему бы и нет?

Он позвонил в Москву и дал отчет о сделанном. Он должен был связываться с Германом Салаевым. Тот выслушал его внимательно, сказал добро. Николай хотел прибавить, что местные жители говорят: здесь плохие места, но подумал, что это звучит по-детски глупо.

* * *

Он ходил по лесу, прокладывая маршрут. Но через несколько дней понял. что ему следует быть предельно внимательным. Он не был новичком в своем деле, но этот лес… в нем что-то было не так. Это «что-то» было очень трудно определить… Он не верил в мистику и прочую чертовщину… Но здесь был готов поверить. Николай неоднократно прокладывал маршруты в лесу, знал, на что нужно обратить внимание: как сделать этот путь удобным и по возможности легким. Но здесь… он терялся. Пару раз элементарно сбивался с пути, несмотря на все навигаторы. Это настораживало… Его шеф Мстислав Воркунов обозначил задание так: найти самый краткий путь по лесу к Сейдозеру, чтобы оказаться у пещеры на скале. Как это сделали участники экспедиции Барченко. Герман Салаев был более многословен, но сказал примерно то же самое. Но ни тот, ни другой не сказали ничего, что внушило бы опасения. Может быть, ему просто не хотели ничего говорить до конца и какую-то информацию утаивали?

Нет, он прочитал сам в интернете о Барченко, да, была такая экспедиция много лет назад. Сейчас, как говорил Воркунов, ее хотят повторить… Он знал, что есть места, обладающие сильной энергетикой, но не стоит слишком задумываться над этим. Лучше просто честно делать свою работу. Когда он пошел на второй день, то в один момент просто сел на первый попавшийся пень и задумался… Вокруг царила тишина, но эта тишина была обманчива… В ней таилось много звуков… везде была жизнь, невидимая обычному глазу… Несколько раз он натыкался на большие валуны. Когда он подходил к ним ближе, ему казалось, что они меняют цвет, хотя этого не могло быть… Все это нравилось ему меньше и меньше… Но назад хода не было. Он вдруг подумал, что после этого задания они с женой возьмут отпуск и поедут куда-нибудь. Может быть, к морю. А может быть, в какой-нибудь город на Севере. Там он еще не был. Например, в Архангельск. И будут там жить целый месяц. Просто отдыхать, просто гулять. Он подумал, что давно не гулял с женой по городу просто так. Они были слишком занятыми людьми: все дела, работа. А еще раньше: военная служба, гарнизоны. Вот сейчас он выполнит эту работу и возьмет отпуск.

Где-то совсем рядом раздался скрип. Он насторожился. Он знал лес, знал его звуки, но это был совсем другой звук. Как будто бы рядом шел человек. Это был звук человеческих шагов… Он внимательно прислушался. Скрип ветки под ногами, жалобный крик птицы вдалеке, свист ветра в кронах деревьев. Странный звук исчез…

Как он понял, жители в этой деревне не отличались добродушным нравом. Они были замкнуты и при встрече отводили глаза.

На другой день он услышал от хозяйки странные слова. Она обычно была немногословна. Ставила ему на стол завтрак и уходила. В этот раз села за стол, положив на него руки: крупные, натруженные. Посмотрела на него исподлобья.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Да.

– Что именно?

– Здесь появился человек.

– Что в этом особенного? – пытался пошутить он.

– Мы его не знаем. Это плохой человек. Чужак.

– Ради бога! – воскликнул он с некоторым раздражением. – Что вы хотите этим сказать…

Снова этот взгляд исподлобья.

– Мое дело предупредить, – отчеканила она.

– Спасибо за предупреждение.

– Вам лучше уехать.

– Я не могу этого сделать.

– Уехать. Лучше, – повторила она.

– Послушайте. Это моя работа.

Она встала из-за стола.

– Я уеду, как только сделаю свою работу. Нет проблем. Можно подумать, мне хочется здесь оставаться…

Но хозяйка уже повернулась к нему спиной.

В тот раз он попробовал немного уклониться от того маршрута, которым ходил ранее. Пошел другим путем. Он помнил, как в последний раз, когда он говорил по телефону с Германом Салаевым, тот дал ему наставления, чтобы обо всем странном, подозрительном, о каких-то находках сообщал ему. Правда, не сказал ничего конкретного… Подтвердил, что ему надо найти самый краткий путь к Сейдозеру, и он должен пролегать мимо двух валунов. Тогда он и прямиком выйдет к воде… А там должна быть скала, пещера… Больше конкретного он ничего не сказал. Также еще раз повторил, что сообщать нужно прежде всего ему, а уж он доложит Воркунову. В принципе, так и было условлено… Но что имелось в виду «под самым кратким путем»? Где эти самые валуны? Он уже три раза прошел к озеру, но никакие валуны ему не попадались… В этот раз у него сильно закружилась голова. Он опустился прямо на траву, подумав, что стареет. Он качнулся резко вправо и прислонился к дереву. Здесь на земле сквозь кусты он увидел большой черный камень и взволнованно подумал: может быть, именно о нем говорил Салаев? Он отдышался… Потом встал и сделал несколько шагов навстречу…

Тут рядом как будто бы что-то зашелестело… Ветер? Деревья? Зверь?.. А вдруг… человек? Шепилов вспомнил о словах Марьи Васильевны. Но тут же отогнал от себя эти мысли. Если даже это так, то не пристало ему, бывшему военному, в хорошей форме пугаться какого-то человека… и для пущей храбрости он погладил пневматический пистолет, лежавший в кармане…

Подойдя к валуну, он обошел его кругом… камень как камень. Черный. Гладкий. Он приложил к нему ухо… как будто бы внутри слышится неявное бормотание. Шепилову стало не по себе. Снова мысль – что после этой экспедиции надо бы взять отпуск, куда-то поехать с женой, развеяться… Он почему-то сел на землю, прислонился к камню, им овладела страшная усталость, словно он пробежал несколько километров и поэтому не мог пошевельнуть ни руками, ни ногами… Он сидел так какое-то время, ни о чем не думая, потом ему даже показалось, что он задремал. Хотя не собирался этого делать. Но его словно усыплял шепот, идущий изнутри камня… Шепилов никогда особо не верил в мистику, считая ее выдумкой шарлатанов. Но здесь… изнутри камня явно шли какие-то звуки: шепот, бормотание, вздохи… Камень говорил… Вот только что он хотел сообщить ему? Что? Неожиданно он почувствовал странное беспокойство… Он открыл глаза, и тут перед ним вырос человек. Шепилов даже не успел вскочить на ноги. Только одна мысль мелькнула в голове… Отпуска не будет…

Глава восьмая. Пять ударов гонга

Безумие – это всегда смысл, разбитый вдребезги.

Мишель Фуко

Вскоре Анфиса позвонила в Петербург Генриху Викторовичу Ямпольскому, она хотела с ним переговорить, но он сказал, что все равно приезжает в Москву по своим делам, поэтому они могут встретиться и побеседовать. Ямпольский приезжал на следующий день. Они встретились в центре и направились в кафе.

Картограф все так же напоминал нахохлившуюся птицу, но теперь его глаза стали еще печальней. Они сидели в кафе «У тетушки Марии» и пили кофе с сырниками.

– Надеюсь, что не случилось ничего страшного? – спросил он. – Раз вы так срочно хотели переговорить.

– Случилось… Происходят странные и непонятные вещи.

– В мире всегда полно странных и непонятных вещей, – сказал Генрих Викторович. – С этим приходится смириться. Что же все-таки произошло, прекрасная Анфиса?

– Произошло убийство… А еще инфаркт. Очень странная смерть одного человека.

Анфиса некоторое время колебалась: говорить или нет все, что она знала… Но потом все-так решилась…

– Вы можете мне довериться, – опередил ее сомнения Генрих Викторович. – Может быть, вместе мы сумеем что-то понять. То, что вас мучает. В одиночку иногда сложно увидеть картину целиком.

– Как вы знаете, мы занимаемся организацией экспедиции по следам Барченко. Для меня это честь работать с профессионалом такого уровня. Но вот недавно случилось нечто… Сначала был аукцион, куда меня отправило начальство: я получила задание – купить некий резной крест, изготовленный на Русском Севере. Я его приобрела в результате торгов, но после аукциона ко мне подошел человек, который тоже делал ставки, и предложил мне уступить ему этот крест. Я, естественно, отказалась. Он стал угрожать мне. Я села в такси и уехала на работу. Ко мне пришел мой друг, мы сидели, беседовали… и тут стали раздавать какие-то непонятные звуки, как будто бы кто-то ходил в особняке, хотя уже никого не было… а два дня назад ко мне на работу является полиция, показывает фотографию человека, убитого в заброшенном особняке, который находится напротив нашего. Это оказывается тот самый тип, который был на аукционе и хотел выкупить у меня крест. У него нашли бумажку с моей фамилией и адресом офиса. Так следователи вышли на меня.

Генрих Викторович слушал ее, глядя куда-то в сторону.

– Занятно, – пробормотал он.

– Ну да! Очень… учитывая его смерть…

– Если находиться внутри ситуации – то ужасно. А внешне – занятно. Когда Шерлок Холмс разгадывает свои истории, важен беспристрастный взгляд со стороны, который дает возможность хладнокровного препарирования случившегося. Разве не так?

Принесли кофе.

Генрих Викторович откинулся в кресле.

– Значит, человек, преследовавший вас, – мертв.

– Но это еще не все!

Анфиса посмотрела по сторонам. Еще два столика были заняты, но больше половины мест в небольшом зале пустовало.

– Недавно в офисе состоялась встреча старых друзей моего босса. Как я поняла – они давно не виделись. – Машинально она с силой сжала ложку в руках. – Я присутствовала при первой части вечера.

– Вторая часть ускользнула от вас?

– Не совсем. Я подслушала разговор.

Ямпольский улыбнулся кончиками губ.

– Я почему-то так и подумал.

– А что вам дало основание для этого? – с некоторым вызовом спросила Анфиса.

Он посмотрел на нее и покачал головой.

– Вы – человек, который все доводит до конца. Думаю, что я в вас не ошибся.

– Из подслушанного разговора я поняла, что, во-первых, они давно не виделись. Во-вторых, они ждут какого-то человека, у которого на руках хранится часть бумаг, связанных с экспедицией Барченко. Он должен в любой момент выйти на связь.

– Как их фамилии?

– Георгий Катанадзе, некий Леонтий, он не представился, пришел позже всех. Кстати, его приход был неожиданностью для остальных двоих. Для Катанадзе и Шварцмана Бориса Иосифовича.

Генрих Викторович бросил на Анфису быстрый взгляд, но ничего не сказал.

– Это все, что мне удалось узнать. А наутро выяснилось, что Шварцман мертв. Он приехал домой после этой встречи, пошел гулять с собакой… и получил инфаркт, его жена рассказала моему боссу, что на его лице был написан ужас.

– Видимо, кто-то напугал его.

– Возможно…

– Почему такие странные и непонятные события вокруг этой экспедиции? Кого она могла заинтересовать? Я не понимаю! – с легким пафосом воскликнула Анфиса.

Генрих Викторович устремил на нее пронзительный взгляд.

– Прошлое иногда лучше не трогать, прекрасная Анфиса.

Машинально она сказала.

– Acta est fabŭla. Представление окончено.

– Вы знаете латынь? – прищурился Генрих Викторович.

– Немного. Я изучала древние языки. – Анфисе хотелось, чтобы картограф отнесся к ней не как к девочке-пустышке, а как к серьезному человеку.

– Какие еще языки у вас?

– Древнегреческий. Арамейский… латынь.

– Похвально. Сколько вы всего языков знаете?

– Восемь.

– Такой талант передается в основном по генетическим линиям предков. У вас были в роду переводчики?

– Были…

– Кто?

– Об этом как-нибудь в другой раз.

Ей категорически не хотелось говорить о своей бабушке.

– Ну, ладно, в другой раз, так в другой… Так о чем же вы хотели меня спросить?

– Об этой экспедиции. Мой босс Воркунов говорит, что мы возрождаем славные традиции наших предков… поэтому организуем экспедицию. Но я думаю, что он от меня многое скрывает. Не посвящает в свой замысел…

– Я так понимаю, что вас намеренно не посвящают в тайные цели экспедиции, – сказал Генрих Викторович.

– Но почему? – стукнула кулачком по столу Анфиса.

– Возможно, это опасно. Вас… оберегают.

– Вот как! Спасибо, конечно, за заботу, но я и сама могу за себя постоять…

– Дело не в этом… здесь опасности другого рода. Опасность проникновения в тайны психики… Обратите внимание, что начало двадцатого века обещало быть таким замечательным, казалось, что все тайны мира будут раскрыты, а научно-технический прогресс приведет к искоренению болезней, и жизнь каждого человека станет комфортной и приятной, откроются тайны мироздания: звезд, космоса, далеких планет… Это было мироощущение людей, живших в то время. Вера в научно-технический прогресс была феноменальной…

– А при чем здесь психика?

Генрих Викторович устремил на нее долгий взгляд.

– А при том, прекрасная Анфиса. Для того, чтобы люди не мечтали о звездах, а стали простыми обывателями, надо было их от космоса хорошенько отвратить. Чтобы думали о земном, а не о небесном. Понимаете? В психике человека таятся огромные бездны. Тот, кто найдет ключ к сознанию людей, будет повелевать миром. Это умным людям было ясно уже тогда, а теперь все только подтверждается… Знаете ли вы, что такое эфир?

– Вы задаете мне вопрос с подвохом?

– Ничуть! Ну, так знаете или нет?

– Эфир – такая летучая субстанция…

– Да. Летучая. А знаете ли вы, что еще в конце XIX века на изучение этой летучей субстанции фактически был наложен запрет.

– Не может быть!

– Тем не менее это так… Но интересный вопрос – почему?

– Вы знаете ответ?

– Теперь вы задаете мне вопрос с подвохом. Сырники здесь, впрочем, хороши. Давно я их не ел. Один из минусов одинокой жизни – никто не приготовит тебе вот таких аппетитных румяных сырников. Одиночество – страшная вещь, лучше об этом даже не задумываться… – в голосе старого картографа прозвучали горестные нотки. Анфиса уткнулась в свою чашку.

– Может быть, еще… сырников заказать?

– Нет. Достаточно. Спасибо за заботу, но вернемся к эфиру. Если мы задумаемся о том, что такое дух, тот самый, который носится везде, то поймем, что это и есть эфир. Если его изучать, то могут открыться тайны Царства Небесного. А это никому не выгодно. Народ должен быть немного глуповатым, чтобы им было легче управлять. Так везде. Во всем мире… В конце XIX – начале XX века всем казалось, что еще немного – и люди не только воспользуются плодами научно-технического прогресса, но и познают самые сокровенные тайны мира. Как я уже и говорил: тот же самый эфир, тайны человеческой психики. Недаром был такой интерес к Индии, многие думали, что там скрыта вековая мудрость, происходят разные чудеса. Вроде безмолвного общения… Не побывать в Индии для каждого уважающего себя человека, который интересовался оккультизмом и тайнами мироздания, было немыслимо. Ученые пытались понять, как что устроено, как работает сознание, человеческая психика. Вот Александр Барченко проводил любопытнейшие опыты… Молодая советская власть сразу поняла, как она может поставить себе на службу его знания. Тайны человеческой психики разгадывал наш великий ученый Бехтерев… Только подумать, сколько у нас еще неразгаданного. Но нельзя считать, что только мы интересовались этим. Нет! Такие же работы и опыты велись в Англии, Германии, Франции… К тому же, как известно, Гитлер стремился найти старые артефакты… Там были созданы целые институты, направления – Аненэрбе, Туле, Врил…

– Генрих Викторович. Вы думаете… – Анфиса запнулась. – Нам могут мешать вполне конкретные люди?

– Конечно… вы даже не представляете кто.

– А вы… – чуть не вскрикнула Анфиса, – знаете их?

– Откуда? Могу только предполагать. Но ничего не скажу, чтобы не навлечь на вас беду. Это я вам рассказал в общих чертах. Мне самому надо обо всем подумать.

– Вы мне поможете? – с детской непосредственностью воскликнула Анфиса.

– А разве я этим сейчас не занимаюсь…

– Да-да, конечно…

Раздался звонок. Анфиса посмотрела на дисплей. Звонил Лавочкин. Переговорив с ним, она обернулась к Ямпольскому.

– Недалеко от нас находится один мой друг. У него машина, если вам надо, он отвезет вас домой. Вы остановились в гостинице?

– Нет. В квартире моей двоюродной сестры. Она сейчас в Германии, а ключи от квартиры оставила мне. Знаете… отказываться от вашей помощи я не стану. Что-то я себя неважно чувствую после дороги. Если ваш друг любезно согласится меня подвезти…

– Валя не откажется! Сейчас он подъедет.

Лавочкин отвез Ямпольского по указанному адресу, развернулся в обратный путь и задумался. Генрих Викторович был несколько рассеян, не мог сразу набрать номер домофона. Позади них стоял какой-то тип в капюшоне и дышал чуть ли не в затылок, так хотел скорее попасть в дом. А у старика пальцы дрожали. Пока Лавочкин вез Ямпольского, успел рассказать ему о своей тревоге за Анфису. Генрих Викторович его успокоил. Но все равно у Валентина кошки на душе скребли. Ему казалось, что Анфисе угрожает серьезная опасность… Он ругал себя за то, что не поставил вопрос ребром: надо было упросить Ямпольского, чтобы он, в свою очередь, отговорил Анфису от всех этих дел. Две смерти – это не шутка. Тревога за подругу буквально снедала Лавочкина.

По дороге домой Валентин заехал в одно кафе: заказал ужин и бокал вина, чтобы успокоить нервы, но на самом деле занервничал еще больше… Теперь он ругал себя последними словами, обзывал размазней за то, что не смог настоять, чтобы Ямпольский уговорил Анфису бросить это дело. Может, позвонить ему и переговорить на этот счет? Он набрал телефон Ямпольского – они успели обменяться номерами, но старик не ответил. Лег спать? Хотя рано… А вдруг прихватило сердце? Он как-то неважно выглядел. Лавочкин даже довел Ямпольского до квартиры. Тот предлагал ему зайти выпить чаю. Но Валентин отказался…

Когда на третий звонок никто не ответил, Лавочкин покинул кафе и поехал обратно к Ямпольскому.

Дома Анфиса пыталась заняться привычным делом: ей дали перевод, но он у нее никак не шел. Она набрала номер Лавочкина, но тот не отвечал ей. «Вот так, – с легкой обидой подумала Анфиса, – когда надо – не отвечает. Мог бы позвонить, рассказать, как он довез Генриха Викторовича».

Анфиса подумала соорудить ужин, но поняла, что слишком увлеклась диетическими теориями: в холодильнике были только помидоры, огурцы, зелень и пара йогуртов.

Надо бы пополнить запасы, но выходить на улицу не хотелось. Сделав овощной салат и выпив кофе, Анфиса снова набрала Лавочкина – опять полный игнор. Внезапно мысли девушки потекли по совершенно другому руслу…

А что, если Лавочкин завел себе подругу? Отвез картографа и поехал по своим личным делам. Такой вариант, уважаемая Анфиса, тебе в голову не приходит? Если ты с ним дружишь, это не значит, что у него не может быть дамы сердца. И не факт, что он должен тебе об этом рассказывать. При этом у нее, как ни странно, кольнуло сердце. Неужели он тебе небезразличен, разговаривала она сама с собой. Но это же смешно. Он просто друг. Зачем из этого делать что-то большее?

Если бы она только знала, чем сейчас занят ее друг…

А тем временем Лавочкин видел звонки Анфисы, но не отвечал, потому что не хотел говорить ей, куда он сейчас едет. Более того, он собирался переговорить с картографом и взять с того слово, что он не расскажет об этом их разговоре Анфисе.

Улица, где жил Генрих Викторович, находилась на Юго-Западе Москвы. Лавочкин стоял у двери, затаив дыхание. Он нажимал на кнопки домофона, но никто не отвечал; набрав код, который означал номер квартиры (его Лавочкин легко запомнил), молодой человек прошел внутрь. Дом был старый, примерно пятидесятых годов. Лифт ездил в шахте, с грохотом останавливаясь на этажах. Не дождавшись кабины, Лавочкин взлетел на третий и уже через пять минут нажимал на кнопку звонка. В квартире раздалась разливистая трель. Лавочкин стоял и ждал, но ответом была тишина. Он нажал во второй раз, приложив ухо к двери, внимательно слушал, стараясь уловить звуки жизни.

Но их не было. Однако от того, что он невольно коснулся рукой двери, она неожиданно открылась. «Возможно, старый картограф вышел в магазин, забыв запереть квартиру», – подумал Лавочкин. Он немного потоптался на пороге, потом негромко крикнул:

– Генрих Викторович!

В ответ – тишина.

А если ему стало плохо, и он лежит в квартире без сознания? Все-таки человек старый… Перелет… Туда-сюда… могло сердце не выдержать. «Пока я буду ждать его в холле у квартиры, уйдет бесценное время, которое нужно для того, чтобы оказать старику первую медицинскую помощь», – подумал Валентин.

Он вошел в квартиру. Небольшой коридор, распахнутая дверь в комнату справа… Повинуясь странному чувству, Лавочкин направился вперед. Потом сделал еще один шаг… Если Генрих Викторович сейчас вернется из магазина, то страшно испугается, увидев в квартире незнакомого человека. Любой бы перепугался на его месте…

Лавочкин открыл дверь в спальню. Там и увидел его… Генрих Викторович лежал поперек кровати, в одежде, глаза открыты, взгляд устремлен вверх, а рот открыт, словно он собрался закричать, но не успел… У окна находился стол – ящики выдвинуты, бумаги свалены на пол… Книжный шкаф тоже открыт, книги на полу…

– Елки-палки, – присвистнул Лавочкин, – да что же это такое!

* * *

Павел Рудягин после осмотра квартиры вместе со Светланой Демченко сел к ней в машину, и какое-то время они ехали в молчании. Нашелся свидетель, который видел какого-то подозрительного человека, поспешно юркнувшего за стариком и его сопровождающим. Четко его этот свидетель – студент Сергей Секачев – не запомнил, но приблизительно описать может. Договорились, что он подъедет в отделение и там с его слов составят фоторобот.

– Не нравится мне этот фонд, – сказал Павел. – Почему-то те, кто соприкасается с ним, начинают умирать… мне кажется, это не случайное совпадение.

Светлана, сидевшая за рулем, повернула голову к нему.

– Не делай поспешных выводов.

– Почему?

– Потому… – назидательно сказала она. – Не строй версии, подгоняя под нее факты.

– Трупы ты называешь версиями? – рассердился на нее Павел. – Хороши версии. Какие тебе еще нужны доказательства? Ты не веришь своим глазам? Человек, который преследовал Костомарову после аукциона, Шварцман, теперь Ямпольский… Три трупа – тебе мало?

– Не кипятись! Шварцман мог умереть от разрыва сердца, его супруга подтвердила, что оно у него было слабым. Сердечник.

– А Ямпольский?

– Мог напасть случайный грабитель.

– Так что мы вообще расследуем?! – чуть ли не заорал Рудягин. – В детские бирюльки играем?

– Это доказывает только одно… Не ори, пожалуйста, у меня голова болит. Младший ребенок всю ночь зубами мучился. Не спал, и я вместе с ним.

– Извини, – остыл Павел. – Не знаю, что на меня нашло.

– Все норм. Это даже хорошо, что ты все принимаешь близко к сердцу. У нас легко подернуться налетом равнодушия. Это ужасно в любой профессии, а в нашей в особенности, мы же имеем дело с людьми, их грехами, пороками, склонностями… Мы должны видеть дальше, глубже любого психолога, иначе не сможем понимать причины и следствия поступков. Мы – универсалы, которые первыми ставят диагнозы… первый взгляд бывает самым верным. А равнодушие – это верное убийство – сначала в себе профессионала, а потом – человека. Ненавижу равнодушных людей. От них все беды.

– Ого! Ты целую философию здесь развела.

– Я не права?

Светлана резко затормозила.

– Ты чего?

– Бабушка дорогу переходит. Ты знаешь, когда я села за руль, то ужасно злилась на тех, кто дорогу либо в неположенном месте переходят, либо идут слишком медленно. А потом поняла, что я не знаю обстоятельств дела и поэтому не могу никого судить. Ведь человек, который перебегает дорогу, может, спешит к больному человеку на помощь. А тот, кто переходит слишком медленно, возможно, плохо видит, или у него ноги болят… Я вообще с годами стала ужасно сентиментальной.

– Ты говоришь, словно ты древняя старуха.

– Я просто стала видеть глубже и тебе советую.

– Прости!

– Да не за что! Мы же друзья, коллеги… Но я не договорила… Все это доказывает, что у нас – хороший враг, который гнет свою линию: четко, последовательно. Я бы сказала – человек незаурядный…

– Да? – Паша похолодел.

– А ты думаешь иначе?

* * *

Он сидел за рулем машины и обдумывал положение. Жаль, что старый осел умер, так и не сказав ему, о чем он говорил с той девицей. Как он ни старался выбить из него информацию, тот не раскололся. А ему позарез нужно было узнать содержание этого разговора. Похоже, в злости он перестарался…

Он следил за Анфисой, его машина стояла у ее дома. Он как мог сопровождал ее. А в этот раз ему повезло. Она пошла в кафе с этим стариком, он не рискнул последовать за ними, поэтому оставался снаружи. А потом ехал за машиной, в которой везли этого старика. За рулем сидел молодой человек… Он, недолго думая, пошел за ними. Стоял сзади и запомнил код. Когда молодой человек ушел, не стал медлить. Позвонил в дверь, старик ему открыл, подумав, что вернулся его сопровождающий. Тогда он вошел… кратко объяснил, что ему надо, но старик отказывался говорить… Он применил несколько приемов, но Ямпольский по-прежнему молчал.

Чертыхаясь, он уехал, понимая, что это его неудача, провал.

* * *

Анфиса, узнав о смерти старого картографа, расплакалась.

– Ну, Анфис! – топтался рядом Лавочкин. – Не надо…

– Мне не следовало отпускать его от себя. Но кто же знал, что ему грозит опасность…

– Вот видишь, так что не вини себя.

– Но я не могу перестать думать об этом, о том, что все-таки могла предотвратить эту смерть…

Лавочкин оставался у Анфисы еще некоторое время. Потом поехал домой. А она не находила себе места… Снова и снова перебирала последний разговор со старым картографом и думала: в чем ее вина? Могла ли она что-то сделать?

Поплакав, Анфиса легла на диван и незаметно заснула. Пробудилась от настойчивого звонка в дверь. «Кто это мог быть, – мелькнуло в голове, – Лавочкин?» Она бросила взгляд на часы на стене.

– Иду! – крикнула она, спуская ноги с дивана на пол.

К ее удивлению, прибыл не Лавочкин, а курьер.

– Вам письмо, – сказал он.

– Мне?

– Распишитесь.

Анфиса поставила свою подпись в ведомости. Курьер ушел.

Письмо было без обратного адреса. Анфиса повертела его в руках. Не могло быть никакой ошибки: на конверте крупным красивым почерком с легким наклоном были написаны ее имя и фамилия.

Она открыла письмо.

«Дорогая Анфиса Николаевна! Если вы получили это письмо, значит, меня уже нет в живых. На Востоке есть такая поговорка: когда бьет пятый удар гонга – приходит смерть. Не печальтесь. Я не знаю, как я умер. Но я прожил долгую жизнь – чему быть, того не миновать… не могу сказать, что я фаталист. Но некоторые элементы предопределенности я принимаю. HOC ERAT IN FATIS, – так суждено судьбой, перевела Анфиса. Как это точно!

Мойры прядут нити нашей судьбы, которые мы не можем вырвать из их рук. Вы еще молоды, чтобы в полной мере осознать ту истину, что бывают случаи, когда смерть не приносит горечи, только сожаление об утратах, которые случились на веку. А их было много… Но сейчас я, пожалуй, ни о чем не жалею. Потому что не будь утрат – не было бы такого острого, сумасшедшего чувства жизни. Старость страшит только очень глупых недалеких людей, тех, которые не понимают неизбежного. Тогда как мы твердо знаем, что круговорот в природе не отменим. А эфир – как пятый элемент – существует. Хотя его и пытались запретить. Мы знаем, что смерть есть не просто переход одного состояния в другое, но некая трансмутация, доступная не всем. Это не те технологии, которые могут быть растиражированы на поточном конвейере. Как говорил апостол Павел: «Не все мы умрем, но все изменимся». Эта фраза дарует надежду на лучшее – на небеса, которых мы когда-нибудь достигнем.

Для того, кто посвятил свою жизнь разгадыванию тайн, смерть всего лишь еще одно приключение, не самое скучное, но, может быть, самое запутанное…

Я предвидел такой поворот дела. Я не все могу вам рассказать. Я сообщаю вам адрес, по которому вам следует незамедлительно отправиться. Там будет карта. Могу приоткрыть один секрет: вам важно найти дорогу между Ловозером и Сейдозером. Если вы правильно выстроите маршрут, то выйдете прямиком к пещере, где, возможно, таится немало сюрпризов. В ней, по слухам, есть даже портал времени. Карта находится у одной женщины, с которой меня связывает долгая и нежная дружба. Ее зовут Альбертина Марковна, она, как и я, живет в Питере. Так что в добрый путь! Когда ваш шеф Воркунов обратился ко мне, то сказал, что у него есть сведения: карта об экспедиции в те места может храниться в архиве, где я работал и работаю до сих пор. Так оно и было. Я сделал копию с этой карты и даю вам. Не медлите! Будьте, моя дорогая Анфиса, весьма осторожны. Вы пришлись мне по сердцу. Напомнили одну молодую девушку, в которую я когда-то был влюблен в юности. Ради нее я вам и открываю карты. Причем в буквальном смысле…

 

Unde veniebas, isto abire sumus.

Откуда пришли, туда и уйдем».

 

Не зная почему, Анфиса приложила этот листок к губам, уловив слабый запах вербены. Пробежав глазам адрес, она метнула взгляд на часы. Нужно первым же поездом выехать в Питер.

Глава девятая. Вояж с непредсказуемым исходом

Случайностей не существует – все на этом свете либо испытание, либо наказание, либо награда, либо предвестие.

Вольтер

* * *

В Питере Анфиса нашла дом по адресу, который ей написал Генрих Викторович. Там ее ждала пожилая женщина с испуганным взглядом.

– Я от Генриха Викторовича.

– Я так и поняла. Значит… он умер? Говорите мне правду…

– Да.

Женщина бессильно опустилась на стул.

– Какой кошмар! Я не верила. Но Генрих Викторович предупредил меня, что если его не станет, то кто-нибудь придет за его бумагами.

– Я так сожалею.

– Расскажите мне, как…

Она провела Анфису на кухню, напоила чаем с клубничным пирогом.

– Вы его старая знакомая?

– Да. Когда-то мы были влюблены друг в друга, но по глупой случайности расстались. Поссорились, а помирились слишком поздно. Я уже была замужем. Муж был чудесным человеком, потому разрушать семью я не стала… А Генрих… так и не женился.

– Inis vitae sed non amoris. Конец жизни, но не любви.

– Да… как точно… спасибо.

В поезде Анфиса принялась рассматривать карту, которую оставил ей Генрих Викторович. Она была составлена на нескольких языках: английском, французском, немецком… В некоторых местах буквы был стерты и было непонятно, что они обозначают… Это была карта той местности, куда они и прокладывали экскурсионный маршрут… Карта была испещрена значками, пометками, чернила за давностью лет выцвели, карандаш стерся… Она видела обозначение двух озер: Ловозера, Сейдозера, острова Роговый… Видела обозначение гор… кружки, обведенные двумя линиями… Вla… on… Что это? Сна не было ни в одном глазу. Она достала термос с чаем, кусок пирога, который ей дала Альбертина Марковна, и погрузилась в изучение карты. Она делала пометки в своем блокноте, выписывала слова… Те, которые был стерты… писала рядом свои варианты…

Внезапно ей позвонили. Она посмотрела на дисплей экрана: Воркунов.

– Ты как?

– Еду в Москву.

– Я понимаю, что ты едешь в Москву, – сказал раздраженным голосом начальник. – У нас тут новая… – он запнулся, – трагедия.

– Какая? – внезапно севшим голосом спросила Анфиса.

– Шепилов погиб, утонул в озере.

– Как? Полез купаться?

– Не знаю. Пока подробности неизвестны, – сказал он и повесил трубку.

Шепилов… Анфиса вспомнила о той странной газетной заметке… Утонул… Какое горе… еще недавно она разговаривала с ним…

Анфиса подумала: как она поступит с картой? Отдаст Воркунову? Что тогда? Он заберет ее. А она так хотела в эту экспедицию… Надо предложить свою кандидатуру в помощь, когда он отправит на место кого-то другого вместо Шепилова. Намекнуть, что она может быть полезной… Нет, карту она пока не будет отдавать. Вообще промолчит о ней. Карта – это ее козырь. А козыри не выкладывают раньше времени…

* * *

К вдове утонувшего Николая Шепилова Павел Рудягин отправился вместе с Виктором Степановичем Касимовым, откомандированным из следственного отдела Мурманской области. Он и вел дело утонувшего Николая Шепилова. Виктор Степанович был мужиком почти под два метра роста. С обветренным лицом и зычным голосом. Павел рядом с ним почувствовал себя новобранцем на плацу. Тот так крепко сжал руку Павлу в знак приветствия, что он едва не охнул.

Касимов ввел Павла в курс дела. О пропаже Шепилова забила тревогу Марья Васильевна, местная жительница, у которой он остановился. Она и сообщила о его исчезновении. Ушел, мол, мужик и не вернулся обратно. Предварительный осмотр леса ничего не дал, так же, как оперативно-разыскные мероприятия с собаками.

– Прочесали лес. Никаких следов. Мужик словно испарился… У нас, правда, места такие… – они ехали в машине, Виктор Степанович сидел за рулем. – В духов и правда поверишь…

– А вы верите? – задал вопрос Павел.

Тот кратко хохотнул.

– В так называемую мистику – не верю. Но, живя там, – подчеркнул он слово «там», – во что угодно можно поверить. Если вы думаете, что я тронулся умом, то ничего подобного. Просто есть вещи, пока необъяснимые наукой. Вот в них я верю… Хотя вполне возможно, что в конце концов объяснение будет до обидного простым… – он замолчал. Касимов внимательно смотрел на дорогу.

– Не люблю водить в больших городах. Весь взмокнешь, пока до нужного места доберешься… Лихачи у вас тут ездят. А некоторые несознательные пешеходы вообще зайцами на красный свет перебегают…

…Тело Шепилова нашли на второй день… Прибило к берегу, когда мы в очередной раз прочесывали лес. Выйдя к воде, увидели труп… На голове на затылке была вмятина. Как будто бы он ударился о камень, правда, с такой силой… Как будто бы упал навзничь… или камнем сзади ударили.

– Упал на большой камень?

– Встречаются так называемые черные валуны… Но это с такой силой надо шарахнуться…

– А если кто-то помог?

– Похоже на то, со всей силой шарахнули… А потом утоп. Такая мысль ближе к правде. Судя по характеру повреждений.

– А камень не нашли, о который он шарахнулся?..

Касимов повернул голову и бросил на Рудягина выразительный взгляд.

– Так у нас эти камни-валуны особые…

– Что значит «особые»? – нахмурился Павел.

– Ну вроде египетских пирамид… с чертовщиной…

– Вы же только что сказали, что в мистику не верите.

– А я и не верю. Но объяснить природу этих камней никто не может. Ты набери в интернете, прочитай о них.

– То есть камень, о который ударился Шепилов, вы не нашли?

– Нет, – это «нет» прозвучало с досадой… – пока не нашли. Но будем стараться…

– А что говорит Марья Васильевна, у которой он остановился?

– Говорит, что ничего особенного не заметила за ним… аккуратный мужик. Вежливый… Сказал ей, что приехал маршрут экспедиции составить. Еще сказала, что она предупреждала его, что здесь лучше не ходить. Жители у нас – суеверные. Поэтому своего отрицательного отношения к деятельности своего постояльца она скрывать не стала… Кажется, мы приехали, судя по навигатору…

Офис турфирмы «Туризм на заказ» на первом этаже торгового комплекса, вывеску видно издалека. Вполне обычная вывеска турфирмы, только вместо стилизованного солнца и пальмы – гора, река и лодка.

Нелли Владимировна встретила Павла и Касимова в своем кабинете, кивнула секретарше и спросила строгим тоном:

– Чай, кофе?

Паша хотел отказаться, но вспомнил, как его напарница Светлана Демченко говорила ему: «Если соглашаешься на чай или кофе, легче людей к себе расположить. Особенно женщин. Если хочешь напугать, отказывайся… Так что смотри по ситуации. Чего тебе от конкретного человека нужно».

И вот сейчас Паша понял, что чай-кофе выпить надо.

– Чай. Черный.

Касимов бросил.

– Мне тоже.

Секретарша удалилась. Нелли Владимировна подняла на Павла глаза, обведенные черным карандашом. Потом перевела взгляд на Касимова.

– Слушаю вас…

Госпожа Шепилова принадлежала к тому типу женщин, которых Рудягин называл «бухгалтершами» – плотная, но не толстая, среднего роста, сбитая, круглое лицо, крашеная блондинка… Правда, цвет почти натуральный, видно, что парикмахер дорогой… «К чему мне эти мысли», – подумал Павел, но тут снова в его голове всплыли слова Светланы Демченко: «Мелочей в нашем деле не бывает. Запоминай все, в нужный момент сопоставишь факты, которые приблизят тебя к разгадке».

– Расскажите, пожалуйста, Нелли Владимировна, о том, как ваш муж устроился на работу в фонд «За развитие Русского Севера». С самого начала.

Нелли Владимировна помолчала, потом сказала довольно резким тоном:

– Это я, получается, во всем виновата, не могу себя простить… Зачем я Колю туда толкнула? Все ведь шло нормально, наша фирма процветала. Все было хорошо, так вот… из-за этой, будь она неладна, пандемии посыпались убытки. Но тут уж как у всех. Правда, мы многопрофильное предприятие, торгуем не только турами, но и снаряжением разным, экологическими продуктами. То есть мы пострадали, но не критично, не дошли до того, чтобы фирму закрывать и объявлять банкротом. Но вам нужно как все начиналось, как Коля пришел в этот фонд. Это мне подруга, как и я, жена военного, подсказала. Она по одному проекту с Германом Салаевым пересеклась, он сказал ей, что они ищут мужчину в возрасте от сорока до пятидесяти пяти, имеющего опыт работы в туризме… С очень хорошей оплатой. И спросила: есть ли у меня кто на примете… – здесь Нелли Владимировна сделала паузу.

– А вы?

– А я сказала, что у меня муж подходит под эту характеристику. Дура набитая… Знаете поговорку: «От добра добра не ищут».

– Знаю.

– Знают многие, а вот проникаются ею далеко не все. А ведь в этой поговорке таится большая мудрость. Вы не находите? Ведь если все хорошо, зачем искать это самое лучшее. Вы курите? – спросила Нелли Владимировна.

– Нет.

– Я при вас закурю. Не возражаете?

– Курите, – кивнул Павел.

Касимов промолчал.

– Спасибо. – Когда Нелли Владимировна щелкнула зажигалкой, Павел увидел, что руки у нее задрожали. И вообще она, судя по всему, с трудом держалась. Хотя очень старалась. – И я… сразу подумала о Коле.

– Почему?

Нелли Владимировна стряхнула пепел в ракушку и подняла на Пашу глаза, в которых сквозила растерянность и боль.

– Говорю же – дура! Все у нас было, Коля – бывший военный, мы с ним мотались по гарнизонам, навидались всякого, потом осели в Москве. Подняли и вырастили двух детей. Васю и Лизу. Лиза уже внуком нас порадовала. Чудесный мальчишка. Два годика ему. Лиза с мужем живут в однушке, взяли ипотеку на двушку. Однокомнатную сдают. Выплачивают кредит. А в нашей фирме – после пандемии – выручка упала и помочь дочке я ничем не могу. И здесь предлагают хорошие деньги… И я подумала: Коля подзаработает – и Лизочка выплатит свою ипотеку. И будут они жить в двухкомнатной.

– По-моему, вполне разумное желание родителей – помочь детям.

– Да нет же! – чуть не крикнула Нелли Владимировна. – Не разумное. А глупое. Нельзя проживать за детей ту жизнь, которая уготована им. Они должны пройти те трудности, которые им предназначены. Мы можем помочь детям, но не решать за них основные проблемы. Это они должны делать сами. Как мы с Колей. Ни к кому не обращались, со всем справлялись самостоятельно. И кредит на развитие бизнеса брали. Пахали. Выплачивали. Потом, когда умерла мама Коли, продали ее квартиру и расширили дело… А я захотела решить судьбу дочери. Помочь ей… и вот… Нельзя было этого делать.

– Но вы же не знали…

– Как сказать… Что-то все-таки чувствовала, потому что радости особой от того, что Коля принес первую большую зарплату, я не испытала. Даже напротив, какой-то холодок по спине прошел. Я же как жена военного навидалась всякого. Да и интуиция тоже развита… – На ее глазах блеснули слезы.

– И что дальше?

– А дальше… дальше Коля увлекся. Мы же организовывали экстремальный туризм. На Дальний Восток. В Сибирь. На Алтай… Байкал… Коля сам разрабатывал маршруты. Клиенты наши были довольны. Даже благодарности писали… Коля говорил, что будет очень интересный маршрут…

– Подробностей он вам не рассказывал?..

– Говорил в общих чертах, но я как-то не очень вникала. Своих трудностей в фирме хватало… Я была замотанной, поэтому Колю невнимательно слушала, а зря.

Теперь Павел понял, что надо аккуратно подводить вдову к смерти супруга и к тому, что произошло накануне.

– Как я понимаю, Николай Петрович выезжал на место и координировал маршрут там.

– Да, – Нелли Владимировна кивнула. – Все так. Он звонил мне оттуда: судя по голосу, был веселым и оживленным. Когда я спросила, в чем дело, он сказал, что придумал маршрут, немного отличающийся от того, который утвердили ранее. И он будет правильным.

– А что это за маршрут?

Нелли Владимировна докурила сигарету и раздавила окурок в пепельнице.

– Конкретно ничего сказать не могу, теперь жалею, что не была внимательна к словам Коли… Но теперь уже… – она развела руками. – Мы все крепки задним умом. Он что-то говорил о том, что понял – надо делать по-другому.

– Он говорил об этом кому-нибудь?

– Ну он же находился в непосредственном подчинении у Салаева. С ним он и контактировал…

«Так-так, – подумал про себя Павел. – Уже горячо».

– Нелли Владимировна, расскажите о том, как вы узнали о…

– Мне позвонили и сказали, что Коля свалился с обрыва и утонул. Но мне все это показалось странным. Может быть, он выпил. Хотя Коля свою норму знал. И никогда не перебирал лишнего.

– Звонил я… – при этих словах Виктор Степанович как-то странно дернул головой, словно ему жал воротничок рубашки.

– Что же вам показалось странным? – спросил Касимов.

– Он отлично плавал. И как он мог утонуть? Только если был пьян.

– Алкоголь при вскрытии не обнаружен.

– Тогда не знаю.

Павел Рудягин хотел сказать, а что, если вашего мужа убили? Теперь он больше склонялся к этой версии. Человек, который прокладывал маршруты экстремальных туров и отлично плавал, вдруг упал с обрыва и утонул. По логике он должен был выплыть и спастись, если он – отличный пловец.

– С Салаевым вы были знакомы?

– Один раз встречалась на банкете, который организовал Воркунов. Парой слов перемолвились и все.

– Каким он вам показался?

– Ну что можно узнать или понять при таком кратком знакомстве? Показался обычным человеком. Хорошим отцом.

– Почему – хорошим отцом?

– На банкете его сопровождала дочь. Это один ноль в пользу мужчины. Значит, про дочь и ее интересы он не забывает. Это раз. А второе – для него на первом месте семья, а не случайные подруги и любовницы.

– А Луиза Салаева?

– Тихая девушка. Была немного скованна.

– А вы их хорошо запомнили? Отца и дочь Салаевых?

– Просто эта пара вызывала теплые чувства. Такой интересный мужчина в расцвете сил. И рядом юная дочь. Очень трогательно. Он был в черном костюме. А его дочь в светлом платье. Интересный контраст: черное и белое…

– У вас хорошая память.

Нелли Владимировна выдавила некое подобие улыбки.

– Это, знаете ли, профессиональное… Когда перед глазами проходит много клиентов, а некоторые из них стали постоянными, то невольно запоминаешь лица. Манеры…

– Николай Петрович звонил вам… накануне? – при этом вопросе Касимов подался вперед.

– Мы всегда друг другу звонили. Каждый день. Или переписывались в вотсапе. Для нас слышать голоса друга друга было необходимым. Где бы мы ни были… Так уж привыкли. Но в этот раз он предупредил, что звонки могут быть нерегулярными. Целый день звонков и сообщений не было. Я подумала: плохая связь… И мне, как Коли не стало, несколько раз снился его голос… знаете… – она отвернулась, и ее губы задрожали. – Он словно что-то хочет сказать мне, но в этот момент я просыпаюсь. И все заканчивается. А мне так хочется обратно… в тот сон…

– Нелли Владимировна, – в кабинет заглянула секретарша. – Захаров звонит.

– Простите. Я должна поговорить…

– Да-да. Конечно… – сказали они почти одновременно.

После короткого телефонного разговора Нелли Владимировна снова повернулась к ним.

– У вас есть еще вопросы?

– Я спросил, звонил ли он вам накануне…

– Ах да! Звонил. Но не накануне, а за день…

– Все было как обычно?

Нелли Владимировна нахмурилась, вспоминая.

– Вроде да… Сказал, что скоро вернется. Все хорошо… и еще… – она запнулась. – Он что-то сказал, а я не расслышала… Он сказал что-то… вот теперь я… важно.

– Важно? – переспросил Павел. – Вы уверены, что он произнес именно это слово?

– Нет, не уверена. Но что-то подобное…

– Может быть, вы попытаетесь вспомнить?

– Попробую…

* * *

Нелли Владимировна возвращалась домой, размышляя о сегодняшнем разговоре со следователем. Она решила не ехать на собственной машине, чувствуя себя слишком разбитой для вождения, и поэтому взяла такси. В салоне автомобиля она вновь и вновь прокручивала в голове беседу, и все ей казалось, что она упустила нечто важное. Но вот что… Вспомнить никак не могла. «Как я могла быть так невнимательна, – хмурилась она, – ведь Коля что-то хотел мне сказать, передать… Жизнь мы с ним прожили хорошую. Жили на одной волне, детей растили, и вот на тебе… Надо бы в храм сходить, свечку поставить… Об упокоении Коли». Мысли плавно вернулись к текущим делам. Холодильник пуст, надо в магазин забежать, купить продукты…

– Остановите здесь, – скомандовала она таксисту.

Заплатив деньги, вышла из машины и медленно направилась к универмагу. Она так явно ощущала сейчас свой возраст, что ей сделалось даже страшно: пожилая женщина, разменявшая шестой десяток. А ведь при Коле летела, не чуя под собой ног. И все успевала! И дочке помочь с ребенком, и фирмой руководить, и дом собственный вести. А сейчас… Квартира ей виделась такой холодной и опустевшей, что ноги туда не шли.

Она сделала в магазине покупки машинально, как на автомате. Выйдя на улицу, она почувствовала, как ее снова одолели тягостные мысли… И как она теперь будет жить без Коли? Неужели вся ее жизнь закончилась? Знакомые и родные уверяли: жизнь продолжается. Только вот в этих словах угадывался какой-то натужный искусственный оптимизм. Вроде румянца на щеках покойника, который ему уже ни к чему. Жить-то она будет. Но как и зачем… У них же еще есть дача. Добротно и с любовью выстроенный двухэтажный дом из бруса, 12 соток в пятидесяти километрах от Москвы по Горьковской дороге. И сама мысль о том, что больше она не увидит своего Колю, никогда они не поедят в беседке шашлычков, искусно приготовленных мужем, и не запьют горячее мясо холодненьким пивом или красным вином, не насладятся закатами, которые открываются с веранды их дома, заставила ее остановиться. Тут она вдруг почувствовала что-то странное: как будто земля стала уходить у нее из-под ног.

Женщина ощутила слабый толчок в спину и вдруг поняла, что оседает на землю, беспомощно и жалко глотая воздух ртом. «Господи, что это со мной, – только и подумала она. – Неужели инсульт?»

Очнулась она сидящей на асфальте, вокруг нее суетились люди.

– «Скорую» вызвать? – услышала она.

– Н-нет. Не надо.

– Вам плохо? – спросила девушка в джинсах, наклонившись над ней. У нее была челка, падавшая на лоб, и футболка с надписью: «Я – хорошая девочка».

– Н-нет-нет, со мной все в порядке, – сказала Нелли Владимировна. – Вот только помогите подняться, прошу вас…

– Сейчас-сейчас, – девушка с одной стороны и высокий парень в бейсболке с другой помогли Шепиловой подняться с земли. – До дома проводить?

– Спасибо, дойду сама.

– Ваш пакет, – протянула ей пакет девушка.

Она заглянула в него.

– Вроде все цело. Помидоры не помяты, персики – тоже.

И спросила громко и встревоженно:

– А где моя сумка? Черная такая, с карманом на боку, через плечо?

* * *

Через пару дней, когда Рудягин сидел на работе, раздался звонок. Услышав голос Шепиловой, Паша сказал:

– Одну минуту.

– Ты уже уходишь? – спросил он Светлану, прикрывая трубку рукой.

– Ухожу… Ну, пока! – взмахнула он рукой… – Счастливо.

– Слушаю вас, Нелли Владимировна.

– Не могли бы вы приехать ко мне, – сказала она каким-то сдавленным голосом. – Со мной происходит что-то непонятное. Очень прошу вас.

– Конечно, – откликнулся Рудягин. – Куда подъехать?

– Приезжайте ко мне домой… – и она продиктовала адрес. Касимов к тому времени уже отбыл к себе домой, в Мурманскую область, поэтому Павел отправился к Шепиловой один.

Нелли Владимировна выглядела не самым лучшим образом. Куда подевалась ее холеность, волосы висели вдоль щек развившимися прядями. Цвет лица был каким-то землистым. А под глазами – круги.

Квартира Шепиловых оказалась просторной, трехкомнатной. Кухня, как это было модно одно время, соединялась с большой комнатой и получалась гостиная.

– Садитесь сюда, – махнула рукой Нелли Владимировна. И указала на диван и кресла.

– Спасибо.

– Чай? Кофе? У меня есть вкусные пирожки. Тут у нас недавно пекарю новую открыли. Очень прилично пекут.

– Чай. Черный.

– Сейчас.

Нелли Владимировна принесла Павлу чай, себе – молоко. Села напротив, устремив на него тревожный взгляд.

– Даже не знаю, как начать… Не звонила вам, думала: у меня на нервной почве галлюцинации начались. Но оказалось, что нет…

– Успокойтесь и расскажите все по порядку.

– Да-да, конечно. – Она сцепила руки и начала говорить: – В тот вечер после нашего с вами разговора, когда вы приезжали к нам в офис, я поехала домой, но была в таких расстроенных чувствах, что решила не садиться за руль, вызвала такси. И по дороге вспомнила, что дома – пустой холодильник и надо бы заехать в магазин.

Паша слушал терпеливо, этому его научила Светлана Демченко. Если перед тобой толкает речь свидетель, подозреваемый или просто родственник жертвы, не перебивай. Наберись терпения. Если сразу начнешь задавать вопросы, можешь пропустить интересную информацию. Они же когда рассказывают – проговариваются. И ты можешь выловить то, что необходимо для расследования дела… Даже если тебе кажется, что рассказывают полную чушь: про собачек, болячки, настроение с утра и стерву-соседку – слушай, насторожив уши. Когда речь льется потоком, тогда легче всего выхватить что-то важное. Поэтому не отключайся и не перебивай.

– Купила в магазине все наобум. Раньше ходила со списком, а теперь… Выхожу из магазина и вдруг будто бы какой-то легкий толчок в спину, и я стала оседать на асфальт… Перед глазами все поплыло. Потемнело. Я сознание потеряла, а когда очнулась, вокруг меня уже люди были. Одни предлагали «Скорую» вызвать. Другие вызывались проводить. Но я почувствовала, что смогу и одна до дома дойти. Зачем людей беспокоить… Стала подниматься и тут обнаружила, что моей сумки нет. Пакет с продуктами есть, а моя обычная сумка пропала… Хорошо, я ключи в последний момент в пиджак переложила, поэтому и смогла домой попасть… Там же, слава богу, и мобильный был. Я легла в постель и с трудом, приняв успокоительные, заснула.

Проходит день-два. И вот как-то возвращаюсь домой поздно и чувствую, что в квартире кто-то побывал. И еще коврик в ванной сдвинут. Совсем чуть-чуть.

– Уходя из дома, сами впопыхах нечаянно не сдвинули этот коврик?

– Пойдемте, я вам все покажу.

Нелли Владимировна провела его в ванную.

– Вот, смотрите, – объясняла она ему как ребенку. – В этой квартире Коля все сделал сам. Собственными руками. Мы же по съемным хатам маялись, пока эту квартиру не купили. Мы ее на военные сертификаты приобрели. И как мы радовались этим метрам. Все сами делали… Каждую полочку, каждую арочку… Все! И этот коврик – бежевый, ворсистый – песочек напоминает. А плитка в ванной – как море. И квадраты чередуются. Голубой и синий. И по размеру коврик должен четко совпадать с квадратом. Видите? Он у нас всегда лежал ровненько. Мой Коля не любил никакой неряшливости… Был очень аккуратным. Знаете, есть мужчины, которые вещи разбрасывают в разные стороны. Коля был не из таких. Простите, я, наверное, не то говорю… Но просто так вспомнилось…

Павлу показалось, что Шепилова сейчас заплачет, и он поспешил успокоить ее:

– Что вы, Нелли Владимировна. Все в порядке.

– Так вот. Я каждый раз, когда выхожу из ванной, поправляю коврик. А тогда он был сдвинут. Другая бы не заметила, но не я. Чуть-чуть… Но я-то знаю, как он должен лежать… Но я все-таки думала, что ошиблась, что это все не так… Просто в голову взбрело непонятно что, я ведь не оправилась после Колиной смерти. Но вот вчера вечером думаю, что надо бы на дачу поехать, посмотреть что там и как. И нужно мне было сумку с антресолей снять. Полезла я наверх и вижу, что там порылись. Что-то сдвинуто. Что-то лежало не так… Значит, мне не показалось с ковриком. Кто-то побывал… у нас дома… Но вот зачем… – и она спросила внезапно севшим голосом: – А что они искали? Здесь – что?

Женщина сильно разволновалась, и Павлу пришлось успокаивать ее, потому что с ней случилась настоящая истерика. Рудягин в конце концов уехал, заверив Шепилову, что она может звонить ему, если ей что-то еще покажется подозрительным.

* * *

Светлана Демченко пригласила Пашу Рудягина в пивной бар, и там Паша рассказал ей о подозрениях Шепиловой – о том, что кто-то побывал в ее квартире.

– Послушай, коллега! – почти кричала Светлана, в баре было шумно и ей приходилось говорить громко. – Вполне вероятно, что у нее просто возникло расстройство нервов из-за смерти супруга. Ты не можешь допустить такое? Недавно погиб любимый муж, времени прошло слишком мало для того, чтобы она пришла в себя… Рухнул привычный мир, в котором она жила много лет… подумай об этом. Прожить столько лет в браке, пройти нешуточные испытания, как многие жены военных, если они только не блатные изначально – те, которым карьеру делают как по маслу, все налажено, елы-палы… – Светлана качнула головой. Она коротко остригла волосы и от этого ее затылок выглядел особенно трогательно и беззащитно, как у пацана, которого все напрягают и при любой возможности попрекают возрастом – мол, ты еще не дорос, чтобы взрослым вопросы задавать. – От этого и крыша может поехать и мерещится что угодно. Вот ей и кажется, что кто-то лез в квартиру… – Паше нравилось, как Светлана говорит, артикулируя и делая жесты руками.

– Но записная книжка из сумочки пропала – это факт… – возразил Павел. – и вообще, несмотря на ее горе, мне показалось, что она – человек, не склонный к галлюцинациям или фантазиям. Шепилова руководитель фирмы, привыкла держать себя в руках, давать задания сотрудникам, она всегда на виду. Хотя смерть мужа, конечно, ее подкосила, что и говорить…

– Руководитель фирмы – да, согласна с тобой, это люди особого склада и закалки, которые привыкли отвечать за всех – тут не расслабишься, – сказала Светлана, отправляя в рот очередную гренку с чесноком. – Контингент железный… Хочешь не хочешь, а собственная фирма – как ребенок. Себе уже не особо принадлежишь, дело ведь не бросишь… – она сделала паузу, а потом продолжила: – А в квартире пошуровали, как я понимаю. Но вот что они искали?

– Я тоже задаю себе этот вопрос, – признался Павел.

* * *

Он смотрел, как она шла – уже немолодая женщина, раздавленная горем. Сразу видно, что очухается еще не скоро. Он повидал таких женщин: холеных, уверенных в себе, думающих, что вся жизнь расписана наперед и сегодня будет таким же, как и вчера. И вдруг… Случается нечто, что меняет все. Жизнь дает крен и уже никогда не будет прежней. Ни-ког-да. И это выбивает их из колеи. И страшная истина о том, что ничего нельзя переписать или отменить, встает перед этими людьми, потерпевшими крушение, во весь рост. И это происходит, как ни странно, не сразу. Сначала – удар. Болевой шок, который играет роль амортизирующей подушки. До сознания еще не доходит, что жизнь разделена: до и после. А вот когда отходит боль… тогда и начинается настоящая ломка, главный ужас… И каждый переживает этот момент по-своему. Кто-то падает в открывшуюся бездну, кто-то собирается и живет дальше, кто-то тихо спивается или колется… Кажется, ему ловко удалось проникнуть к ней в квартиру. Никто его не видел. Он напал на нее тогда недалеко от магазина, взял сумку. Ему нужны были ключи от квартиры, записные книжки с контактами, мобильный телефон. Следовало изучить список лиц, кому мог звонить Шепилов. Ему нужно было знать: нашел ли он тот самый краткий ход к озеру и скалу с пещерой или нет. Он следил за Шепиловым там, в окрестностях Сейдозера. Ему не понравился вид Шепилова, когда он шел по лесу в последний раз… Он был каким-то довольным, умиротворенным, как будто бы нашел то, что искал…