Оглавление

Глава 1

Этот боевой вылет ничем не отличался от прочих. Все как всегда. «Пешки», гудя двигателями, зашли на густо заставленную вагонами узловую станцию, отбомбились, а четверка истребителей сопровождения попыталась связать звено «мессеров».

Задымил, вывалился из боя немецкий истребитель, но досталось и нашим. Сыпанула горохом по фюзеляжу «ишачка» случайная очередь.

Павел крутанул головой, определяясь в пространстве. Так и есть. Его «аппарат» кашлял мотором и норовил завалиться на крыло.

Качнул машину, привлекая внимание командира звена.

Даже на таком расстоянии было видно, как Андрюха шевельнул губами, беззвучно выругался, развел ладони в сожалеющем жесте. Понятно без слов. Жаль, а что делать. Приказ есть приказ. Наша задача — вести «петляковых» до базы. Так что — дальше сам.

Пилот проводил взглядом исчезающие в белесой дымке машины товарищей и сосредоточил внимание на управлении.

Стрелка уверенно сползла к левому краю, сообщая, что горючее на исходе.

— Ети его. — Несвязно, но от души выругался пилот.

Оглянулся по сторонам: чуть сбоку, за левым крылом едва заметная радуга от вылетающего в пробоину топлива.

«Ну вот, раскудахтался — кино, домино», — и, уже не раздумывая, дернул карабины, проверяя крепление парашюта.

Тишина упала, словно опустили стеклянный купол. Винт провернулся и встал колом. Проявились ободранные красно-белые полосы краски на лопастях.

«А Кузьмич их даже покрасить не успел… — с несвоевременной сентиментальностью вздохнул Павел и коротко хлопнул ладонью фанерный борт кабины: — Прощай, старичок, и не обессудь».

Истребитель клюнул кургузым носом и ушел в пике. Не круто пока, но с каждым мгновением все больше заваливаясь и ускоряясь.

«Пора», — решился Павел, неловко, борясь с перегрузкой и цепляясь за рычаги, будто купальщик из узкой лодки, перевалился за борт.

Ударил по спине, словно сшитый не из тончайшего шелка, а из грубого брезента, дернул, расправляясь, купол.

Земля приблизилась, мелькнула чуть левее тревожная зелень деревьев, парочка серых от дождей, прошлогодних стогов, и вот уже ступни ощутили приличной силы удар.

Унты скользнули по свежей траве. Уже заваливаясь набок, исхитрился погасить купол. Наконец, стропы ослабли.

Подскочил, завозился, отстегивая сбрую. Короткая перебежка по полю, и вот уже парашют исчез в глубине слежавшегося сена.

Павел выждал пару секунд, восстанавливая нарушенное падением с высоты давление в голове, и рванул в сумрак небольшой рощицы.

Чуть отдышался, развернул карту: «Как ее, эту речку зовут? Зыбь. Похоже, она и есть, — пилот провел пальцем по гладкой поверхности карты. — Чуть дальше — овраги и точка села. Название стерлось на сгибе. Одно радует, деревня — в восточном направлении. Значит — подъем».

Спрятав карту, вытряхнул из планшета бумаги, скомкал и подпалил. Пепел, схваченный теплым ветерком, исчез, разлетелся по полю.

«Вперед, славяне», — скомандовал себе Павел и неловко, запинаясь о засохшие комья земли, побежал через открытое пространство. Однако в середине пути выдохся.

Рухнул в тени разваленной копны и попытался восстановить дыхание.

— Говорила мама: Учись, балбес, музыке.- Невесело пошутил летчик. И тут же поправился: — «Музыка, не музыка — все одно, если суждено, собьют. Серегу, вон, в первый же вылет, свои и… привет Архангелам. Зенитчики „садят“ без разбора. Бах-бах, и нет Сережи. А тут, считай, повезло». — Пока петлял по сенокосу, перевалило за полдень. Жара чуть спала.

«Может, лучше было на вынужденную пойти? — вернулись мысли к пережитому. — Лучше-то лучше. Да вопрос. А ну, как у немцев? Точно «переход с машиной» впаяют и даже «пропал без вести» не удостоят.

Как там, в присяге?..

«Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся».

Лучше уж так. Пешочком. Да и куда тут сядешь?»

Наконец, бугры закончились, и летчик вышел на проселочную дорогу. Она, петляя, уходила к пригорку.

Поднявшись на холм, осмотрел раскинувшиеся перед глазами окрестности:- «Красота».

До самого горизонта поля, перерезанные редкими перелесками, а чуть левее виднеются какие-то точки.

Он двинулся к деревне, повторяя в такт фразу: «Все выше и выше, и выше».

Дичь, но мысли отгоняет.

Однако про музыку Паша вспомнил не для красного словца. Он, и впрямь, учился музыке. После школы, когда вместе с аттестатом получил диплом музыкалки, подал документы в консерваторию. Класс рояля, звучит. «Весь вечер за роялем». Все лучше, чем «Весь вечер на манеже». Но промучился год и заскучал. А когда однажды в их «консерву» явился летчик, набирать в авиашколу, Павел понял — это судьба.

Прошел комиссию, подал заявление. Только получив письмо с вызовом, сообщил матери. Жестоко, конечно. Однако радость так ослепила, что ни о чем не подумал. Авиашкола, потом «Борис и Глеб», как прозвали в народе Борисоглебское училище летчиков истребительной авиации.

Пресловутый приказ 0362 от 22 декабря 40 года встретил уже в полку. Потому и успел получить младшего лейтенанта, хотя в казарму все же перевели. Да и ладно. Это семейным туго пришлось. Попробуй, отправь семью, как предписывал строгий документ, на Родину, и всего за две тысячи. А холостому — ерунда. Свои тридцать часов налета он из училища привез. Только привык, осмотрелся, и на тебе…

«…В четыре часа утра, без объявления… Киев бомбили», а дальше по тексту…

Голос товарища Молотова, сообщил новость.

«Какая тревога? Аж руки зачесались. Да мы их на тряпки порвем. В первый вылет, как на парад, собирались. А вернулось — треть группы. Это уже после, втянулись. А когда их над танковыми колоннами полетали, да поняли, что это, как сказал Ильич, «всерьез и надолго».

Павел даже оглянулся. Его шуточки, иной раз до неприличия острые, уже вызвали задумчивый взгляд политрука, и вполне могли стать лыком в строку.

«…А не было у вас гражданин умысла на теракт? Ох, разошелся. Дойти еще надо».

За воспоминаниями и не заметил, как отмахал километра четыре. А по жаре это совсем немало. «Ноги отваливаются. Но дойдем. Немного. Вот и околица показалась». В мягком свете зависшего у горизонта светила показалось, что деревья над маленькими домишками засветились церковными свечками.

«Надо же, в детстве бабка всего раз сводила, а в память запало». — Павел спустился с горки, перешел трухлявый мосток через невзрачную речушку, с кувшинками и осокой, и, пошаркав сапоги о голенища, вступил в населенный пункт. Не то что шел наобум.

Постоял, внимательно наблюдая за возможным присутствием неприятеля: «Никого, словно вымерли. Может, сбежали? Вряд ли. Тогда бы ставни позакрывали, а если бы селян увезли, то хоть собаки выли. А тут тишина, — шел спокойно, слегка помахивая отломанным прутиком. — Наглость — второе счастье. Но не до темноты же в кустах сидеть?»

Возле первой хаты остановился. Тихо. Негромко позвал: — Эй, хозяйка? Кто живой есть?

«Понятно. Идем дальше. Деревушка-то всего пятнадцать дворов, но сельсовет должен быть. Уж это как пить дать».

Обойдя с десяток, забеспокоился. В следующий двор проник, легко перепрыгнув невысокий заборчик.

«Знаем мы этих кобелей. Молчит-молчит, а потом галифе на портянки», — опасливо оглянулся по сторонам Павел.

Крыльцо скрипнуло под сапогами на удивление музыкально. Тепло и чисто. Павел коротко стукнул костяшками пальцев по доскам и шагнул в сени, пахнувшие травами и пылью. Несколько шагов сделал наугад, пока глаза не привыкли со света. Перекинул пистолет в левую руку и потянул ручку на себя.

Сумрак и прохлада избы. Русская печь, стол из потемневших от времени досок, буфет с резным верхом и вечная зелень герани на окне.

Короче, чистота и уют. Картинку портила только плетеная из разноцветных полосок ткани дорожка, волной улетевшая к печи. Павел выпрямился и, не сводя глаз с входа, собрался шагнуть дальше, из кухни в комнату.

— Ну что ты шлындраешь, полы топчешь? — прозвучал скрипучий старческий тенорок. Донесся он из угла кухни, где, а в этом летчик мог поклясться, еще секунду назад никого не было. Голос вызвал легкий озноб.

И тут Павел увидел, что в красном углу, прямо под иконами с потемневшим от времени окладом, сидит хозяин. В истертом треухе, ватных штанах и валенках. Дед усмехнулся, собрав морщины на небритых щеках, и продолжил: — Что, Паша, боязно? Иль как?

Говоров замер. Да и что тут ответить, если все неправильно.

— Присядь, милок, а то стоишь, как оглобля, — ткнул старик скрюченным пальцем в табурет.

— Летчик я, истребитель. Возвращался с задания. Подбили, пришлось прыгать. Чья деревня? Немцев нет? А куда народ подевался? — выпалил Павел заготовленный заранее текст.

— Не трынди ты, — поморщился хозяин, — сам знаю, что летчик. Прохлопал давеча на вираже немчина, вот он тебе и впаял по самый, как говорят… А так считаю, и верно. Ты уж будь добр, не зевай, милок, ежели воевать взялся… Да ладно, теперь чего уж воздух трясти. Дело — оно сноровки требует.

Летчик, сообразив, что дедок явно не в себе, поднялся, сокрушенно махнул рукой и дернул ручку, собираясь выйти из дома. Но тут его ноги подкосились, и Павел хлопнулся на неведомо как возникший под ним табурет.

— А говоришь, не в себе… — расплылся в усмешке ехидный старикан. — Слушай, не перебивай, а то обижусь.

— Война, Пашенька, будет страшная, — чистым, совсем не старческим голосом продолжил он. А ты словно в бирюльки играешься. Хочешь, научу, как немцев одолеть? Только для того тебе придется, милок, им самим стать.

«Провокатор? — обомлел Павел и потянулся к висящей на поясе кобуре, но вдруг передумал. — Какой еще провокатор? Совсем от политинформаций охренел? Нет его. Чудится мне это…»

— Не мучь ты себя, — словно расслышав его мысли, вступил дед. — Звать меня… ну, если хочешь, Иваном. Или дед Иван, уж как сподручней. Кто я, про то знать не велено. Так ответь мне, наконец, горе луковое: — Хочешь, аль нет, врагов бить, и силу на то иметь? — слегка осерчал сказочник.

Павел пожал плечами, примиряясь с наваждением: — Бить, да. Конечно. А силы? Так я вроде и не слабый? — повел плечами паренек. — Здоровье есть.

Старик сердито поморщился, махнул сухой ладонью, предлагая молчать: — Главное сказано. Об остальном после.

— Плесни-ка водицы из жбана, — указал дед Иван на стоящее возле печи ведро, прикрытое чистой тряпицей.

Павел, уже ничему не удивляясь, встал и зачерпнул половину ковша. Поднес к столу, собираясь подать старику.

— Сам пей, — приказал тот.

Пилот глянул удивленно.

— Пей, сказал, — рявкнул хозяин так, что дрогнули стекла.

Паша поднес ковш ко рту и глотнул прохладной воды. «Вкусно как?» — поразился он. Даже после выпускной гулянки, когда отходил с жуткого похмелья, не казалась ему вода такой сладкой. Сам не заметил, как допил всю. Опустил ковш, и словно волна прошла по телу. Он ощутил в себе такую силу, что даже оробел.

— Ох, ты? — выдохнул гость.

— Почуял? — не то спросил, не то подтвердил дедок ехидно.

— Не все, еще давай, — он снова кивнул на ведро. Второй заход Павел сделал уже без страха. Но вода показалась ему уже другой. С легкой горчинкой, и вдарила в голову, как свежая брага.

Однако дурман прошел, а в голове закрутились мысли, чувство было такое, словно давно забытое что-то вспомнил, и сейчас вертится в голове ответ и вот-вот отыщется.

Третий ковш набирал с опаской. Предчувствуя. Да и советчик его построжел.

— Вот, Паша, самый главный миг. До дна выпить нужно. Как бы тяжко ни стало. До дна.

— С Богом, — благословил он.

Причину напутствия осознал, едва глотнул. Вкус не поменялся. Только с каждым глотком менялось в душе у паренька. Горесть появилась, или печаль. Но совсем невмоготу стало к середине. Потекли невольные слезы. Да что потекли, ручьем хлынули. Грудь сдавило такой болью, что и никаких сил терпеть. Однако зажал ручку, так, что хрустнули костяшки пальцев, зажал, но осилил. Схлынул морок. Исчезла боль и тревога. Пришло понимание. Чего-то важного, такого, чему и названия нет.

Павел взглянул на благостно улыбающегося старика: — Ну что, дед Иван? Выполнил я урок?

— Выполнил, — согласно кивнул тот. — Молодец. Да и то сказать, пора мне уже. Напоследок вот что скажу. Сам все поймешь. Понемногу спознаешь. Но помни, не я один такой. А вот крестника его, ты обязательно когда-никогда встретишь. По отметине его признаешь. Тогда и будет твой день страшный и для кого-то последний. Для кого? Мне неведомо. Что суждено, то и будет. А пока ступай, Павел, ступай с богом.

Он встал и легко, но словно касаясь лучиком света, перекрестил гостя. А Павел понял, что ни спрашивать ни о чем, ни говорить с ним дед больше не будет. А лучше для всех, чтобы ушел он из этой хитрой горницы как можно скорее. Он встал, развернулся и в два шага вскочил в темные сенцы.

Солнце ударило в глаза, ослепило. Прикрыл глаза ладонью, а когда убрал, увидел, что нет вокруг ни домов, ни огородов. Стоит Паша посреди луга и глядит на скошенную траву.

Повернул голову. Сколько хватает глаз, только поля и редкие березовые околки. И никакого намека на деревеньку.

«Заснул, голову напекло, вот и привиделось, — облегченно выдохнул летчик.

— Тоже мне Илья Муромец», — усмехнулся он чудной истории. И тут приметил столб пыли, поднятый подскакивающей на колдобинах полуторкой. Он сорвался и побежал к дороге, огибающей поле, размахивая руками и крича водителю.

Три часа в кузове, ночь в комендатуре захолустного городка, и уже на следующий день вернулся в часть. Что и говорить, кругом повезло. Упади раньше, так просто бы не отделался.

В казарме тишина и покой. Все на поле.

«Рассчитывать на машину глупо. Вдоволь надежурюсь», — расстроенно думал он, лежа на кровати.

В штаб вызвали, едва задремал. Пригладил вихры и рванул.

«Ясно, что не за орденом. Сейчас всю душу вымотают», — огорчился летчик.

Однако командир полка лишь укоризненно ткнув пальцем в донесение, где, как следовало понимать, был отражен и его «подвиг», заговорил о другом: — Ты, Паша, нынче у нас безлошадный, так что готовься. Завтра едешь получать новые машины и на учебу, будешь осваивать.

«Невиданное дело? — изумился лейтенант. — Хотя? По сути, работа нервная. Пока изучишь, загрузит. Проблем выше головы, а уж если что не так, то, как водится. По закону военного времени. Мало не будет».

Однако узнал, что ехать придется не куда-нибудь, а в родной Новосибирск, где на заводе 153 и клепали «крылья Родины», как назвал товарищ Главковерх истребители. «Отпуск — не отпуск, но совсем другое дело».

— Слушай, Павел Тимофеевич, — внезапно обратился комполка к подчиненному не по уставу. — Не пойму, ты, никак, подрос? Или повзрослел? Давно пора, а то все пацан пацаном.

Назад бежал, как на крыльях. Объяснять не надо, какая радость — родных повидать. И только на подходе, сообразил: «Я в тыл, а ребята „на боевые“? — но долго не переживал. — Наверстаю».

В расположении эскадрильи его встретил комэск.

— Дошел? Молодец. А я ведь понял, это ты меня прикрыл, когда «мессер» выскочил. Мое железо было, — сказал приятель, когда, сидя в курилке, вели разговор о произошедшем.

— Да ладно тебе, — смутился Павел. — Я по плоскости, да по хвосту получил, а тебе он в кабину целил. Там бы ты и остался, а так обошлось. Все живы, здоровы. А я, зато, домой, учиться на новые машины еду, — перевел он разговор с неудобной темы.

— Так что, может, я специально это так подстроил? — улыбнулся Говоров.

Андрюха недоверчиво покачал головой, но от комментариев воздержался.

Случай, несомненно, из ряда вон. Был один момент, который командир не счел нужным довести подчиненному. Самолеты были не привычные «ишачки», а новые ЛаГГи, которые только начали поступать в войска.

Машины новые и, что греха таить, еще сырые. Вот так и выпало лейтенанту Говорову в самый разгар военных действий попасть на родину.

Возвращался через две недели. Учеба оказалась хотя и трудной, но интересной.

Глава 2

Павел лежал на верхней полке набитого до предела вагона и со скуки вспомнил о встрече со стариком, что приснилась ему тогда в поле. И вдруг навалилось сомнение. Уж больно все живо в памяти сохранилось. Со сном что-то не так. А с другой стороны — чудес не бывает. Это Паша знал точно.

Наконец, задремал и проснулся только от сдавленного крика в тамбуре. Благо, что место ему досталось в самом конце поезда. Он прислушался и решил пойти покурить. Вагон к полуночи утихомирился, и только из разных углов доносился заливистый храп неловко устроившихся пассажиров. Павел спрыгнул в проход, натянул щегольские сапоги и, расправив под ремнем гимнастерку, двинулся к выходу. Картина в грязном тамбуре не то что удивила, расстроила. Трое блатных, приставив к горлу своей жертвы нож, сноровисто обшаривали ее карманы. Женщина, боясь шелохнуться, замерла, прижавшись к стенке вагона, и только жалобно попискивала, когда мучитель прижимал лезвие чуть сильнее. — Эй, вы чего это? — рявкнул лейтенант.

— Брысь, вояка, перо схлопочешь, — ощерился детина, повернув в его сторону тронутое оспой лицо.

Павел понял: ждать не резон. Вложив в удар всю силу, въехал бандиту в челюсть. То, что случилось, поразило не только подельников, но и самого защитника.

Крепкий, откормленный мужик вдруг словно подпрыгнул и рухнул замертво. Приятели покойного вышли из ступора и кинулись на неожиданного защитника. Кулак Рябого, что мог свалить и быка, соприкоснулся с челюстью летчика, но словно наткнулся на бетонную стену. Из разбитых костяшек брызнула кровь. Бандит согнулся вдвое, затряс покалеченной кистью. А тут и третий нападающий наткнулся на локоть Павла.

Треск грудной клетки, жалобное сипение. Урка свалился на уже остывающего товарища. Легкий удар начищенным сапогом под зад все еще согнутого пополам Рябого вогнал его головой в железную дверь тамбура, а когда тот повалился назад, в толстом металле оказалась вмятина размером в мяч. С момента начала схватки прошло каких-то пять секунд, а тамбур уже напоминал Куликово поле. Летчик перешагнул через тело бандита и потянул онемевшую жертву в вагон.

— Успокойтесь, гражданочка. Идите на свое место, а я вызову милицию, — он проводил всхлипывающую от пережитого ужаса пассажирку в ее купе, а сам отправился к проводникам. Сообщив о неудачной попытке грабежа, дождался наряда поездной милиции. Старшина открыл дверь в тамбур и присвистнул.

— Ого, — сбил он фуражку на затылок. — Вот это здорово!

Записал показания, осмотрел тела, выслушал потерпевшую и тихонько произнес: — Товарищ лейтенант, это же Семка Рытый, на нем восемь трупов. Как ты их один-то? — от изумления перешел на «ты» старый милиционер. — У двоих, вон, стволы, а ты голыми руками? Ну, силен. Или, может, железом? Хотя, какое тут железо, — он провел пальцем по вмятине. — Не волнуйся, лейтенант, правильно, что этих нелюдей положил. Они на три вышки уже себе заработали.

Павел вернулся на свое место и задумался. Тот всплеск силы, что произошел в момент опасности, привел в искреннее изумление. Чего себе льстить, не Геркулес, да и не с руки было в свое время студенту консерватории учиться морды бить. Руки берег.

Екнуло в груди у Павла: «Неужели ковш тот? Так ведь не было этого? Или все же было?» — похолодел он.

Так и не решив для себя ничего, заснул. Однако разговоров в вагоне хватило на всю дорогу. Пассажиры с уважением поглядывали на смелого летчика. И на удивление спокойно прошел остаток пути. Только хотел было перебравший самогонки мужичок затянуть разудалую песню, как доброхоты мигом приструнили буяна, обещав пожаловаться летчику.

В часть вернулся на седьмой день. Под ударами немцев линия фронта откатилась на триста километров, полк перебазировали, и пришлось долго плутать, разыскивая полевой аэродром.

Состав с новыми машинами ждал с особым нетерпением. Дежурить Паше обрыдло. Боевые вылеты следовали один за другим. И потери в полку росли. Он извелся, наблюдая, как товарищи уходят на задание.

Необременительная вахта оставляла вагон свободного времени. Сидя в дежурке, от скуки взялся листать устав тактики. И с изумлением заметил, что принимаемые еще недавно за постулат статьи теперь выглядят совершенно иначе. Да и как можно принимать всерьез указание атаковать тройкой? Выходит, в бою участвует только ведущий, а ведомые лишь прикрывают его, временами больше мешая друг другу.

«Нужно сократить время боестолкновения, тогда и необходимость в плотном прикрытии пропадет. Первым засечь врага, выйти с запасом скорости и высоты, ударить и исчезнуть, — отыскал естественное, на его взгляд, решение летчик.

— Если атака с задней сферы, то уход должен быть настолько внезапен, чтобы противник не успел выстрелить по проскочившему вперед истребителю. Значит, скорость должна быть достаточной, чтобы уйти на петлю и вновь пристроиться в хвост. А петля чем круче, тем лучше, тогда и при выходе успеть можно». Мысли переполняли. Он начал набрасывать возможные маневры, способы атаки, уходы. Ему до жути захотелось взлететь и опробовать новые способы. Но, не имея возможности воплотить в жизнь, только заполнял мелким, бисерным почерком новые и новые листы рабочей тетради. Наконец, долгожданный день прибытия самолетов наступил.

Первый боевой вылет на новой машине. Волновался Павел отчаянно, и не понять из-за чего: «Или после прыжка страх не прошел?»

Однако пустое. Вырулил на полосу и, набрав обороты, снял тормоз. Разгон вышел совсем коротким. ЛаГГ свечой ушел в небо. Пока взлетели все, успел сделать коробочку над аэродромом и опробовать управление.

Машина реагировала на каждое движение ручки управления. Такое чувство, что это не она летит, а сам стал ее продолжением, или она твоим. Поднялись на потолочную высоту и, встретив группу бомбардировщиков, пошли через линию фронта.

Чтобы не терять подопечных, периодически скользили вниз, делали горку и вновь набирали высоту. Звено вел командир эскадрильи. Орденоносец, воевал еще в Испании.

Комэск поменял высоту и, чуть довернув машину, нырнул в облако. А выходя из него, попал в переплет. Прямо на Данилу несся вражеский истребитель. Превосходство в высоте позволяло ему прошить самолет ведущего враз, однако немец промедлил, видимо, не поверив удаче, и тут из белесого марева вынырнул нос Пашиного истребителя. И хотя Говоров еще сам не успел разобрать, что случилось, а рука уже сбила колпачок и выжала гашетку всех пулеметов. «Мессер» вспыхнул и, кувыркаясь, рухнул вниз.

Проскочив место скоротечной схватки, звено уже неслось дальше, набирая высоту.

Встав в боевой порядок, Павел заметил, как из соседней машины кто-то машет ему, стремясь привлечь внимание. Он качнул крыльями. В ответ командир эскадрильи показал большой палец и от избытка чувств хлопнул по стеклу кабины. Понять его восторг было легко. Смерть глянула в глаза и — промахнулась. Не успей ведомый расстрелять немца, гореть бы орденоносцу, как простому новобранцу. Однако уже через секунду все забылось. Внимание сосредоточилось на заходящих в боевой разворот «пешках».

Какие цели у бомбовозов Пашу не интересовало вовсе. Дай бог разгрести свои заботы. Их задача проста и незатейлива. Чтобы грузовики отбомбились и ушли без потерь. А «мессеры», поднятые по тревоге, уже появились. Если сбитый был просто свободным охотником, то сейчас на них шел плотный кулак. Они грамотно выскочили на высоте атаки и, разбираясь на пары, кинулись к беззащитным бомбардировщикам. Сложность бомбометания в том и состоит. Зайдя на боевой курс, рыскать нельзя. Пусть тебя расстреливают в упор, идти нужно по прямой.

Круговерть воздушного боя похожа на рукопашную. Кто, где? Свои, чужие? Все после. На рефлексах, на удаче, и только потом, если повезет, можно попытаться анализировать его ход.

Главное, отбились. Бомбовозы, скинув смертоносные подарки, медленно уползали на восток. Немцы, связанные круговоротом схватки, даже и пожелай они того, вдогон не кинулись.

«Пора», — решил летчик, заметив, как поползла стрелка бензиномера. И качнул крыльями, выполнив несложный маневр.

«Считаться будем дома. Это золотое правило. Пока не сел, значит, еще не вернулся. Сколько осталось?» — не забивая голову пустяками, пошел в набор высоты. Уже на входе в облака заметил ведомого, он чудом зацепился за хвост и не отстал. «Молодца», — похвалил Паша друга.

Он заложил глубокий вираж и двинулся следом за группой.

Истребители проскочили небольшой слой облачности и летели навстречу сияющему солнцу.

Бомберы, хоть и ушли спокойно, однако все равно оставались легкой добычей шакалов люфтваффе.

Попадется такой на обратном курсе, а они любят пастись в свободной охоте, и вся работа насмарку. Троих запросто сбить может, пока выстроятся для защиты. Спасла удача. Заметив вдалеке горбатые силуэты, довернул и двинул следом, внимательно следя за обстановкой. Ведомый, повторив его действия, один в один шел в третьей четверти.

Пятерка «мессеров» зашла по науке, от солнца.

Они, словно пираньи, набросились на беззащитный строй «пешек».

Павел до упора вытянул РУД, потянул ручку управления на себя. Первого он разнес на максимальной дистанции сближения. Фюзеляж вражеского истребителя стал весьма вкусной добычей. Очередь разнесла фонарь и достала двигатель. «Сто девятый» закоптил и рухнул в отвесное пике. Вошел, словно гвоздь, вбитый умелым плотником. По самую шляпку. А Паша уже выцеливал второго. Однако эффект внезапности уже себя исчерпал.

«Ганс» вывернулся, встал на крыло и ускользнул. Но остальные нападающие уже открыли огонь. Однако бомберы, предупрежденные Пашиной атакой, успели встать в круг и добросовестно отбивали нападение.

«Чтоб тебе», — Паша вновь отработал педалями, уходя от неведомо как возникшего у него на хвосте «мессера». Ас не полез в круговерть схватки, а подстраховывал в отдалении.

Маневр чуть не сорвал машину в штопор.

— Врешь, зараза, — рявкнул Павел. Его машину крутануло и бросило в странную, неизвестную никому в мире, фигуру высшего пилотажа. Ошалев от подобной выходки, немец потерял долю секунды и не успел среагировать, форсированный движок промчал супостата вперед.

Выведя и самолет из смертельного пируэта, он сумел-таки зацепился за хвост недавнего обидчика, и едва поймав цель в визир прицела, выжал гашетку. Мессер вздрогнул, и, вмиг потеряв свою грозную элегантность, беспорядочно кувыркаясь, полетел на встречу с землей.

Только теперь летчик вспомнил о ведомом. Покрутил головой и с удовлетворением обнаружил, что тот не отстал: «Молодец, пацан».

Оставшиеся без вожака и растеряв превосходство, немцы дружно разошлись в стороны, уходя от схватки.

Помахав крыльями флагману тихоходов, Павел решил возвращаться.

На аэродром вышли уже с сухими баками. Наверное, только привычка заставляла насосы вытягивать последние граммы горючки. Сели без подготовки. Поперек полосы, едва увильнув от взлетающей пары, но целые.

«Это да, это весело», — стянул Павел шлемофон и провел по лицу, размазывая соль и слезы.

— Товарищ капитан, — доложил он, зайдя на КП. — В воздушном бою звено уничтожило три истребителя противника. Сопровождали бомбардировщики до точки расхождения, — голос его слегка подрагивал от возбуждения. И то сказать, шутка — завалить три «мессера» в одном бою.

А вот глаза капитана остались холодными. Он опустил руку от пилотки и, глядя в сторону, проскрипел:

— Вам надлежит прибыть в штаб. Срочно. Машина ждет, — и отвернулся, как будто его чрезвычайно заинтересовала ленивая перепалка между техниками, происходящая за стеклом «вороньей слободки» КП.

— Ого, — удивленно присвистнул Серега, узнав, что командира вызывают наверх.

— Слушай, ну точно, награду оформлять. Это не хухры-мухры… Поздравляю, — радовался безыскусный паренек.

А вот Паше было не до веселья. Насторожил его этот отстраненный, ускользающий взгляд руководителя полетов.

Однако, не чувствуя за собой особых проступков, ехал спокойно. Смутила только фигура сопровождающего.

Старшина сидел рядом, угрюмо посматривая на спутника, и придерживал оттопыренный карман рукой.

Войдя в помещение штаба, обратился к дежурному. Сержант почесал в затылке, вспоминая, и, наконец, радостно сообщил: — Так особист интересовался. Лично товарищ лейтенант подошел и распорядился. Точно, точно. И машину он посылал. Во, — деревенский паренек, хоть и прослужил уже три с лишним года, а так и не избавился от простоты и незамысловатости речи. — Так что, к товарищу лейтенанту вам.

Он козырнул и принялся разглядывать вывешенный в коридоре приказ начальника штаба.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», — выдохнул Говоров.

Шагнул в кабинет и, отыскав глазами фигуру склонившегося над бумагами особиста, рявкнул о своем прибытии.

Однако тот неторопливо дописал строчку, аккуратно положил перо на краешек чернильницы и промокнул текст матерым бронзовым пресс-папье. Павел заскучал, отвел глаза в сторону,

Когда вновь сосредоточил внимание на хозяине неласкового кабинета, тот уже внимательно смотрел на него.

Пауза разрядилась негромким стуком. Это картонная папка легла на стопку таких же бордово-красных документов.

— Доложите о вашем сегодняшнем вылете, товарищ младший лейтенант, — медленно, веско, явно работая под манеру Вождя, попросил хозяин.

Павел кратко рассказал о сбитых самолетах. И замер, ожидая реакции.

— Вот как? — удивленно поднял брови особист. — Так вы герой? А вот у меня есть сведения, что во время совершения вылета в составе эскадрильи, вы, нарушив руководящие документы, устав РККА и Директиву Верховного Главнокомандующего, покинули свое место в боевом порядке.

А следовательно, совершили дезертирство. И подлежите суду военного трибунала. По законам военного времени. Он замолчал, глядя, как меняется лицо арестованного.

— Что молчишь, гнида? — внезапно сорвался на крик особист. Впрочем, крикнул не в сердцах, а, скорее, по обязанности, потому как закончил вполне мирно: — Вот рапорт твоего командира. А это объяснительные твоих товарищей, которых ты предал и бежал. Пока они кровь проливали… — но тут, очевидно, «летехе» наскучило играть спектакль.

Опустился на стул, нахлобучил фуражку на реденькую шевелюру, отчего уши смешно оттопырились, и он стал походить на огородное пугало.

— Сдать оружие, — приказал «контрик» уже вовсе обычным голосом. И крикнул, обращаясь за дверь: — Иванов, зайди.

В дверях возник хмурый старшина. Он, не мигая, уставился в спину Говорова и явно был готов к немедленным действиям.

Холодной рукой Павел вынул из кобуры оружие. Аккуратно уложил на зеленое сукно стола.

— В карцер его пока закрой, после на гарнизонную гауптвахту отвезем, — распорядился лейтенант, убирая оружие в обшарпанный сейф. Рукав его гимнастерки вдруг зацепился за дверцу, и на открывшемся для глаз арестованного запястье показалась замысловатая узорчатая татуировка. Змея, свернувшись кольцом, кусает себя за хвост. И вязь непонятных букв. Заметив взгляд, опер дернулся, убирая руку, и скомандовал старшине: — Увести арестованного.

Старый подвал, громко названый карцером, встретил затхлым сумраком.

— Снаряжение позвольте, — старшина, не рискуя хамить, пусть и арестованному, но командиру, дал понять, кто сейчас главнее. Павел, ничего не соображая от быстроты произошедшей метаморфозы, расстегнул ремни.

«Сейчас доложат командиру, и все прояснится», — попытался успокоить он себя.

Однако уже засосало под ложечкой в недобром предчувствии. Больно часто в предвоенные годы звучали глухие рассказы о ночных арестах врагов народа.

«А ведь, формально, особист прав, — мелькнула паскудная мыслишка. — Вышел из боя, бросил командира звена, нарушение летного устава явное. Но это же глупость. Нарушил, ладно, арестуйте, гауптвахта для того и придумана. А причем тут… Я же в бой пошел, а не назад. Странно. Может план у них по дезертирам горит?»

«А вот наколка у лейтенанта интересная, — вспомнился Говорову странный узор на запястье оперативника. — Не положено ведь?»

Он всмотрелся в темноту: «Ох ты, как здесь сидеть? Тут и стоять невозможно».

— Входи, орелик. Чего застыл, как не родной? — прозвучал из глубины надтреснутый баритончик.

— Кто тут? — Паша вздрогнул.

— Кто-кто, хвост от пальто, — разухабистый голос напомнил о заполонивших улицы в последний мирный год блатняках.

Лейтенант напрягся, собираясь дать отпор урке.

— Да не журись, босота, — добродушно хохотнул обитатель подвала. — Мы с тобой здесь оба арестанты, чего ты? Садись вот на ящик. Сейчас огня запалю.

Чиркнула спичка, и затрепетал слабый огонек коптилки. Из темноты выплыл низенький потолок, кирпичные стенки, заросшие плесенью. И невысокий мужичок в пиджаке и характерной кепочке-шестиклинке. Рубашка апаш, куча значков на широком клетчатом обшлаге.

«Точно уголовник, но что он тут делает?»

И словно отвечая на немой вопрос, парень приподнял кепку. Оттопыренный палец и задорная улыбка. Сверкнула сталь фиксы.

— Жора. Кличка «Маленький», — представился человечек. — С Бобруйской кичи немцы выпустили, живи не хочу. Так нет, патриот хренов, решил на восток уйти, вот и дошел. Повязали. Свои и взяли… Уже в тылу. Шпионаж лепят, — попросту объяснил новый знакомый свой статус. — Верь не верь, а вот он я, — и добавил: — А ты, смотрю, козырный. Летчик? Чего ж в трюм-то? Али Родину продал? — от легкости, с какой произнес сокамерник страшные слова, бросило в жар.

Вскочил, норовя ухватить провокатора за шиворот. Однако не углядел брошенную на пол рванину, запутался и чуть не упал.

— Ладно, ладно. Молчу, — босяк отодвинулся. — Вижу, идейный. Ты не гоношись. Вспомни, что и тебя не на курей бабкиных разводят. Ведь так? Ну представь, что и я не предатель. Может такое случиться? Во-от. А то сразу.

Павел немного успокоился и вернулся на место, замер, осознавая свое положение. А и верно. Скажи я кому, мол, по ошибке. Что подумают? Отмазывается, скажут, подлюка. Глаза отводит. Органы не ошибаются. Сам ведь сколько раз слышал.

Нехотя произнес: — Лейтенант Павел Говоров. Истребитель.

— Бывший, — пробормотал из угла собеседник.

— Чего? — опешил Павел.

— Бывший, говорю, истребитель, — объяснил Жора. — Мы ведь с тобой, соколик, за НКВД сидим. Так что? По закону военного времени, меня в расход, тебя уж, как повезет. Или в могилевскую губернию, или в лагерь. А после зоны назад хода нет. Кто изменнику самолет доверит?

— Да я ж не виноват совсем. Какое дезертирство. Три «мессера» завалил. Как же?

Павел обхватил голову руками, начиная сознавать, что все это всерьез.

Понемногу отчаяние поутихло. Лейтенант вскинулся и завертел головой, осматривая уголки подвала.

— Дохлый номер, — жиган затянулся папиросой и разогнал вонючий дымок. — Я прошмонал. Голые стены.

— Так и сидеть? Ждать? — лейтенант вздохнул. — Глупо.

— Сидел, бежал, да на вокзал, — отговорился шуточкой сосед. Помолчал. — Да было дело, — уже серьезно отозвался он, поправляя фитилек. — Нам не сидеть никак невозможно. Урка в тюрьме дома, на свободе в гостях.

— Не понимаю. Это как-то неправильно. Разве можно к тюрьме привыкнуть? — Павел, не имевший дел с блатными, не мог постичь психологию вора.

— А мне выбор был? — Жора подсел ближе. — Я сам с двадцатого. Отца в гражданскую убили. Мамка в двадцатом померла, через год. Беспризорничал. А оттуда одна дорожка — по этапам, по централам.

День прожил, скажи спасибо. Вот и на фронт потому не забрали. У тебя, говорят, судимость непогашенная. Да я и не рвался. Прости за прямоту. Без меня есть кому.

— Да ты контра?.. — не зло, скорее недоуменно протянул Павел.

— Сам ты «контра», а я «социально близкий». Понял? Товарищ Сталин так и сказал: «Уголовник — это тот же пролетарий, только еще несознательный».

— Ой, брешешь, — не поверил Говоров. — Чтобы Он так сказал? Брешешь.

— Ну-ну. Вот если повезет, и тебя в ближайшем лесочке в распыл не выведут, а по трибуналу на четвертной пристроят, тогда и поймешь, кто такие уголовники, — парировал Жорик.

Содержательную беседу прервал ужин. Старшина приоткрыл дверь и поставил на пол два котелка с горячим.

— Лопайте. Да быстро, а то посуду сдавать нужно, — поторопил он заключенных.

Павел брезгливо попробовал жидкий супчик. Вонючая капуста, несколько полусырых картофелин.

— Да уж. Не Метрополь, — рассмеялся жулик, сноровисто работая ложкой. — Ты давай, давай, не тяни, а то он, если не успеешь, утром вообще не даст.

Кое-как проглотив баланду, лейтенант почесал затылок: — Да как тут спать-то?

Жора прикурил от слабеющего огонька: — А как есть, так и спи. Не до жиру.

Ночь прошла беспокойно. Только к утру удалось заснуть. А проснулся от громкого пения. Заполошно покрутил головой. В свете лучей утреннего солнца, бьющих сквозь щели досок, увидел, что сосед его уже проснулся.

— …Дорога дальняя, казенный дом, — самозабвенно выводил Жорик.

— Ты чего орешь? — изумился Павел.

— Орешь — это ты, а я исполняю… — отвлекся певец. — Вставать пора, кончай ночевать. Сейчас перекусим, и по новой начнется, — он потянулся. И продолжил:

…Допрос окончился, прощай, обновочки,

Дан под копирку нам приговор.

Всего три подписи… печать и корочки.

Теперь мальчишечка — навечно вор.

Хрипловатый голос, выводящий блатной мотивчик, звучал в грязном подвале как нельзя уместно.

— Не грусти, военный. Все пройдет, — жулик с замашками философа подмигнул сокамернику. — Ты, главное, за справедливость сильно не ори. Отобьют все внутри. Потом замаешься. Молчи и слушай. Сами решат чего и сколько. И слова твои только тебе и навредят, — наставил бывалый арестант Говорова.

Однако до самого обеда никто за арестантами так и не пришел. Во дворе суетливо бегали солдатики, протарахтела санитарная полуторка. — Эй, начальник, пожрать давай, — не выдержал Жора и замолотил в дверь, когда время подошло к вечеру.

Ответом стал тяжелый удар прикладом. Часовой, призывая к порядку, долбанул по доскам.

— Странно, — протянул Маленький, — думал, может, забыли про нас. Не, помнят. Тогда что? Подождем, — он повесил на гвоздь пиджак и, скинув короткие, смятые в гармошку, сапоги, улегся на доски.

— «…Когда спишь, обедаешь», сказал Д'Артаньян слуге, — пробормотал он, закрывая глаза.

И тут загремел ключ в замке. Дверь отворилась, и голос старшины скомандовал: — Арестованный Говоров, на выход.

— Пожрать бы, гражданин начальник. — Приподнялся с корточек уголовник.

— На том свете покормят, — усмехнулся выводной так, что у жигана мигом исчез весь гонор.

Присел у стены и пробормотал. — Ну, не пуха тебе, браток. Если что, наверху встретимся, — хлопнул он по плечу уходящего. — Не боись, это недолго.

Оставшись один, арестант вздохнул и вполголоса затянул какой-то мотив.

Глава 3

— Стоять, лицом к стене, — рявкнул конвоир, введя арестованного в штаб.

Навстречу им, сопровождаемый командиром полка, шагал настоящий генерал.

Картина сама по себе необычная, а в захолустье, расположенном вдалеке от дивизии, а тем более от округа, и вовсе фантастическая.

Сердито глядя в одну точку, тот распекал подполковника: — Я тебе что, мальчишка? Ждать.

— Ты понимаешь, я завтра должен быть в Москве. Чья обязанность следить за воздухом? Командующего армией едва не сбили. В собственном тылу, стыдоба. А теперь этот идиот мне говорит, что некого отправить в сопровождение. Вы что, сдурели? — генерал выговорился и закончил, неожиданно спокойным, и даже интеллигентным, тоном:-У вас, подполковник, есть полчаса: подготовить самолеты прикрытия и обеспечить вылет. Все. По истечении срока решать этот вопрос будет другой командир полка.

Не слушая оправданий командира он миновал замершего по стойке смирно часового, но остановился и повернул голову к арестованному.

— А это кто? Что за анархисты у тебя, подполковник, по штабу гуляют? — спросил он у командира части.

— Почему не по форме? — сломав бровь в гримасе, уставился он на расстегнутый ворот Пашиной гимнастерки.

Комполка побледнел и заглотил воздух, как выброшенный на сушу карась: — Товарищ генерал, это арестованный, ведут на допрос в особый отдел.

— Вот как? — командарм развернулся к сопровождающему. — А что, у вас здесь и шпионы есть?

Подполковник смущенно замолк. Наконец, глаза его вильнули в сторону, и он произнес, словно через силу выговаривая слова: — Дезертир. Бежал с поля боя.

Павел не выдержал. Волна гнева захлестнула. Он выпрямился и шагнул вперед: — Никак нет.

Старшина рванулся к нарушителю, дергая из кармана револьвер. Но ладонь летчика, который уже не контролировал свои поступки, как показалось со стороны, лишь легонько коснулась плеча охранника, и тот медленно сполз по стенке на пол.

— Я три самолета противника сбил. Есть данные и свидетели. На предполетном инструктаже был отдан приказ — сопровождать бомбардировщики. Я его выполнил. Все машины вернулись. Товарищ генерал лейтенант, это клевета

Он правду сказал? — словно невзначай, бросил командующий подполковнику. — Отвечай? Но смотри. Все равно узнаю.

Комполка, которому совсем не хотелось портить отношения с особистом, замялся.

— История непонятная. Товарищ генерал. Идет следствие. Органы разберутся, — попытался прибегнуть он к спасительной формулировке.

— Здесь я разбираюсь, — в голосе командарма прозвучал металл. — Спрашиваю последний раз. Приказ был, показания свидетелей есть? Сбитые подтверждены?

Комполка, поняв, что обман может стоить ему не только погон, лишь кивнул.

Генерал внимательно посмотрел на полковника: -Этот лейтенант, он летчик?

— Так точно. Лейтенант Говоров, военлет второго класса, — вытянулся командир.

— Приказываю. Вернуть летчику оружие, оформить командировочное и подготовить самолет. Пойдет в сопровождение.

— А уж на месте я сам решу, куда его отправить. Там разберутся, — сыграл голосом командарм, передразнивая подчиненного.

Не решаясь перечить, подполковник поднес ладонь к фуражке.

Риторический вопрос вовсе не требовал ответа. Однако бес толкнул Павла под руку.

Жизнь вообще штука несправедливая. Хотя бы тем, что конечна, — неожиданно повторил он слова уголовника.

— Сам, что-ли придумал? — удивился генерал.

— Никак нет. Гражданский, со мной в карцере сидит, он сегодня сказал, я запомнил.

Генерал подозвал командира полка: -У тебя здесь что, боевой полк или колония? Одни арестанты.

Полковник сверкнул глазами на подчиненного, но только вытянулся по стойке смирно.

— Значит, так, лейтенант пусть готовится к вылету. Я в комнату отдыха, а ты распорядись доставить этого арестанта ко мне. Нужно разобраться, что тут у вас за дела творятся. — Завершил разговор командующий.

Слова его слегка царапнули сознание Павла, но радость от того, как разрешилось его дело, вытеснила мимолетное удивление. Тем временем, кряхтящий от боли старшина поднялся с пола и, растирая плечо, беззлобно произнес:

— Ну и хватка у тебя, сынок. Однако не будь здесь генерала, я б все равно тебе пулю в бок, успел бы всадить. Побоялся его зацепить

— Пройдемте, товарищ лейтенант, я верну вам оружие, — перешел он на официальный тон. Но не сдержался и добавил: — Моли бога, чтобы успели самолет приготовить до того, как особист вернется. Он сейчас в отъезде. Так мыслю, от верной смерти ты, парень, чудом ускользнул.

Больше старшина к теме не возвращался. А Павел, получив снаряжение и документы, кинулся в казарму, торопясь собрать вещи и вернуться к капонирам, чтобы проследить за подготовкой самолета к вылету.

Генерал сидел в крепком, скроенном из цельных кусков дерева, кресле и задумчиво просматривал свежий номер газеты.

Стук в дверь оторвал от чтения. Он поднял глаза. В проем заглянул красноармеец.

— Задержанный доставлен, — рявкнул он, поедая глазами небожителя.

Боец впустил арестанта и закрыл дверь.

Жора, пытаясь держаться независимо, переступил на мягких подошвах. И поднял глаза на высокое начальство.

Ну, здравствуй, Маленький, — негромко произнес генерал, поднимаясь на ноги. Он шагнул к урке, и тот, замерев от неожиданных слов, с изумлением всмотрелся в суровые черты лица собеседника.

— Мать… — охнул жулик. — Павел Андреевич. Так ведь сказали, что расстреляли тебя, Вас, — выдохнул арестованный. Жора замялся, не решаясь протянуть руку.

Но генерал сам шагнул навстречу и обнял нелепую фигурку.

— Думаешь, я забыл, как ты меня на шмоне от вертухаев спас? — прошептал он на ухо жигану. — Сколько тебе изолятора влепили, десять суток?

— А меня еще в сороковом оправдали, и ордена вернули, и звание, — генерал отстранился и указал на стул: — Садись, чайку попьем. Как ты то здесь оказался? Спер что-нибудь опять?

Выслушав историю босяка, он задумался: — Да, попал ты, Жора, в переплет. А я, как тот паренек сказал про жизнь, думаю, кто это твой афоризм цитирует?

— Павел Андреевич, ты не забивай голову-то. Я ж понимаю, тебе за меня подписываться нынче не резон, — ответил Жора. — А паренек нормальный. Я людей сразу вижу. Ты его не отдавай этим упырям. Чую напраслину на него гонят. А паренек правильный, духовитый.

— С ним я сам разберусь, — грубовато отмахнулся генерал. — Ты бы о себе подумал.

— А что я? Пока живой — жить буду, смерть придет — помирать. Знать планида такая, — невесело усмехнулся собеседник.

— Вот, значит, как? Ты, выходит, по совести решил, когда за меня стоял, а я с помойки?.. — генерал сердито взъерошил седой ежик коротких волос.

— Ладно, правда твоя, не могу я приказать, чтобы тебя выпустили. Не имею права. А сделаем мы иначе.

Он склонился к сидящему.

Боец, охраняющий вход в комнату, где отдыхал командарм, услышал слабый крик и падение тела, рванул дверь и увидел лежащего на полу хозяина, распахнутое окно и колышущуюся занавеску в проеме окна.

А уже через полчаса самолет с генералом на борту оторвался от летного поля.

Истребитель Павла взлетел через несколько минут после транспортника и, легко догнав тихохода, взял его под охрану.

Летчик уже совсем выкинул из головы происшествие, едва не стоившее ему жизни, и привычно бубнил под нос, перевирая слова: «Нам Сталин дал стальные руки крылья, а вместо сердца пламенный мотор.» Теперь его даже не беспокоило предстоящее возвращение в часть.

Полет шел нормально, и чем дальше они уходили от прифронтовой полосы, тем спокойнее чувствовал себя сопровождающий.

«Какие тут немцы», — беззаботно хмыкнул он над перестраховщиком в генеральском мундире. И чуть было не зевнул выскользнувшие со стороны солнца самолеты. Пара истребителей странного, вовсе незнакомого Павлу силуэта, рухнула на мирно чапающий транспортник, намереваясь расстрелять его с первого захода.

Говоров кинул свою машину наперерез, ловя в перекрестие прицела крайнего. Однако гашетка сухо клацнула и только. Вместо привычной дрожи от работающей пушки — ничего. Осечка? Отказ?

Он перенес палец на тумблер пуска РСов. Приспособленные для стрельбы по наземным целям, они могли лишь отпугнуть «гансов», но даже такой вариант был бы во благо. Увы, и эта попытка не увенчалась успехом.

Нападающие, заметив нового участника шоу, дружно заложили крутой вираж. «Ход мысли совершенно правильный. Транспорт от них никуда не денется, а вот истребитель несет угрозу», — бесстрастно оценил класс врага Павел.

Теперь самолеты выровнялись и шли почти параллельными курсами, настигая проигрывающий в скорости Лагг.

«Что это за зверь такой? — мимоходом подивился Павел необычной ходкости немецких машин.

— Однако, не до любопытства. Сейчас достанут, и привет». Неожиданно Паша вспомнил книжку, читанную еще до войны. Какого-то иностранного автора, про пиратов: «Одиссея… там чего-то. Но вот идея подходящая».

Летчик прикинул возможное развитие ситуации и обвалил нос истребителя, в крутое пике. Стрелка высотомера крутанулась, словно взбесившийся вентилятор. Теперь, чтобы не отстать, его преследователи вынуждены были перестроиться. И в момент, когда земля с пугающей скоростью заполнила весь обзор, заставил себя отвлечься.

Крутанул головой так, что захрустели позвонки. «Пора», — недрогнувшей рукой опустил закрылки — маневр, выполняемый только при заходе на посадку, в полете вызывал резкое сваливание машины в штопор, однако, четко контролируя машину, он вернул рули обратно точно в нужный момент.

Самолет словно взбрыкнул и резко замедлил скорость. Миг, и летучие шакалы настигли добычу, однако маневр жертвы сбил их с толку, и они сравнялись с преследуемым. И в этот момент Павел выжал педаль, исполняя подобие бочки. Так

А вот нервы шедшего справа немецкого правого аса не выдержали, он рванулся в сторону, инстинктивно добавив скорость. Делать этого в опасной близости от земли ему не стоило.

Машина фашистского пилота перевернулась кабиной вниз и клюнула носом. Выводя истребитель из пике и задыхаясь от дикой перегрузки, Павел не видел, как немецкий самолет врезался в заросший деревьями холм. Однако звук взрыва подтвердил: «Минус один».

Но веселиться было еще рано. Второй, хоть и ошарашенный выбытием из игры напарника, рванул за Пашей.

«Ну что-ж, поиграем», — уже весело хмыкнул лейтенант. Он набрал высоту, разглядел силуэт удирающего транспортника. На фоне неба отчетливо была видна хвостовая турель.

Говоров прищурился, шевельнул ручку управления, совершая плавный разворот, и вскоре его ЛаГГ настиг самолет командующего. Немец, похоже, сообразил, что странный русский не стреляет вовсе не из пацифистских настроений, и догонял его, почти не заботясь о защите. Очередь прошла мимо, но заставила Павла кинуть самолет в небольшой вираж. Слава богу, у стрелка транспортника достало ума сообразить, зачем истребитель выводит вражескую машину под стволы его пулемета. И едва Паша проскочил мимо, выжал курок.

«Ганс» влетел в веер разрывных конфетти, словно волан в ракетку. Двигатель захлебнулся. Фонтанчики искр уползли на стекло кабины и прочертили фюзеляж. Взрыв разметал вражеский самолет. Мелькая черными пятнами крестов, обломки закувыркались к земле.

«Вот и ладушки, — вытер Павел мокрое лицо. — Даже не замерзли».

Остаток пути до аэродрома подскока летели уже без происшествий.

Посадив машину на полосу маленького полевого аэродрома, Павел вылез из кабины и застыл, стоя на земле в тени лопасти и только тут заметил едущую по полю машину.

К месту, где замер его ЛаГГ, мчался автомобиль. Открытый кузов полуторки болтало на кочках, однако отчаянный водитель, не сбавляя хода, подлетел к самому капониру.

— Эй, летчик, ко мне, — заорал из кабины пассажир. «Явно высокий чин, — разглядел Павел. Несмотря на строгий приказ, носить петлицы только защитного цвета, многие из них знаки различия так и не поменяли.

«Ого, две шпалы», — наконец, разобрал лейтенант. Кое-как стянув сбрую, извернулся и соскочил на пыльную траву.

Подошел к стрекочущему двигателем грузовичку.

— Лейтенант Говоров, сопровождал… — начал он доклад.

Но командир заорал, срывая голос: — В кузов, лейтенант! Командующий приказал доставить, срочно! Бегом, я сказал! — не выдержал служака, видя, что летчик не торопится.

Едва Павел свалился в кузов, как машина прыгнула вперед. — Чего это они? Сбесились? — недоумевал летчик, трясясь на грязных досках кузова.

Войдя в кабинет, увидел своего спасителя, сидящего за столом, над которым висел привычный портрет Вождя.

— Ну? — встретил генерал появление авиатора гневным рыком. — Что это за фортели? Тебе доверили, а не в цирке выступать… — разъяренный командарм вдохнул воздуха, собираясь продолжить разнос.

— Разрешите доложить, — рискованно вклинился в монолог Говоров. — В связи с отсутствием боезапаса, вынужден был принудить одного нападающего выйти из боя, а второго подвел под пулемет «Дугласа».

— Как отсутствия?.. — словно не веря ушам, эхом повторил генерал.

Говоров замер, не считая нужным добавлять ничего в свое оправдание. Он и так сделал гораздо больше, чем мог, и вины за собой не видел.

Похоже, и до собеседника начала доходить причина выходки его защитника.

н снял фуражку, смахнул с козырька невидимую пылинку и вкрадчиво, тихим и проницательным голосом, спросил: — А почему? Кто проверял?

Павел, который точно помнил — перед вылетом оружейник доложил, что боезапас загружен, оружие в порядке — промолчал. Его обязанность была принять доклад. А не лазить по люкам, что, кстати, было бы грубейшим нарушением устава.

И тут он вспомнил, что на подходе к самолету видел, как от машины удаляется сутулая фигура. Но предвкушение вылета не позволило сопоставить. И только теперь память подсказала: «Особист. Точно. Как же он не узнал сразу? Непонятно. Но говорить о подозрениях генералу? Глупо.

Факт, что боезапас не загрузили, а почему — это пусть у начальства голова болит. Кто знает, может опер, расстроенный, что его добыча ускользнула, решил напакостить. А приказать оружейнику выгрузить боезапас несложно. Тот выполнит и голову забивать не станет зачем».

— Думаешь, это тебе свинью подложили? — наконец поинтересовался генерал. — Тогда я могу лишь аплодировать. Без шуток. Но вот в полк тебе не стоит возвращаться. Передай самолет механикам, а сам шагай в мой «Дуглас». Скажешь адъютанту, оформит.

— Стоп, сглупил. Сам распоряжусь. В общем, иди в хвостовой салон и отдыхай. А в Москве, если все будет нормально, мы тебе должность подыщем… Я добро помню, — генерал помолчал. — И еще, сам того не зная, кое в чем помог. Долг отдать, — пробормотал он негромко. — Ступай, лейтенант. Спасибо.

Генерал взял в руки папку с документами и сделал пометку.

Говоров проследовал из штаба на аэродром.

«Вот тебе и здрасьте, — удивленно размышлял он. — Как все завертелось? Словно нагадал кто?» — он вдруг вспомнил свою, уже порядком забытую, беседу в пустом селе.

Нужно ли говорить, как дико смотрелась его запыленная фигура, в унтах, свитере и подранной кожанке, в салоне транспортного самолета высшего командования. Чехлы на сидениях, ковровые дорожки, лощеный адъютант в сияющих самоварным блеском хромовых сапогах, с открытой простецкой улыбкой и внимательным взглядом профессионального стукача.

Однако, доложив о распоряжении генерала, Павел, не обращая внимания на косые взгляды штабных попутчиков, уселся в кресло и тут же заснул. Сказалось неимоверное напряжение последних дней.

Проспал Павел до самой Москвы. Адъютант вручил направление в штаб ВВС и сунул конверт: — Вот, держи. Генерал распорядился отдать. После, после, — остановил собравшегося раскрыть бумаги Павла. — Сейчас уже в ангар потащат. Топай в ДС, а оттуда на попутке.

Столица встретила дождем. Нудный, совершенно осенний, слякотный дождь зарядил на весь день.

— Утро стрелецкой казни, — буркнул летчик, запахивая воротник потертой летной кожанки. Вид, что и говорить, не столичный. Пока добрался до штаба, три раза цеплял патруль. Но обошлось.

Седой, похожий на присыпанную мукой амбарную крысу, каким-то чудом нацепившую гимнастерку старшего комсостава, кадровик недовольно просмотрел отношение.

Опытный крючкотвор верхним чутьем уловил необычность дела. Ему совсем не хотелось заниматься им. А вопрос, при всей своей кажущейся простоте, требовал осторожности.

«Когда, скажите, было, чтоб какой-то лейтенантишка направлялся в кадры ВВС и не только без сопроводиловки и личного дела, а и даже без аттестата. Чудеса. Но вот подпись. Эта подпись знающему человеку говорила о многом.

Фамилия, еще совсем недавно опального героя событий на озере Хасан, неожиданно восстановленного в прежней должности комкора дорогого стоит. Этот генерал и в прежние времена славился своей решительностью и способностью идти в достижении цели напролом, а теперь и подавно.

«Зачем-то он принял участие в судьбе простого летчика? И что сейчас делать? Положить дело в долгий ящик? А если завтра он решит проверить, как выполнено распоряжение? Отправить в войска? Тоже не хорошо. Он его из боевой части выдернул, а я назад? Не годится, — полковник звякнул юбилейной медалькой, доставая из стола реестр. -.Вот что, выпишу я этому выскочке направление в училище. Точно! пусть опыт передает. Место теплое и от фронта далеко. Решено».

Он заполнил документ и протянул лейтенанту: — Погуляй пока, а через пару часов зайди в канцелярию, получишь документы.

Павел невольно вытянулся и, превозмогая естественную робость, произнес: — А нельзя мне в действующую авиацию? Я ведь летчик.

— А вот это не тебе решать, — оскорбился кадровик. — Война идет. Все для фронта, понимаешь, и все для победы. Отставить разговоры. Кругом марш, — скомандовал он хорошо поставленным голосом.

Говоров вышел за ворота штаба и тупо уставился на предписание. «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», — вертелась в голове нелепая фраза.

— Пройдите, товарищ генерал, — бессменный порученец Главковерха опустил трубку внутренней связи и кивнул на массивную дверь с резным орнаментом.

Генерал расправил китель и, резко выдохнув, шагнул на встречу с неизвестностью. Ему еще был памятен тот последний разговор с Хозяином. Тогда, три года назад, после короткой встречи в Кремле, всего через месяц он оказался в далеком сибирском поселке обычным лагерным доходягой.

Однако сейчас его собеседник был куда более благожелателен. Встал, поздоровался за руку. Беседа носила конкретный характер. Вопросы, точные и деловые, говорили, что он уже совсем оправился от шока первых дней войны и стал прежним великим лидером страны.

Уже закончив разговор о делах, Хозяин, как за глаза называли Главкома, закурил знаменитую трубку и мимоходом поинтересовался у гостя: — Послушайте, товарищ Россковский, что это за история с вашим прилетом? Мне доложили о сложностях.

Генерал, понимая, что в этом кабинете ничего не произносится просто так, подобрался и кратко доложил: — Самолеты сопровождения потеряли мой Дуглас, пришлось сесть у истребителей. А у них как на грех весь полк ушел на задание. Случайно попался молоденький лейтенант. Его хотели отдать под трибунал за выход из боя. Явный перегиб. Паренек геройский, три «мессера» в одном бою сбил, да, видно, кто-то позавидовал. Я распорядился дать его мне в сопровождение. И странное дело, самолет не снарядили боезапасом. Кто виноват, я еще не выяснял. Но самое главное, этот паренек один, безоружный, отбил атаку двух Фокеров.

Как они в нашем тылу оказались — непонятно. И, несмотря ни на что, отбил. Я его в распоряжение кадров ВВС отправил. Хочу представить к награде.

— Что-то, и впрямь, творится непонятное, — раздумчиво прошелся по кабинету собеседник. — Разберитесь. Комполка — в трибунал, остальных по мере вины наказать. А вам, товарищ Россковский, советую быть осторожнее. Ваша жизнь нужна партии и народу. Бесшабашность здесь неуместна, — попенял он генералу.

— А летчика… Как, говорите, его фамилия? Говоров? Я сам распоряжусь. Вы свободны, — отпустил он командарма. — Всего хорошего.

Верховный выбил трубку в большой хрустальной пепельнице и в раздумье потеребил тронутый оспой висок.

— Вызовите ко мне Лаврентия, — приказал он адъютанту. — Да, срочно.

Человек присел на стул перед обтянутым зеленым сукном громадным столом и занялся просмотром документов.

А всего через десяток минут порученец доложил о прибытии вызванного.

— Вот что, Лаврентий. У нас тут созрело решение создать для обеспечения безопасности перелетов высшего командования эскадрилью истребителей. Они должны быть лучшими летчиками на самых хороших машинах. И подчиняться непосредственно вам. Как вы относитесь к такой идее? — сыграл в простачка горец.

— Я полностью с вами согласен, — с готовностью кивнул собеседник.

— Вот и замечательно, — неторопливо произнес Главковерх. — Тогда займитесь этим немедленно. А еще… — он сказал это уже словно промежду прочим. — Выясните. Что это за летчик прибыл в распоряжение управления кадров ВВС.

Лейтенант Говоров. Разыщите, он должен быть зачислен в состав вновь создаваемой эскадрильи.

Нарком покинул кабинет в недоумении. Смутило его вовсе не решение о создании авиационного подразделения. Это как раз вполне разумное решение. А вот то, что «Сам» упомянул о каком-то лейтенанте, было странно. Однако, приученный ничему не удивляться сподвижник не стал откладывать выполнение приказа в долгий ящик.

В ведомстве, которое представлял собеседник Главнокомандующего, исполнение приказов было поставлено на высшем уровне. Поэтому, уже через десять минут после того, как был отдан приказ разыскать лейтенанта, человек в форме капитана НКВД поднял трубку и задал короткий вопрос. Сердце кадровика екнуло.

Опасения его сбылись на удивление быстро. Полковник стер пот со лба и отрапортовал: — Направлен в Качинское училище подготовки летчиков истребительной авиации. Предписание за номером выдано в шестнадцать часов.

— Очевидно, направился на вокзал, — предвосхищая очередной вопрос, с готовностью доложил в трубку он. И даже когда в ней зазвучали сигналы отбоя, долго еще стоял, не решаясь положить ее на рычаг.

Капитан, которого ответ совершенно не удовлетворил, связался с другим абонентом: — Семенов, бери своих горлохватов и на Павелецкий. Приказ: разыскать лейтенанта в полевой форме летного состава. Фамилия Говоров, звать Павел, направляется в Качинск. Взять, но аккуратно.

— Приказ Первого, — счел он возможным сообщить дополнительную информацию.

И, выслушав уточняющий вопрос, категорически уточнил: — Живым, только живым. Выполняй.

Глава 4

Павел и представить не мог, сколько людей озадачено его скромной персоной. Сраженный столь решительными переменами в судьбе, он действительно направился на знаменитую площадь. И вовсе не потому, что спешил как можно быстрее добраться на новое место службы. Все было куда проще.

Не имея в столице ни родных, ни знакомых, он не знал куда приткнуться. Потому и отправился на вокзал.

Купить билет в толчее и сутолоке осаждаемых бесчисленными пассажирами касс было делом изначально обреченным на неудачу, выручил военный комендант.

Он внимательно изучил документы, повздыхал, будто отрывая последнее, но записку черкнул. И уже через пять минут лейтенант стал обладателем заветного кусочка картона. До отправления оставалось целых три часа, и стряхнувший груз забот Павел решил заглянуть в вокзальный буфет.

«Когда еще удастся попасть в столицу? Так хоть пива московского выпью», — решил он, махнув рукой на посещение прочих достопримечательностей.

Отстояв длинную очередь, приобрел пару кружек пенного и вышел на улицу. Шум буфета к спокойному отдыху не располагал. И тут его внимание привлекла непонятная возня на багажной площадке.

Несколько носильщиков в униформе, оставив свои тележки, самозабвенно возили кого-то по пыльной земле.

«Бывает, — безразлично пожал плечами Павел. — Мало ли какие дела творят эти ребята. А там где макли, всегда недоразумения».

И тут до слуха донесся слабый возглас: — Что вы делаете? — это еще секунду назад сидевшая себе на потертом чемодане женщина в несуразном мужском пальто вдруг кинулась в самую середину побоища.

«Ну что за дура, — огорченно выдохнул наблюдатель. — Сейчас огребет от всех щедрот». И точно. Один из разошедшихся бляхоносцев махнул рукой, и заступница кубарем покатилась в сторону от служителей вокзального сервиса.

Говоров, отлично понимая глупость своего порыва, решительно отставил кружку в сторону и поднялся.

— Эй вы, донкихоты, — окликнул он борцов. — Забирайте свои телеги, и марш отсюда.

Рука непроизвольно скользнула к кобуре. Этого хватило. Ученые жизнью работяги, не пытаясь продолжать экзекуцию, рассредоточились по перрону.

Только тетка, получившая по носу,, не торопилась вставать. И вообще, поза ее очень не понравилась Павлу.

«Похоже, досталось всерьез, — он двинулся к горе-заступнице. — Так и есть, без сознания». Склонясь над потерпевшей, он увидел, что пострадавшая -совсем молодая девчонка, только одетая, как чучело.

— Эй, подружка, вставай, — обратился он, протянув руку, что-бы поднять ее с земли.

Но как только его пальцы сомкнулись на худенькой руке девчонки, словно пружина бросила еще мгновенье назад безжизненное тело. Удар локтем в участливо склоненное лицо выбил не сноп, а целый фейерверк искр.

Едва не теряя сознание, на инстинктах, успел сдвинуть голову, и разящий удар прошел вскользь. И — все равно — потряс.

А взбесившаяся фурия скользнула ладонью по его кобуре и выдернула ствол. Уже не пытаясь сопротивляться, Павел перекатился в сторону, подальше. И мельком заметил, как бегут к нему фигуры в белых фартуках, что лишь недавно изображали ссору.

«Ах, ты, да они заодно…» — пронзило запоздалое понимание, что его провели, как мальчишку.

Павел вскочил на ноги и приготовился встретить бандитов.

А в руке первого из набегающих блеснул ствол. И, судя по всему, тот уже был готов применить оружие.

Пистолет в руке его начал подниматься, но делал это мужик как-то слишком уж медленно, словно танцуя диковинный полонез. Казалось, время замерло.

Зловещая гримаса растянула губы противника, обнажая ровные, слишком ровные для вокзального обитателя, зубы.

Не дожидаясь завершения фигуры, рванулся к нему и, словно пробивая свободный по футбольному мячу, врезал врагу в самое уязвимое место.

Но реакции на удар не последовало. Только изумление, вызванное его движением, начало появляться в глазах лже-грузчика.

«А, хрен с тобой», — решил, что добивать уже нет необходимости летчик.

Два скользящих шага, и вот уже следующий бегун получил удар в челюсть.

Ноги, обутые в щегольские, вовсе не соответствующие остальному наряду вокзального носильщика, взлетели почти на уровень Пашиной груди, а сам владелец их, грохнулся на землю, и замер.

«Не покалечить бы», — запоздало пожалел Паша беднягу.

Вырубить остальных, ползущих, как черепахи, бандюганов оказалось парой пустяков, а если точнее, — двух ударов сапога. И только тут Павел заметил, как падает из ослабшей руки главаря пистолет.

«Готовы. Теперь я с этой, пособницей… разберусь», — лейтенант крутанул головой, ища взглядом обидчицу.

Но девчонка, чрезвычайно комичная в бесформенном пальтугане, казалось так и застыла в прежней позе.

Серьезно сжатые губы, взлохмаченные волосы.

Паша, уже готовый отвесить обманщице хорошую затрещину, сдержал руку и ограничился тем, что только выдернул из замерших пальцев ствол. И вдруг, следуя порыву, поцеловал провокаторшу в щеку. В тот же миг наваждение исчезло.

Упал на колени, прижимая ладони к животу, главарь банды, задергались от боли остальные. Ожила и девчонка.

Увидев Пашино лицо рядом со своим, она автоматически выжала отсутствующий курок.

«Хорошенькое дело», — изумился Павел. Впрочем, хохмил летчик скорее от внутреннего восторга, вызванного, как ему показалось, властью над временем.

«Однако дело есть дело», — Он вставил обойму, и передернул затвор.

— Не двигаться. Стреляю без предупреждения. -Строго произнес он, подняв оружие.

— Эй. Кто-нибудь, вызовите милицию, — распорядился Говоров зевакам, и бросил взгляд по сторонам, оценивая возможную угрозу. Но никто и не собирался продолжать атаку. Громилы лежали на земле и баюкали пораженные органы.

Первой начала приходить в себя девчонка. Ее рука осторожно потянулась в карман затертого пальто. Но, заметив укоризненный взгляд летчика, а скорее, нацеленный на нее пистолет, замерла.

— Сам бросай оружие, — неожиданно скомандовала она звонким голосом.

Паша, которого комизм ситуации начал забавлять, фыркнул и выговорил обманщице: — А если нет, то что? Бандитка. Ни стыда, ни совести, вот сдам тебя милиции, будешь знать.

Впрочем, для себя он уже решил, что никакой милиции девчонку не выдаст: «Бог с ней. Мужиков — да, это святое дело. Хотя, судя по тому, как они себя чувствуют, свое тоже получили».

«Ну, это… ты брось. Толстовец, тоже, — приструнил он себя. — А окажись на моем месте другой? Они, эти паразиты, его до трусов бы раздели. Сдаем. Все».

Наконец послышалась заливистая трель свистка.

К месту событий, придерживая стукающие по бокам сумки с противогазами, бежали милиционеры.

Револьверы, которыми они размахивали, и светлые гимнастерки, делали их похожими на идущих в атаку белогвардейцев из старого фильма про гражданскую войну.

Павел отряхнул галифе, поставил на предохранитель, и убрал пистолет в кобуру.

— Переодетые бандиты. С оружием. Пытались меня ограбить, — доложил он, указывая на живописную группу.

— А перед этим избили вот эту гражданочку, — не моргнув глазом, кивнул Павел в сторону девчонки.

Но неожиданно, вместо благодарности, девчонка сунула руку за пазуху и выдернула красновато-бордовую книжечку.

— Отставить, НКВД, мы выполняем служебное задание, — срывая голос, прокричала забияка.

«Говоров расстроенно уставился на ряженых.- «Вот это попал.»

Милиционеры, услыхав волшебные слова, замерли, старшина осторожно почтительно заглянул в предъявленный документ и козырнул:- Виноват, не разобрались… — он замялся, не зная, что делать дальше.

Почувствовав себя увереннее, сотрудница непростого ведомства повернулась к Павлу, и выдернув наконец из кармана оружие, приказала летчику: — Сдайте оружие, вы арестованы.

Павел вздохнул и протянул ей рукоять своего пистолета.

Однако в момент, когда представительница власти потянула оружие к себе, негромко произнес, подзуживаемый непонятным бесом:- А не боишься, вдруг снова отберу? Странное дело. Но НКВДшница вздрогнула и залилась краской. Так отчаянно, что ему стало неловко.

И тут из-за здания привокзального буфета, мигая фарами, вылетела легковая машина. Печально известный в народе «черный ворон» замер возле самого места стычки, дверь авто распахнулась.

Из темноты салона появился начищенный до зеркального блеска сапог, а через мгновение на свет выбрался и его обладатель. Командир, с майорскими шпалами в петлицах.

— Молодцы. — С веселой усмешкой осмотрел он поднимающихся с земли сотрудников.

— И это лучшие. Орлы. Хорошо, хоть Катенька не посрамила. А то уже не знаю, что и думать.

Он повернулся к летчику, произнес с несколькко даже преувеличеной серьезностью: — А ты что творишь? Я так людей не напасусь, если каждый их будет им по яй… лупить, — вроде и сердито, но с непонятной усмешкой закончил руководитель. — Ладно, садись, проедемся, — кивнул он на машину.

«Умеют, паразиты», — восхитился Павел способностью сотрудника органов расположить к себе. Открытое лицо майора никак не вязалось с грозной аббревиатурой его службы.

— Катя, верни лейтенанту оружие. Раз уж взять не смогли, теперь-то что толку отбирать.

Девчонка потупилась и сунула пистолет Говорову.

Павел, сдерживая изумление, забрал ствол и полез в машину.

— А вы, ребятки, ножками, — остановил майор сконфуженных сотрудников. — И фартучки назад верните. Людям работать нужно, а они тут игрушки затеяли… — пробурчал майор, опускаясь на сидение рядом с Павлом.

Хлопнула дверца, и машина, рыкнув двигателем, поползла к выезду с привокзальной площади.

Прервав недолгую паузу, новый персонаж снял фуражку и пригладил роскошный «политический» зачес.

— Давай знакомиться, — протянул он ладонь. — Звать меня Семенов Иван Пантелеевич.

А ты, как понимаю, Говоров. Павел; как тебя по отчеству?

— Тимофеевич… — Паше не осталось ничего другого, как пожать руку.

Надо сказать, этот майор, или какое звание соответствует этому званию там, в госбезопасности, понравился. Да и Катя.

— Слушай, объясни, как это ты всех ребят уложить умудрился? — совсем по-свойски задал вопрос Иван Пантелеевич.

Однако свойскость эта насторожила.

— Сам не знаю, повезло, наверное, — неопределенно ответил Павел, пожав плечами.

— Повезло? Ну ладно, с этим я сам разберусь, — тем же легкомысленным тоном подвел черту под обсуждением Смирнов.

И Говоров поверил: «Этот разберется».

Чувствовалась в майоре некая, скрытая до поры, сила. Ему невольно хотелось подчиниться. Выполнить просьбу, оказать помощь.

«Учат их этому, или как?» — задумался лейтенант.

Но НКВДшник, отвлекая от размышлений, вдруг поинтересовался: — А почему не спрашиваешь, за что тебя взяли? Или безразлично?

Павел выдохнул и, подстраиваясь в тон, отозвался: — Почему взяли, я сам в машину сел.

Так, значит? — изумился собеседник. — Смелый, уважаю.

— Ладно, не сторожись. Прав ты. Никто тебя не арестовывал. Наоборот. Но это не моя прерогатива. Мне приказано тебя доставить, и все. А что так вышло, извини. Хотел ребят лишний раз потренировать. А тут вон как вышло. Хотя, ты им постарайся пока не попадаться. Обиделись, поди, крепко.

— Я и не собираюсь, — Павел и не хотел перечить, а не сдержался.

— Отставить разговорчики, лейтенант, — неуловимо изменился майор. — Сейчас тебе придется с большим начальством общаться, так что постарайся с ним так не разговаривать. Усек?

— Так точно, — Павел сообразил, что субординацию никто не отменял. А его противодействие органам можно трактовать двояко:- «Кому, случись что, докажешь, мол не представились. Предъявят сопротивление власти и ага…»

Тем временем машина вылетела на открытое пространство. Глянув в окно, Говоров с замиранием сердца сообразил, что совсем рядом мелькнули узнаваемые очертания Красной площади.

Автомобиль, почти не сбавляя скорости, влетел в распахнутые ворота и покатил по узеньким дорожкам Кремля.

Нарком задумчиво сидел в своем кабинете. Уютный свет настольной лампы выхватывал лишь полукруг массивного стола, стопку бумаг, исчерканных разноцветными карандашами.

Зевнул, потер тонкими пальцами натруженные глаза: «Кобе не спится, а все должны торчать на рабочих местах. Хотя, кто знает, в какой миг Хозяину приспичит вызвать на доклад, или просто побеседовать. Но это всяко лучше, чем не дождаться вызова».

Тихонько звякнул телефон внутренней связи. Порученец сообщил о новости. Но не настолько важной, чтобы быть переданной по правительственному, закрытому каналу.

«Ага, по закрытому, — Нарком усмехнулся. — От кого закрытому? Вот то-то. Лучшая защита от подслушки — отсутствие ненужных разговоров.»

— Что? — буркнул он в поднятую трубку. — Кого? Какого летчика? А, этого. Ну ладно, пусть Семенов подождет в приемной.

«Идея, конечно, здравая. Однако — мелочь. Несомненно, создание какой-то там эскадрильи не заслуживало внимания «Самого». Но приказ есть приказ. Выполнить его нужно аккуратно, точно и в срок.

«Что же касается летчика… Это отдельный вопрос. Будем рассуждать, — опытный царедворец привычно разбил задачу на пункты: — Кому выгодно? — раз. Кто инициатор? — два. И наконец, что можно получить из этого? — три.

— Информатора? Чушь. О чем он будет докладывать? Стоп. Торопимся. Давай с начала. Итак. Фамилия эта прозвучала после визита генерала Россковского. Следовательно, рекомендовал он. Почему? Непонятно. Не в том положении этот враг народа, чтобы лезть с просьбами, тем более о каком-то неизвестном летчике.. Значит, чем-то рассказ об этом человечке Хозяина заинтересовал.

А зачем он вообще прикармливает этого троцкиста?

Найти опытного и, главное, преданного человека на место командующего армией трудно, однако не невозможно. Тогда остается одно. Товарищ Иванов хочет создать из этих бывших «героев гражданской войны» некий противовес нынешним выдвиженцам. Возможно.

Хотя, у меня на этого генерала зуб точно растет. Ну, это понятно. Хотя, знал бы он, что если по мне так нафиг не нужно было сажать его. Коба приказы не отдает, он рассуждает, и советуется. И попробуй только не угадай. Это политика.»

Результат размышлений матерого интригана, еще не до конца сформировавшийся, уже забрезжил в голове Наркома.

Он поправил бумаги, лежащие на столе, закрыл папку с которой работал, и приказал адъютанту: — Зови Семенова, а летчик пусть пока ждет.

Начальник отдела особых операций, как обычно, спокойный, чуть ироничный, прикрыл дверь и вытянулся у порога, козырнув сидящему за столом.

— Проходи-проходи, дорогой, — кивнул на стул, приставленный к столу для совещаний, хозяин, улыбнулся радушно, однако из-за стола не встал.

— Ну а теперь рассказывай, чего твои молодцы натворили? — привычка к многозначительности не раз выручала наркома. Не зная о деталях, он, тем не менее, вел себя, как владеющий всей полнотой информации.

Семенов поддался на провокацию. Тяжело вздохнул и развел ладони в покаянном жесте:

— Виноват, Лаврентий Павлович. Хотел поднатаскать ребятишек на захват в условиях города.

— Ну? И? — холодно блеснули в свете настольной лампы знаменитые пенсне наркома.

— Я даже и не заметил, как все случилось -Вынуждено признался в оплошности командир особой группы. — Вроде смотрел во все глаза.

— Сержант Иванцова шла наживкой. Остальные работали на захват. Все по плану. А затем — секунда, и вся группа с отбитыми, хм, причиндалами, — подобрал обтекаемое выражение командир.

— Что, и Катерина? — не удержался от грубоватой шутки хозяин.

Семенов увел взгляд, понимая, что шутка для него лично ничего хорошего не предвещает.

— Никак нет, — он сдержался и ответил, не меняя тона: — Она разоружила этого лейтенанта, но расшифровалась. В общем, незачет.

— Паслушай. Я тебя что, про тренировку спросил? — проснулись горские корни Руководителя грозного ведомства.- Я спросил про летчика. Что ты можешь про него сказать?

— Боюсь обобщать, но что-то в нем не так, — подобрал, наконец, объективное определение своему ощущению Семенов. — Обычный, не особенно умен, простоват. А вот в глубине, какая-то изюминка. Я не готов однозначно ответить. Нужно время присмотреться.

«Выходит, что-то учуял, — резюмировал про себя Лаврентий. — Ай Коба, ай молодец. Я всегда говорил, он на порядок выше всех нас. По одной, короткой фразе уловить нечто и среагировать. И человечка зацепить. Так, так. В который раз понимаю. Перечить хозяину — себе дороже. А вот паренька этого теперь нужно поближе рассмотреть. Возле себя притормозить было бы интересно. Тем более, что Хозяин ничего не делает просто так. Может вспомнить в самый неожиданный момент.»

— Знаешь что, Семенов, а давай ты с ним ближе познакомишься.

Майор чуть дрогнул бровью: — Как скажете, Лаврентий Павлович.

Даже не понимая чего-то, он не считал нужным переспрашивать.

— Так и скажу. Прикомандируем его к вашему отделу. Присмотрись, наведи мосты. А там видно будет.

— Есть, — озадаченно ответил оперативник. — А как он, согласен?

Нарком покривил губу: — А у нас «нет» не говорят. Правильно я говорю, товарищ Семенов?

Майор вскочил: — Так точно. Разрешите идти товарищ народный комиссар?

— Ишь ты, обидчивый какой? — усмехнулся собеседник. — На обиженных, сам понимаешь, в бараке вся работа.

— Сиди и учись, — сыграл интонацией начальник.

Ожидая вызова к высокому начальству, Говоров вовсе не скучал, был занят постижением внезапно проявившихся ощущений в момент его неудачного захвата сотрудниками НКВД: «Могу, но как этот механизм запустить? Неизвестно».

От размышлений оторвал голос адъютанта. Он приподнялся из-за стола и кивнул, приглашая Павла пройти в кабинет.

Проходя мимо открытой двери кабинета, соседнего с приемной, Павел заметил огромного человека в форме. Особенно бросились в глаза его руки. Такими руками можно было легко свернуть бычью шею.

«Охрана? Это правильно, хотя… " — Павел не додумал, и прошел в кабинет.

Лицо, человека, сидящего в глубине кабинета, оставалось в тени, но что-то подсказало — это он, так часто виденный на газетных фотографиях нарком.

Павел замер, отрапортовал: — Товарищ Народный комиссар, лейтенант Говоров прибыл по вашему приказанию.

— Вольно, лейтенант, — отозвался хозяин.

Он внимательно всмотрелся в простоватое лицо летчика.

— Действительно, — словно отвечая сидящему поодаль майору, произнес нарком. — Хотя, внешность порой обманчива.

— Вот что, лейтенант. Коротко говоря, тебе выпала огромная честь и ответственность. Служить в подразделении, которое занимается…

Звонок, длинный и пронзительный, прервал его слова. Он поднял трубку стоящего особняком аппарата. И одновременно махнул рукой, выпроваживая присутствующих.

— Да, у аппарата, — сдержанно ответил он абоненту. — Вызывает? Понял. Скажите, прибуду через пять минут.

— Павел еще не успел среагировать на изменившуюся ситуацию, а непонятно как успевший оказаться рядом Семенов уже вытянул его из кабинета.

— Все-все, аудиенция окончена. Остальное мы как-нибудь сами, — он повел лейтенанта по пустому коридору.

— Значит, так, Говоров Павел. Сейчас идем ко мне и пообщаемся. Не боись, прорвемся, — совсем не по-уставному подмигнул он младшему по званию.

Они покинули здание и на той же черной машине выехали из величественных ворот.

Глава 5

Они покинули здание и на той же черной машине выехали из величественных ворот.

Поздняя ночь, как оказалось, вовсе не самое спокойное время для ведомства, которое представлял улыбчивый майор.

— Входи, Павел, — пригласил он гостя, войдя в небольшой кабинет. Где, на каком этаже, в каком районе столицы он находился, Говоров так и не понял. Но явно, не на знаменитой Лубянской площади.

Никакой помпезности, скорее, похоже на школу Осоавиахима при домовом комитете.

Ободранный диван. Зарешеченное окошко, лампа в сто свечей под засиженным мухами абажуром. Стол и три стула. Вот и весь интерьер. Не считая огромного, во всю стену, сейфа. Матерого, еще царского. А вот обязательного портрета вождя над столом не оказалось. Висел только легкомысленный плакатик, где молодцеватый колхозник в косоворотке, скалясь, будто хватанул стакан уксуса, сжимал в мозолистой руке пачку карбованцев. «Заем…»

— Вот. Это и есть наше логово, — Семенов точным броском вбросил фуражку на одиноко торчащий из стены гвоздь.

Павел присел на стул и приготовился к продолжению. А вот хозяин замер на пороге и внимательно, словно сканируя сектора, осмотрел кабинет. Видимо, удовлетворенный осмотром расслабился и занял свое место за казенным, с традиционным зеленым сукном, столом.

— Отвечаю, — опередил он раскрывшего было рот лейтенанта.

— Первое — принят о решение создать особое подразделение истребительной авиации, которое будет обеспечивать безопасность передвижения высших лиц государства. Твоя кандидатура получила одобрение на самом высоком уровне. Скажу больше. На высочайшем. Усек? То-то. Однако дела такие с кондачка не решают. Правильно? Пока создадут структуру, пока техникой обеспечат. В общем, время уйдет.

А держать тебя, мил человек, в запасе неразумно. Вот и было принято решение. Послужить тебе пока у нас. Не корчи из себя чучело совы. Нормальная служба. Отдел по специальным операциям. Звучит? А то… Кого ни попадя не берут.

— Вопрос второй. Почему тебя? Правильно. Нет у тебя, мил человек, ни подготовки, ни знаний. А есть то, чем ты моих орлов сделал. Проглотил бы, глядишь, и обошлось, хотя не знаю, где бы ты тогда эти месяцы своего самолетика дожидался? Подсказать? Ну, смотри.

— А так — и проверка, и польза Родине. Логично?

— Не перебивай старших, — шутливо прихлопнул папку, лежащую на столе, Иван Пантелеевич. Вот, кстати, и дело твое. Хочешь глянуть? Ну и правильно, многие знания — многие печали.

И последнее, по порядку, но не по значению. Тут некоторые считают нас почти вурдалаками, в человечьем образе… Так вот. Заруби на носу. Говорю один раз. Я, Иван Пантелеевич Семенов, ни одного хорошего человека в расход не вывел. В этом я могу поклясться хоть на партбилете, хоть на Библии.

Есть государство. Хорошее или плохое. Неважно, но оно — мое. И есть его враги. Так есть, и так будет. И даже через пятьдесят лет, и через сто. А Государство и справедливость несовместимы.

Но, поскольку в своем деле я лучший, то могу себе позволить воевать с самыми матерыми врагами этого государства. И иметь такую роскошь, как чистая совесть.

Павел тупо уставился на майора: — Да что вы, Иван Пантелеевич, — наконец выдохнул он. — Какой из меня, даже не знаю, как сказать… Я же летчик. Мне без неба…

— Значит, ты летчик? А я, что, по-твоему, контрразведчиком родился? Может, я писателем стать хотел. И что? Мне теперь прийти в тот кабинет и вот так сказать: — Я писатель, мне без книг нельзя?..

— Знаешь, Паша, как сказал один, кстати, писатель с большой буквы. Ты его, может быть, не читал, но не суть… Так вот, сказал он, Паша: " …Плохо не то, что человек смертен, плохо то, что он внезапно смертен…»

— У нас приказы не обсуждаются. Или — или. Пойми, дурак, тебе интересное дело предлагают, а он еще кочевряжится. Ну? А что касается самолета, поверь, если пройдет все, будешь еще и взлетать, и садиться. В хорошем смысле этого слова.

Говоров растерянно оглянулся: «Отказаться? А потом? В лагерь? Но, судя по всему, лагерем тут не обойдется… А родители? Им потом как? Сын — враг народа.»

— Я согласен, — он выдавил это, словно приговор.

— Что-то мне говорит, ты не понял, — усмехнулся, враз растеряв благодушие, майор. — Не ты согласен, а тебя согласились принять в клуб. А в этот клуб пускают не каждого. И правило здесь одно — служить на совесть. И за честь. Предателей у нас не было, и не будет. Потому как не живут предатели долго. Вообще не живут.

— Я не пугаю. Теперь о деле. Подписок, там, расписок не берем. Пустое. Работа у нас живая, с людьми опять же. Но ты, Павел, пока еще не работник, так — стажер.

— Неладно, конечно, твое знакомство с товарищами по работе вышло. Но ничего, они ребята понятливые. Прикажет Родина на ежа… сядут, но ты уж постарайся с ними контакт наладить. Как? Тут я не советчик. Сам думай.

Стук в дверь помешал ему закончить.

— Ну что, как не родные, входите, — крикнул Семенов, подмигивая одновременно гостю.

Дверь распахнулась, и на пороге появились давешние носильщики. Они гурьбой ввалились в тут же ставшую тесной комнату. И в мгновение лица их скривило. Глаза уперлись в сидящего.

— Входите, не толпитесь… — поторопил майор подчиненных. Последней протиснулась в кабинет девчонка.

И стоило Павлу столкнуться с нею взглядом, как словно огромное, ватное одеяло ухнуло на голову. И он погрузился в беспамятство.

— Экий ты, парень? Припадочный, что ли? — майор озадаченно поскреб висок. — Как тебя в авиацию-то взяли? Оклемался? Слава тебе… А я уж думал, придется доктора звать.

Павел сообразил, что сознание его вернулось в реальность. Хотя теперь он уже ни в чем не был уверен:

А вот как с этим жить? Неизвестно. Летчик с провалами сознания. Анекдот. Да такого на пушечный выстрел к самолету нельзя подпускать». Он поднялся с кушетки и смущенно застегнул воротник гимнастерки: — Виноват, товарищ майор. Сморило.

— Да уж, — Иван Пантелеевич вернулся за стол. — Ребят я отпустил. Ни к чему им твои припадки наблюдать. Будем считать, ничего не было. Но и на оперативную работу я теперь тебя направить не могу, не имею права.

— Что же мне с тобой делать? Вот подкинул шеф задачку, — майор рассуждал так, словно и не было рядом подчиненного. Он перебрал папки, лежащие на рабочем столе: — Это не то, опять нет. Ага. Вот, пожалуй, сойдет. И место подходящее, — Семенов вчитался в бумажки.

— Решено. Слушай сюда, — он закрыл документ и начал рассказ: — Отдел наш особый и занимается делами особыми. И хотя в контрразведке все дела такие, но… Бывает обычный, так сказать, рядовой шпион, диверсант. Скороспелка. Их с началом войны у нас в тылу кишмя кишит. Немцы умело воспользовались тем, что в приказе номер 170, где говорится о введении красноармейских книжек, по недомыслию, а может и сознательно, в пункте семь бойцам действующей армии такую книжку и не предусмотрели. Головотяпство? Согласен. Однако представь. Десятки тысяч бойцов выходят из окружения. А документов нет. Правильно, собирались громить врага на его территории, малой кровью. А вышловот как вышло.

Немцы создали специальный полк Бранденбург-800, приписанный к Абверу. Генерал Пфульштайн, командующий спецназа вермахта, лично распорядился укомплектовать целый батальон этого полка офицерами и солдатами, владеющими русским языком.

— А задача их проста, как вилы. Смешаться с отступающими и устраивать диверсии, шпионить, а при удачном раскладе залегендировать внедрение. Не взвод, не рота, батальон. Представляешь? — Семенов повертел в пальцах карандаш. Отбросил и вздохнул. Говорить банальности ему было даже неловко: — Большую часть этих Бранденбуржцев мы, конечно, отфильтровали, но и среди этой плотвы оказалась настоящая щука.

— Разведчик высочайшего класса. Еще до войны работал на нашей территории. Язык, знание реалий, опыт. А кроме того — везунчик. Три медали от высшего руководства. Его мы вычислили. Парень попал под случайный обстрел и сейчас лежит в госпитале. Здесь, в Москве. Документы у него железные. Прошел все проверки. Павел вначале слушал внимательно, понемногу заскучал.

— Что ты вертишься? — заметил его движение майор. — Хочешь сказать, при чем тут ты?

Говоров пожал плечами.

— Объясняю. Я не зря обмолвился про его нюх. Стоит нашим людям попасть в его поле зрения, и можно считать — игра закончилась не начинаясь. Сообщить о провале он успеет, а мы потеряем прекрасную возможность. Потому и хочу я тебя, летчик, ему подставить. Выучки никакой, по учетам не засветился. Глядишь, и клюнет. Задача простая. Войти в контакт. Зарекомендовать себя… Он должен почувствовать к тебе интерес. Начнет вербовку — иди. Он, кстати, по докладам активно интересуется именно летчиками.

— На связи у тебя будет Катерина. Сержант Иванцова. Ну а кого еще? Остальные ребята только в дурдоме, санитарами, будут естественно выглядеть, а ее медсестрой пристроим, и порядок.

— Задача понятна? — усмешливо глянул он. — Тогда поговорим о деталях.

— Иван Пантелеевич. Я ведь не специалист. Как я его…

— А тебе и не нужно им быть. Повторяю. Твой плюс — полное отсутствие знаний. Он ведь будет проверять. И будь спокоен, так, что не заметишь. А он поймет. Это, как сказать, чутье.

— Кстати, и припадки твои пригодятся. Достоверность — это самое главное. Не устраивать же тебе, для правдоподобности, ранение?

— Хотя? Ты правша? — заинтересованно глянул майор на собеседника. — Шучу, шучу, — заметив, как вытянулось Пашино лицо, рассмеялся он. — Мы же не звери. Мы хуже — рационалисты. Ты нам целый нужен. Все. Решили.

Судьбоносная ночь окончилась. Рассветные сумерки за окном сменились первыми лучами солнца.

Легенду, правда, слепили крепкую. Но когда в одной палате и день, и ночь, бок о бок, то видны не строчки в истории болезни, а те мелочи, на которых и «палятся» даже опытные разведчики.

«Вот ведь, — тихонько постанывая в темноте, думал новоявленный больной. — Вместо чтоб сны смотреть, приходится изображать из себя контуженного. И это в самом сердце Родины, всего-то сто километрах от Москвы». Но ответственность победила. Взялся за гуж, так что ж теперь. Добросовестно отработав программу, кое-как задремал. Проснулся от крепкого толчка. Вернее, это ему показалось, что кто-то невидимый от души приложил его в бок. Распахнул глаза и с удивлением обнаружил, что рядом с кроватью никого.

«Спрятался? Да куда тут спрячешься?» — но необычности не окончились. В слабом свете от горящей в коридоре лампы сумел разглядеть, что все восемь соседей крепко спят. Только разноголосое похрапывание, да слабое оханье старшего лейтенанта, лежащего в углу, возле окна.

Павел незаметно повернул голову и вздрогнул. Того, из-за которого он и находился здесь, крепкого, с открытым, симпатичным лицом, капитана на своей кровати не оказалось. Только белела из-под откинутого одеяла простыня.

«Вот тебе и раз… — озадаченно выдохнул лейтенант. — И чего бы это значило? Может, по нужде вышел?» — предположил самое простое объяснение он. Но, судя по отсутствию халата и трости, на которую опирался раненый, ушел дальше, чем расположенный напротив туалет. Туда и в трусах добежать можно, и уж вовсе не обязательно палку брать.

Павел повертелся в тягостном раздумье: «А ну как сбежит? Вот стыдоба будет…»

Уже вовсе собрался встать и выглянуть в коридор, как заметил, что другой сосед, теперь уже справа, сонно поднялся с койки и двинулся в коридор.

«Приспичило ему», — в сердцах ругнулся наблюдатель. Занятый переживаниями, даже не заметил, как приоткрылась дверь, и в палату проскользнул капитан. Он ловко скинул халат, бесшумно прислонил палку к тумбочке и, умудрившись не скрипнуть ни одной пружиной на растянутом панцире, улегся.

Задышал ровно и спокойно, словно давно и крепко спящий. Однако, привыкнув к темноте, Павел сквозь сощуренные веки разглядел, что сосед внимательно следит за входом. И только когда вернулся ночной посетитель небезызвестного заведения, прикрыл глаза.

«Похоже, он просто следил, — сообразил лейтенант. — Но зачем? Или опасается? Но кого?»

Так и не отыскав ответа, задремал. Утренние заботы вытеснили из головы ночные непонятности. Павел, изображая из себя рубаху парня, пикировался с представителями наземных родов войск. Испытывая легкую зависть к элите армии, те не упускали случая подколоть летчика, впрочем, вполне безобидно. Наскоро прошел назначенные процедуры, а к обеду и думать забыл про все.

Новость, которую принес сержант из соседней палаты, ошеломила. В парке обнаружили убитого. Того самого пехотного лейтенантика, который выходил ночью по нужде. И вроде никакого криминала.. Тот выстрелил себе в голову. Причем, самоубийство было явным. Никто не видел ничего подозрительного, никаких следов. Пистолет в руке был его, табельным… Глухой пересказ и обсуждение происшествия быстро оборвались.

Сам по себе факт постыдный и глупый мог вызвать усиленный интерес, и никому из выздоравливающих вовсе не хотелось вместо положенного отдыха сидеть в прокуренном кабинете, отвечая на неприятные и скользкие вопросы.

Особисты, конечно, покрутились, но как-то вяло. Словно им было неприятно копаться в этом неприглядном деле.

Павел, которому вдруг стало весьма неуютно, недоумевал: «Неужели сам? Или все же имеется какая-то связь?..» Но, не отыскав ответа, махнул рукой и отложил гадание в сторону.

Случилось это через пару дней.

Плотный обед располагал к дремоте. К тому же, один из соседей, огненно-рыжий молоденький старшина, со смешной фамилией Воронок, смотался в город и вернулся с бутылкой «казенки». — День рождения, мужики… — радостно оповестил Серега окружающих. Правду говорят — как встретишь день рождения, так год и проведешь. Пусть хоть в госпитале, но на своих двоих…

Плеснув в припасенную с обеда тару и выложив на тарелочку ломоть тушенки, дружно подняли тост за именинника. Естественно, разделенный на семерых бутылки оказалось мало.

Посланный за добавкой новорожденный вернулся ни с чем.

— Обед, — развел он руками. Белобрысый капитан, лежащий рядом с Павлом, понятливо усмехнулся и вынул на стол пузатенькую бутылочку из-под физраствора.

— Медицинский, — заговорщицки произнес он, — вчера у сестер сменял… — он широко улыбнулся, — пусть именинник будет и сыт, и пьян, и нос в табаке.

Спирт оприходовали на удивление быстро. И в результате вечер завершился крепкими мужскими посиделками. Выручило, что зашумели уже после обхода, когда врачи убыли со службы. А медсестры, для порядка предупредив о необходимости соблюдать тишину, отстали.

Как это и бывает после хорошей выпивки, палата разделилась на несколько компаний. Кто-то негромко выводил песню, другой пытался рассказать свежий анекдот, а третий с пеной у рта доказывал превосходство только что поступившего в войска автомата ППШ над германским МП-40.

Паша, с удивлением заметив, что выпитое подействовало на него, с воодушевлением хлопнул по плечу приятельски улыбающегося ему Николая. Капитан хмыкнул и кивнул на сыплющего терминами пехотного:- А ты сам автомат в руках-то держал? Или у вас, летных, только пистолетики?

Эта легкая, высказанная с благожелательной интонацией, шпилька внезапно завела лейтенанта. Он приобнял соседа и громким шепотом сообщил тому: — Да нужен мне тот шпалер. Я, можно сказать, тысячу таких в руках держу.

— Так и тысячу? — капитан отмахнулся, разгоняя табачный дым. — Знаю я ваши «ишаки». Пулеметик — тьфу.

Пашу понесло.

Он зажмурил глаз и, наведя резкость, выдал: — Какой там «ишак», я ЛаГГ с фронта пригнал. Эк-кссспириминтальный, — с трудом выговорил он слово. — Тсс. С испытаний. Вот это машина. Всем капут. Зверь. ЛаГГ-ЗМ, слышал? Вот то-то, что и нет. И никто не слышал. Я-то уж точно скажу. Никто. Одну машину сдал, а сейчас обратно, новый образец… — он удивленно прислушался к своим словам. Остатки затуманенного рассудка попытались протестовать.

Капитан протянул приятелю наполненный до половины стакан: — Ну, за Сталинских соколов.

— Не выпить под такой тост? — Павел залихватски опрокинул стакан. Горло привычно обожгло.

Он запил огонь водой, отдышался. — Я, понимаешь, сумел… — он уже не совсем понимал, что говорит. — Я машину спас. Посадил, на одно шасси. Ну, конечно, стукнуло, не без этого… А генерал так и сказал: «Ты, лейтенант, герой». Вот, отправили подлечиться… — Пока машину готовят, пусть, — говорят, — как человек, отдохнет, подлечится.

Николай понимающе качнул головой: — А я думаю, что-то летчик на контуженного не похож… — вроде как между прочим обмолвился он.

— Тсс, — Павел прижал палец к губам. — Государственная тайна. Никому, — он, удивленно понимая, что не может остановиться, начал рассказ о достоинствах этой новой, только что возникшей в его голове машины. Слушатель кивал, в нужный момент легонько удивлялся, хлопал в восторге по матрасу заправленной кровати, восхищаясь мощью советского оружия, и вообще был свой в доску парень.

— Так значит, скоро в поход. — оборвал Николай беседу, когда Паша начал повторяться. — Ну что ж…

— В далекий край товарищ улетает. — Негромко напел капитан. И, подхватив с кровати гитару, провел пальцами по струнам и продолжил куплет.

Допел одну песню, начал вторую. Компания окружила запевалу и принялась нестройно подпевать. А Павел дико оглянулся и рухнул на подушку, чудом не снеся затылком спинку кровати. Секунда, и он уже спал.

Пробуждение вышло непростым. Так его не колбасило даже после жидкости от обледенения… Впрочем, и остальные чувствовали себя не лучше. Зеленые лица. Мутные глаза. Одно хорошо — никто не помнил, чем закончился сабантуй. Потому лежали молча и мужественно пытались перебороть последствия грандиозной пьянки.

Павел мучительно пытался вспомнить, что он вчера говорил, и словно в тумане начали вырисовываться контуры какого-то рассказа. Словно он сам был сторонним слушателем. «Вот это да! — сумел удивиться он. — Герой? Ну ты дал…»

Однако думать дольше не хватило сил. Кое-как умудрился заснуть. А когда проснулся, день уже клонился к вечеру. Не сумев перебороть последствия возлияния, соседи выклянчили у кастелянши спирта и поправляли здоровье.

— Ого, летчик, вставай, проспишь все, — уже оживший танкист протянул Паше стакан: — На, дерни…

Но тут с кровати поднялся капитан. Он разительно отличался от помятых и всклокоченных соседей по палате.

— Ему не наливай… Парень сказал, ему на свидание вечером. Нельзя.

— Это святое, — согласился чернявый старлей. — Завидую.

Он качнулся и прошел к уже разгорающейся компании.

— Не стоит, Паша, — склонился к нему капитан. — Чую, не стоит.

Павел кивнул и, не имея сил спорить, закрыл глаза. И словно провалился в сон. И поэтому проспал все, что случилось дальше. Упав на «старые дрожжи» спиртное разбудило в собутыльниках неожиданную энергию.

Одно неловко сказанное слово вызвало приступ бешеной ярости. Миг, и вот уже вся компания сошлась в нешуточной схватке. Драка была столь скоротечной и стремительной, что дежурный застал только дикую картину. Двое лежали с разбитыми головами.

Говорливый старлей корчился на полу с торчащим из живота кухонным ножом, а оставшаяся в живых парочка каталась между кроватей, завывая и рыча вовсе по-звериному. Они уже разодрали друг другу лица и теперь норовили вцепиться зубами в горло. Дежурный замер и, видя, что остановить побоище не в силах, выскочил из палаты. А когда вернулся с подкреплением, застал только трупы.

ГЛянул на мирно спящего Павла и стоящего у дверей капитана.

— Что это? — только и сумел произнести он.

— Перепили, — пожал плечами Николай. — Лейтенант-то спал, а эти, как вчера начали, так второй день гудят. Видно, спирт попался неудачный

— Ты, лейтенант, лучше помалкивай, — шепнул доброхот ничего не соображающему соседу. — Наша удача, что мы сегодня с ними пить не стали, а то, кто знает, что там за химия была. И вообще, может, оно и к лучшему… — задумчиво окончил капитан. — Ты вчера столько наболтал, что впору самому в органы идти. Но я понимаю. Ты парень нормальный, только перебрал.

Озадаченно припомнив свой вечерний треп, Паша в очередной раз удивился: «Какая сила заставила его нести подобную чушь?» Впрочем, поразило не столько выдуманное, сколько готовность, с которой он готов был выложить самые сокровенные секреты первому встречному… И только сочиненная подсознанием история спасла его от полного провала.

Когда утихла суета и разбирательства, вызванные массовым помешательством сразу шестерых пациентов, Павел осмелился выйти на связь.

Санитарка, хмуро вытирающая пробирку, покосилась на франтоватого пациента: — Ну, и кто просил?

Вопрос прозвучал слегка неожиданно. Лейтенант смущенно пожал плечами: — Да я вроде и выпил всего ничего… А вот оно как вышло.

Связная глянула на него из-под низко повязанного платка: — Хорошо сам живой остался. А вот ребят, из-за твоей глупости погибших, уже не вернуть.

Паша остолбенел: — А я-то причем? Они ж сами…

Девчонка, словно вынужденная общаться с дефективным, тяжко вздохнула: — Сами они могли только до свинского состояния нарезаться. Такой вот хитрый напиток им кто-то подсунул, — соизволила пояснить разведчица. — Ну, ладно. Про твои выдумки я доложу, пусть майор решает.

Она сердито замахнулась на собеседника тряпкой: — А ну пошел отсюда. Ишь, хвост распушил. — Громко отбрила сестра ухажера. Павел недоуменно отшатнулся, но пересилил себя.

— Подумаешь, королевна, — пробурчал он, отходя.

Николай вынырнул, словно ниоткуда: — А ты, смотрю, парень не промах. К новенькой уже клинья бьешь… — одобрительно усмехнулся сосед. — Да ты не красней. Дело молодое. Только зря. Она — девка с гонором. Уже троих отшила.

Лениво переговариваясь, они зашагали в сторону палаты.

— А пошли воздухом подышим, — внезапно остановился капитан. — Чего в духоте сидеть? — и, не дожидаясь согласия, двинулся в парк.

Задумчиво глядя на зелень, укрывающую дорожку от посторонних глаз, Павел вдруг осознал — сейчас что-то случится. И зависеть от этой беседы будет очень много.

Он замер и повернулся к нагоняющему его капитану. — Ну, рассказывай, — опережая слова спутника, предложил он. — Не зря ведь меня сюда завел.

Николай усмехнулся: — Ну, что ж, это ты верно понял. Разговор у нас будет серьезный и даже, можно сказать, определяющий.

— Проходил я давеча мимо одного кабинета. Такой, неприметный. И услышал интересный разговор. Двери у нас — сам знаешь — фанерка. Так вот. Один из померших на днях наших соседей по палате стукач был. И успел тот кляузник на тебя, Паша, донос состряпать. Все твои разговоры про новый самолет и про испытания… в общем, все успел на бумагу нанести и по команде переправить. И выходит, что попал ты, мил человек, как кур в ощип. Понимаешь?

— А серьезные люди в том кабинете озадачились, и вовсе не тем, какая ты сволочь и болтун. Им куда интереснее стало, как это так вышло, что все вокруг плохим спиртом потравились, а мы с тобой нет. И понял я, что держат они нас с тобой, Паша, за шпионов немецких, или просто вредителей, что, впрочем, положения нисколько не улучшает. Вернее, даже не так. Тебя они записали во вредители, а меня в шпионы. Вот так-то вот. А поскольку в моем случае доблестные чекисты не ошиблись, то тебе деваться вовсе некуда.

— Как не ошиблись? — сумел выдавить летчик, онемев от простоты, с которой его спутник сообщил это.

— Ну а что такого? — недоуменно поднял бровь капитан. — Разведка — такая же естественная составляющая военных действий; ты же не удивляешься, встретив в воздухе самолет противника. Так из-за чего сейчас столько эмоций. Ты — летчик, человек, облеченный высоким доверием начальства, и мой интерес к твоей персоне вполне естественен.

— Короче, — капитан чуть сдвинулся, перекрывая Павлу возможность к побегу. — Вариантов у тебя никаких. Местный опер сделал запрос и теперь ждет ответа, по результатам которого и будет решена твоя судьба. И сдается мне, ответ не заставит себя ждать. А ежели ты вдруг, паче чаяний, решишь играть в патриота, то я тебя просто застрелю. Быстро и качественно, — Николай хлопнул по расстегнутой кобуре. — В общем, куда ни кинь, везде клин, товарищ лейтенант, — он улыбнулся открыто и беззаботно. — Но я думаю, что ты человек сообразительный и примешь верное решение.

Павел, продолжая играть роль, возмущенно дернулся: — Да я…

— Что ты? — перебил его капитан. — К чекистам пойдешь? Так они, даже если удастся убедить их, что я враг, тебя все одно шлепнут. Опять-таки это ежели уйти отсюда сможешь. Сам пойми, у меня в том вовсе интереса нет. А я уж постараюсь тебя не выпустить. Потому и говорю — клин.

— Выходит, влип я? — сжал губы летчик. Он как-то незаметно и сам поверил в то, что попал в ловушку.

Николай склонил голову, наблюдая борьбу чувств на лице партнера: — Выход есть всегда, — наконец отозвался он. — Про комнату я это слегка приврал. Слава всевышнему, не успел стукач доложить о твоей откровенности. Это, кстати, моя заслуга. А в остальном — все так, как оно есть. Поэтому, единственно, что может продлить твое существование на этой грешной земле, так это сотрудничество. Иными словами. Предлагаю стать тебе, Павел, моим агентом, со всеми, так сказать, последствиями.

Прямодушие вербовщика подкупало. Находясь в глубоком тылу противника, он держал себя так, словно вел беседу в полной безопасности.

— Подумать можно? — буркнул лейтенант в попытке оттянуть неизбежное.

— А смысл? — состроил легкомысленную гримасу капитан. — Думай не думай.

— Ну и что ты хочешь? — угрюмо поинтересовался Павел.

Глава 6

— Паша, не знаю, чем уж он тебя напоил, но натворил ты дел. — Майор поднялся из-за стола и прошелся по кабинету. Сапоги с мягкими подошвами ступали легко и неслышно.

— Как теперь из ситуации выбираться? А?

— Хотя, нет таких крепостей, которые не сумели бы взять большевики, — он замер, глядя в зарешеченное окно.

Минута показалась сидящему на потрепанном диване летчику вечностью.

Рапорт связной о событиях в госпитале потребовал срочного принятия мер, и старший группы принял решение лично выслушать разведчика.

— Сегодня я докладываю о новом повороте туда, — командир кивнул в сторону висящего над столом портрета. — Молись, чтобы все прошло удачно. Хотя с кондачка такие вопросы не решаются, — особист вернулся за стол. — Немец в тебя вцепился прочно, да это и понятно. «Сыворотка» осечек не дает. Хорошо еще, ты умудрился вместо правды хоть такую ахинею придумать, это вообще чудо. Поэтому, думаю, нужно из ситуации выжать максимум.

Однако, если удастся получить одобрение наверху, готовься к самому непредсказуемому. Пойми, может сложиться большая игра, в которой будут задействованы такие силы и интересы, что и представить страшно, не только сказать. Но попытка, как говорит наш начальник, не пытка.

Еще раз выслушав все, что сумел вспомнить Павел о своих импровизациях, майор усмехнулся: — Ладно еще хоть не ракету изобрел, а то бы вовсе край.

— Кого? — недоуменно вскинулся Говоров, услышав незнакомое слово…

— Не бери в голову, это я так. — отмахнулся командир, отпуская подчиненного.

Результатом этой беседы стал разговор, состоявшийся поздним вечером того же дня в кабинете с дубовыми панелями и горящей на рабочем столе лампой с зеленым абажуром.

— И что? — поднял голову комиссар, выслушав доклад. — Какие будут предложения?

Стекла очков блеснули, отразив стоящего по стойке смирно майора. — Да ты садись, или как говорят, присаживайся, — кивнул горец на стул.

Опытный разработчик прекрасно понимал, что момент весьма щекотливый. Никто не любит сложностей, а тем более с непредсказуемым результатом. А то, что игра, предложенная командиром особого подразделения, весьма и весьма опасна, было понятно с первого взгляда.

Нарком задумался, уперев взгляд в затянутое волнистой кисеей окно. Наконец прервал молчание и решительно вынул из стоящего на зеленом сукне стола стакана толстый двухцветный карандаш:- Вот что, Иван, на свой страх и риск поручаю тебе и твоему летуну задание. Суть проста — это, ежели коротко, дезинформация.

— Мы думаем, — витиевато обозначил сановный чин свое решение.- Мы думаем, в случае успеха, получить весьма приличные дивиденды. Хотя, чего это я вокруг, да около. А суть в следующем. Сейчас нам трудно. Враг стоит у самых ворот, но это временное явление.

Он шевельнул бровью: — Это не штамп, а реальность. Стратегически мы способны за пару лет перемолоть не только фашистов, но и кое кого еще. Маховик раскручивается медленно, но если он наберет ход, остановить будет невозможно.

И думать о будущем мы должны уже сейчас. И все расчеты аналитиков говорят: будущее за тем, кто первым сможет освоить новые виды топлива и наладит выпуск более передовой техники. Многое уже сделано для этого, но есть и неудачи. Одна из таких — это разработка нового истребителя-перехватчика. Называется он,. — нарком пододвинул к себе перекидной календарь. — Называется самолет БИ-1. По фамилиям конструкторов. Березняк и Исаев. Самолет этот необычный. Однако, хотя первые испытания были успешными, дальше дело не пошло. Разбились уже три опытных образца. Принято решение признать этот путь ошибочным. Но… — тут хозяин кабинета даже поднял палец. — Знает об этом лишь несколько человек. И больше никто. А на поверхности, по крайней мере в той части, которая могла каким-то образом оказаться известной врагу, факт, что аппарат показал феноменальные скоростные качества. Он превосходит все существующие самолеты по скороподъемности в десять раз.

— Представляешь? В десять. Взлетает такой самолет с аэродрома за несколько секунд и за одну минуту успевает сбить любой истребитель врага. Скорость самолета в горизонтальном полете восемьсот с лишним километров. Еще чуть-чуть, и он преодолеет скорость звука.

Семенов недоуменно уставился на командира: — Но как же мы своими руками отдадим врагу?.. А если они сумеют создать на его основе?..

— А и пусть. — Усмехнулся сидящий в кресле. — Пусть разбираются, пусть радуются. Они будут в восторге. И потратят столь необходимое время и силы на то, чтобы выяснить простую вещь. После достижения скорости звука самолет становится не управляем. Мы не знаем почему, но есть мнение, что преодолеть этот порог невозможно. Наши ученые говорят это в один голос, а они знают, что отвечают за свои слова головой… Все. Детали тебе разъяснит мой помощник. Бумаги получишь, а утром этот, как его, Говоров, должен убыть на испытательный полигон. Он расположен под Свердловском.

— А перед отъездом пусть лейтенант сообщит агенту, что направлен в поселок Билимбай. И только. Таким образом, мы выясним, известно ли немцам, что расположено в том районе. Если немцы знают о дислокации полигона, то они вывернутся наизнанку, чтобы выйти на связь со своим агентом. Да, и еще: есть предложение наградить лейтенанта. Как мне помнится, он чего-то там сбил… Вот и представьте его к ордену и оформите документы на присвоение внеочередного звания. Ну, скажем, капитана. Пусть клюнут покрепче.

Павел выслушал приказ об отправке в тыл с непроницаемым лицом. После сумасшествия последних событий он уже ничему не удивлялся. «Нужно для дела, что ж, военный человек обязан выполнять приказы. А обсуждать бессмысленно и опасно».

Однако смутило не то, что его, боевого летчика, отправляют в тыл, а короткая справка о предстоящем истребителю задании. Освоить совершенно новый, с невероятными возможностями самолет — это как раз нормально. Но сказанное негромким голосом задание, которое ему надлежало исполнить позднее, вызвало легкий ступор.

Майор понимающе следил за ним: — Пойми, Паша, так надо… И если я не сообщаю тебе всего, то это лишь для пользы дела. Представь на миг, что тебя станут спрашивать. И спрашивать умело. С такими препаратами и ухищрениями, рядом с которыми снадобье твоего капитана — это так, легкое снотворное. Сможешь ты сохранить в тайне правду? Не спеши отвечать. Знаю. Ты выдержишь допрос первой степени, возможно — второй, но, в конце концов, ломается любой. И тогда… понимаешь? Вот и молодец.

Документы оформили с невероятной быстротой. И уже на следующий день в госпиталь пришел приказ о направлении капитана Говорова в расположение почтового ящика, расположенного в глухой сибирской тайге.

— Странно, — пробурчал летчик, уже сменив больничный халат на новенькую форму военлета. Он забежал в палату за оставленными в тумбочке вещами. — Отправляют в какое-то богом забытое место. Би-лим — бай, — прочитал он почти по слогам.

Сочувственно кивающий ему капитан замер.

— Куда, говоришь? — переспросил, словно не расслышал сосед. А когда тот повторил, придержал приятеля за рукав гимнастерки, шепнул ему на ухо: — Ты, Павлентий, главное не забывай. То, что сейчас отправляешься к новому месту службы, а не в подвалы Лубянки, это моя заслуга. Служи. Повышай уровень подготовки, а когда придет время, я тебя отыщу. И не вздумай хитрить. Выбор уже сделан…

Павел сник, выдернул руку, и тяжело вздохнул. — Чтоб тебе… Помню я. — он перекатил желваки. — Эх, моя бы воля, пристрелил бы я тебя, и концы в воду.

Капитан весело усмехнулся: — Ну, это как раз не поможет. За мной не самая глупая в мире разведка. И будь уверен, предоставить, куда нужно, доказательства твоей, кхм, глупости, найдется кому. Коготок увяз, Паша. Поздно.

И вот опять стучат вагонные колеса. Однако вместо шершавых досок теплушки — мягкий матрас купе.

«Остались еще в стране и такие вагоны, не для всех, правда…» — Павел лежал на верхней полке и смотрел на мелькающие за окном встречные составы. Поезда шли почти без перерыва. Техника, товарные вагоны, воинские эшелоны.

«Идиоты. — Усмехнулся свежеиспеченный капитан. — С кем тягаться вздумали, одно слово — швабы.»

Наконец долгое и, несмотря на относительное удобство, изматывающее путешествие завершилось.

До места назначения добрался на попутке. Помог военный комендант вокзала. Он с пониманием отнесся к просьбе моложавого орденоносца и тормознул отъезжающий от перрона грузовичок.

Однако место новой службы повергло в изумление. Пройдя тройную проверку, Павел увидел старый полуразрушенный завод. Скорее всего, литейное производство. На фронтоне кирпичного здания виднелись полустертые цифры. Одна тысяча восемьсот сорок девятый год. Встретил его приземистый мужчина. Кожаное теплое пальто, мягкая шляпа, а под ней изуродованное лицо. Багровые шрамы через все щеки и лоб ведущего конструктора.

— Да ты не тушуйся, — заметив, как испуганно вильнули глаза новоприбывшего, скривил сожженную губу хозяин.

— Топливный бак рванул, еще повезло, глаза целы. Тебе тоже придется к нему привыкать.

— А что за топливо? — удивился летчик, двигаясь к скрытому за зданием литейного цеха ангару.

— Керосин тракторный, — просто отозвался инструктор. — И концентрированная серная кислота. Отличная, девяноста восьми процентная. Окислитель. И все это дело под давлением идет в двигатель. На четыре кило кислоты литр керосина. Прожорлив малыш. Ну, да не спеши… Еще успеешь устройство изучить. Одно скажу, — Палло обернулся, — реактивная тяга — это будущее. И мы сейчас с тобой творим историю.

— А где старый испытатель? — поинтересовался летчик. — Я бы с ним пообщался, быстрее в курс вошел.

Конструктор поскучнел: — Понимаешь, разбился Григорий Яковлевич. Сгорел, вместе с машиной. Геройский был летчик. Семьдесят боевых вылетов за два месяца, семь сбитых, а вот… Ну да что говорить. Это работа. Мы ведь машину за тридцать пять дней создали без чертежей практически. Аккурат двадцать второго июня приказ подписали, а в августе планер уже в трубу пошел.

И тут Говоров увидел самолет. Раскрашенный в два цвета истребитель белел светлым брюхом и походил на кита-касатку. Смутило отсутствие винтового оперения на носу.

— А как он летает? — не выдержал истребитель.

— Быстро, ох быстро, сынок, — Палло провел крепкой ладонью по лакированному дереву фюзеляжа. — Девятьсот километров. Не кот начихал.

— Но и жрет, скотинка. Шесть кило в секунду.

Павел обошел машину. Уставился на круглое сопло, торчащее в хвостовом оперении.

Однако выводы делать не спешил. Уж больно не похож оказался чудо-самолет на все, виденное раньше.

Доведись Паше выбирать, он, возможно, и не согласился бы поменять штурвал боевого истребителя на пилотирование сырого, да что там сырого, вовсе еще неиспытанного самолета. Странного, непривычного, да к тому же угробившего уже одного испытателя. Но военный человек обязан подчиняться приказу, каким бы тот ни казался ему диким. Потому за изучение новой машины взялся летчик с обстоятельностью и энтузиазмом.

И странное дело, чем больше он узнавал о возможностях экспериментального истребителя, тем сильнее хотелось ему испытать его в воздухе. Но мешало многое. А в первую очередь то, что БИ-3, как назвали новую версию перехватчика, собирали практически с нуля. К тому же, обжегшиеся на молоке конструкторы решили отказаться от применения деревянных конструкций.

Для новой модели изготовили металлический корпус, добавили хвостовой стабилизатор. Устав отрабатывать детали пилотирования на тренажере, Говоров все больше времени проводил в наскоро приспособленном под сборку цехе бывшего завода.

Сборщики, по-первости настороженно встретив молодого испытателя, быстро привыкли к молчаливому наблюдателю и занимались своим делом, вовсе не обращая внимания на летчика.

Павел сидел на пустом ящике из-под приборов и наблюдал за слаженными действиями мастеров. Неказистые, выряженные в порванные телогрейки и валенки, сборщики, тем не менее, дело знали. Посреди ангара уже стоял фюзеляж будущего самолета.

Монотонное звяканье инструментов, редкие фразы, которыми перебрасывались техники, навевали дремоту. Понемногу летчик задремал, голова склонилась на грудь, дыхание замедлилось. Сон выплыл из тайников сознания невзначай.

Он вновь стоит перед невысоким домиком, в той самой безлюдной деревушке. А может, и не было ее, той встречи, но стоит Паша в той же летной куртке, с лейтенантскими кубарями на петлицах возле косоватого крылечка и смотрит на плотно запертую дверь.

Миг, во сне возможно и не такое, и вот уже, миновав темные сени, словно перелетев по воздуху, оказался он в горнице. Та же тишина, прерываемая тиканьем ходиков с хитроглазой кошкой. И сидит все также в углу седобородый старикан с хитрой усмешкой на сморщенном от времени лице.

— Здравствуй, дедушка, — неожиданно произнес летчик. Старик кхекнул и добродушно, вовсе не так, как в первый раз, кивнул на лавку.

— Садись внучок, в ногах правды нет. Повзрослел, вижу, подрос, — окинул взглядом собеседника старик. Вот и в званье поднялся. Однако все то от лукавого. Нет еще у тебя коня богатырского, да и сам душой не созрел на дело ратное идти…

— Только ждать вовсе не в пору. Тяжкое время подходит. Поспешать нужно. Подсказку дам, но далее сам думать должен. Никто за тебя того не сумеет, — дед провел по скобленым доскам стола маленькой узловатой ладошкой. — Вот смотри, Паша. Конь твой быстрый, а вы его в прежнюю сбрую впрячь хотите, разве ж дело? Ну кто новый меч в старых ножнах держит?

Павел поднял глаза на хозяина: — А как, дедушка?

— Видел, в поле стрижи летают? Миг, и вот уже под самыми облаками вьюн. А рядом ворон кружит. Неспешно парит. Крыло у его так стоит, чтоб в небе плыть…

— Боле не скажу тебе ничего. И так много… И напоследок вот еще… Коня богатырского кормить нужно так, чтобы не клевером, а свежим овсом, да пшенички добавить, для сытости. Понимаешь? Ну, после поймешь…

Проснулся от звука сорвавшегося с лебедки груза. Подводя к фюзеляжу плоскость, рабочие неловко двинули вес, крыло накренилось и всей массой рухнуло на бетонный пол мастерских.

Тишина, последовавшая за стуком и дребезгом падения, оглушила. Все понимали, беда — она одна не ходит. Место крепления оказалось испорчено. Смятая дюраль, сорванные клепки. Восстановить в полевых условиях такое непросто и в спокойной обстановке, а уж когда со всех сторон торопят и наседают соглядатаи, и вовсе сложно. Рабочие замерли над покореженным крылом. Хлопнула тяжелая дверь, в цех ворвался планерист. Конструктор — сборщик, которому доложили о происшествии. Подбежал к стоящим.

Когда осознал, что случилось, повеяло холодом лагерного барака. Кому и что доказывать? Факт налицо. Оставленные без присмотра рабочие загубили судьбу госпроекта. Это не просто халатность, тут дело куда серьезнее.

Он затравленно обернулся к сидящему поодаль испытателю.

Павел, все еще находясь под впечатлением сна, перевел взгляд на лежащее крыло. Понимание пришло разом. Стриж. Вот оно. Рывком поднялся и быстро подошел к дверям. Задвинуть тяжелый засов еле сумел, но когда шкворень встал в паз, повернулся к наблюдателям.

— Не было никакого падения, — обвел взглядом группу техников. — Можете исправить крепление? — спросил у разработчика. — Согласовать с Москвой — моя проблема. Ваше дело — обработать вторую плоскость и заварить эту. Установите как есть.

Конструктор с сомнением взглянул на крыло: — Но…

Павел с удивлением прислушался к себе, ощущая непонятную решимость и уверенность: — Я знаю, что говорю. Приказ будет. А выхода у вас так и так нет. Однако, ежели в первом случае ночевать вы будете уже в подвалах НКВД, то во втором — есть возможность свалить все на меня. В крайнем случае, можете соврать, что заставил силой. Ну?

Его уверенность невероятным образом передалась остальным. Рабочие задвигались, конструктор выхватил карандаш и уровень, принялся измерять возникшее в результате случайности искривление.

— Попробовать? — он поднял изумленные глаза на Говорова. — С ума сойти. Такого не может быть. Угол составляет ровно тринадцать градусов. А крепление вовсе не пострадало. И вообще, достаточно проварить место деформации и зачистить.

— Так делайте, — Павел уже не просил, а приказывал. — Я в управление. Где у вас находится телефон? А вы подготовьте второе крыло.

Кабинет начальника испытательного центра оказался пустым. Палло уехал в Свердловск. Главный явно охладел к проекту и больше времени уделял разрабатываемому параллельно самолету.

Назвав телефонистке номер, который на прощанье продиктовал майор, Павел дождался ответа и представился.

— Паша, ты? — голос Смирнова звучал так отчетливо, словно тот находился в соседней комнате. — Рассказывай, что у тебя?

— Конструкторы выяснили, в чем была причина последней неудачи, — памятуя о необходимости соблюдать секретность, доложил капитан. — Но, для внесения изменений требуется приказ. Никто не хочет брать на себя ответственность… — пустился во все тяжкие летчик. — Идея простая, но пока согласуют… — он выдохнул. — Товарищ майор, прошу… доложите наркому. Мне на этом самолете лететь, и будь сомнения, звонить бы не стал.

Смирнов задумался.

— А что сказал главный? — уточнил майор.

— Так нет его, сборка встала, а командир в городе.

— Вот что, Паша. Сделаем так. Приказ я у «Самого» подпишу, но если что-то пойдет не так, ответственность на тебе. И помни, больше без самодеятельности.

Павел обрадовано пробормотал: — Спасибо, огромное вам спасибо, — но вдруг замер и совершенно неожиданно закончил: — Только сразу скажу, вопрос этот дела не исправит. Я тут посмотрел, посчитал… Без другого корма для лошадки не обойтись. На клевере далеко не уедем.

— Погоди, погоди… — майор на другом конце провода оторопело замолк. — А ты откуда знаешь, как его назвали?

— Чего? — отозвался в свою очередь недоумевающий капитан. Ну его, «корм»?.. Вынужденный прибегнуть к идиомам Смирнов не стал подбирать для топлива другого слова. Откуда знаешь, что «клевер» не тянет? Главный об этом только вчера доложил.

Паша махнул рукой, — «врать, так врать», — и отозвался: — Я же разведчик теперь. Выяснил. И самое главное… К тому, другому нужно, как бы сказать, «овса» добавить.

Майор крякнул: — Про это по открытой линии вообще говорить не стану. Вот что, раз ты настолько в теме, я подготовлю распоряжение, пусть тебя в группу разработчиков подключат. Может, и впрямь, что дельное подскажешь. Хотя… Ладно, слово вылетело. Все. Приказ, разрешающий доработку, вечером будет.

Положив трубку, капитан вытер проступивший на лбу пот. Умудриться, не зная ничего, влезть в совершенно секретное и темное дело — это уметь нужно. Хотя кто же мог знать, что пару керосин-окислитель на базе азотной кислоты назвали «клевером», тогда, как рассматривавшийся вариант с применением в качестве кислородного окислителя перекиси водорода, «овсом».

«Выходит, сон-то в руку, — размышлял он, шагая к цехам. — И все, что старик говорил, правда… Но тогда, значит, и первая встреча была. И все это после той водицы, что в ковшах была. И скорость моя, и сила».

За рассуждениями не заметил, как подошел к стоящему возле ворот в ангар часовому. Предъявил пропуск и заглянул внутрь. Рабочие уже заварили крыло и начали устанавливать его в пазы на фюзеляже. Самолет приобрел совершенно невероятный вид. Он стал походить на огромную птицу, стрижа или сокола. Однако возле машины Павел увидел старшего конструктора. Тот потрясал чертежами и визжал так, что закладывало уши: — Под суд, в трибунал. Да кто вам позволил?.. Слова перемежались забористым матом, и угрозами.

— Отставить, — рявкнул капитан, входя в ангар. — Я приказал, и что?

— А ты кто такой? — уставился на него конструктор. — Твое дело за ручку дергать.

Говоров спокойно взглянул в бешено-округленные глаза мастера: — Мои полномочия вы узнаете сегодня вечером. Приказ, подписанный «Самим», надеюсь, устроит? Также и разрешение на эти доработки.

Конструктор по инерции продолжал открывать рот, но упоминание имени всесильного наркома уже произвело свое впечатление. Разбрасываться такими словами? Подобную, в полном смысле самоубийственную, глупость мог совершить только умалишенный, летчик на такого человека вовсе не походил. Разработчик вспыхнул, крутанул рукой у виска. Жест можно было понять двояко. Либо делайте, как хотите, либо… Так или иначе, оставшуюся часть работы выполнили уже спокойно.

— Товарищ капитан, — наконец не выдержал один из техников. — А вы, правда, получили разрешение?

Понять его недоверие было несложно. Внести изменения, да еще настолько существенные, без нужных расчетов, без макета, без испытания в аэродинамической трубе, наконец, дело настолько немыслимое, что в случае отсутствия приказа, или на худой конец разрешения, всем причастным светило минимум двадцать лет лагерей. Без вариантов. А в самом пиковом случае могло выйти и лишение права переписки.

Для знающего человека приговор куда более трагичный, чем просто отсидка. Павел вытер испачканные руки ветошью: — Приказ будет. Это я вам обещаю. Так что работайте, товарищи. Все будет хорошо, — он произнес эти слова с максимальной уверенностью, за которой скрывалось легкое сомнение. И вовсе не в подтверждении. Шифровку майор, если обещал, пробьет. Тревожил результат.

«А ну, как все его сны и прочее — лишь плод фантазии? Тогда лучшим выходом для него станет катастрофа».

Однако минутная слабость на его поведении не отразилась.

Он успокоил рабочих и отправился в КБ.

Нужно ли говорить, что в управлении, несмотря на позднее время, было полно народа. Причем, если до получения шифровки из Москвы руководители просто горели огнем праведного гнева, то после прочтения малопонятного, но совершенно категоричного текста в кабинете повисла напряженная тишина. Ситуация вышла из-под контроля. То, что сотворил молодой капитан, было сумасшествием. Но куда большим идиотизмом веяло от выплюнутых телеграфом строчек.

«Первый» подтвердил полномочия неизвестного молокососа. Причем ни сути этого мероприятия, ни деталей не сообщалось. А кроме того, строжайше предписывалось допустить этого «Мистера Икс» к работам по подготовке двигателя. Кто же он? Пилот-планерист? Или специалист по ЖРД? Но в узеньком мирке ракетчиков каждый человек известен. Вопросов возникло куда больше, чем ответов.

Конструкторы в который раз пытали побывавшего в цехе разработчика. Седоватый ученый по памяти изобразил, как выглядит изуродованный самолет после самоуправства.

Специалисты недоуменно разглядывали набросок. Все единогласно решили, что это вредительство, требовали от заместителя главного конструктора отправить к ангару караульный взвод, взломать двери и арестовать шпиона и диверсанта, но, получив загадочное послание, присмотрелись к рисунку внимательнее.

Профессиональное любопытство, не сдерживаемое необходимостью проявлять ненависть к врагу, заставило признать наличие конструктива. Кто-то принес логарифмическую линейку. Тут же попытались произвести расчеты…

Выводы оказались поразительными.

Если рисунок более-менее верно отразил произведенные изменения, то выходило невероятное. Балансировка самолета не только не ухудшилась, а наоборот, позволяла увеличить топливную часть фюзеляжа почти на треть, хотя быть такого не могло ни при каком раскладе, если, конечно, неведомый специалист не волшебник.

Устав мучиться сомнениями, разработчики молча сидели в накуренном пространстве кабинета. Появление испачканного в масле летчика встретили напряженной тишиной.

Павел козырнул второму человеку в шараге: — Капитан Говоров по вашему приказанию прибыл.

То, что в ангар не ворвались автоматчики охраны, позволило ему сделать вывод — Смирнов сдержал обещание. Однако умозаключение — это одно, а уверенность — совсем другое. Поэтому, когда конструктор двигателя Д-1-А-1000, Исаев, протянул капитану наклеенную на лист ленту шифровки, пробежал глазами текст и удовлетворенно выдохнул сквозь сжатые зубы.

— Изменения в конструкции — результат работы совершенно секретного КБ. Мы не имели права ставить в известность никого из соображений государственной безопасности. Поэтому и пришлось устроить этакий карнавал, — история, сколь невероятная, столь и непроверяемая, была придумана им на ходу. Пашу несло, как выразился один из классиков довоенного юмора. — Разработка стоит на контроле у «Самого», — веско произнес капитан, добавив в голос металла. — У товарища Иванова. Вы меня понимаете? И я не собираюсь ни перед кем отчитываться. Однако работать нужно как можно качественнее, и быстрее. Машина нужна Родине. И от нас, товарищи, зависит, сможем мы дать отпор фашистскому зверю. Все для фронта, все для победы, — закончил он краткую речь лозунгом.

Уловив привычные интонации, первым среагировал секретарь парторганизации. Овации, подхваченные конструкторами, сняли последнюю тень недоверия.

— Минутку, товарищи, — поднял руку оратор. — То, что сделано, это только полдела. Установить двигатель и проверить на стенде нужно в кратчайшие сроки. Поскольку новый корпус уже «продували» в ЦАГИ, мы должны сразу подготовить машину для испытаний. И вот еще. Это уже для вас, Алексей Михайлович. Меня просили передать лично. Кормить «клевером» не стоит. Необходимо перевести на «овес» и «пшеницу». Я, к сожалению, не специалист по двигателям, да если честно, то и по фюзеляжам.

Я летчик, просто выполняю данные мне инструкции, — завравшийся капитан уже и сам перестал разбирать, где правда, где вымысел. Он на полном серьезе поверил в наличие некоего, совершенно невероятного, КБ, которое вело параллельное исследование разрабатываемого самолета. Впрочем, попытайся кто-нибудь задать вопрос о дислокации и составе этого мифического предприятия, ответ у Павла был заготовлен исчерпывающий. Стоило лишь внимательно глянуть на спросившего и задумчиво ответить крылатой фразой вождя:

— Людей у нас мно-ого, — и добавить как бы невзначай: — Особенно, Там.

После подобной отповеди желание допытываться исчезло бы само собой.

Исаев задумчиво провел рукой по волнистой шевелюре: — «Овес», говорите? Так, так. Но ведь я предлагал использовать перекись водорода, однако… А вот что значит «пшеница»? Неужели марганцевый калий. Но «холодный» двигатель разрабатывают немцы. Мессершмитт еще перед войной вел эти исследования. Мы могли бы добиться гораздо большего, если… Впрочем, не мое дело. Но сейчас у меня нет никакой возможности переоборудовать двигатель, — растерянно оглянулся конструктор.

Павел успокаивающе махнул рукой: — Я передал пожелание. Только. Возможности диктуют свою стратегию. Давайте соберем аппарат, испытаем, а уже после займемся доводкой.

Сумасшедший день завершился. А на следующее утро прибыл главный. Он хмуро прочитал текст шифровки, выслушал сбивчивые рассказы очевидцев и двинулся к ангару. Однако, вопреки всеобщему ожиданию, из-за прикрытой двери модуля раздался не знаменитый матросский мат, а напряженное сопение.

Осторожно заглянув в щелку, конструкторы с удивлением обнаружили, что лауреат Сталинской премии сидит в своем роскошном кожаном пальто прямо на заляпанном маслом ящике и делает наброски в блокноте.

Наружу царь и бог шарашки вышел не скоро. Он неожиданно весело подмигнул заму и, бережно пряча исписанные листы в карман, приказал: — Колымагу разобрать, крылья в лом, планеристов ко мне в кабинет, летуна с благодарственным письмом к едреной фене. С «первым» я договорюсь. Все, исполнять.

— Ты понимаешь, — удержал он зама, когда все разошлись. — Этот капитан, сам того не понимая, сделал то, над чем все лучшие мировые умы мучались с самого начала освоения ракетопланов. Он сумел срубить так, что вышла такая траектория, при которой мы сможем изменить стреловидность плоскости и одновременно уменьшить давление на фюзеляж. Конечно, он профан, и никакого, как его там… советчика, ну, неважно, нет. Парень напортачил, испугался и наплел семь верст до небес… и угадал один вариант из ста тысяч. Начни мы искать его на бумаге и в макетах, нам жизни бы не хватило… Да еще с топливом. Пусть Исаев землю роет, но окислитель подберет. Чую — и тут в десятку.

Он помолчал, раздумывая, и добавил вовсе негромко: — Вот что, оформи наградные документы на этого летчика. Палычу будет приятно, что его человек смог внести вклад, а вот нам этот подарочек от «первого» станет лишней обузой. И так соглядатаев хватает.

Зам понимающе кивнул лысеющей головой: — В лучшем виде распишу, и завтра же спецпочтой… Паренька, думаю, стоит направить в войсковое отделение. Там сейчас новую машину доводят. Боевые испытания. А испытателей не хватает. Мне Петров жаловался. У нас все равно простой, машина-то в переделку.

— Молодец, — скупо похвалил Главный, вытянул из кармана хромового плаща пачку дорогих папирос и протянул помощнику. — Да, а с наградой не скупись. Проси «Красное Знамя», все равно в наградном отделе срежут, дадут что попроще, а мы с тобой вроде и отметили.

Допуск на объект Паше прикрыли, однако отношение к вызвавшему нешуточный переполох военлету осталось доброжелательным.

А на третий день в комнату, где отстраненный от работы летчик коротал время, перечитывая наставления и документацию, вошел Иван Пантелеевич. В добротной шинели старшего комсостава, однако без знаков различия.

— Рассказывай, что ты этакое натворил, что «Сам» тебе «Красное Знамя» утвердил? — предложил куратор, когда капитан приветствовал старшего по званию.

— Я, честно говоря, и не понял, — признался Говоров. — Почудилось словно…

— Ты это брось, — с напускной строгостью погрозил пальцем Смирнов. — Когда чудится, креститься надо, а нам это по уставу не полагается. Будем считать, что… «вооруженный всепобеждающим учением Ленина-Сталина капитан Говоров в короткие, в рекордно короткие сроки, сумел освоить, понять и, главное, устранить причину неудач». Вот так. И никак иначе. Понял? Значит, молодец, — Иван Пантелеевич едва заметно подмигнул подчиненному: — А ты, Говоров, везуч. И капитана вне всяких сроков, и орден.

Паша насупился: — Товарищ майор. Я, конечно, благодарен за доверие, и готов оправдать, но как-то неудобно…

— Что неудобно? — Смирнов мгновенно растерял всю улыбчивость. — То, что для Родины сотни тысяч рублей сэкономил? Или, может, тысячи жизней, которые спасет новая машина?

Говоров замялся.

— Неудобно на потолке сам знаешь что делать. — Вновь разморозил взгляд майор. — Или ты думаешь, что Партия и Советское правительство ошибается, считая тебя достойным высокой награды?

— Никак нет, товарищ майор, — рявкнул Говоров, понимая, что спор может выйти весьма крутым боком. — Служу трудовому народу, — произнес он, вытянувшись по стойке смирно.

— Вот это правильно.

— Кстати, — Смирнов скинул шинель. Вместо четырех майорских шпал в петлицах блеснули три золотистых ромба.

— Виноват, товарищ комиссар госбезопасности второго ранга, — вновь вскинулся Говоров.

— Да ладно, Паша, садись, не прыгай. В ногах правды нет. В этом звании и твоя доля есть. Мне за твой успех, как обеспечившему, и так далее, внеочередное присвоили… генеральское.

— Давай лучше о деле поговорим. Задание тебе будет другое, — Иван Пантелеевич хитро прищурился.

— Так что слушай приказ, капитан Говоров. Днями сюда придет вагон с захваченным на передовой образцом фашистского самолета. Да не абы какого. Новейший «мессершмитт». И предстоит тебе, Павел Тимофеевич, изучить его до тонкости. Во все детали влезть. Пилотаж освоить и вооружение. Зачем, пока не скажу, секрет. Но, заниматься будешь наравне с теми испытателями, которые его будут проверять. Однако им это для того, чтобы дать рекомендации для наших летчиков и разработчиков вооружения, а тебе совсем наоборот.

— Вот и все, что я могу тебе сказать, — закончил комиссар. — Ну, удачи тебе, капитан, — протянул руку Смирнов. — И еще один совет. Аттестат твой уже в часть пришел, приказ на капитанскую зарплату — тоже, так что, можешь себе позволить и в город выйти, отдохнуть культурно… А будут бурчать, посылай их. Даже коли в комендатуру попадешь, телефончик вот этот продиктуй, и достаточно будет.

— Так это приказ? — сообразил Говоров.

— Как я могу тебе приказать такое, — усмехнулся глазами комиссар. — Приказать не могу, а посоветовать запросто. Будь. Аттестат родителям не забудь выслать, а то прокутишь все, — акцентировано намекнул куратор на прощание.

Проводив командира, Павел задумался: «Что бы это значило? Если с „мессером“ более-менее понятно — дело интересное и нужное при любом раскладе, то во втором — осталось некоторое недопонимание. Или хотят меня этаким фертом в глазах окружающих выставить, или еще какая-то хитрость. Однако пожелания командования равны приказу. И обсуждению не подлежат».

Уже на следующий день Павел сидел в комнате самоподготовки, обложившись документами из секретной библиотеки шарашки.

Кое-что о «мессере» он, конечно, знал. Однако довоенные методички, презрительно, со скрытой издевкой, рисующие сырой и несуразный самолет, оказались разбиты вдребезги самыми первыми встречами с новой машиной люфтваффе.

Пока наши вожди раздавали звезды героев воевавшим в Испании летчикам, немцы, взамен старой «Берты», создали практически новый самолет. Bf- 109 E, названный Эмилем, с двигателем ДБ-601, достигал скорости более 570 км/ час, а мощность в 1000 л.с. позволяла развивать эту скорость буквально в мгновения ока.

Однако чтение грифованных документов принесло много нового. Начиная с названия. Павел уже задавал себе вопрос, почему «мессер» имел официальное название Bf.

Как выяснилось, ничего сложного. Аббревиатура по первым буквам: -Bayerische flugzeugwerke — Баварские самолетостроительные заводы.

А кличка «худой» прилипла не только из-за своеобразного силуэта. Сам Вилли Мессершмитт неуловимо напоминал свое детище. Такой же худой, стремительный, -острый на язык. Готовый дать отпор любому оппоненту, он и стал прототипом клички в кругах советских авиастроителей.

А уже со дня на день ожидалось поступление новой модели. «Густав», Bf -109G, характеризовался несколько прохладнее. Большая масса и, соответственно, худшая маневренность внушали разработчикам советских машин некоторую надежду.

«Неужели это просто глупость? — с удивлением вчитывался Павел в короткие строки обзоров. — Обязательное наличие радиостанции и скоростные качества, превышающие наши чуть ли не вполовину, это что? Мелочь? Да и что можно сказать по сухим, вполне возможно, неполным данным?»

Поэтому он с особым нетерпением ожидал обещанный груз.

Как сумела советская разведка умыкнуть еще не поступивший в войска «мессер» — тайна за семью печатями…

Но ожидание затянулось. Прошла неделя, вторая. Павел, успев за время вынужденного безделья вызубрить все, что смог отыскать в библиотеке, заскучал. Тем временем, из части прибыли документы, подтвердившие сбитые им самолеты. Получив причитающуюся ему премию, Говоров обалдел. Согласно Директиве Главнокомандующего дали по тысяче за каждый.

Несмотря на четкий намек комиссара, Павел так и не решился выбраться в город. Сейчас, в то время, когда шла битва за Москву, он, здоровый, сильный мужчина, вынужден сидеть в тылу, а если еще удариться во все тяжкие, то совсем со стыда помрешь. Он спрятал стопку купюр в коробку из-под папирос и постарался забыть о них. А тут еще, как назло, пришли наградные документы. Орден Красного Знамени — награда куда как весомая. И получи ее капитан за сбитые истребители, он был бы немыслимо счастлив. Однако, странное дело. Награда за дикую выходку? Это уже словно пощечина. Он вежливо козырнул командиру части, к которой был приписан, пробормотал положенное «Служу трудовому народу» и спрятал орден к деньгам.

И вот, наконец, в начале декабря, вместе с первыми известиями о разгроме немцев под Москвой пришел долгожданный груз.

Техники сноровисто собрали аппарат. Хищный, с более пологим, чем у своего предшественника носом, в серо-белых пятнах, истребитель, с нанесенными поверх закрашенных крестов красными звездами, смотрелся грозно.

Изучение внутреннего устройства новой машины принесло сюрпризы. «Мессер», судя по прибитой под капотом табличке, был оснащен старым, 601-ым, двигателем, но имел большую массу.

Отогнав норовящих залезть внутрь конструкторов, в кабину забрался ведущий летчик-испытатель. Полковник покрутился в кресле, поднял и опустил фонарь, глянул назад и неуловимым жестом махнул рукой, перекрестился.

Взлет, чуть вильнув в сторону, «Густав» резко ушел вверх. Набор высоты, переворот, резкий вход в крутое пике, и вот уже самолет, словно по крутой горке, понесся к земле, с неохотой вышел из пикирования и развернулся, заходя на посадку.

А вот посадка омрачилась неприятным сюрпризом. Самолет пронесся над полосой и опустился на бетон с легким парашютированием. Однако в самый последний момент правая плоскость ушла вниз, и самолет ударился о посадочную полосу одним колесом. Хрустнула стойка. Конечно, стоящие у ангаров наблюдатели не могли слышать этот хруст, однако результат был налицо. «Мессер» пропахал бетонку, сминая в гармошку дюраль крыла и замер. Спас опыт летчика. Он сумел удержать неуправляемый самолет на полосе и не допустил переворота.

Когда они подбежали к аварийной машине, полковник уже сидел на парашюте в нескольких метрах от полосы и, наплевав на все правила, дымил папиросой.

— Дерьмо аппарат. Летающее полено, — завершил он матерную тираду. — На взлете чуть не крутануло. Потащило влево, едва сумел удержать. В наборе, и на горизонтали, правда, терпимо, а вот из пике тоже еле сумел вытянуть. Думал, ручку оторву. Ну а посадку все видели. Ни с того ни с сего рухнул набок. Одно слово — дрова.

Оставив искалеченную машину на попечение техников, конструкторы и пилоты отправились в тепло.

Павел, двинувшись было следом, внезапно раздумал. «Что я там не слышал? — подумал капитан. — Неужели это и есть хваленые немецкие „мессершмитты“? Тогда непонятно, почему они нас валят, как тузиков? — Что-то не так», — он обошел самолет.

В глаза бросились непонятного назначения закрылки на рулях. «А это еще что за зверь?..» — сделал отметку Павел и двинулся дальше, заглянул в кабину, ничего особого. Знакомый по фотографиям Франца набор. Банка авиагоризонта в центре, окружена высотомером, компасом и альтиметром. Справа приборы топливной системы и двигателя, наверху, возле прицела, счетчики боеприпасов и часы. Все знакомо и функционально. Удивила плотность прилегания стекол.

«Умеют, гады», — с невольным уважением постучал летчик по толстому бронестеклу.

И тут он заметил — на полу, возле педали управления рулями, что-то блеснуло. Вытянул шею и рыбкой нырнул вниз, перевалившись через борт. Дотянулся до небольшого кругляшка, зажал в ладони и кулем вывалился обратно. Как это не заметили техники и сам испытатель, понял, когда отошел от лежащего под наклон самолета. Видимо, от удара, завалившаяся в щель безделушка освободилась и оказалась на виду.

Не рискуя изучать находку прямо на месте, сунул кулак в карман реглана и двинулся прочь, благо, что самолет уже подцепили к лебедке и начали неторопливо поднимать над бетонкой.

Осмотреть сумел только в своей комнате. Под слабым светом сорока ваттной лампы, с интересом разглядел тяжелый, явно ручной работы, кулон. Змея, кусающая себя за хвост, и какие-то символы в середине. Покрутил в ладони и попытался вспомнить, где он мог видеть нечто подобное. Не сумел и, засунув брелок в карман гимнастерки, махнул рукой: «Не до того. Нужно постараться понять, почему старший товарищ не сумел справиться с норовистой машиной». За раздумьями не заметил, как стемнело. И глаза начали слипаться. Павел зевнул и, расстегнув снаряжение, прилег на койку. «Вздремну, а после…» — успел подумать он прежде, чем погрузился в сон.

Проснулся словно от толчка. Попытался вспомнить, что его разбудило, и не сумел. Вот только крутилось в голове смутное воспоминание о приснившемся сне. «Что-то… Не помню», — расстроился неизвестно из-за чего он. Паша зевнул и потянулся, взглянув на мерно тикающие ходики: «Ого, три часа. Самое время третий сон смотреть, а тут… " — он хотел вновь устроиться на манящей прилечь кровати, но передумал.

Остановило внезапное озарение: «Триммеры? Нет, как-то иначе. А, точно… Эти полоски называются флетнеры. Устройства, улучшающие управляемость рулей; и выставлять их нужно перед каждым вылетом. А специальный транспортир должен лежать в кормовом отсеке возле радиостанции. Надо же? Где я это успел прочитать? Да вроде не писалось ни в одном обзоре про эти штуковины… " — он пожал плечами и вытряхнул из коробки папиросу. Размял табак и смачно затянулся ароматным терпким дымком. «Это не машина — дрова, а Михалыч — валенок. — Мысленно усмехнулся Павел. — Чего проще, взлетаешь, придави правую ногу «в пол», и чуть доверни. А что поломался, так ты на три точки садись, по нормальному, и все будет «Абге махт».

Точно валенок. Пим сибирский».