Глава первая

Книжные дети

За один неполный оборот часовой стрелки до момента, разделившего их жизнь на «до» и «после», в канун дня, на исходе которого незнакомцы явились в их дом, Таша и Лив лежали в саду и трясли небо.

Вечер был прозрачным и сладким, как леденец: липы на заднем дворе только вчера обсыпало медовыми звёздочками цветов. Росистую траву на полянке между яблонями примял лоскутный плед. Листва шептала колыбельные двум девочкам, что смотрели на звёзды, смешно вздёрнув ноги к небу – словно хотели подошвами мягких туфель коснуться двух лун, в этот час висевших почти рядышком.

– Ещё одна! – Лив довольно указала туда, где в черноте исчез росчерк упавшей звезды.

– Успела загадать? – улыбнулась Таша.

– Ага!

– И сколько желаний осталось?

Лив смешно наморщила нос, припоминая свой немаленький список:

– Шесть.

Таша посмотрела на дом. Свет с террасы просеивался сквозь яблоневые кроны, разливался по каменной дорожке до калитки, лизал золотыми лучами край тропы, уводившей к их любимой поляне.

Отсюда маму не видно, но наверняка она уже готовит им травяной чай на сон грядущий.

– Придётся постараться, если хотим сегодня управиться, – сказала старшая из сестёр Фаргори.

Поёрзав на пледе, Лив старательно засучила ногами в воздухе. Как и Таша. Со стороны могло показаться, что они пинают звёзды, и догадки эти были бы недалеки от истины.

Увидев их впервые, немногие могли предположить, что они родня. Старшая дочь Мариэль Фаргори уже прожила свою шестнадцатую весну, а младшей едва исполнилось девять, но и при такой разнице от сестёр ожидаешь большего сходства. В чертах их лиц не было ничего общего. Лив унаследовала вишнёвые глаза матери, её худенькая косичка отливала той же обсидиановой чернотой, что и локоны Мариэль, а светловолосая сероглазая Таша пошла в бабушку (так говорили, во всяком случае). Однако все сомнения отпадали, стоило хоть раз увидеть, как Таша возится с малышкой, которую многие считали ребёнком совершенно невыносимым.

Такое мнение имело под собой основания. Но крошка Лив слишком любила маму и старшую сестру, чтобы изводить ещё и их.

Приближение Гаста Таша услышала задолго до того, как его шаги зашуршали по тропинке.

– Что-то ты припозднился, – сказала она, когда друг застыл на краю полянки.

– Ну прости. Сперва у кузницы старика Лира долго торчал, потом дядя нравоучительствовал. – Краем глаза Таша видела, как Гаст недоумённо следит за их пятками. – Что вы делаете?

– Трясём небо, – поведала Лив со всей серьёзностью ребёнка, который едва способен усидеть на одном месте хотя бы пять моментов[1], а обычные полчаса школьного урока считал изощрённой пыткой.

Гаст посмотрел наверх, туда, где по небесному шёлку рассыпалась колкая звёздная шелуха.

– Мы загадываем желания на звёзды, – пояснила Таша невозмутимо. – Но их падает куда меньше, чем Лив хочется. Зато если небо потрясти, они точно на местах не удержатся.

Смеяться Гаст не стал. За десять лет дружбы – с момента, когда они случайно сели за одну школьную парту, – он давно привык к её выдумкам.

– Твоя идея? – просто спросил он.

– Чья ещё.

– Я не такая умная, как Таша, – грустно сказала Лив. – А то сама бы придума… ай, ну вот, ещё одна упала, а я не успела ничего загадать! Ты меня отвлёк, дурак!

– Чай готов!

Мамин голос глухо прозвенел в синей темноте, приглушённый яблоневыми просторами, отделявшими полянку от дома.

Четыре пятки, облитые тонким шевретом летних туфель, одновременно ударились о плед.

– Не обзывайся. – Сев, Таша легонько щёлкнула сестру по носу. – Завтра ещё по крайней мере пару звёзд свалим, стрекоза.

Та не утешилась, и всё время, пока Таша сворачивала лоскутное покрывало, стояла надувшись.

– Гаст-балласт, – буркнула Лив.

– Я кому сказала?

– Наш Гаст патласт, ушаст, бородаст…

– Лив!

– Не вижу ничего плохого в бороде, – сказал Гаст, смущённо почесав слегка щетинистую щёку: зимой на ней впервые показались редкие светлые волоски, пока не знакомые с бритвой.

– Борода может быть красивой, а вот твои поросёночьи шерстинки – точно нет!

Отряхивая плед от земли и травы, Таша не видела лица друга. Зато прекрасно слышала, как тот скрежещет зубами.

К детям нужно быть снисходительным (особенно когда тебе восемнадцать, ты уже почти закончил школу и, выходит, почти что взрослый), но порой это дамнарски сложно.

– Мелкая ты ещё, чтоб в мужской красоте разбираться, – процедил Гаст наконец.

– Будь я мальчиком, ты бы мне сейчас врезал, да? – проницательно заметила Лив.

– Таша б мне не дала. Но на подзатыльник ты напрашиваешься.

Хихикнув, довольная Лив уцепилась за руку сестры; Таша только вздохнула стоически.

– Лучше скажи, ты брался за задание по истории? – спросила она, направившись к дому, одной рукой прижав покрывало к груди.

– Неа. – Гаст на ходу сорвал с ближайшей ветви недозрелое яблоко. – Всё равно одна добренькая отличница даст мне списать.

– На этот раз – не дам.

– Кажется, я это слышал уже примерно… сто раз?

Выпустив ладошку Лив, Таша ткнула нерадивого друга под рёбра – судя по громкому ответному «ай», плотный лён рубашки не смягчил удар.

После она не раз вспоминала тот вечер. Детские препирательства, детские проблемы, казавшиеся тогда такими важными. Незагаданные желания. Невыученные уроки. Незначительные, трогательные пустяки, ничем не предвещавшие грядущего.

Самое страшное в жизни редко предупреждает о себе. Оно приходит без приглашения, в самый обычный день, когда ты не успеваешь и даже не собирался прибраться к его визиту. И никогда не спрашивает, готов ли ты его принять.

К такому невозможно быть готовым.

– Кажется, я не раз высказывала своё отношение к тому, что кто-то обрывает яблони без спроса, – сказала мама, когда они поднялись по деревянным ступенькам на террасу. Гаст как раз дожёвывал огрызок вместе с косточками, невесть каким образом не морщась от невыносимой кислоты. – Добрый вечер, Гаст.

Обе стрелки настольных часов приближались к двенадцатому делению из шестнадцати. Многие отправляли детей спать в одиннадцать, как только темнело, но Мариэль Фаргори придерживалась иных взглядов на воспитание. На террасе ночь расступалась, развеянная магическим светильником посреди стола: шарик ровного золотистого света в резной меди ажурной оправы. Вокруг дымились чаем глиняные кружки и тлели в курильнице травы, отпугивая назойливую мошкару. Пахло дымом, мёдом и майским днём – Таша не помнила точный состав смеси, но туда входила бузина.

– Да ладно, тётя Мариэль. – Гаст ответил той обезоруживающей улыбкой, что сводила с ума бо́льшую часть деревенских девчонок. – Всего одно яблочко. Таша разрешила.

Мама тоже улыбнулась – только глаза остались холодными.

– Пейте. – Скользнув по лицу старшей дочери, её взгляд потеплел. – Не буду вам мешать.

– Золото, а не мать, – сказал Гаст, когда Мариэль ускользнула в дом, а они расселись по соломенным креслам вокруг стола. – Моя в жизни не ушла бы. Как же так, дать сыну спокойно поболтать, а она не узнает, о чём… – друг отхлебнул из своей кружки: Мариэль, осведомлённая о грядущем визите, накрыла на троих. – Видно, деликатность у вас в голубой крови. К некоторым маленьким врединам не относится.

– Просто тебя подозревают в чём-то нехорошем, – умудрённо заявила Лив. – Нас подозревать не в чем, а твои грязные секреты нашей маме неинтересны.

Таша промолчала. Взяв печенье из плетёной корзинки, откинулась на спинку кресла и посмотрела на море яблоневой тьмы, шелестевшее вокруг островка магического света.

Даже днём отсюда виднелись только зелёные кроны да крохотный кусок дороги за калиткой. Сады Фаргори являлись главной достопримечательностью уездной деревеньки Прадмунт, в остальном совершенно заурядной; и если обычно достопримечательности украшали собой центральную площадь, то здесь знаменитые сады раскинулись почти на отшибе. В детстве Таша представляла, что это заповедные альвийские леса, и нет вокруг ни деревни, ни сенокосных полей, а их белёный каменный дом на самом деле – дворец Королевы Лесной: мама ведь так похожа на королеву…

В одном соседи бы с ней согласились – аристократического высокомерия Мариэль Фаргори было не занимать. Аристократической красы, впрочем, тоже. Многие находили, что бывшая королевская фрейлина странно смотрелась в семье деревенских сидроделов, но восстание шестнадцатилетней давности причудливо перетасовало придворные судьбы.

Тот факт, что Мариэль только рада жить в стороне от сельской жизни, никого не удивлял. И почти не вызывал неприязни. У обитателей Прадмунта было немного причин гордиться своей малой родиной – помимо той, что сидр Фаргори вот уже полвека пили при дворе, и даже новый король не отказался от привычки, заложенной предыдущей династией. Причуда судьбы, закинувшая к ним настоящую столичную аристократку, добавляла к этим причинам ещё одну. Фрейлина – это, конечно, не королева, но всё равно голубая кровь; и ей прямо-таки положено быть высокомерной, иначе какая ж она аристократка?..

– Что ты сегодня забыл у кузницы? – спросила Таша, отряхнув штаны от крошек.

Гаст безмятежно хрустнул ореховой печенюшкой:

– Выкраивал момент, чтоб испортить мехи старика Лира.

– Зачем?!

– А нечего было рожу кривить, когда я просил себе гвоздь на удачу выковать. Что ему, жалко один паршивый гвоздь? А мне б перед выпускными экзаменами так пригодился!

– Не жалко, если б его сын не ходил с синяком под глазом, который там возник не без твоего участия.

– Лир-младший сам напросился. Нечего было язык распускать.

– Лир тебя обидел? – полюбопытствовала Лив, болтая ногами под столом.

– Если б меня. – Гаст покосился на Ташу. – Он твою сестру назвал… нехорошим словом, в общем.

– А чем Таша его обидела?

– Тем, что больно хороша для безмозглого страшилы вроде кузнецкого сынка.

Подумав над этими словами, Лив серьёзно кивнула.

– Ты его правильно стукнул. Таша не виновата. Хотя даже если б была виновата, его всё равно надо было стукнуть, – подумав, резюмировала она.

– Вот и я о чём.

– А дядя чем докучал в этот раз? – Таша решила сменить тему, от которой щёки расцветали сердитым румянцем.

Запустив пятерню в свою непослушную русую шевелюру, Гаст взъерошил вихры на затылке.

– Как обычно. Безобразничаю, учусь спустя рукава, на кого ж отец деревню оставит, когда Пресветлая приберёт… – он неподвижно смотрел на тёмное чайное зеркальце, обрамлённое жжёной глиной. – Так тошно иногда, Таш. Всё уже за меня решили.

– Как будто тебе плохо. Станешь старостой, как твой отец. Будешь всеми здесь командовать. Если кое-кто не прекратит вредничать, отомстишь за детские обиды и заставишь кое-кого стричь свою роскошную длинную бороду.

Лив, от которой намёк не укрылся, скорчила рожицу.

– Отец никем не командует. Это дядюшкина прерогатива. – Гаст рассеянно сжал кружку в ладонях. – Может, мне и правда плохо. Может, я не хочу всю жизнь в Прадмунте провести. Сколько родители на своём веку в город выбирались – на пальцах пересчитать можно… А я хочу мир повидать. И приключений.

Тёмные глаза на родном добродушном лице – орех, мох и сумрачная болотная зелень – смотрели так тоскливо, что Таше сделалось не по себе. Она слишком привыкла видеть в них безалаберную беспечность.

– Приключения ему подавай…

– Как будто ты от них отказалась бы. – Когда Гаст поднял взгляд, в него уже вернулся привычный шальной огонёк. – Скажешь, не мечтала победить какое-нибудь чудище, как в сказке – по-настоящему? Мне можешь не врать, я сам с тобой в колдунов и паладинов в этом саду играл. И в великие деяния Ликбера тоже.

Таша вспомнила, как они увлечённо фехтовали палками на заднем дворе. Тайком от мамы. Та одобряла разве что игры, где Таша изображала пленённую в башне принцессу, но самой Таше это казалось ужасно скучным. Сидеть без дела, пока кому-то достаётся всё веселье? Уж лучше она сама сразит злого колдуна. Благо Гасту нравилось заматываться в занавеску (ткань была тёмно-серой, но они притворялись, что она чёрная) и зловеще хохотать.

Нет, Таша не отказалась бы от приключений, если б те преподнесли ей на блюдечке – красиво сервированными и с приправой в виде обязательного счастливого конца. Пуститься в дальние странствия. Сразиться с коварными злодеями за правое дело. Побывать в альвийских лесах и Подгорном королевстве, станцевать со Звёздными Людьми и выпить с цвергами (в конце концов, ей уже шестнадцать, можно разок позволить себе что-то покрепче чая). А потом, совершив славный подвиг во имя спасения Долины, выслушать благодарность от самого Его Величества – на балу при столичном дворе, в окружении сиятельных особ всех четырёх провинций…

Мечты вновь завели её туда, куда ход ей был категорически заказан, – и, виновато моргнув, Таша повернула голову.

Через кухонное окно видно было, как мама сидит над расчётными книгами. Тёмные кудри оттеняют благородную бледность кожи, морщинки у рта и меж бровей не портят строгой красоты точёного лица, простое хлопковое платье не скрывает безупречную осанку, не сломленную ни годами деревенской жизни, ни ударами рока.

– По-моему, про приключения куда лучше читать, чем проживать их самому, – сказала Таша, заканчивая мгновенный спор с самой собой. Потянулась за книгой, ждавшей своего часа в ящике дубового комода, лак с которого слез ещё до её рождения. – К слову об этом. Мы остановились на том, как Рикон победил виспа, но угодил в плен злых прислужников магистра Ларнека, и…

– Я тут вообще-то тоскую о своей незавидной судьбе.

– Поэтому я решила напомнить, что у любителей приключений судьба бывает куда более незавидной. – Таша открыла страницу, отмеченную тонкой латунной закладкой. Разгладила плотную бумагу, по которой ровными печатными строчками струились странствия и испытания, победы и поражения, любовь и ненависть, облечённые в текст. – «Рикон открыл глаза. Он лежал ничком на холодных камнях. В темнице не было окон, и трудно было сказать, день сейчас или ночь. Как давно он здесь? Как сюда попал? Последнее, что он помнил – жуткая боль, когда заклинание врага достигло цели…»

Боковым зрением она видела, как с каждым словом лицо друга разглаживается.

Спустя пару страниц Гаст снова пил чай – вместо того, чтобы мрачно греть руки о глину, – и с неподдельным интересом слушал о страданиях пленного паладина вместе с притихшей Лив.

Сказкам лучше оставаться сказками. Хотя бы потому, что в сказках про борцов с чудовищами обычно не рассказывают о крови чудовищ на клинках. Или крови неосторожных героев.

Они разошлись две главы спустя, в час, когда спали не только дети – многие взрослые. Впрочем, бояться в Прадмунте было нечего, а Гасту, как и сёстрам Фаргори, позволяли многое из того, что не позволяли другим. Поэтому Таша проводила друга до калитки и какое-то время смотрела, как он не торопясь бредёт прочь по просёлочной дороге, залитой лунами и ночной синью: голубая Никадора уже взошла, золотая Аерин лишь начинала убывать, и их смешанный свет рассеивал черноту прохладными льдистыми лучами.

К дому Таша возвращалась, думая о своём. Например, что её судьба и так напоминает сказку. Во всяком случае, начало одной из них. Этот сюжет Таша встречала в книжках не раз; только вот жизнь и книжки – разные вещи, и её история – по очень многим причинам – не закончится тем, чего от подобной истории она сама бы наверняка ждала…

В спальне, натянув ночную рубашку, Таша села на несуразно большой кровати. Обняв руками колени, уставилась в окно – за стеклом звала, манила звёздная высота.

…она проживёт в этой деревне всю свою жизнь. Спокойную, долгую жизнь. Будет выбираться в город пару раз в год по делам, как мама. Не увидит даже хвост тех приключений, которые пережила Мариэль, прежде чем стала Фаргори. Унаследует семейное дело, станет делать сидр, выйдет замуж (куда же без этого?) – и, конечно, за одного из местных…

Будущее представилось отчётливее, чем когда-либо, взяв за горло холодной лапой удушающей тоски.

Крылья… расправить бы крылья, прямо сейчас, сбежать в небо – от непрошеного страха, от непрошеных мыслей, от странной жажды, даже нет – знания, что где-то ждёт тебя нечто иное, новое, большее…

Тихий стук предварил миг, когда мама скользнула в дверь.

– Грустишь? – она подошла к постели: как всегда, бесшумно, как всегда, безошибочно угадав её настроение.

– Немного, – сказала Таша глухо и честно.

– Из-за этих разговоров о приключениях?

Конечно, маминому слуху не могла помешать какая-то там стена и закрытое окно.

– Не нужны мне приключения, – откликнулась Таша после секундной заминки. Снова честно. – Я… я просто по небу соскучилась.

Не нужны ей ни балы, ни подвиги. У неё свои маленькие приключения, с ветром в крыльях и травой под мягкими лапами.

Мама кинула за окно оценивающий взгляд, словно взвешивала на глаз лунный свет:

– Уже поздно. Я буду волноваться. Давай завтра, до вечернего чая, ладно?

Таша кивнула – и была благодарна уже за то, что мама всерьёз подумала, не отпустить ли её сейчас. Несмотря на все опасности ночи.

Кому как не Мариэль Фаргори понимать желание ощутить себя крылатой.

– Я была бы счастлива, если бы ты увидела больше, чем эту деревню, – сказала мама вдруг. – Если бы познала другую жизнь. Ту, которой я сама для тебя желаю. – В том, как она обняла дочь, скользнула та же печаль, что полутоном окрасила её голос. – Наверное, втайне я надеюсь, что ты ещё её увидишь… однажды.

Таша прекрасно знала, какой жизни желала для неё мать. Как знала истинную причину, почему Мариэль Фаргори никогда не пьёт с ними чай, если в дом заглядывает Гаст, и то, почему в глубине души она против этих чаепитий – но, любя дочь, скрепя сердце впустила в их жизнь её единственного друга. Знала даже то, почему перед сном мама всегда сперва заходит к старшей дочери; знала – вот уже третий год.

Ни Гаст, ни Лив ничего не замечали. А Таша никогда не сможет открыть им глаза. И не хочет.

– Даже если не увижу, мне всё равно. Мне и здесь хорошо, с вами.

Мама улыбнулась; теперь – без тени холода. Коснувшись губами макушки дочери, пожелала добрых снов.

Когда она ушла, привычно оставив светильник на тумбочке включенным, Таша зарылась лицом в подушку: спать без света она не могла, но засыпать лампа слегка мешала. Накрылась лёгким одеялом – в каменном доме было прохладно даже летом.

Она ещё ворочалась, когда в коридоре послышались знакомые семенящие шажки. И ничуть не удивилась тому, что дверь вновь отворилась.

Лив влезла на кровать бесцеремонно, не удосужившись проверить, спит ли сестра.

– Та-аш…

Повернув голову набок, Таша сонно приоткрыла один глаз.

– Таш, ты злишься, что я Гаста обижаю?

Сестра тоже была в ночной рубашке – старой, Ташиной. Та оказалась ей чуть великовата, и маленькие детские ладошки тонули в дутых рукавах. Распущенные волосы струились по белой ткани чернильными струйками, огромные глаза на курносом личике сейчас отливали не вишней даже – черносливом.

По уму Таше следовало отвернуться, преподав урок, который Лив заслужила. Но лицо сестры, с ногами забравшейся на постель, было неожиданно несчастным.

– Немножко.

Иногда она думала, что всему причиной неизбывное чувство вины за свою ложь, третий год окутывавшую Лив счастливым неведением. Как бы там ни было, сестра вила из неё не то что верёвки – канатные лестницы: Таша просто не могла на неё сердиться. Если и сердилась, то куда реже, чем следовало.

– Я больше не буду, – серьёзно сказала Лив.

– С чего это?

– Не хочу, чтобы ты решила, что я слишком вредная, и меня разлюбила.

Таша фыркнула и, вытянув одеяло из-под коленок сестры, приподняла его край в знак примирения: Лив охотно заползла внутрь.

– Я тебя никогда не разлюблю, стрекоза. Но если будешь вредничать поменьше, очень меня порадуешь. – Когда Лив улеглась рядом, Таша обняла её, как обнимала потрёпанного плюшевого зайца, лишь пару месяцев назад отправленного в сундук под кроватью. – Спи давай.

Они так и уснули вместе. Не в первый раз.

Но на очень долгое время – в последний.

* * *

– Быстрее, – бросает Герланд, пока они бегут – вниз, вниз, вниз, по бесконечной лестнице, белой, как всё в королевском дворце.

Эхо дробит и перекатывает их шаги, как и отзвуки криков, пробивающиеся сквозь стену: потайную лестницу специально строили так, чтобы с неё можно было подслушивать, папа говорил. Джеми очень старается не отставать, но маленькие ноги всё равно перебирают ступеньки слишком медленно. Как пятилетке угнаться за взрослым? Его бы взяли на руки, будь здесь мама с папой, но они остались наверху, защищать королевскую семью – долг рыцарей выше родительского, а дядя Герланд несёт брата – хнычущий комок в ворохе пелёнок. Один Герланд спустился бы быстрее, гораздо быстрее, а так… младенец в одной руке, холодные пальцы другой сжимают ладошку Джеми, за плащ судорожно цепляется Берри: ей уже девять, почти взрослая, но бегает она немногим быстрее…

Когда лестница наконец заканчивается дверью, крики уже не слышны. Один Герланд просто прошёл бы сквозь неё, но он не один, и поэтому пихает дверь ногой.

Огромный холл освещён слабо, совсем не как обычно – когда он встречает высокородных гостей, но Джеми этого хватает, чтобы узнать папу. Папа почему-то здесь, а не наверху, и стоит посреди зала, рядом с кем-то в чёрном. Кто-то в чёрном резко дёргает рукой, и папа падает. Тут Джеми понимает, что кто-то держит меч, который только что выскользнул из папиной груди.

Джеми смотрит, как папа падает – к другим, что уже лежат на полу. Мужчины, девушки и старики, гвардейцы и простые придворные; кто в мундирах, кто в платьях, кто в ночных рубашках. Кто-то на лестнице, кто-то у самых дверей, в тёмных лужах на белом мраморе.

Джеми смотрит, как папа падает – к маме. Она тоже на полу: отсюда плохо видно, но маму Джеми узна́ет всегда.

Когда папа наконец падает, кто-то в чёрном уже рядом, прямо перед Джеми – тенью, метнувшейся к ним быстрее, чем может любой человек. Тень – девушка, она в чёрном, и лицо её тоже в чёрном: волосы, глаза, странные потёки на лице, будто от краски, такого же цвета, как то, что вязко капает с её меча. Только кожа белая, и звёзды, сияющие на дне зрачков, совсем как у Герланда.

Тень заносит клинок для нового удара, и Джеми не знает, почему тот до сих пор не опустился – наверное, потому, что каждое мгновение кажется ему вечностью.

Тень – девушка, мятежница, убийца родителей – смотрит на него, белые звёзды горят в её чёрных, чёрных глазах…

Чей-то возглас вырвал его из холла, погрузив во тьму, какая обычно царит под закрытыми веками.

Кошмар нехотя выпустил Джеми из цепкой ледяной глубины.

Он уставился на лампу, мерцавшую на чайном столике. Осознал, что он там, где и должен быть: в тканевом кресле посреди тёплой гостиной, с книжкой в руках, на затянувшемся вечернем чае.

– …да, я уверен, – говорил Герланд – сидевший напротив, а не тащивший трёх перепуганных детей из залитого кровью дворца, – потому что мне несвойственно выражать вслух то, в чём я не уверен, и к этому моменту ты мог бы это уже…

Джеми посмотрел на книгу – во сне ослабшие пальцы упали на колени вместе с ней.

Надо же. Заснул. На самом интересном месте (утренние тренировки и ночная зубрёжка не прошли бесследно). И опять во сне отправился в чужую память, – хотя Джеми она каждый раз казалась очень даже своей.

Алексас не уставал шутить, что младший брат нагло посягает на его личное пространство, но при том, что их связывало, обмен воспоминаниями был неизбежным побочным эффектом.

– …я не понимаю, зачем сперва созывать узкий круг, – настаивал Найдж. Его голос и вырвал Джеми из сна: из троицы Основателей – альва и двух колдунов, которых чаепитие собрало за одним столом, рассадив по соседним креслам, – лишь Найдж повышал тон в спорах. – Ты не хуже меня понимаешь, что нас вряд ли предал кто-то из…

Свыкнувшись с тем, что холод королевского дворца остался за гранью сна и пропастью минувших лет, Джеми поёрзал в кресле, устраиваясь поудобнее.

Сам он восстание не помнил. Это Джеми был розовым комком, хныкавшим в ворохе пелёнок, пока его брат бежал с Герландом от мятежников, а в дворцовых коридорах выреза́ли придворных, ещё вчера даривших маленькому Алексасу улыбки и сласти. И предпочёл бы не помнить, – поэтому поспешил вернуться к чтению, где Рикон как раз повстречался с виспом, стражем болот.

«…тварь, державшая в руке зелёный фонарь, улыбнулась ему. Чудовищная ухмылка жутко смотрелась на лице, что Рикон привык видеть в зеркале.

– Я знаю, чего ты боишься, Рикон, – сказал монстр, принявший его облик. – Псы магистра Ларнека уже идут за тобой, но самый большой твой страх – стать таким же, как он…»

– …Джеми!

Он уже привык пропускать беседы старших мимо ушей, но зов Герланда был не той вещью, которую можно игнорировать.

Пришлось неохотно выныривать из манящей реальности книжных страниц в окружающую действительность.

– Я понимаю, что сказочные небеса предпочтительнее, – когда воспитанник удостоил его безраздельным вниманием, сказал Герланд, и серебристые альвийские искры блеснули в его зрачках призраками далёких звёзд, – однако порой полезно спускаться на нашу бренную землю.

Джеми непроизвольно вжал голову в плечи.

Пылающий камин жарко натопил маленькую гостиную, полную гобеленовой ткани и резного дерева, но холодок зимней ночи, сквозивший в голосе альва, кого угодно заставил бы поёжиться.

– Особенно уместно здесь слово «наша», – скептически подметил Алексас. – Не припоминаю, чтобы альвы считали Подгорное королевство своей землёй.

Джеми удержался от ответа, – в который раз порадовавшись, что брата больше никто не слышит.

– Повторяю. – На миг за спиной Герланда нетерпеливо дрогнули огромные прозрачные крылья и тут же вновь скрылись за кромкой зримого, будто слившись с белёной стеной. – Через три дня собираем очередной совет. Ваше с Алексасом присутствие желательно.

В книжках Джеми встречал выражение «мраморные черты», но лицо Герланда точили даже не из мрамора – из белого льда. В глазах альва темнело сумеречное небо, пронзительно-холодное, а чёрные кудри словно выткали из красок ночи: странная, нечеловеческая, почти пугающая красота Звёздных Людей. Джеми гордился, что их с Алексасом спас и воспитал один из них, но иногда…

Иногда они с братом всерьёз опасались опекуна. Не без причин.

Прикрыв книгу, дабы не было соблазна отвлечься (только страницу пальцем заложив), Джеми посмотрел в окно – просто чтобы оттянуть момент истины.

Из окон особняка открывался прекрасный вид на главную улицу округа Хёх: единственного «людного» округа Камнестольного, великого града цвергов. Сами цверги именовали свою столицу Хапстаддэрштайн, но Джеми предпочитал распространённый аллигранский перевод. Фонари цветного стекла на высоких ножках, светлая брусчатка, по которой звенели копытами железные кони, дома серого камня в два-три этажа и пёстрые витрины лавок; где-то над курящимися дымоходами смыкались каменные своды гигантской пещеры – так высоко, что подгорная тьма скрадывала их, маскируя под мглу ночного неба. Там же пряталась хитрая система воздуховодов, позволявшая жителям подземья не задохнуться.

Здесь селились все люди, по какой-то причине задержавшиеся в Подгорном королевстве, и от наземных городов Хёх отличала разве что вечная темнота. Другие округа щеголяли типичной архитектурой цвергов с затейливой резьбой по стенам невысоких домишек… но туда людям лучше было не соваться.

– Пора всерьёз участвовать в делах сообщества, – сумеречный взгляд Герланда резал той же непреклонностью, что и слова. – Даже если ты считаешь, что не готов.

– Но я готов! – выпалил Джеми. – Готов участвовать! Правда!

Подумав, честно добавил:

– Наверное…

День Джеми Сэмпера, колдуна-недоучки шестнадцати лет от роду, не задался с самого начала.

На утренней тренировке ему удались лишь шесть боевых каскадов из семи. Учителя могли сколько угодно уверять, что в его возрасте и это освоить – гениально, а заклятия выше пятой ступени просто истощат его магический резерв: Джеми подобное не утешало. Если ты за что-то взялся, делай всё, что требуется, без всяких скидок. Не можешь сделать – не берись. Никаких отговорок в духе «не дорос», «болен» или «устал».

Джеми предпочитал брать пример с солнца. Солнце, может, тоже человек. Может, ему тоже бывает плохо. Может, ему тоже иногда вставать не хочется. Только солнце никто никогда не спрашивал, может ли оно светить: для него не существует «хочу» или «могу», есть одно лишь «нужно». Вот оно и светит вопреки всему…

После настало время уроков литературы и языкознания, а потом Алексасу, любимому до зубовного скрежета старшему братцу, пришла пора отправляться на тренировку по фехтованию. Джеми не оставалось ничего, кроме как два часа наблюдать за его потугами.

У Алексаса дело тоже не особо спорилось. Нет, он мог побить, пожалуй, любого смертного, причём вне зависимости от возраста, умения и весовой категории… но сражаться с альвом – дело неблагодарное, а щадить их Герланд никогда не собирался, даром что был их опекуном. Так что по завершении тренировки Алексас в который раз зализал раны с помощью баночки целительной мази, после чего выразил желание прошвырнуться в город.

Джеми согласился. Он уже третий день мечтал добраться до книжной лавки (порой считал себя достойным немного отвлечься от магических трактатов за развлекательной литературой), а потому следующие полдня братья самым бесстыдным образом отдыхали. И если поход за новым томом «Правил паладина» Джорданесса занял около получаса, львиную долю оставшегося досуга отняло общение Алексаса с премиленькой девушкой, которую он встретил по пути в таверну. Вот что в нём только девушки находят?.. Казалось бы, смазливый самоуверенный щёголь. Долговязый. Вечно растрёпанный. Ещё и веснушчатый… Но девушки странно смотрели на многое – это Джеми давно уяснил.

Понять их он даже не пытался, просто принял какие-то вещи, как факт.

Прогулка с очередной красоткой завершилась сговором об очередном свидании под балконом; и на этом Алексас, весьма довольный собой, продолжил путь к кружке крепкого цвергского пива и приятной застольной компании, где и провёл оставшийся час до вечернего чая. На взгляд Джеми, совершенно бездарно.

– Какой энтузиазм. – Найдж, развалившийся в кресле слева, спрятал ухмылку за чашкой. А может, и улыбку, – не понять: она с губ колдуна почти никогда не сходила, из-за этого молодое лицо под ёжиком растрёпанных русых волос казалось ещё моложе, и даже тёмно-серые радужки делались светлее. – Видишь, Герланд, а ты ребёнка попрекаешь.

– Сам ты ребёнок, – буркнул Джеми. – По магическим меркам.

– Сначала до бакалавра дорасти, там и поговорим, кто ребёнок.

Джеми на подколку не обиделся. Хотя сам Найдж, уже лет пять игравший роль его второго наставника, звание бакалавра магических наук защитил не так давно – куда позже, чем той же цели обещал достичь Джеми.

– Если бы этот ребёнок проявлял на собраниях сотую часть того интереса, что он выказывает к вашим урокам и этим… сказкам, – брезгливость, с какой Герланд посмотрел на «Правила паладина», была куда красноречивее паузы перед словом, – сейчас у меня было бы одной головной болью меньше. К счастью, я привык работать с тем, что есть.

Джеми снова не обиделся. Будь Герланд действительно против «этих сказок», ему бы просто запретили походы в книжную лавку – и, скорее всего, Джеми бы не осмелился бунтовать. Альв и к походам мальчишек в город относился неодобрительно, но понимал: запирать воспитанников в четырёх стенах немилосердно и невозможно. Так что лишь регулярно проверял ментальные барьеры, защищавшие их разум – без этого случайная встреча с чтецом сознаний могла обернуться неприятными последствиями (дар проникать в чужие мысли среди магов встречался редко, но всё же встречался), – и не менее регулярно наказывал держать язык за зубами – по поводу и без.

Повод был. И немалый. Для окружающих Алексас и Джеми Сэмперы звались Алексасом и Джеми Торнори, и воспитывал их вовсе не Герланд, а небезызвестный магистр Торнори, отставной придворный маг Короля Подгорного. В принципе, почти так всё и было: их дом действительно принадлежал магистру, они действительно в нём воспитывались, а Джеми действительно учился у старого колдуна.

Не так было то, что официально братья были мертвы. Погибли вместе с родителями, королевскими рыцарями, – которые пали, защищая своего короля.

Когда шестнадцать лет назад в королевский дворец ворвались мятежники, уцелели немногие его обитатели. Король Ралендон Бьорк Девятый был убит – вместе с женой, дочерью, советниками и придворными. Новым королём провозгласили Шейлиреара Дарфулла, бывшего Советника Его Величества по финансовым делам, по совместительству недурного колдуна. Шепотки о том, что из него выйдет отличный правитель, ходили задолго до восстания; оно вошло в историю под названием «Кровеснежная ночь», ибо наутро снег столицы был багряным от крови.

От безжалостной толпы, ворвавшейся во дворец, Джеми и Алексаса спасло чудо. Чудо звали Герландом, и оно было альвом, некогда изгнанным из родных лесов. Став чужим для своего народа, Герланд присягнул на верность владыке людей, и до самой резни он служил убитому монарху, сражаясь с родителями мальчишек бок о бок. Потому и спас братьев Сэмперов, спрятав их в Подгорном королевстве, и воспитал, заменив им отца.

Отца, которого Алексас почти не помнил, а Джеми почти не знал…

– Нам всем известно, Гер, как ты любишь одаривать своих сынов похвалами, но предлагаю вернуться к тому, что острее всего требует вынести себя на суд, – устало проговорил магистр Торнори, тонкими руками поправив плед. Хозяин дома не так давно разменял третью сотню лет, и никто не удивлялся как тому, что он подозрительно легко зяб, так и мудрёным оборотам его речей: не все маги могли приспособиться к смене веков. – Всё же я настаиваю на том, чтобы сперва собрать узкий круг. Вероятность того, что мы обнаружим среди нас… то, чего опасаемся, ничтожна, но я хотел бы успокоить свою душу хоть на этот счёт.

– А в чём, собственно, суть грядущего собрания? – стыдливо осведомился Джеми.

– К нам пожалует новый спонсор, дабы обсудить условия союза с глазу на глаз. – Едва ли магистру нравилось повторять то, что Джеми пропустил за книгой и сном, но он не выказал этого ничем. Старый маг вообще умел прятать эмоции за гривой седых волос, что могли так кстати упасть на глаза, пушистой бородой и дежурным благолепием. – Нашим застоявшимся жилам не помешает свежая кровь.

– Ещё выслушаем доклад шпиона в Торговой Гильдии, – добавил Найдж, – кое-какие новости из столицы…

– В общем, ничего интересного, – зевнул Алексас.

– …а ещё попытаемся поймать крысу.

Джеми недоумённо вскинул голову.

– Какую крысу?

– Предателя, дурачок! – голос брата с головой выдал его азарт. – А вот это уже интересно…

Если возвращаться к тому, что с братьями Сэмперами было не так, определённо стоило упомянуть, что в доме магистра Торнори располагалась штаб-квартира некого тайного общества. Основали его Герланд, магистр и Найдж, тогда ещё юный ассистент прославленного Торнори-энтаро[2]; они дали своему детищу благозвучное название «Тёмный венец» – и с тех пор это общество плело заговоры с целью свержения душегуба и узурпатора Шейлиреара Дарфулла Первого.

Подрывной деятельностью «Тёмный венец» с переменным успехом занимался уже шестнадцать лет. Почти с самого восстания. За эти годы они привлекли под свои знамёна немало людей, цвергов и колдунов, и даже другие сообщества – помельче: многие соглашались, что дробить оппозицию королевской власти глупо, разумнее объединить усилия. Единственная загвоздка заключалась в том, что для свержения узурпатора требовался кто-то, кого можно возвести на престол по праву. Так что главной целью общества был поиск подходящего представителя сверженной династии Бьорков.

Проблема была ещё и в том, что после Кровеснежной ночи Бьорков осталось немного. Все они либо находились одной ногой в могиле – по причине глубокой старости, – либо были вполне довольны жизнью под пятой узурпатора и все без исключения пребывали под пристальнейшим наблюдением новой власти. Вот лже-Бьорков за шестнадцать лет объявлялось немало; заканчивали они обычно ласковым выговором от стражи, позором да скромной заметкой в новостном листке об очередном самозванце и Венец не интересовали. Вывести их на чистую воду для магов труда не составляло, а возводить на трон фальшивку сторонники свергнутой династии не имели ни малейшего желания. Кто-то другой на их месте давно бы сдался, но ведь наверняка тела последних Бьорков сожгли недаром! Узурпатор уважил память предшественников и обеспечил убитым погребение рядом с предками, но вместо тел в королевскую усыпальницу отнесли лишь урны с прахом. Конечно: тело-то, в отличие от праха, опознать не составит труда…

– Видите ли, не столь давно мы обнаружили, что кто-то внёс ничтожные, но злонравные изменения в защитные чары штаб-квартиры. – Магистр рассеянно обводил указательным пальцем костяшки другой руки. – Благодарить следует Найджа, он задумал внести в защиту коррективы, что открыл в минувшем месяце… и обнаружил это.

– Что ещё за изменения?

– Убрали запрет на несанкционированные переговоры. – Найдж хмуро глотнул из своей чашки; лучи светильника на столе просвечивали сквозь тонкий фарфор. – Как ты знаешь, только Основат… только мы трое в этом доме можем пользоваться зеркалами или открывать другие магические каналы для дальней связи. Раньше могли.

– А теперь…

– А теперь, спасибо нашему неизвестному другу, с этим справится кто угодно. Бери зеркало и болтай с кем-нибудь в столице – ни я, ни Герланд, ни учитель этого не заметим.

Пальцы Джеми непроизвольно вцепились в книжный корешок.

– То есть… кто-то в штаб-квартире…

– Выходит на связь с внешним миром. Тайком от нас. Совершенно верно.

Новость Джеми не понравилась. Даже очень не понравилась.

Насколько ему было известно, последние дела сообщников проворачивались вполне успешно, но изложенные факты неизбежно вели к одному: некто из штаб-квартиры докладывает о делах Венца кому-то, кто о них знать не должен.

– Посему мы устраиваем облаву. В ближайшие дни будем отслеживать всю магическую активность в здании. – Герланд отставил чашку на стол. – Если после собрания крыска побежит к хозяину – это кто-то из узкого круга. В противном случае через шестидневку собирается совет для широкого…

– И в моих интересах, чтобы подлеца поймали там, – добавил Найдж, – а то ваш прекрасный опекун до конца жизни будет величать меня не иначе как «наивным желторотиком».

– Рад, что твоему чувству юмора не вредит даже угроза тюремных застенок.

– Если кому-то они и грозят, то не мне. Хотя, подозреваю, между тобой и королевскими палачами наша крыска выбрала бы второе, но такой подарок ты ей не сделаешь.

Джеми подумал.

Ещё раз подумал.

– А… наш провал год назад, – сказал он тихо, – то, что в Прэкильской тюрьме ждала засада… не может быть с этим связан?

Казалось, в гостиной стало темнее – так помрачнели двое колдунов, с которыми Джеми делил чай за круглым столом. Лицо Герланда осталось бесстрастным, но для альва то была привычная маска, прятавшая любое проявление чего-то, хоть отдалённо похожего на чувства.

Тот провал был больной темой не только для Джеми. Из пяти человек, отправившихся тогда на задание, в штаб-квартиру вернулись двое, – и при виде одного из них целители лишь руками развели.

– Всё может быть. – Сухие пальцы магистра сомкнулись, сплетаясь в судорожный замок. – Я не устану возносить благодарности судьбе за то, что Алексас всё ещё с нами, но…

– Но я надеюсь, что крыска не причастна к тому, что он с нами не во плоти, – невыразительно закончил Найдж. – Иначе о свидании с королевскими палачами она будет молиться.

– Всецело одобряю.

В мурлыкающий голос Алексаса примешались нехорошие нотки, и голос этот – как всегда – звучал лишь в Джеминой голове.

Если в последний раз возвращаться к тому, что же было не так с братьями Сэмперами, не стоило забывать, что год назад Алексас отправился вызволять кое-кого из тюрьмы – и вернулся с ранами, после которых не выжил бы никто. Год назад Алексасу предложили выбор: либо смерть, либо существование на правах… фактически призрака, но заключённого в чужое тело. Тело человека, что согласится всю оставшуюся жизнь терпеть в своей голове постороннюю личность. А на треть суток Алексас даже сможет брать контроль над этим телом: дышать чужой грудью, говорить чужими устами, фехтовать чужими руками. Жить, пусть каждый момент этой жизни ему великодушно дарил другой.

С тех самых пор Джеми с Алексасом и делили одно тело на двоих – и, пожалуй, это всё же было самым не таким из всего, что было с ними не так.

– Засим объявляю вечер завершённым, – резюмировал Герланд, поднимаясь с кресла. Даже это простое движение в исполнении альва завораживало стремительной текучестью. – Отбой.

Выслушав указ «не распускаться», Джеми следил, как опекун покидает гостиную, без единого звука ступая по гулкому паркету (на самом деле не совсем по нему). Затем и магистр, напомнив про завтрашний урок, с кряхтением встал, чтобы опереться на Найджа; шаги хозяина дома сопровождало приглушённое ворчание про дрянные старые кости.

– Кому отбой, а кому читать, – пожал плечами Джеми, когда комната опустела.

В ответ его руки небрежно отбросили книгу на стол – не по его воле.

– Кому читать, а кому под чужой балкон, – уточнил Алексас.

Теперь – наконец-то – вслух.

* * *

Последний день привычной жизни Таша скоротала не лучше и не хуже обычного. Завтрак, чтение, прятки с Лив. Полуденный чай, чтение. Обед, чтение, уроки. Впереди ждала целая шестидневка каникул по случаю сенокоса, но завтра Таше предстояло почти весь день провести на лугу, а домашнее задание она предпочитала делать, пока время не поджимает.

Мудрость, непостижимая для оболтусов вроде Гаста.

Потом Лив убежала в деревню, играть с однокашниками (в отличие от старшей сестры, её в компанию деревенских отпускали без проблем), а сама Таша отправилась в конюшню. Принц, любимый льфэльский жеребец снежно-белого окраса, встретил хозяйку радостным фырчанием.

– Сегодня никуда не поедем. Сам погуляешь, – сказала Таша ласково, пока конь тёрся мягкой мордой о её щёку в знак приветствия. Скормив ему пару кусочков сахара, девушка полезла за щёткой: та ждала своего часа в сундуке, как и другие коноводские принадлежности вроде расчёски и скребницы. – А пока поухаживаем за твоей породистой шкуркой.

Она почистила Принца и, выпустив его в сад, принялась прибирать денник, когда её окликнули:

– Лэй закончила в доме. Может и здесь закончить за тебя.

Сгрузив в садовую тележку очередную порцию мокрой соломы, Таша уткнула острие лопаты в деревянный пол. Оглянулась на маму – та стояла в дверях конюшни, прислонясь плечом к проёму открытых ворот.

– Обычно ты против того, чтобы кто-то за меня ухаживал за моим питомцем, – напомнила Таша.

– Я обещала отпустить тебя полетать. Лучше сделать это, пока Лив не вернулась.

– А Принца…

– Я сама в денник заведу. И корм дам. – Мама качнула головой. – Иди, до вечернего чая всего пара часов. И так опоздаешь, знаю я тебя.

Прислонив лопату к стене, Таша стянула холщовый халат, который накинула поверх домашнего платья, и без возражений проследовала к выходу.

Она не поцеловала маму, проходя мимо. Даже не обняла – руки были грязные. Просто не видела необходимости прощаться.

Ещё одна вещь, которую после она не могла себе простить.

На садовой дорожке, вызолоченной светом медленно гаснущего дня, она разминулась с тётей Лэй: та жила неподалёку и за умеренную плату прибиралась в их доме. Заодно и готовила – мама, конечно, освоила кулинарию, но хлопотать над очагом предпочитала в исключительных случаях. Для односельчан не считалось зазорным прислуживать в домах соседей побогаче. Всё лучше, чем уезжать из деревни и искать работу на стороне, в недружелюбном городе.

Минимальный порядок женщины семейства Фаргори поддерживали сами – подметали, складывали разбросанные вещи, убирали книги и игрушки. Но Мариэль никогда не позволила бы своим девочкам ползать по полу с грязной тряпкой, не говоря уже о том, чтобы ползать самой.

Кивнув соседке, слушая, как удаляются её грузные шаги, Таша прошла в дом. Смыв грязь, заперлась в спальне. Убедившись, что за окном никого нет, настежь распахнула деревянную раму. Разувшись, через голову стянула платье.

Никто не увидел, как из опустевшей комнаты вылетела птичка ланден, с торжествующим клёкотом взвившись в блёклую небесную лазурь. Небольшая и быстрая птица, похожая на белую ласточку, только перья с золотистыми кончиками – словно в солнечный свет обмакнули.

…три ипостаси есть у оборотней. Одна ловкая – для детства, одна крылатая – для юности и ещё одна, самая сильная, для поры защищать себя…

Строки из старинного трактата о нечисти Таша в своё время заучила наизусть и вспоминала их сейчас, ловя крыльями ветер.

Крылья были первой из двух тайн, которые Таша хранила ото всех, кроме мамы. Даже от Лив – сестра едва ли сумела бы молчать. И если опальную аристократку прадмунтцы могли приветить, то семейку оборотней они не приветили бы точно.

Две тайны, два дара, два проклятия…

Таша долго парила над реками, поросшими лесом по пологим берегам, и лугами, по которым катились малахитовые волны высоких трав. Парила, наслаждаясь ветром в перьях, пока сумерки не рассыпали по небу осколки звёздного света. Время вечернего чая давно миновало, как и время её возвращения, но домой она не торопилась – как всегда. Мама была права: слишком неважным всё казалось здесь, в этой спокойной, бескрайней выси. И тайны, и проблемы, на земле не дававшие покоя – всё казалось далёким, мелким, как и сама земля, и люди, ждущие где-то внизу, и…

…близость к грани Таша ощутила безошибочно. Грани, когда птица в голове готова взять верх над человеком.

Главная, проклятая, извечная проблема любого оборотня.

Взрезав крылом воздушный поток, Таша нехотя повернула обратно.

Когда дикие луга внизу сменили скошенные, а впереди показались игрушечные кубики домов, неровным овалом разбросанные вокруг центральной площади, ланден сложила крылья и устремилась вниз. Прадмунт сиял во тьме разноцветьем светящихся окон; пронзительная синева небес в зените оборачивалась пастельно-розовой кромкой у горизонта. Поймав ветер у шпиля водонапорной башни, Таша вновь взмыла над черепичными крышами, устремившись к деревенской околице.

Вскоре под крыльями её зашелестели яблоневые сады.

Таша не надеялась увидеть Лив с мамой на террасе. В конце концов, стынущий чай не будет вечно ждать, пока его выпьют. Но когда она подлетела к дому, то не увидела даже света в окнах, – хотя поздний час определённо располагал к тому, чтобы зажечь лампы.

Тогда Таша ещё не знала, что это значит.

Понимала лишь, что ничего хорошего это предвещать не могло.

Она стремительно облетела дом; спикировав в открытое окно, приземлилась на пол. Спустя три удара сердца вскинула голову – уже не птичью.

Поднявшись с пола, Таша шагнула к двери непослушными ещё ногами. Одеться она не потрудилась: мысль об одежде в тот миг просто не пришла ей в голову.

– Мама? – провернув ключ, Таша вышла в прихожую. Зрачки расширились, вбирая малейшие проблески света в недружелюбной темноте. – Лив?

Ответная тишина завораживала безмолвием.

Почему никого нет? Только эта тишина и… запах? Сладкий, тёплый…

…тошнотворный…

Кровью тянуло из-под приоткрытой двери в детскую – и, приблизившись, Таша наконец расслышала то единственное, что нарушало тишину помимо бешеного стука её собственного сердца. Мерные хрипящие отзвуки, очень похожие на те, с которыми кто-то пытается дышать.

Медленно-медленно Таша потянула дверь на себя.

Деревянные пальцы не почувствовали ручку.

Открывать дверь не хотелось – хотелось бежать, бежать из этого дома, а лучше снова улететь; а потом вернуться и понять, что в окнах светло, а сердитая мама ждёт заблудшую дочь на кухне. Убедиться, что тёмная тишина ей привиделась, что в действительности всё так, как и должно быть, что всё это просто…

…пожалуйста, пусть это будет просто сон, пожалуйста, пожалу…

Когда Таша увидела, что ждало её за дверью, стук крови в висках затих. Наверное, потому, что наяву этого точно быть не могло.

Чёрная волчица лежала у постели с прозрачным пологом. Светлый ковёр впитал кровь, окрасившись багровым; в кремовой комнате с резной кукольной мебелью кровь казалась такой неуместной, такой странной, такой…

Таша сама не заметила, как оказалась рядом.

Присев на корточки, она с недоверчивым, отрицающим недоумением коснулась кончиками пальцев жёсткой слипшейся шерсти.

– Мам…

Глаза волчицы приоткрылись, блеснув блёклыми вишнями.

Мир поплыл, расползся, уступил место чужим воспоминаниям и мыслям о…

– Может, всё-таки её…

– Нет. Ей и так не выкарабкаться.

Их трое. Двое обтирают «нечестивые», посерёбренные поверх стали клинки. Третий, главный, просто наблюдает – не опустился до того, чтобы руки марать: рубленые черты бледного лица, шрам на щеке – три рваные полоски – и серые, очень светлые глаза.

– Мне жаль, что так вышло, Ваше Высочество. Но иного пути не было, – в голосе убийцы звучит искреннее сожаление. Безвольную Лив он прижимает к себе с отеческой бережностью – дочь рухнула без сознания, так и не успев добежать до тех, кого хотела ударить. – Идёмте.

Она знала, что ничего не сможет сделать. Знала это, как только он окликнул её из-за двери – призрак прошлого, пришедший забрать всё, что у неё осталось. Она может лишь наблюдать, как уносят её дочь, чувствовать, как с каждой секундой притупляется боль, как с каждым ударом сердца по капле уходит жизнь. Даже на то, чтобы вернуть человеческий облик, сил нет.

Она видит, как удаляется, тает во тьме синяя ленточка в волосах Лив, которую Мариэль этим утром вплела ей в косу.

Только бы Таша не вернулась сейча…

Странный ветерок холодом взъерошил волосы – и сосущая чернота вытолкнула Ташу в реальность.

Хрипы стихли. Волчица лежала, не шевелясь.

Кажется, потом Таша говорила что-то: происходящее она осознавала слишком смутно, чтобы быть уверенной. Звала, кричала, трясла маму-волчицу за плечо, пачкая пальцы в крови – пусть смутное понимание того, что этот кошмар слишком реален, чтобы быть сном, лишало голоса, скручивало всё внутри в узел, перехватывало дыхание, сбивая его в судорожные, почти икающие вдохи. Когда голоса уже не осталось, просто сидела рядом, надеясь, что кто-то из них двоих всё же проснётся.

Когда не осталось и надежды, – глядя прямо перед собой остекленевшим взглядом, закрыла мёртвые волчьи глаза.

Безуспешно попытавшись приподнять тело, Таша за передние лапы поволокла волчицу наружу.

Могилу она копала на заднем дворе, рядом с конюшней. Там, где недавно разрыхляли землю: Лив упросила, хотела сама вырастить горох. Когда яма показалась достаточно глубокой, Таша выбралась и столкнула тело вниз. Механическими движениями засыпав могилу, уронила лопату – словно кукла, у которой кончился завод.

Отойдя к яблоням, она сорвала три тонкие ветви. Перевязав их травинкой, добавила ещё одну, образовавшую круг; вернувшись к могиле, положила на мягкую землю своими руками сделанный крест.

Какое-то время Таша просто стояла, глядя куда-то вперёд. Её тонкая прямая фигурка терялась в яблоневой тьме, густевшей под двумя лунами.

Потом перегнулась пополам, упала на колени, скрючилась на земле и зарыдала – до кашля, до боли в горле, кусая руки. Почти без слёз.

Глава вторая

Точка невозврата

– Таша, домой!

– Мам, ну ещё чуть-чуть!

Сиреневые сумерки ласкают сонные шершавые стволы; на прощание черёмушник[3] раскрасил сад яблоневым цветом, и ветер сыпет лепестки на каменную дорожку, по которой трусит изящный снежный жеребец с юной всадницей. Таша упрямо направляет коня на тропу, тот с не меньшим упрямством норовит свернуть на травяной ковёр, зеленеющий под яблонями.

С террасы дома за ними наблюдают две женщины.

– Балуешь девчонку, Мариэль. – Лэй качает головой: на контрасте с бледным, почти измождённым лицом собеседницы лампа на столе будто ярче высвечивает её румянец. – Мои мелкие носа из дому не кажут, как солнце зайдёт.

– В наших садах ей ничего не грозит. – Ложечка Мариэль методично, без единого звука кружит по полной чашке. – Лэй, чай стынет.

– Детям в одиннадцать спать положено.

– Кем положено?

Что ответить, соседка не находит – но, опуская чашку, досадливо стучит донышком о столешницу.

Они странно смотрятся за одним столом: дородная селянка и беглая аристократка в простом льняном платье. И обе сидят так, словно не совсем понимают, что собрало их вместе. Но время от времени Мариэль предлагает соседке выпить чаю после уборки, а та никогда не отказывается.

В Прадмунте шепчутся, что при дворе аристократы иногда приглашали слуг на чай – великодушный жест в знак признательности за хорошую службу. Та же милостыня, подачка. Лэй твердит, что для соседей дружеские чаепития – это нормально, даже когда один сосед прислуживает другому.

Её не разубеждают.

– Вообще рано ей на коня. Ладно, ты ей пони купила – приспичило, чтоб дочурка лихой наездницей была. Но в девять на льфэльского жеребца пересаживать…

– Таша берёт барьеры в полтора мана[4]. Выше пони прыгнуть трудно. – Свой чай Мариэль пригубливает, словно вино вековой выдержки, словно вместо глины рта её касается фарфор. – Если в настоящих условиях не можешь добиться большего, значит, настала пора двигаться вперёд.

Лэй лишь хмыкает, прежде чем сменить тему:

– Как младшенькая?

– Спит.

– А вообще как?

– Прекрасно, – в голосе Мариэль сквозит прохладца осеннего утра. – Таша, всё, домой!

Та не возражает и, ловко соскользнув с седла, ведёт жеребца в конюшню.

– Сама рассёдлывает?

– И чистит, и кормит. – Мариэль всматривается в белоцветную яблоневую даль: с террасы границ сада не разглядеть. – Хорошее нынче лето. Думаю, урожай выйдет неплохой.

– У Фаргори и в скверные лета дивные яблоки вызревали. Что им будет, альвийским яблоням-то? И сидр всегда хорош, недаром к королевскому двору везут.

Мариэль молчит – лишь морщинки у сжатых губ проступают отчётливее.

– А ты всё злишься, смотрю. – Лэй прекрасно слышит ненависть, звенящую в этом молчании. – Не любишь ты наше величество, ой не любишь…

– У меня есть на то основания.

– Ты ж не помнишь, кем до восстания была. И кого у тебя в ту ночь убили.

Голос Лэй звучит простодушно, только блекло-голубые глаза делаются цепкими и колючими, словно чертополох. Мариэль не смущается – или совершенно прячет смущение за отстранённым взглядом и чашкой у губ, скрывающей даже морщинки.

– Я знаю, что до восстания у меня была другая жизнь. И знаю, что потеряла в тот день… кого-то. Мне этого достаточно.

За этой отстранённостью блестит сталь, но лицо Лэй смягчается.

– Тебе бы век Богиню благодарить, что тебя тогда Фаргори приютили, – слова ласкают сочувствием, как густые сливки обволакивают упавший в них нож. – Жива, доченек родила, мужа отхватила всем на зависть. Ещё и дело семейное теперь твоё. В Кровеснежную ночь столько благородных из столицы бежало, вон как ты, а выжило много, думаешь? По мне так Бьоркам с их прихвостнями по заслугам воздали… к тебе не относится – ни ты, ни семья твоя страной не правила. – Лэй прихлёбывает стынущий чай; взгляд её тускнеет, устремившись к тому, что осталось за гранью былого. – Я-то помню то время, Эль. Ты во дворце была, а я здесь. У меня мать умерла, потому что последние крошки хлеба нам с братьями отдавала. Я Шейлиреару по гроб жизни благодарна буду, что мои дети голода не знают, и плюну в рожу каждому, кто его узурпатором обзовёт. Незаконный король, тоже мне… – Она дёргает плечом так резко, что по глиняной стенке взвивается бежевый всплеск: не будь чашка почти пуста, по столу разметалась бы чайная клякса. – По мне так на ком корона, тот и законный.

– Не лучшая тема для разговора за вечерним чаем.

Мариэль спокойна. Спокойнее даже, чем прежде, когда она говорила о своих забытых мертвецах.

Это спокойствие нервирует так, что последние глотки Лэй допивает залпом.

– Да мне так-то домой пора. – Ножки кресла скользят по полу – резкий звук лишь подчёркивает неловкость, с которой закругляется беседа. – Ещё топать от ваших садов…

– Не так и далеко.

Мариэль улыбается, но не пытается остановить соседку, когда та поднимается из-за стола. Просто слушает, как жалобно скрипит крылечко под её весом.

Уже ступив на мощённую камнем дорожку до калитки, Лэй оборачивается:

– Ты Таше про отца так и не сказала, да?

Улыбка сходит с губ Мариэль – это поразительно мало меняет выражение, стынущее на её лице.

– Нет.

– А что скажешь?

Взгляд хозяйки дома бесстрастен: свет не отражается в затенённых ресницами глазах, теряется в чёрной глуби с едва заметным вишнёвым оттенком.

– Скажу, что нам досталось всё имущество, без лишнего рта заживём только лучше, да к тому же… – Мариэль осекается. То ли вспоминает о чём-то, то ли замечает вытянутое лицо Лэй. – Имеешь что-то против?

Соседка опускает взгляд, рассматривая свои потрёпанные башмаки.

– Это… жестоко.

– Зато плакать долго не будет. – Вместо прощания Мариэль отворачивается, чтобы улыбнуться дочери: та уже бежит к крыльцу. – Хорошо покаталась, малыш?

– Ох, мам! – Таша птичкой взлетает по ступенькам. Кудри светлым шлейфом летят следом, серые глаза сияют серебром. – Принц такой… такой… и почти уже меня слушается!

– Не сомневалась, что вы поладите. – Скользнув взглядом по удаляющейся спине Лэй, Мариэль касается медной оправы светильника. Шар золотистого света гаснет, погружая террасу во тьму. – Теперь мыться, пить чай и спать.

– А я хотела на ночь краеведение поучить… Мам, можно я карту расстелю, можно?

Мариэль смотрит на дочь, молитвенно сложившую тонкие ладошки.

Когда она кивает, за показной неохотой прячется удовлетворение – слишком хорошо, чтобы его разглядел ребёнок.

Таша упрыгивает в дом, воинственно и радостно крича что-то про цвергов, которые сегодня своё получат. Сад шепчет Мариэль то, что слышит она одна, перешагивая порог следом за дочерью: то, что у неё входит в дурную привычку покупать счастье ложью.

Щелчок двери сменяет скрежет засова, оставляя сад наедине с двумя лунами, льющими бледный свет на звёздочки белых цветов, – и что бы ни шептали яблони, Аерин и Никадора тоже оставляют это без ответа.

* * *

Когда Таша открыла глаза, небо уже выкрасили блеклые краски предрассветья.

Спросонья она не сразу поняла, что делает на заднем дворе. Без одежды. И почему ладони стёрты в кровь? Почему…

Осознание навалилось в момент – беспощадно, безжалостно. Осознание скрутило её в комок, скрючило рыданиями там же, на росистой холодной земле, заныло в сердце, разрывая его глухой безысходностью.

Мама там, под землей. Мама там – мертва. А Лив…

…Лив…

Другое осознание – непростительно запоздалое – само распахнуло слепленные слезами глаза.

Они увезли Лив.

Трясущиеся руки оперлись о землю, прошив тело отрезвляющей болью.

Кое-как поднявшись, на подкашивающихся ногах Таша побежала в дом.

Догнать, найти, найти, догнать, мерным молоточком стучало в висках, когда она, почти задыхаясь, ворвалась в детскую: убий… похитители, лучше думать «похитители»… должны были оставить что-то, за что можно уцепиться. Она жадно втянула носом воздух – нюх оборотня разложил спектр запахов на компоненты, как парфюмер уловил бы отдельные ноты в мелодии духов. Кровь, пот, промасленная кожа… табак, хмель, лошади – самую капельку…

Нелепыми семенящими шажками обогнув кровавое пятно на полу, Таша тронула лампу на тумбочке.

Странный отблеск, которым темнота под кроватью откликнулась на вспыхнувший свет, заставил девушку рухнуть на колени.

Пальцы на миг скрылись в темноте под деревянным бортиком, чтобы вытянуть оттуда прохладный золотой круг на длинной цепочке. Кулон легко умещался на ладони; Таша решила было, что это часы, но, откинув крышку, вместо циферблата увидела отражение своих безумных глаз. Слева от зеркальца, под выпуклой крышкой притаился педантично сложенный бумажный клочок – Таша сама не знала, как дрожащие руки сумели вытащить и развернуть его, не порвав на конфетти.

«Встретимся в Пвилле. Л.»

Записку вывели аккуратным сухим почерком, столь же лаконичным, как содержание. Записка заставила Ташу неверяще уставиться на буквы, прыгающие перед глазами, словно их заколдовали.

Удачно. Невероятно. Зеркальце… судя по рунной филиграни на крышке, для связи… и место. Карта Равнинной провинции сама всплыла в памяти; точка с нужной подписью, за которой скрывался небольшой городок на востоке Долины, подтвердила, что Таша не зря учила краеведение.

Кто бы ни назначил похитителям эту встречу, их ждут в Пвилле.

Ташу там не ждут, но она там будет.

Сборы много времени не заняли. Сперва наспех перевязать руки, смазав ладони целебной мазью. Потом надеть первое, что попадётся в шкафу. Выгрести из тайника на кухне кошели с деньгами и украшениями. Покидать в сумку всю снедь, что найдётся. Навесив замок на входную дверь, со всех ног рвануть к конюшне, пока кровь снова выстукивает в ушах «догнать, найти». Думать ни о чём другом – особенно о могиле на заднем дворе – Таша себе не позволяла. С этого момента она потеряла право плакать.

Оседлав и выведя за калитку сонного Принца, Таша вспрыгнула на коня. Мельком оглянувшись на дом, в котором она выросла и который видела, возможно, в последний раз, хлопнула Принца по боку – тот порысил вперёд, мимо лиственного моря, зелёных волн беспокойной листвы и сердечек незрелых яблок.

Хорошо, что нет у них ни коров, ни кур – могут себе позволить покупать еду у соседей, – и живность не останется взаперти, голодная…

Тропинка меж лугов, уводившая к Долгому тракту, встретила сумрачной тишиной. Осадив коня перед развилкой, Таша посмотрела на улицу, убегавшую к центральной площади: крышу дома Гаста она видела даже отсюда. Дым над трубой не вился – в этот час, когда в небе ещё не проявилась Аерин, рождавшаяся и умиравшая каждый день, спали даже самые трудолюбивые.

Повернуть или нет?..

Принц недовольно топтал дорожную пыль, пока Таша смотрела на черепичный скат, рыжевший над древесными кронами – дом Гаста вместо яблонь окружали вишни, ирга и бузина.

Повернуть. Постучаться. Рассказать всё старосте и пастырю, попросить помощи, поплакать на плече Гаста… Или просто тихо разбудить друга и предложить отправиться с ней – навстречу приключениям, о которых он так мечтал…

Хотелось бы ей, чтобы хоть одна из этих дорог была ей открыта.

Направляя Принца на тропинку, убегавшую прочь из Прадмунта, Таша почти до крови закусила губу.

У неё нет права втягивать в это Гаста. Ни Гаста, ни кого-либо ещё. Хотя бы потому, что убийцы знали то, о чём не должна знать ни одна живая душа, и кто бы ни отправился с ней, рано или поздно он тоже об этом узнает. Никто не может разделить с ней ту единственную дорогу, по которой теперь Таша могла – и должна – идти. Чтобы у них с Лив остался хотя бы шанс выжить, она должна справиться сама. Одна.

Одна, без мамы, одна, совсем…

Рыдания снова сжали горло, но так и не вырвались.

На тракт Принц выбежал рысью: даже сейчас Таша не решилась с ходу срывать коня в галоп, дав ему размяться и разогреться. Фыркнул, когда Таша осадила его, снова колеблясь.

А если записка не имеет отношения к Лив?..

Таша смотрела на тракт, вьющийся за горизонт среди туманных лугов с редкими перелесками и пятнами мелких озёр. Оглянулась через плечо, словно грунтовая дорога могла подсказать, в какую сторону ей ехать.

Если сейчас Лив везут вовсе не в Пвилл…

…если, отправившись туда, она только потеряет бесценные дни…

Чувствуя, как её начинает трясти, Таша судорожно дёрнула головой, снова посмотрев на дорогу перед собой. Разглядев зорким глазом оборотня среди дорожной пыли что-то чересчур синее, чтобы оно могло быть органичной частью пейзажа, подвела Принца ближе.

Ленточка. Синяя ленточка, выпавшая из чьей-то худенькой косички. Слишком далеко, чтобы её могло отнести туда ветром.

Особенно в безветренный день.

Когда Таша всё же направила Принца на юг, в сторону Равнинной, тот припустил по тракту ровной мягкой иноходью, которой славились льфэльские жеребцы.

Иных зацепок у неё в любом случае нет. Даже если Лив не в Пвилле, там должен быть кто-то, кто знает наёмников. Видел. Слышал. О том, что будет дальше, Таша пока не задумывалась, но почему-то была уверена, что выход найдётся.

В конце концов, иного выхода, кроме как найти его, у неё нет.

Таша скакала сквозь свежий летний сумрак, пока по её левую руку медленно разгорался рассвет.

Всё просто: текущая цель – доехать до Пвилла. И гнать мысли, что эта погоня – глупость, что выследить похитителей невозможно, что даже если она их выследит… нет, сказано же, гнать. Вместо того, чтобы видеть проблемы в задачах, лучше видеть задачи в проблемах. Задачи эти надо решить, одну за другой, по мере поступления – и всё будет хорошо. Пусть пока непонятно, как, но будет. Не может же мир быть устроен так странно, бессмысленно и несправедливо, чтобы вышло иначе.

О прочих несправедливостях – уже свершённых и доказанных – она подумает потом.

* * *

– Вижу, ты так и не усвоил второй блок Норлори, – констатировал Герланд, пока Алексас поднимался с дощатого пола.

– Просто вы сегодня на редкость быстры, – буркнул юноша, пытаясь оценить размеры будущего синяка на скуле.

– Не всё же тебя щадить. – Альв вскинул клинок, и зеркала по стенам фехтовального зала повторили его движение. – Раз ты забыл, то второй блок Норлори защищает от высоких ударов, если те следуют за рубящей атакой в корпус. Каким был мой, который ты пропустил. Итак, встаёшь в «нисходящий смычок»… нет, руку с мечом поднимаешь вот так… да, вот так. Теперь смотри: я бью поверх твоей руки – запястье в пронации[5], удар горизонтальный, проходит слева. Чтобы защититься, подними руку…

– Я знаю, – огрызнулся Алексас, приняв клинок учителя на лезвие ближе к эфесу.

– Ты это будешь говорить противнику, когда тебя зарубят?

Вспыхнув, Алексас безукоризненно провёл удар в верхнюю часть лица, но меч прошёл сквозь голову альва, словно вместо неё встретил один лишь воздух. Альвийские штучки, чтоб их!.. Звёздные Люди и привычные законы материальности были понятиями не то чтобы несовместимыми, но совместимыми скверно.

– Неплохо. Да, этот удар является оптимальным ответом: из такой позиции противнику сложно быстро вернуться в защиту. – Отступив на шаг, Герланд бесстрастно откинул кудри с гладкого лба. – На сегодня всё. Чтобы до завтра отработал Норлори, я проверю.

Алексас смотрел, как учитель покидает зал. Подошёл к одной из зеркальных стен и смерил мрачным взглядом собственное отражение.

Сплюнув в сторону, вернул тренировочный меч на стойку.

– Сила и разум, – произнёс он, закрывая глаза, – ключи от всех дверей.

Никаких завихрений пространства. Никаких полётов и провалов в сияющие порталы. Но когда Алексас посмотрел перед собой, вместо фехтовального зала его окружали светлые стены гостиной, в которой они так часто пили вечерний чай.

Штаб-квартиру «Тёмного венца» защищали филигранно сложные чары, в народе известные как «феномен разделённых пространств». Суть их заключалась в том, что в одном особняке мирно сосуществовали два разных здания: словно в одну коробку вложили другую, лишь немногим меньше по размеру, но неведомым образом не занимавшую ни капли того пространства, куда её поместили. В итоге обе коробки можно было наполнять и использовать по своему усмотрению, так, будто они просто стояли рядом. Даже проберись в дом посторонние, они оказались бы в домашней обители магистра Торнори: в штаб-квартиру могли попасть только избранные, знавшие пароль. Пароль, в свою очередь, позволял перемещаться между зданиями, даже находясь внутри одного из них.

Надо сказать, братьям Сэмперам повезло, что они находились в городе на легальном положении. По законам Подгорного королевства политических преступников не выдавали властям Срединного, но при опознании шпионами, коих в Камнестольном хватало, преступников вполне могли захватить тайно. Иные члены Венца все годы, минувшие с Кровеснежной ночи, провели преимущественно в штаб-квартире, ибо лишь туда королевским ищейкам вход был гарантированно заказан.

– Всё-таки ты невыносимый гордец, – высказался Джеми, пока Алексас шёл по узкому коридору, расписанному пейзажами лесов и холмов: магистр Торнори в своё время обустроил дом с уютом. Гулкий каменный пол чуть слышно отвечал его шагам. – На уроках ведёшь себя абсолютно несносно.

– У меня плохое настроение.

– А, ну да. Уже две ночи убил на медовые речи, а на балкон тебя так и не пустили…

Алексас, не ответив, хлопнул дверью спальни, которую последний год они снова делили на двоих – как в детстве. Достав из шкафа баночку с лекарством, подошёл к зеркалу на стене, чтобы щедро натереть скулу прозрачной мазью.

– Однажды я его одолею, – сказал Алексас, когда по комнате поплыл острый аромат пронзительно-пряных трав.

– Одолеть альва может разве что амадэй какой-нибудь. Герланд сам говорил.

– Я помню. И я всё равно его одолею.

– Когда-нибудь и я магистра одолею. Может быть, – добавил Джеми с сомнением. – Ничего, тяжелее всего в учении!

Алексас промолчал, наблюдая в зеркале, как свежая ссадина подживает на глазах. Когда от наглядной оценки за урок осталась лёгкая краснота, перевёл взгляд выше, на отражение портрета рядом с кроватью.

Нарисованные лица родителей одобрительно посмотрели на него в ответ.

До того, как тело Алексаса погребли в фамильном склепе Торнори, он поразительно походил на отца. Высокий, широкоплечий, даже глаза одинаковые – пронзительно-синие, с жёлтым ободком вокруг зрачка, похожим на крохотную золотую корону. Отец носил усы и бородку, Алексас от них отказался – по мнению Джеми, зря: с усами и бородой выходил вылитый паладин со старинных гравюр. Зато младший Сэмпер уродился в мать, получив в наследство кудри, веснушки, светлые васильки в глазах и невыносимую женственность черт. Хоть рост ему достался отцовский, но эта материнская тонкая кость…

Иногда Джеми с отвращением думал, что обряди его в платье, и из него вышла бы симпатичная девочка. Тем хуже, что симпатичная.

Не считая воспоминаний брата, родителей Джеми знал только по портрету. Зато Алексас помнил и отца, и мать, и их убийцу: девушку с окровавленным мечом, не альвийку, но с альвийскими искрами в бесстрастных тёмных глазах. Он постоянно её вспоминал – чтобы не забыть до поры, когда сможет найти. Что найдёт, Алексас не сомневался: убийца могла быть только полуальвом, а таковых по Срединному разгуливало совсем немного.

Именно поэтому Алексас так стремился одолеть Герланда, а Джеми силился освоить все боевые каскады. Пусть младший Сэмпер убийцу родителей не помнил, зато прекрасно знал, кто повинен в Кровеснежной ночи – и на чьих руках в конечном счёте вся кровь, что пролилась тогда во дворце.

– Ладно. К сегодняшней ночи готов, – когда Алексас отвёл взгляд от портрета, в голосе его не было и тени сентиментальности. – А тебе пора на урок.

– Ты опять под тот балкон собрался?!

– Пристрастия друг у друга мы пока не позаимствовали. Если тебя погружение в новую книгу приводит в экстаз, мне для этого требуется погружение несколько иного рода.

Фыркнув, Джеми перехватил контроль над телом и побрёл в кабинет магистра.

Учитель дремал в кресле, окружённый книжными стеллажами, ароматом бумажной пыли и косыми тенями: они тянулись к стенам, точно хотели уползти от тёплого света в центре комнаты. Когда Джеми аккуратно затворил дверь, магистр Торнори открыл глаза – одновременно с тем, как щёлкнул замок.

– А, Джеми. – Магистр давно научился отличать ученика от его соседа по телу. Если верить Найджу, перепутать их с Алексасом было сложно; Джеми это не удивляло. – Садись.

Другое кресло само собой выдвинулось из-за письменного стола, чтобы дорогой воспитанник мог занять место напротив. Учитель для этого лишь едва пальцами шевельнул – Джеми завистливо шмыгнул носом.

Ничего, однажды и он так сможет. А пока…

– Слышал я, что вчера ты едва не лишился сознания, – сказал магистр, пока зелёные, как яблоневая кожура, глаза изучали лицо ученика. Взгляд, слишком цепкий для добродушного старика, многих заставлял робеть. Джеми и сам когда-то его побаивался, пока не понял, что эта цепкость никогда не прячет недобрый интерес; не с ним, во всяком случае. – На вашем уроке с Найджем.

Джеми понуро кивнул.

– И случилось это, когда ты дерзнул сотворить каскад Шелмори-Дэлура, твой интерес к коему я давно заметил, но настоятельно просил тебя не…

– Я бы справился! Честно! Просто это был седьмой каскад подряд, и Найдж меня уже час гонял, и…

– Я не собирался тебя журить. Давно убедился в тщетности любых попыток. – В яблоневых глазах, обрамлённых подёрнутыми сединой ресницами, мелькнула улыбка – там разглядеть её было проще, чем в бороде. – Но дабы в другой раз тебя не пришлось отпаивать зельями и срочно восстанавливать твой резерв, сегодняшний урок мы посвятим тому, как заимствовать магическую энергию извне.

Джеми заинтересованно следил, как учитель складывает ладони ковшиком, чтобы над ними вспыхнуло весёлое рыжее пламя.

– Напомни мне, – сказал магистр, – что такое магия.

– Дарованная нам сила, с помощью которой маг изменяет мир так, как требуется ему.

Ответ Джеми отчеканил, не задумываясь. Учитель слишком часто это повторял, чтобы можно было не запомнить, даже будь он куда менее старательным учеником.

– Верно. – Огонь растёкся вширь, приняв форму диска, чтобы следом превратиться в идеальный шар – с поправкой на всплески беспокойных язычков. – Мы находим нужные слова, дабы мир нас услышал, и нужные руны, дабы присвоить предметам особые свойства. Мы отдаём свою силу, дабы зачаровать артефакты или придать форму той энергии, что разлита вокруг нас. Вот почему, если энергия эта не достигает цели, отражённые заклятия проявляются огнём, льдом или водой… мы сплетаем свою силу с силой стихий, одной или нескольких, и результат этого плетения – то, что мы зовём чарами. Они влияют на мир и заставляют происходить то, что без магии было бы невозможным. Сотворить огонь из воздуха – лишь простейший из трюков. – Магистр коснулся огня ладонью, словно перед ним парил мяч для детской игры. – Как ты знаешь, порой наших сил недостаточно. Порой мы отдаём всё, что у нас есть, и этого не хватает, чтобы переплести ткань мироздания по нашей прихоти, ибо ткань эта отчаянно сопротивляется…

– Десять ступеней, – нетерпеливо кивнул Джеми.

За годы, проведённые под этой крышей, он почти привык, что опекун повторяет и растолковывает давно известное. Таким был его подход: разжевать информацию и положить в рот, затем вынуть и прожевать ещё раз, чтобы повторить процедуру при необходимости и без. Не лениться в десятый раз напомнить базовые свойства боевых каскадов, прежде чем рассказать о новом (вдруг успели забыться). Объяснить, зачем при выходе на поверхность зимой надо непременно надеть шапку. Это делало его превосходным учителем для любого малыша – и слишком скучным для ребёнка выросшего, с хорошей памятью, голодного до новых знаний. Потому Джеми стыдливо радовался, что в последний год Найдж занимается с ним не в пример чаще: магистр души не чаял в младшем ученике, но дела сообщества требовали времени и сил, которых у старого мага становилось всё меньше.

– Да, потому заклятия и поделили условно на десять ступеней. Согласно мощи, с коей они воздействуют на мир. Согласно могуществу, коим требуется обладать, дабы они возымели действие. Дабы отроки вроде тебя не выжигали себя дотла, пытаясь сотворить чары, что подвластны лишь могущественнейшим. – Магистр ожидаемо не воспользовался возможностью сократить лекцию. – Мы не можем творить заклятия сильнее, чем дозволено резервом наших сил. Ты пока не сумеешь открыть портал. Я не сумею обратить горы над нами в прах. Но если мы доберём требуемые для сей цели силы извне, добавив к собственным…

– Вы ведь не о жертвоприношении говорите, надеюсь, – сказал Джеми тихо.

Учитель, осекшись, посмотрел на него пристальнее прежнего.

– Как подобное взбрело тебе в голову?

– Человеческие жертвы помогают расширить магический резерв. Перескочить на следующую ступень. Эффект перманентный. Я читал.

Под острым, словно оценивающим взглядом ему всё же сделалось почти неуютно.

– Нет, Джеми, – сказал учитель наконец. – То, что я покажу тебе, обладает лишь сиюмоментным эффектом. Но, полагаю, ты, как и я, предпочтёшь это эффекту перманентному… с его страшной ценой. – Он аккуратно переложил огненную сферу из руки в руку. – Творя заклятие, маг выплескивает в мир собственную силу. Концентрирует энергию стихий в одной точке. Если тебе ведомо, как, ты можешь забрать эту силу и эту энергию себе.

– Силу чужого заклятия?

– Взгляни на магический эфир моего огня.

Джеми сощурился. К тому, что видел человеческий глаз, добавился ещё один слой – вокруг оранжевого шара задрожал ореол размытого фиолетового сияния, рождённого сплетением алых и синих стихийных нитей, союзом воздуха и огня.

– Теперь забери часть эфира себе.

Джеми поднял растерянные глаза.

– Как?

– В том вся соль и сложность. Способ у каждого свой. – Никто бы не прочёл в морщинистом лице любопытство, но Джеми знал своего наставника слишком хорошо. – Я черпаю эфир, словно ложкой, и глотаю, если это можно описать столь простым словом. Ты можешь сделать то же… попробовать, по крайней мере… но каждому скорее подходит его единоличная метода. Прежде всего очисти сознание, а далее…

Джеми зажмурился, недослушав.

Огонь, магистр, кабинет исчезли. Лишь фиолетовый шар продолжил сиять во тьме перед смежёнными веками: эфир, как и потоки силы, маг скорее чувствовал, чем видел, – особым шестым чувством, недоступным простым смертным. Некоторым магам даже удобнее было рассмотреть эфир с закрытыми глазами, исключительно внутренним взором. Джеми пока легче концентрировался на видимом объекте, хоть это и было не совсем правильным: редкие чары позволяли разглядеть себя обычным зрением.

Забрать часть себе. Черпать, словно ложкой.

Сказать проще, чем сделать.

Он представил, как тянет руку к шару, чтобы оторвать от него кусочек, но настоящая рука слишком отчётливо напоминала уму, что на деле она мёртвым грузом лежит на колене. Не то… Вдыхая на счёт два, Джеми позволил спокойной пустоте заполнить сознание. Раз, два – вдох. Раз, два – выдох.

Вот так.

Не сбиваясь с мерного дыхания, он вернул мысли к текущей задаче. «Единоличная метода»… А что, если попробовать вообще другой подход? Ведь забирать в любом случае тяжелее, чем принимать. Если представить, как эфир сам тянется навстречу, протягивает от шара тоненькую ниточку – к нему, как эта ниточка обвивается петлёй вокруг руки, стягивается, впитываясь в кожу…

Странное ощущение, будто он вдруг глотнул горного воздуха, вскружило голову. Одновременно с тем, как шар погас, оставляя его в черноте.

Когда Джеми открыл глаза, магистр улыбался: впервые за долгое время так, что разглядеть эту улыбку можно было не только во взгляде.

– Невероятно, – проговорил он. – На первом же уроке – то, что Найдж так и не освоил.

Едва зародившееся чувство триумфа, подкреплённое лёгким опьянением, с каким разливалась в крови чужая сила, тут же сменилось стыдом.

– Вы этого не сказали, – сказал Джеми, сам не понимая, зачем оправдывается. – Что это так трудно.

– Ты не ведал о возможности поражения и не проиграл, ибо не страшился его. Твоя сильнейшая сторона. Ты твёрдо веришь, что при благоприятных обстоятельствах тебе под силу едва ли не всё, что угодно, а если не под силу сейчас, ты всяко овладеешь этим в будущем. Эта вера – то, без чего не может обойтись истинный маг. То, что помогает топить ткань мироздания, словно воск, и лепить из неё всё, что вздумается. – Учитель откинулся в кресле, улыбаясь так, что даже зелень его глаз сделалась ярче. – Ох, Джеми… надеюсь, что проживу ещё столько, сколько требуется, чтобы увидеть твой расцвет. Лучшего ученика, что я взрастил за три сотни лет. Истинного моего преемника.

– Найдж – ваш преемник.

Он сказал это очень тихо. Скорее пробормотал. И магистр, естественно, всё равно услышал.

– Найдж – мой лучший ассистент, он мне как сын, но я не могу передать ему всего, что могу передать тебе. – Он пожал плечами так отстранённо и задумчиво, что Джеми сделалось почти больно. – Он усерден, он умён, он хорош в теории магии, анализе и совершенствовании чар, и это не отменяет того, что многие вещи ему попросту неподвластны. Всё одно что лепить скульптуру из неподатливой глины.

– Вы же не просто так сделали его своим ассистентом.

– Вернейший ученик и лучший ученик не всегда едины. Помощник – это одно, тот же, кого ты хочешь и сможешь однажды назвать равным себе – другое. Каждый на склоне лет задумывается, что он подарил миру после себя, и я за жизнь совершил немало, но что из этого меня переживёт? Что останется под лунами такого, на что я смогу указать Богине при встрече и ответить «вот то, ради чего мне стоило появляться на свет»?

– Сообщество. Венец.

Это Джеми сказал ещё тише: внезапные откровения, к угрызениям совести добавившие мысли о том, о чём Джеми думать совершенно не хотелось, совершенно сбивали с толку.

– Венец – детище Герланда. Я лишь его сподвижник. Я буду рад, коли моё скромное участие поможет сместить узурпатора и вернуть на престол наследников Ликбера, но… – магистр качнул головой, и длинная борода пощекотала его сцепленные руки, – всякий учитель мечтает оставить после себя того, кто превзойдёт его. Я рад, что на закате дней мне выдался этот шанс.

Джеми, вконец стушевавшись, угрюмо потупился.

О смерти кого бы то ни было из Основателей он предпочитал не думать. И в смерть их категорически не верил – не в ближайшие лет двадцать, во всяком случае. Колдуны и альвы живут куда дольше людей, а что до насильственной смерти… Ха. Попробуйте сладить с великим магистром Торнори и Найджем, прекрасным колдуном, что бы там магистр ни говорил. Или с одним из Звёздных Людей…

Правда, подобные мысли Джеми держал при себе. Основателям они не нравились. Особенно Герланду, который в ответ на них всегда плевался чем-нибудь в духе «наивный недоносок».

– Возвращаясь к уроку, – сказал магистр, когда в тишине стало слышно, как на улице грохочут по брусчатке колёса. – Мы не можем забирать силу напрямую у стихий, окружающих нас, или у противника, хотя это решило бы немало проблем. Мы не можем нейтрализовать заклятие, «выпив» его силу досуха. Впрочем, чем сильнее заклятие, тем больше сил выплёскивает маг, тем ярче стихийная энергия и тем больше ты можешь почерпнуть. В бою для этого далеко не всегда выдаётся время и возможность – брать силы из огня проще всего, но не все чары действуют так долго. Однако…

– А можно я попробую открыть портал? Зачерпнув вашу силу?

Краем глаза (он всё ещё не решился поднять головы) Джеми заметил, как учитель в замешательстве теребит бороду.

– Для этого мне надобно сотворить нечто помощнее простого огонька. Умолчу уже о том, что перемещения в пространстве опасны даже для тех, кому хватает резерва на заклятия шестой ступени, ведь…

– Я читал теорию. Учил теорию.

Чувство «что-то не так» пришло не сразу. Сперва Джеми решил, что отсутствие ответа и повисшее меж двумя креслами молчание – напоминание, что перебивать невежливо.

Лишь потом заметил, что морщинистые пальцы сжались в кулак, стиснув бороду, как спасительную соломинку.

Когда Джеми посмотрел учителю в лицо, яблоневые глаза глядели чуть выше его плеча: куда-то – и в никуда, расширенными зрачками, делавшими их почти чёрными.

– Учитель?..

– Дар, – хрипло выдохнул тот. – Мой дар… дал о себе знать.

Джеми ощутил, как его ногти нервно пытаются прорвать штаны на коленках.

У магистра Торнори был особый дар: он предчувствовал как радости, так и беды тех, кто близок к нему. Правда, если в молодости придворный маг Короля Подгорного безошибочно угадывал, с чем связано то или иное предчувствие, к старости восприимчивость его несколько угасла.

К примеру, год назад магистр ощутил смутное беспокойство за Алексаса, однако не отсоветовал ему рейд в Прэкильскую тюрьму.

– И… что он говорит?

– Грядёт что-то ужасное.

Тени, таившиеся по углам, выплеснули в кабинет зловещую тишину.

– Конечно, – пробормотал Алексас. – Хоть бы раз на моей памяти посулил, что в нашу нелёгкую жизнь наконец-то прольётся бочка мёда. Например, Его Величество очень кстати подавится костью и сдохнет в расцвете лет.

По обоюдной договорённости тот, кто не управлял телом, старался не комментировать происходящее, если только к нему не обращались напрямую. Чтобы не мешать другому жить. Но сейчас непрошеный сарказм пришёлся как нельзя кстати – помог сбросить оцепенение, которым сковала тело холодная жуть.

– И кто… в опасности?

– Все. – Прикрыть глаза, пытавшиеся разглядеть, что таит зубастая тьма грядущего, далось учителю не без труда. – Ты. Алексас. Найдж, Герланд, Бэрри…

– Вы уверены?

Джеми сам понимал, что это звучит жалко. Оскорбительная ниточка, за которую он пытался ухватиться для самоуспокоения.

Только вот учитель и сам жаждал бы ошибиться.

– Нет. В последние годы я не могу быть в нём уверен. Но будь осторожен… будьте – оба. – Наконец разжав пальцы, магистр позволил руке устало упасть на колени. Следом за ней на тёмный лён домашней мантии упали несколько серебряных волосков. – Ступай, я… мне надобно обдумать всё это. Не говори пока никому.

Пояснять, что именно не говорить, не требовалось. Как и то, что урок окончен.

Прежде чем Джеми взялся за дверную ручку, та провернулась сама собой, и колдовство здесь было ни при чём.

– Простите, что вторгаюсь во время урока, – жизнерадостно начал Найдж вместо приветствия, – но я тут смешивал кое-какие компоненты для бальзама и получил неожиданную реакцию, так что решил проконсультироваться, прежде чем… Джеми? – едва не врезавшись в ученика, колдун озадаченно замер на пороге. – Уже уходишь?

– Мы сегодня закончили раньше, чем думалось. – Ответ из кресла был таким непринуждённым, что даже Джеми с трудом вспомнил, сколько боли и страха звучало в словах хозяина дома момент назад. – Представь себе, с первой попытки позаимствовал эфир моего заклятия.

Секундное замешательство, отделившее это известие от улыбки Найджа, от Джеми не укрылось.

Едва ли ассистент магистра мог забыть, что ему заимствование эфира не удалось ни с первой, ни с сотой попытки. Едва ли ему могла понравиться горделивая бесцеремонность, с которой об этом напомнили. Но…

– Ничего себе. – Когда Найдж потрепал Джеми по кудрявой макушке, в голосе его звучала одна лишь гордость. – Ребёнок, а твоё имя точно Джеми? Может, тебя на самом деле звать Ликбер Великий Второй, а я и не знаю?

Таков он был. Никакой зависти. Никакой ревности. Никогда. Хотя Джеми понимал, что Найдж, мальчик-сиротка, которому магистр заменил отца, не мог не ревновать к другому мальчику-сиротке. Более достойному, более талантливому, гордость за которого даже не пробовали скрывать. Тогда как тебе гордиться только именем учителя да званием бакалавра, полученным незадолго до сорока, когда иные уже лиценциаты или даже доминусы…

– Куда мне до Ликбера, – буркнул Джеми, поднырнув под рукой Найджа к выходу, просто чтобы спрятать пылающие от стыда щёки.

Проклятье. Чего он стыдится? Дара, полученного от Богини? Того, что ревности Найдж предпочёл любовь? Того, что его второй учитель слишком хороший, чтобы давать волю нехорошим чувствам? Особенно направленным на дорогого сердцу наставника, который ни в чём не виноват, и дорогого сердцу ученика, который тоже не виноват, что его ценят и любят больше…

– Для начала поздравляю, – сказал Алексас, пока Джеми понуро брёл обратно в спальню, а по его правую руку уплывали за спину рисованные горы. – В очередной раз заставил меня утереть скупую горделивую слезу.

– Можем обойтись без предварительных комплиментов. Что думаешь?

– Однажды, братишка, ты дорастёшь до принятия простой истины: предварительные ласки облегчают любое дело. Чужое самолюбие само себя не погладит. Другие части себя гладить проще, не спорю, но ведь приятнее, когда…

– Ты отвратителен, и я надеюсь, что умру раньше, чем стану таким же. – Джеми пожалел, что зачарованные мётлы убирают дом слишком хорошо, и под ногами не отыщешь ничего, что можно было бы смачно пнуть. – Ты тоже думаешь, что это… что-то ужасное… связано с «крысой»?

– Наверняка. – Старший из братьев Сэмперов помолчал. – Знаешь, я тут подумал… защита штаб-квартиры безупречна. Заклятие замкнуто на жизнях Основателей. Его собственноручно творили Герланд и магистр Торнори. А потом кто-то берёт и так просто меняет альвийские чары…

– На что ты намекаешь?

– «Крыса» наверняка посвящена в секреты охранной системы.

Джеми застыл, уже занеся ногу, чтобы переступить порог спальни.

Это едва не стоило ему расквашенного носа.

– Ты серьёзно? – кое-как удержав равновесие, он шмыгнул в комнату, хлопнув дверью так, словно за ним гнались. – Считаешь, кто-то из Основателей?..

– Да, я тоже не хочу об этом думать, но…

– Да не могут это быть они! В сообществе помимо Найджа с магистром ещё пятнадцать колдунов, кому-то из них в чарах разобраться наверняка под силу!

Старший из братьев Сэмперов снова помолчал.

– Иди читай своего Джорданесса, – сказал Алексас наконец. – Скоро всё узнаем. Надеюсь.

Джеми не стал спорить. Он предпочитал думать о Риконе, которому предстояла финальная схватка с коварным магистром, нежели о том, что один из его близких может оказаться…

Да нет, даже в мыслях звучит абсурдно.

Устало плюхнувшись на кровать, Джеми потянулся за книгой – та ждала своего часа на тумбочке, как и другие. Книги оккупировали примерно все поверхности, куда только может уместиться стопка томов, смешавшая в себе магические трактаты с приключенческими романами.

Подозрительно осведомился:

– И ты не хочешь вернуть себе контроль?

– Предпочту оставить время на вечер.

– Он же поход под чужой балкон.

– Именно.

– А как же «будьте осторожны»? Опасность грядёт, всё такое?

– Опасностей бояться – заговорщиком не становиться.

– Понятно. Сластолюбец паршивый.

– Я тоже тебя люблю.

* * *

Когда тракт уткнулся в дубовые ворота с расползавшимся от них высоким частоколом, ночь уже присыпала небо звёздной пылью.

Завидев впереди жилые огни, Таша заблаговременно перевела коня на шаг. Когда тот восстановил дыхание, она спрыгнула наземь; морщась, стянула замшевые перчатки – мазь подживила руки, но не до конца.

Одежда, которую Таша выдернула из шкафа, оказалась не самой практичной. Практичной одежды там вообще было не так много. Она редко жалела, что мама одевает её не по-крестьянски, но сейчас предпочла бы путешествовать не в плаще тёмного бархата поверх длинного платья из плотного хлопка, не говоря уже об атласных туфлях. Днём солнце палило вовсю, а море разнотравных лугов по обе стороны тракта застыло в безветрии; по пыльной дороге плыло тягучее жаркое марево, скапливаясь в низинах, смеясь над ней миражами отражённого неба, так похожего на лужи. Хорошо хоть Озёрную провинцию испещряли реки и речушки, соединяя друг с другом озёра и озерца. Таша несколько раз сворачивала к ним с тракта: дать Принцу отдохнуть, остыть и глотнуть воды, а заодно выкупаться самой. Первый раз – смывая с кожи землю и кровь, потом – дорожную пыль и усталость.

Льфэльские кони сполна стоили своих денег. Таша не знала, выдержала бы обычная лошадь подобную гонку, а Принц даже не взмылился особо…

По пути им часто пришлось обгонять длинные воловьи обозы: сцепленные друг с другом повозки, где меланхолично посвистывали возницы, скучали нанятые стражники, под брезентом угадывались груды товара, а рядом спали прихваченные в трактирах путники. Путешествовать обозами было долго, но затраченное время с лихвой компенсировала надёжность, относительное удобство и смехотворная цена. Порой Таше приходилось сворачивать к обочине, уступая дорогу громоздкой карете, и по внешним атрибутам угадывать, кто внутри. Пара лошадок и простенький экипаж – торговец или зажиточный горожанин. Четвёрка коней и дорогая отделка – знать или советник. Если бы на обильно позолоченной дверце красовался герб, на крыше восседали стражники, а позади тряслась карета-другая с челядью – встречайте герцога или его семейство. Ну а когда чёрную карету украшает лишь герб, но за ней следуют ещё три экипажа, и на крыше каждого прохлаждается парочка людей в тёмных одеждах, чрезвычайно мирных на вид, – значит, за непрозрачными окнами дымчатого стекла восседает сам князь…

Впрочем, ни герцогов, ни князей Таше в пути повстречать не пришлось. И кареты их она помнила лишь по Осенней ярмарке, на которой в детстве побывала в Нордвуде. В конце концов, князей всего четверо, а за управлением провинциями остаётся не так много времени для разъездов.

Долгий тракт являл собой не самый короткий, но самый безопасный путь через Срединное королевство. Земли вокруг него редко бывали безлюдными: с обеих сторон к тракту лепились многочисленные деревеньки, которые постепенно перерастали в городишки и города. Самые крупные приходилось огибать по объездным путям, но много времени это не отнимало.

Выдернув из сумки дорожный кристалл – палочку розового кварца размером с палец, – Таша неуверенно стукнула в смотровое окошко.

За минувшие часы она немного упорядочила мысли. Долгие поездки располагают к размышлениям по одной простой причине: кроме как думать, больше делать нечего. Но ответа на вопрос, зачем им, знакомым в лицо, но неведомым им понадобилось… делать то, что они сделали, Таша так и не нашла. Она знала, чем их семья могла кому-то помешать, и наёмникам это также явно было известно, но почему забрали не Ташу, а Лив? Почему уби… убрали маму, которая сказала бы им всё, и похитили малышку, ничего не знавшую? Почему…

Сплошные вопросы – и лишь одно знание: дороги назад нет. И не будет.

Смотровое окошко в воротах наконец распахнулось.

– Кристалл, – выждав несколько секунд, ленивым басом подсказал громила-привратник, встречавший путников по ту сторону.

Поспешно вручив требуемое, Таша наблюдала, как громила лениво достаёт из кармана рунную пластину. Касается кристаллом меди, отполированной до зеркального блеска, чтобы там моментально проявилось девичье лицо с педантичной подписью «Тариша Мариэль Альмон Фаргори, Прадмунт, Озёрная»; в почерке будто угадывались завитушки их пастыря, хотя Таше могло и казаться.

Кристалл Таша, как и всякий житель Срединного, получила вскоре после рождения, и до этого дня ни разу не наблюдала, как он действует (Мариэль Фаргори избегала дальних путешествий по той же причине, по которой их семья могла кому-то помешать). Но не удивилась, что лицо на пластине точно копирует её собственное. Кристалл, в конце концов, был магическим, так что корректировал вложенный в него портрет каждый раз, когда владелец брал его в руки.

– Едем куда и зачем? – уточнил привратник, пока глаза, белевшие на загорелом лице, рассеянно вчитывались в её имя.

– Мне вообще в Пвилл, – сказала Таша ровно и вежливо. – Но хочу здесь переночевать. В Приграничном.

Касательно «переночевать» она, конечно, преувеличила. Однако Принцу требовался отдых, хотя бы недолгий.

Ей казалось, что случившееся разбило её, разделило на две Таши. Одна – та, которой положено было плакать, – спряталась где-то глубоко внутри другой. Вторая лишь изредка, очень отстранённо удивлялась, что может думать, сносно держаться в седле, говорить, не сбиваясь в рыдания. Делать всё то, что делала бы на её месте девочка, у которой жизнь не разлетелась осколками, оставив голую, неприглядную раму; раму, что скалилась зеркальными зубьями и острыми кромками резала душу, кровью вычерчивая там «ничего не вернуть, ничего не исправить, никого, кто мог бы помочь». Потому что помочь себе способна только она. Таша, маленькая девочка с двумя большими тайнами, каждая из которых может стоить ей жизни.

И если разоблачение первой – оборотничества – ещё оставляло мизерные шансы на выживание, то вторая…

Ворота ей распахнули без лишних слов.

– Трактир прямо перед вами, – вернув Таше кристалл, привратник подхватил с земли заряженный арбалет, чтобы его плечом поправить съехавшую на глаза шляпу. – Приятного пребывания в Приграничном… и в Равнинной… и вообще.

Таша повела Принца мимо бревенчатых домов и рыночных палаток, ночью пустовавших, к трактиру, что кутался в плющ за высоким плетнём.

Тракт оброс Приграничными селениями на каждой из границ, которую пересекал. Когда-то в них обитали лишь военные из приграничного гарнизона, теперь – ещё и торгаши. Долгий тракт соединял три королевства и все четыре провинции Срединного, и неиссякаемый поток путников приносил неплохие деньги.

Трактирщики в Приграничных на бедность тоже не жаловались.

Во дворе трактира было тихо и темно, лишь оранжевые лужицы света из окон расплывались на брусчатке. Вывеска с ядовито-жёлтым крылатым змеем ожидаемо гласила «Золотой дракон». Рядом с трактиром приткнулась таверна – оттуда летел звон кружек, обрывки смеха и разговоров, запах стряпни и хмеля, на который живот отозвался недовольным урчанием: со вчерашнего вечера у Таши во рту не было ни крошки, и если она об этом забыла, то её желудок нет.

Стоило пройти за гостеприимно открытые ворота, как откуда-то из темноты немедля вынырнул долговязый паренёк в мешковатых штанах, тут и там украшенных пёстрыми латками.

– Добрый вечер. – Он улыбнулся радостно и немного сонно, заправил под льняную рубаху нательный крест: шесть равных лучей в тонком круге, символ единства стихий, традиционный знак кристалинской церкви. – Идите, а я вашу лошадку в конюшню отведу.

– Я сама его отведу.

– Да не бойтесь, я подмастерье конюха здешнего. Не умыкнёт никто вашего красавца.

– Я не за коня боюсь. Принц не любит чужие руки.

– Бросьте, я с любым слажу.

Мальчишка потянулся к поводу – и отшатнулся, когда конь протестующе встал на дыбы.

– Льфэльские жеребцы все с норовом. – Таша коснулась сознания Принца короткой и ласковой мыслью (простейший трюк из оборотнического арсенала). Дождавшись, пока конь успокоится, погладила мягкую белую морду и нежный нос. – Где конюшня?

Паренёк неодобрительно качнул головой, но, отвернувшись, призывно махнул рукой и побрёл в нужном направлении.

Заведя жеребца в стойло, Таша успокаивающе перебирала пальцами снежную гриву всё время, пока мальчишка опасливо рассёдлывал её коня. Принц недобро косился на него в ответ, но в присутствии хозяйки вёл себя смирно.

– Тебя как зовут? – решившись, спросила Таша осторожно.

– Шероном кличут, – буркнул паренёк, снимая со спины жеребца суконное покрывало.

– Шерон… могу я задать один вопрос?

– Смотря какой.

Таша облизнула губы, но волнение слишком сушило рот, чтобы это могло помочь.

– К вам… у вас сегодня останавливались… трое мужчин? С девочкой лет девяти? У одного на щеке шрам, как от когтей. Девочка темноволосая и темноглазая. Зовут Лив.

Шерон посмотрел на неё: глаза у него были большими, ярко-зелёными, кошачьими по чистоте цвета. Совестливо потупившись, потянулся за щёткой.

– Не велено нам о постояльцах рассказывать.

Непослушными руками Таша достала из сумки кошель. Наугад вынув оттуда серебряную монетку, демонстративно покрутила её в слегка трясущихся пальцах.

Мальчишка тяжело вздохнул.

– А вам до них что?

– Девочка – моя сестра, – после секундного колебания честно ответила Таша. – Они…

– Украли её, да? – прочитав ответ в её лице, Шерон мрачно кивнул. – Я сразу понял, тут дело нечисто! Девчонка бледная, глаза неживые… тот мужик её за руку ведёт, а она перед собой уставилась и ноги так переставляет… как за ниточки кто-то дёргает.

– Мужчина… со шрамом?

– Он, он! Он и не прятался особо, даже капюшон не натянул. Я, видно, как-то не так на него посмотрел, когда лошадь брал. Он как зыркнул на меня… душа в пятки ушла. – Конюший рассеянно взъерошил жёсткие соломенные вихры. – Они тронулись часа два назад. Дальше по тракту поехали. Ишь, не боятся по темноте шастать… слышал, как они друг с другом говорили, прикидывали, когда будут в трактире другого Приграничного. Ну, которое на границе с Заречной. Встреча у них там назначена ночью завтрашней. Громко так обсуждали, при трактирщике нашем и других постояльцах, смеялись даже…

Значит, похитители всё же едут не в Пвилл. Или поедут в Пвилл после того, как отвезут Лив в другое место… хотя это неважно.

Важно то, что Таша их почти нагнала.

– Вам к страже надо! И к магу какому. – Шерон встревоженно мотнул головой. – Может, командиру гарнизона здешнего сообщить? Он с заречными ребятами в Приграничном быстро свяжется, и…

– Нет. – Пальцы, больше не дрожавшие, до боли сжали серебряный кружок. – Никакой стражи. Никакого гарнизона. Это моё дело.

– Но…

– Шерон, мне никто не поможет. Только хуже станет. Поверь. И ты никому не говори. Ни слова. Пожалуйста. Хорошо?

Она сама затруднилась бы сказать, чего в её словах больше: просьбы или приказа.

Паренёк угрюмо уставился в землю.

– Хорошо.

Благодарно кивнув, Таша протянула ему монету, но тот помотал головой:

– Уберите.

– Тебе не нужны деньги?

– Я… просто помочь хочу. Вот что: у вас конь быстрый?

– Ещё какой!

– Они не больно-то спешили. И по тракту поехали, я видел. А вы можете срезать путь через Равнину.

От одного только слова по коже пробежали колкие лапки мурашек.

В Долине было много равнин. Но Равнина – одна.

– Я нарисую, как, – продолжил Шерон. – Если здесь не задержитесь особо, завтра их нагоните. Есть на чём рисовать?

– Нет…

– Ладно, идите, а я попрошу у дяди Рикона… это трактирщик наш, дядя Рикон… попрошу у него, что нужно. Как поедете дальше, я вам карту отдам.

Таша поймала себя на том, что грызёт губы.

На Равнину по доброй воле совались либо храбрецы, либо глупцы.

С другой стороны, в её случае вряд ли можно говорить о доброй воле.

– И как прикажешь тебя благодарить, если деньги тебе не нужны?

– Человек человеку друг, – назидательно изрёк Шерон, прилежно и бережно чистя Принца. – Лучшей наградой будет, если на обратном пути с сестрёнкой заглянете.

Позади послышался странный шелест; обернувшись, Таша настороженно замерла. Открытая дверь конюшни являла отличный вид на двор, через который к зданию трактира хромал некий человек в чёрном.

Он не походил на наёмников из маминых воспоминаний, пусть даже лицо его Таша разглядеть не успела – незнакомец отошёл слишком быстро, предоставив любоваться на его спину. Одежда другая, да и хромотой похитители не отличались. Но…

– Кто это?

– А, это? – приглядевшись, Шерон пожал плечами. – Постоялец наш. Дэй[6].

Глухой звук, с каким лошади перетирают зубами сено, пьяный шум из окон таверны, шелест его одежд… и лишь намёк на отзвук его шагов. Слишком тихий для простого человека, подволакивающего ногу.

От напряжения Таша почти шевелила ушами.

Приближение посторонних она даже в людском обличье слышала издалека. То, что этот мужчина оказался рядом с конюшней слишком незаметно и слишком вовремя, ей очень не нравилось.

– Подозрительный он…

– Да бросьте. – Шерон уверенно коснулся крестика под рубашкой. – Уж дэя можете не бояться.

Единственным дэем, которого знала Таша, был их прадмунтский пастырь. Самый страшный человек в деревне, даром что священнослужитель. И он немало поспособствовал тому, чтобы Таша приравняла понятие «дэй» к понятию «властолюбивый фанатик». То, что эти фанатики отлично умели маскироваться под добрых дядюшек, лишь осложняло ситуацию.

– Он вчера ночью раненый прибыл, – добавил Шерон. – На своих двоих. Сказал, волки на тракте лошадь загрызли и его чуть не прикончили.

– Волки? На тракте? Летом?

– Ага, странно. Наверно, это были неправильные волки.

– И как же он спасся?

– Ну, судя по тому, что меч он при мне чистил…

– Меч? У дэя?

– Знаете, когда путешествуешь… тем же волкам плевать, чем их еда занимается. А дэи – такие же люди, как все другие. Может, чуть постнее.

Таша молча следила, как незнакомец тяжело поднимается на трактирное крыльцо.

– Нога у него паршивая была. – Шерон старательно водил щёткой по бархатистой шкуре Принца, устало жевавшего сено. – Чудо, что он вообще дошёл. С такой-то раной. Но у него вроде с собой кой-какие мази были, и отлёживался весь день… правда, всё равно хромает здорово. Ему дядя Рикон предложил здесь коня купить, а дэй сказал, мол, денег у него нет.

– И как же он дальше?

– К обозу какому привяжется, видать. – Мальчишка решительно поднял голову. – Спать вам пора. И так времени малёк, если пораньше хотите выйти…

Таша кивнула. Бросила монету на землю.

– Можешь её не брать, но она всё равно твоя, – сказала она, отворачиваясь. – Спасибо, Шерон.

Когда она вышла, за её спиной оставались кони, конюший и тишина.

В трактире, украшенном лиственной резьбой по деревянным стенам, Таша заплатила за ужин и комнату, без вопросов отдав плату за целую ночь. Комнату она снимала впервые (со вчерашнего вечера ей много чего пришлось делать впервые), но в обмене монет на ключ не оказалось ничего сложного, а старик-трактирщик терпеливо ждал, пока она найдёт среди увесистой кучки меди и золота серебряный четвертак. Хотя стариком хозяина заведения можно было назвать с натяжкой: выправка, выдававшая отставного военного, и зоркие светлые глаза нивелировали морщины и седину в волосах.

Лишь когда под ногами хрустнула ступенька, Таша обернулась, вспомнив что-то очень важное.

– А… а может кто-нибудь меня разбудить через два часа?

Трактирщик кивнул без намёка на удивление или любопытство.

– Спасибо. – Поднявшись ещё на ступеньку, Таша вновь обернулась. – А настойки сон-травы у вас не найдётся?

– Найдётся. Служанка занесёт.

Второе «спасибо» вышло уже каким-то неловким, и это подстегнуло Ташу быстрее устремиться к верхним ступенькам.

– Фаргори-лэн[7]…

Тихий оклик заставил настороженно застыть. Даже несмотря на то, что Таша почти сразу вспомнила: её имя старик прочёл в расчётной книге, где она расписалась моментом ранее.

Когда она обернулась в третий раз, трактирщик изучал её долгим взглядом, от которого во рту снова сделалось сухо.

– Вы бы отложили небольшую сумму в отдельный кошелек. Такой увесистый мешочек многих прельстит. Под моей крышей можете не бояться, но в пути всякое случается.

Мягкие слова с ворчащими нотками, почему-то напомнившие о дедушке, отозвались жжением в глазах.

Благодарно махнув рукой, Таша всё-таки поднялась на второй этаж, вертя ключ в пальцах.

Маленькая комнатка оказалась удивительно уютной. Особенно радовали пёстрые ситцевые занавески и фиалки в горшке на подоконнике. Кинув сумку на пол, Таша зашла в ванную; лёгким прикосновением к медному абажуру зажгла светильник на стене, крутанула вентиль, помеченный алым крестом. Тихий щелчок сработавшей магии – и об эмалированное дно раковины плеснулась струя горячей воды.

Когда Таша привела себя в порядок и вернулась в комнату, на столе ждал поднос, взвивающий к потолку горячий дымок. На ужин приготовили куриное жаркое и кружку травяного чая; Таша расправилась с ними наскоро. Снова смазав ладони целительным кремом, прихваченным из дому, рухнула на кровать не раздеваясь.

Уставилась в потолок.

Она никогда не любила ночь. Ночь – время зверей, но люди… днём, в бесконечных хлопотах и заботах, гораздо легче забывать то, что хотелось забыть. Просто откинуть ненужные воспоминания, отмахнуться от них с мыслью, что всегда успеешь подумать об этом потом. Только ночью, когда ты остаёшься один, и нет ничего, кроме четырёх стен, тишины и темноты – всё, от чего ты так долго отмахивался, разом возвращается; и вновь путает мысли, и травит их тревогой, и распускает в чистом потоке яд страхов и сомнений…

…и наступает пото́м.

В дверь коротко стукнули.

– Да!

Вошла служанка.

– Сон-трава, – дружелюбно сказала девушка, поднеся к кровати глиняную кружку. – Здесь три капли, как раз на пару часов хватит. Я вас разбужу, как просили.

Таша пила настойку маленькими глотками, пока служанка собирала тарелки. Напиток отдавал мятой и мелиссой. Откинувшись на подушку, она молча следила, как девушка, ловко балансируя с подносом на одной руке, идёт к выходу.

Стремительно села, когда натруженные пальцы потянулись погасить единственный светильник:

– Нет!

Служанка удивлённо обернулась на вскрик.

– Нет, – повторила Таша – уже тише. – Оставьте свет.

Та лишь склонила голову, прежде чем аккуратно прикрыть за собой дверь.

Таша вновь легла. Огонёк под бумажным абажуром сиял ровно, но всё равно плыл в её застывших глазах. Может, это всё-таки сон, до жути реальный? Может, проснётся она уже у себя в комнате? Дома… и Лив будет посапывать рядышком, и в воздухе будет витать вкусный запах утренней стряпни, и мама будет напевать что-то на кухне.

Мама…

…и пришло время всех потом.

…ты хочешь выкрасть сестру у трёх головорезов, шептал безжалостный пакостный голосок по ту сторону сознания; наивная…

…у тебя даже третья ипостась не проснулась…

…кошка, которая только и может, что царапаться…

Таша закрыла слипающиеся глаза, дыша глубоко и размеренно, гася судорогу в горле.

…глупая девчонка: один неверный шаг, одно неверное слово, и…

…ты одна, никто тебе не поможет, твоя мать мертва…

…мертва, мертва, мертв…

Прежде чем наступила тьма, она всё-таки всхлипнула.

* * *

Он шевельнул пальцами, будто перебирая невидимую паутину – картинка трактирной комнатушки растворилась в туманном мареве. Когда в серебристом стекле осталось лишь отражение его лица, отложил зеркальце на стол.

Положив подбородок на скрещённые пальцы, взглянул на каминную решётку: за ней подёргивались тленной серостью умирающие угли.

Фигуры на местах. Игроки на позициях. Подготовка идёт безукоризненно, но дальше… дальше требуется уже истинная виртуозность. Даже несмотря на то, что он знает, как всё будет. Просчитал каждый ход, поступок, решение, и если что-то пойдёт не так (нельзя не допускать такой расклад – он, как и все, имеет право на ошибку, просто цена его ошибок несказанно выше), у него есть все возможности это исправить.

В любом случае он вмешается лишь чуть. И до поры до времени продолжит руководить издалека, наблюдать в основном. Но подкорректировать кое-что, самую капельку… это ведь не нарушит правил.

Остался всего один ход…

Дверная ручка зашуршала осторожно, точно топот мышиных лапок по тафте.

– Входи, Альдрем.

Слуга ступил в комнату тихо и неуклонно. Худой, как жердь, седой, как лунь, морщинистый, как печёное яблоко: квинтэссенция доброжелательного дворецкого, что всю жизнь провёл в чинном подношении постной утренней каши. Из-под тёмного сюртука сверкали белизной кружевные манжеты и вычурный воротник рубашки – лишь чёрные перчатки без пальцев немного выбивались из образа.

– Вы в порядке? – в почтительном тоне сквозила хорошо замаскированная фамильярность очень старого знакомого. – Говорили, что вернётесь днём…

– Решил задержаться. Первые дни самые сложные. Не беспокойся, не повторится. – Он устало потёр слегка ноющие виски: обычный эффект ритуала, к которому ему пришлось прибегнуть вчера и в ближайшее время предстоит прибегать ещё не раз. – Мой морок не выкинул ничего эксцентричного?

– Не более эксцентричное, чем порой выкидываете вы.

– У моей эксцентричности много граней. Если морок проявил те, касательно которых окружающие пребывают в счастливом неведении, тебе предстоит долгая приборка.

– Кровь отмывается легче, чем кажется. Но есть повод возрадоваться, что морок всегда наследует от вас самую… благопристойную часть. – Слуга приблизился, и его шаги эхом отдались от паркета: просторная комната почти пустовала, немногочисленная обстановка была скромной до аскетизма. – Как всё прошло?

Он всегда всё рассказывал Альдрему, даже зная, что тот редко одобряет услышанное – это лишь добавляло остроты. Когда нет благодарного слушателя, которому можно всё рассказать, играть далеко не так весело: просто не получаешь полного удовольствия от того, что делаешь.

Если список развлечений, ещё заставляющих тебя чувствовать хоть что-то, сужается до единственного пункта, тонкой душевной организацией твоего слуги (тоньше, чем ожидаешь от существа, так сильно побитого такой долгой жизнью) можно пренебречь.

– По плану.

– Радостное известие. – Невозмутимостью Альдрема можно было колоть орехи. – Значит, теперь… самое интересное?

– Почти. Самое интересное я приготовил на финал.

– И вы уверены, что…

– Я знаю.

Слуга склонил голову.

– Отдых вам не помешал бы, – заметил он заботливо.

– Скоро пойду.

– Что-нибудь нужно?

– Подкинь поленьев. И… принеси бренди.

Не кланяясь, Альдрем последовал к двери, оставляя его смотреть на догорающий огонь.

Девочка моя, подумал он – почти нежно.

Она не подведёт. Ни она, ни кое-кто другой. Он знает их достаточно хорошо, чтобы быть уверенным: оба сделают всё, что до́лжно, всё, что от них зависит. И вот тогда…

Его губы вновь тронула улыбка.

Да. Тогда – завтра – и начнётся настоящее веселье.

Глава третья

Немного о паладинах

– Я сказала, иди к цвергам!

Застыв у золотистого пунктира, которым на карте обозначены границы, крошечный всадник складывает руки решительным крестом.

– Через Равнину? Подумаешь, как страшно! Ты рыцарь, в конце концов, или кто?

Всадник мотает головой – плюмаж на игрушечном шлеме меланхолично покачивается, – и Таша недовольно поджимает губы. Лёжа на животе поверх одеяла, с высоты дедушкиной (уже своей) кровати она смотрит на карту, разостланную на полу. Керамические куклы разбрелись по ней кто куда: размером не больше фигурок для аустэйна[8], но сделанные со всей искусностью цвергских мастеров. Прекрасная альвийка в шёлковых одеждах, бледнокожий цверг в самодвижущейся вагонетке, красавица-княжна в золотом платье и рыцарь на белом коне – как Ташин Принц.

Вышитая по ткани карта такая большая, что Таша может в неё целиком закутаться: долина Аллигран во всей красе. Три королевства – цвергское Подгорное, альвийское Лесное и людское Срединное, золотым пунктиром поделенное на четыре провинции. Мимо ярких нитей лесов, озёр и речушек вьётся бежевая ленточка Долгого тракта. Бурая подкова гор на юге уступает место морской синеве, та в самом низу обрывается пёстрой полосой Радужных Туманов. Эх, побывать бы однажды на море… хотя ловить в этом море, кроме рыбы, всё равно нечего. А заплывёшь слишком далеко – угодишь в Туманы и пропадёшь навеки.

Будь на карте Внешние Земли, наверное, их бы вышили серым, но на ткани Долину обрамляют только горы. Впрочем, во Внешних Землях одни только жуткие твари и водятся, вроде драконов…

– Хотя бы нашу деревню покажи. – Таша повелительно тычет пальцем туда, где должен быть Прадмунт. – У границы Озёрной с Окраинной, рядом с трактом.

Отсалютовав, рыцарь разворачивается и скачет на север, но прибыть на место не успевает.

– Хватит на сегодня, малыш. – Мама заглядывает в комнату, предварив вторжение коротким стуком, не дожидаясь ответа. – Время к полуночи.

Безропотно скатившись с кровати, Таша подхватывает кукол на руки.

– Всё равно они со мной не считаются, – бурчит она, пристраивая игрушки в шкатулку с четырьмя отсеками. Те не сопротивляются и, вернувшись в футляр, перестают двигаться: уснувшая магия Подземного Народа моментально превращает их в куски простой раскрашенной глины. – Пусть посидят, обдумают своё поведение.

Она не видит, как меняется лицо её матери, когда на губах Мариэль проявляется тонкая улыбка.

– Ты их королева, – говорит хозяйка дома. – Тебе должны повиноваться.

Таша запирает шкатулку на ключ. Водрузив кукольное обиталище на прикроватную полку, скатывает карту.

– Можно мне завтра на озеро? – не поднимая глаз, спрашивает она.

– На озеро?..

– Ребята собрались к Кристальному. Гаст, Лайя и остальные.

Меж тёмных бровей Мариэль ложится морщинка.

– Малыш, ты знаешь моё мнение о твоих прогулках с деревенскими.

– Я… мам, я не буду говорить просторечных слов, и манеры дурные у них перенимать не буду, просто…

– Не в этом дело. Не только в этом. – Мариэль прикрывает дверь. Наклоняется поднять с пола сложенную карту, но прежде ласково касается Ташиных волос. – Ты пока не владеешь собой до такой степени, чтобы менять облик исключительно по собственному желанию. Что будет, если ты обернёшься кошкой у них на глазах?

Пока она кладёт тканевый свёрток на подоконник, насупленная Таша поднимается с колен.

– Несправедливо это, – бормочет она, вытягивая из ящика с бельём ночную рубашку. – Почему я не могу быть просто девочкой, как все? Или чтобы они все были оборотнями?

– Что поделаешь, малыш. Что поделаешь.

Переодевшись, Таша смотрит на мать: будто подозревает, что та произнесла далеко не всё, что хотела бы. Ничего не спросив, вскарабкивается на кровать, чтобы нашарить в изголовье плюшевого зайца.

Кровать слишком велика, а комната слишком проста для маленькой девочки. Вместо резной мебели, которой Мариэль потрудилась заставить детскую – старое дерево без особых изысков, вместо нежно-кремовых стен – безыскусная побелка. Наверное, поэтому Таша никак не может полюбить новую спальню, хотя живёт здесь уже месяц. Когда ты оборотень, а твоя сестра нет (и не должна узнать о твоей не-очень-маленькой тайне), вам лучше жить в разных комнатах. Мама думала переселить сюда Лив, но Таша настояла, что переберётся сама: знала, что сестрёнке здесь будет неуютно. Да и двухлетней малышке уместнее остаться в детской.

Пришлось соврать маме, что бывшая комната дедушки с бабушкой Таше очень даже нравится. И совсем она не боится, что однажды ночью откроет глаза и увидит призрачное лицо деда – такое, каким Таша видела его в этой постели в последний раз, полгода назад, в канун его смерти. Иначе мама переставила бы сюда колыбель без всяких колебаний. Между двумя дочерями она всегда выбирала старшую.

Впрочем, у папы на этот счёт могло быть другое мнение. Обычно так и бывало.

Странно, что мама не стала дожидаться его возвращения.

– А когда папа вернётся? – говорит Таша, как только Мариэль касается её макушки поцелуем на сон грядущий.

Мама выпрямляется. В том, как она смотрит на дочь, сквозит что-то очень странное, и Таша крепче прижимает к себе зайца, будто игрушка может влить в неё смелость через рыжий плюш.

– Он же говорил, что пару шестидневок у дяди Зоя погостит, а его почти уже два месяца нет. Может, послать за ним кого-нибудь?

Мариэль опускается на край постели – изящно, как и всё, что она делает. Даже нервные движения пальцев, которыми теперь она теребит рукава своего платья, сплетают изящную паутину рвущейся лжи.

– Я должна была сразу тебе сказать, – спустя очень, очень долгое молчание произносит она. – Альмон, он… не приедет.

– Не приедет? Почему? – Мариэль снова молчит, и Ташины руки стискивают зайца так, будто хотят задушить. – Это из-за меня? Папа злился на меня, он… он перед отъездом кричал, что видеть меня не хочет, что я отродье нагулянное, что…

– Нет, малыш. Это не из-за тебя. Только не из-за тебя. – Мариэль рвано, коротко выдыхает. – Альмон просто задержался в пути, прибыл в Нордвуд ночью, и… и в одном из переулков встретился с плохими людьми, и… – глядя в непонимающие глаза дочери, она опускает нервные пальцы на Ташино плечо: точно готовится держать её, когда та наконец поймёт. – Папы больше нет, малыш. Его нет.

* * *

Таша открыла глаза за миг до того, как над её ухом затрезвонил колокольчик. К сожалению, сразу вспомнив, где она – и почему.

– Встаю, встаю…

Когда знакомая служанка, блаженно позёвывая, удалилась, Таша села в кровати. Посидела какое-то время, обняв руками колени, уставившись в полумрак невидящим взглядом.

Вскочив рывком, чуть отодвинула ситцевую занавеску на окне.

За дощатыми крышами, за частоколом Приграничного, за рядком берёз, поникших вдоль Тракта тонкими веточками, ждала Равнина. Казалось бы, просто большое поле, поросшее одуванчиками.

Казалось.

Никто не помнил, как и когда появилась Равнина. Даже альвы. Она была всегда – как Криволесье и Зачарованный Лес, как те леса, где обитали Звёздные Люди, и горы, под которыми жили цверги. Древние, странные, необъяснимые земли, сам воздух которых пропитан магией. Их прозвали Ложными, ибо ничему, что ты видел там, нельзя было доверять. В Ложных Землях всё казалось возможным, но ничто не являлось тем, чем казалось; людская магия либо вовсе не действовала, либо искажалась, столкнувшись с магией куда более могущественной. Точно о Землях было известно лишь одно – ни одна нечисть и нежить не осмеливалась на них задерживаться. Ложные Земли не держали зла, но говорили, что пришедший на них со злом с ним же там и останется.

Что ж, если это единственный путь, придётся рискнуть. В конце концов, пусть Таша и оборотень, но особого зла за собой не помнит…

Только тут она поняла, что одуванчики заливают Равнину тусклой желтизной – не закрываясь даже в ночи.

Наспех умывшись, Таша смазала лекарством поджившие руки. Перевязав ладони чистыми тряпицами, натянула перчатки поверх; закидывая сумку на плечо, почти тоскливо оглядела комнату, подарившую ей пару часов блаженного забытья.

Первое, что она увидела, когда спустилась вниз, – русоволосую макушку дэя, который любезно беседовал с трактирщиком. Потом дэй обернулся, и Таша замерла в замешательстве: воображение вчера дорисовало ей пожилого брюзгу с брюшком и чётками в пухлых пальцах, но незнакомцу на вид было чуть за тридцать. Ни чёток, ни тяжёлых одежд – серебряный крест, чёрная фортэнья[9] и широкий шёлковый пояс, концы которого почти касались земли.

– Доброе утро.

Голос был учтивым, спокойным, тихим. Лишённым всякого пафоса, окрашивавшим слова дивным певучим выговором. Таша почти видела, как эхо этих слов сияет золотистыми искрами.

Вместо ответа она попыталась опуститься на колени, чтобы поцеловать святейшую руку – привычка, которую прадмунтский пастырь накрепко вбил в головы своей паствы, – но дэй легко удержал её за плечи.

– Не надо. Я же не святой. – Подняв взгляд, Таша увидела, что дэй улыбается. – Меня зовут Арон Кармайкл.

У него было удивительно привлекательное лицо. Ямочка на подбородке, родинка на щеке, манящее благородство в простоте правильных черт. Зеленоватые лучистые глаза. Таше не раз приходилось слышать про «лучистые глаза», однако в жизни таковых видеть не доводилось: глазам не свойственно лучиться, не отражая лучи извне. Но его глаза действительно сияли, в них искрился тёплый внутренний свет, и за этим светом таилось что-то очень… располагающее.

Такому человеку любой без вопросов, с радостью отдал бы свой кошелёк, если б только потребовалось.

– Таша… Тариша Фаргори.

– Фаргори-лэн. – Дэй отпустил её, и Таша потупилась: нечего смущать человека пытливым взглядом. – Позвольте мне сразу перейти к делу.

– Делу?

– Видите ли, я направлялся в Заречную по одному поручению, но по дороге…

– Волки. Я слышала.

– Вот как. Полагаю, вы также держите путь в Заречную?

Таша кивнула, не видя причин скрывать.

– К сожалению, средств на коня у меня нет, а дело моё не терпит отлагательств. Я должен быть в тамошнем Пограничном сегодня, и буду вам очень признателен, если вы согласитесь меня подвезти.

От изумления Таша всё-таки подняла глаза.

– Заплачу, сколько потребуется, – смиренно добавил дэй. – В пределах разумного, конечно. А юной девушке опасно путешествовать одной, тем более ночью.

Таша растерянно поправила ремень сумки, норовившей сползти с плеча.

Подвезти, значит… только вот с чего он ждал её в непробудную рань? Почему решил ехать именно с ней? Услышал, как она договаривается с трактирщиком? Узнал, откуда она едет? Но трактирщик не будет рассказывать то, о чём запрещает говорить конюху.

А если он заодно с…

– Извините, святой отец, но вынуждена отказать, – ответила Таша чуть резче, чем собиралась. – У меня нет времени на…

Выражение, которым её резкость отразилась на его лице, заставило её запнуться.

Глаза напротив не то чтобы омрачились, нет: не было в них и намёка на мрак, досаду, злость. Просто свет их стал невыразимо грустен – и эта грусть кошачьими когтями прошлась по сердцу.

– Я должна…

…а с другой стороны, почему нет? Принц выносливый. Похитители не торопятся, да и обгоняют её ненамного. Дэй на злодея не похож, к тому же Ложные Земли – не самое подходящее место для злодейств. Вдвоём ехать, конечно, не очень удобно, но как-нибудь справятся. Наверное, для путешественников это нормально, за плату брать попутчиков. Просто Таша не знает. Первый раз странствует, как-никак.

А раз так…

– Хотя, – беспомощно проговорила Таша, – если вы быстро соберётесь…

– Мне нужно лишь зайти за вещами. – Дэй чуть склонил голову. – Сердечно благодарю, Фаргори-лэн.

Таша мрачно следила, как дэй хромает вверх по лестнице: стараясь не обращать внимания на отчаянные крики голоса разума о том, что его хозяйка сошла с ума.

Она была не единственной, кто следил за её новообретённым попутчиком без особого воодушевления.

– Господин Рикон, что вы с ним не поделили? – поинтересовалась знакомая служанка, вынырнув невесть откуда. – Как его завидите, так злее града становитесь.

– Будь я молоденькой девушкой, никуда бы с первым встречным не поехал, – буркнул трактирщик. – Да тем более ночью.

– Так то ж дэй, господин. Они уж точно люди порядочные.

Таша провела рукой по лбу, будто это могло разогнать сонную паутину, опутавшую сознание, стиравшую грань между грёзой и явью. Казалось, Таша так толком и не проснулась. Может, и в самом деле не проснулась?.. Это бы объяснило, почему она взвалила на себя ещё и дополнительную обузу.

Но нет, она не спит.

Осознание этого факта и злость на треклятую сердобольность заставили Ташу досадливо кинуть ключ на стойку.

– Хотя, – добавила служанка, – я к такому дэю на исповедь ни в жисть не пошла бы.

– Это ещё почему?

– Пока каяться буду, в мыслях раз десять согрешу.

Трактирщик только крякнул.

– А что? И лицом хорош, и поджарый, и плечи вон какие, и ряса эта его так обтягивает… и кажется на редкость приличным человеком. Даже для дэя.

– Кажется ей, – горестно заметил старик. – Грешки, тёмные пятна… у каждого есть. Когда их не замечаешь, то их скрывают. Когда их скрывают – хотят казаться не тем, кем ты есть. А когда кто-то хочет казаться не тем, кто… А, бабы! – возвращая ключ на законное место, трактирщик надел колечко на гвоздь так зло, что до Таши донёсся сердитый звон. – Всё равно не поймёте.

Посмотрел на Ташу – с извинением – и сухо велел служанке:

– Марш в комнату. А то отправлю полы драить, раз тебе делать нечего, кроме как болтать.

В молчаливой обиде поклонившись, девушка скрылась в подсобке.

– Счастливого пути, – трактирщик уткнулся в гостевую книгу, – Фаргори-лэн.

Разговор был окончен.

Когда Таша с дэем вышли из трактира, небо лишь начинало предрассветно сереть. Двор окутывала сизая прохлада.

– Подождите, святой отец, я схожу за конём.

– Мне не трудно вас сопроводить.

Пожав плечами, Таша направилась к конюшне, слушая, как шуршат сзади чёрные одежды. Заглянула в длинное здание, ударившее по ноздрям запахом навоза, соломы, лошадей и овса.

Легонько толкнула Шерона, безмятежно спавшего рядом со входом.

– Я уезжаю, – коротко бросила Таша, когда конюший открыл глаза.

До стойла они с мальчишкой шли вместе. Скормив Принцу яблоко, Таша успокаивающе поглаживала жеребца по морде, пока Шерон его седлал; затем повела коня к выходу, где, прислонившись к стене, ждал дэй.

– Госпожа, а карта?

– Ох, точно! – Таша благодарно обернулась: Шерон, нагнав её, радостно размахивал бумажным обрывком. Она протянула руку, однако мальчишка не спешил выпускать листок из пальцев.

– Я вам объясню! По Равнине прямо-прямо поскачете, видите? Там одна только тропа и есть. Выскочить должны у деревушки Потанми, прям у самой границы. Поедете мимо неё по дороге на запад, вот она, и окажетесь прям на тракте. Оттуда до Приграничного пара часов, не больше. Раза в два быстрее доберётесь, чем… Вам помочь, святой отец?

Шерон наконец соизволил заметить дэя.

– Благодарю, – откликнулся тот, – помощь я уже получил.

– Святой отец ждёт меня, – вмешалась Таша, сунув карту в сумку.

– Вас? Зачем?

– Фаргори-лэн любезно согласилась подвезти меня до границы с Заречной.

Шерон уставился на Ташу – глаза конюшего смахивали на зелёные блюдца. Вместо пояснений Таша, отвернувшись, молча вывела Принца на улицу: она и сама знала, что поступает глупо.

Понять бы ещё, почему ей совершенно не хочется брать свои слова обратно…

Приторочить вещи к седлу много времени не заняло.

– Я не хотел бы отсиживаться за хрупкой девичьей спиной, Фаргори-лэн, – мягко вмешался дэй, когда Таша поставила ногу в стремя.

– Принц не любит чужие руки, святой отец. И слушается только меня.

– В самом деле?

– Хорошо. – Таша устало отступила в сторону: доказать наглядным примером всегда быстрее и проще. – Заберётесь – будете править.

Сразу забираться дэй не стал. Вначале, подволакивая ногу, обошёл коня кругом. Чуть склонив голову набок, заглянул Принцу в глаза.

Дружелюбно похлопав непривычно спокойного жеребца по шее, вспрыгнул в седло – полы фортэньи легли на бока Принца чёрными фалдами, открыв чёрные же штаны.

– Фаргори-лэн, вы наговариваете на своего коня, – заметил дэй, протянув Таше руку.

Она промолчала. Только покашляла удивлённо, прежде чем принять помощь и устроиться за задней лукой седла.

Шерон зачем-то провожал их до самых ворот, не переставая настороженно поглядывать на дэя. За частоколом Приграничного лента тракта круто забирала влево, на запад, обходя одуванчиковую ловушку Ложных Земель. Вдоль дороги грустно шумел берёзовый перелесок. Сама Равнина казалась не такой и большой – прищурившись, Таша могла даже разглядеть берёзы на том конце, тёмными чёрточками таявшие в предутренней мгле.

– Благодарю, сын мой, – кивнув Шерону, дэй крепче сжал поводья. – Вперёд.

Медленно и осторожно Принц двинулся к Равнине.

Шерон смотрел, как белоснежный конь касается копытами листьев одуванчиков – чтобы миг спустя исчезнуть без следа.

Таша не увидела, как Принц ступил на Равнину. Лишь почувствовала, как ударил в лицо холодный ветер, заставив зажмуриться.

Когда она открыла глаза, всё вокруг тонуло в белёсом тумане.

Принц встал, тревожно всхрапнув. Вязкая белая стена, взявшаяся из ниоткуда, доставала коню до груди. Таша оглянулась, но частокол Приграничного пропал: вместо него стелилось то же вкрадчивое туманное море, скрывая горизонт. Колкий ветер скользил поверх него, не разгоняя, не тревожа.

Если на тракте была предрассветная пора, здесь царила тёмная серость. Не ночь, не утро, не рассвет.

– Это… Равнина?

– Да, – голос дэя был спокоен.

– А где же Приграничное?

– Далеко.

Дэй тронул белую гриву, и Принц послушно потрусил вперёд, постепенно ускоряя шаг.

Стало быть, помимо прочих интересных свойств, Ложные Земли могли к тому же мгновенно перемещать тебя в пространстве… что ж, ясно теперь, каким образом Равнина позволяла срезать путь.

Долгое время тишину нарушал лишь приглушённый стук копыт: туман и невидимые одуванчики скрадывали звуки.

– Фаргори-лэн?

– Да?

– У вас очень… цепкие пальцы.

– Это комплимент?

– Простите, если разочарую, но чистая правда. И это вызывает у меня сомнения, останется ли на моих плечах к концу путешествия живое место. Держитесь за пояс, так гораздо удобнее.

Таша кашлянула: ей и за плечи взяться стоило некоторой заминки.

– Откуда путь держите, святой отец? – спросила она, чтобы поддержать беседу.

Гладкий шёлк пояса выскальзывал из-под пальцев. Пришлось обвить талию дэя и сомкнуть ладони в замок, прижавшись к его спине. Понять бы ещё, что в этом смущает больше: столь фамильярная близость с незнакомым мужчиной – или со священнослужителем. Таша привыкла держать дистанцию и с теми, и с другими.

Жаль, что ножны с мечом дэй приторочил к седлу. Он их вроде через плечо носит, вот и вцепилась бы…

– Из Озёрной. Я пастырь в деревеньке у озера Лариэт.

– Лариэт… это у самых гор, кажется?

– Верно.

Некоторое время Таша терпеливо ждала ответных вопросов.

– Фаргори-лэн, я придерживаюсь мнения, что собеседник сам расскажет то, что хочет и может, – наконец заметил дэй. – Если же он молчит, значит, на то есть причины.

Тонко подмечено.

– Я… из Прадмунта.

– А. Так вы из той самой семьи Фаргори…

– Которые делают тот самый сидр, да.

– Вашей семье и вашей деревне есть чем гордиться.

– Вы бы это нашему пастырю сказали. – Таша зевнула. – Он так не думает.

Серость, со всех сторон – непроглядная серость. Ни света, ни темноты: только серый цвет, только туман и странные скользящие тени. Сознание тоже туманилось – утопленниками в памяти всплывали ненужные воспоминания, ненужные мысли, ненужное…

…зачем ты спешишь, зачем едешь туда, шептал тонкий голосок на грани сознания; даже если наёмники будут в том трактире, даже если ты их нагонишь, тебе с ними не справиться, не спасти Лив, не уйти живой…

…и святоша наверняка их дружок…

…глупая, глупая, глупая…

– Осторожно!

Таша открыла глаза в миг, когда дэй поймал её соскальзывающие руки – прежде, чем она успела упасть с коня, – и судорожно вцепилась в чёрный шёлк.

– Вы задремали, Фаргори-лэн.

– Кажется…

Сердце металось перепуганной кошкой в тёмной коробке.

– Расскажите о вашей деревне, Фаргори-лэн.

– Не думаю, что вам…

– Ошибаетесь. Мне будет интересно. Я весь внимание.

С другой стороны, разговор – хороший способ прогнать сон. На это он и рассчитывает?..

– Ну… Прадмунт…

– Вы не больно-то жалуете своего пастыря, Фаргори-лэн, – дэй облегчил ей задачу.

– Я не обязана его любить, святой отец.

– А уважать?

Таша помолчала, обдумывая ответ.

Оскорбление церкви и её слуг – богохульство. Оскорбление своего пастыря – тем более. Будь Таша дома, за любые её сомнительные слова последовала бы кара – если бы, конечно, кто-то услужливо донёс о них пастырю; а когда ты бросал эти слова не в кругу семьи, это было почти гарантированно.

Но она далеко от дома, дэй – не их пастырь, и что-то подсказывало Таше, что все её слова останутся между ними двумя.

– Он упивается своей властью. Тем, что может поставить на колени любого, – всё-таки сказала она. – Он просто… фанатик.

– Если он искренне верит в то, что делает, это уже заслуживает уважения.

– Верит? Да это не вера, это…

– Фанатизм – крайность, но крайность прежде всего веры, которая и должна быть в дэе. Если вам встретится один из тех ханжей в рясе, коих, к сожалению, немало… или один из тех, кто пользуется своим положением, дабы вершить отвратительные, страшные дела – с такими же девочками, как вы, или с мальчиками, или с совсем детьми… вы поймёте, что есть вещи похуже фанатизма.

Когда Таша поняла, что она здесь не единственный богохульник, она досадливо осознала, что спутнику вновь удалось лишить её дара речи.

– Зимой пришлый колдун изнасиловал мою сверстницу, – вымолвила она потом. – А на исповеди наш пастырь советовал ей утопиться. Переродиться, чистой смертью смыв грязь с души. Она говорила.

– Но наверняка кое-кто из селян был согласен, что это едва ли не лучший исход. Нравы деревенских жителей всегда оставляли желать… большей широты. На обесчещенной девушке для них лежит вечное клеймо. Сами знаете.

– И что?

– Представьте теперь, что ждало бы эту девочку в будущем.

Представить было нетрудно: начало этого будущего Таша уже видела.

Косые взгляды. Шёпот за спиной. Жалость. Смех. Презрение. Одиночество – ведь все брезгуют взять в жёны «нечистую». Непонимание – ведь ты ни в чём не виновата. Ненависть – ко всем этим чистым людям. Уйти – страх, неизвестность и один шанс из ста, что найдёшь своё место; остаться – пустой дом, потрескивание углей в тишине, сводящей с ума, похороны, на которые никто не придёт…

– Так она утопилась? – спросил дэй, когда молчание затянулось.

– Она сбежала, чтобы не позорить семью. И не терпеть такое отношение. Подалась в большой город, думаю.

– Надо полагать, родители не особо рвались её искать.

– Нет. С тех пор её никто не видел.

– Вы знаете, что с ней сталось?

– Нет.

– Тогда не факт, что умереть для неё не было бы лучшим вариантом.

Таша не нашлась, что возразить.

– Пожалуй, – помолчав, сказала она, – лучше поговорить о другом.

Какое-то время ответом ей служила лишь туманная серость.

– Рассвет скоро, Фаргори-лэн, – бросил дэй. – Там будет легче. Поверьте.

И почему кажется, что он говорит не только о погоде? Даже не столько о погоде…

Что ж, попутчик Таше определённо попался интересный. И их недолгое путешествие обещало выйти… занимательным.

Когда сквозь серость наконец пробилось солнце, выяснилось, что уже за полдень. С первыми же лучами туман рассеялся, будто его и не было, открыв белые одуванчиковые просторы с сиреневыми крапинками чертополоха. Ветер потеплел и повеял сладким, небо засияло безупречной лазурью – лишь где-то на горизонте дрейфовали ватные кручи облаков, наползая на бледную четвертинку Аерин.

Таша не сразу вспомнила, что из трактирного окна одуванчики выглядели вовсе не белыми.

Она не знала, как дэй умудрился не потерять тропу в тумане, но сейчас они скакали по ней. Тропка была прямой, как натянутая нить, почти столь же узкой, но видной отчётливо – и Ташу это только насторожило. Не так часто путники захаживали на Равнину, чтобы её протоптать.

– Пора сделать привал, – произнёс дэй.

– Я думала, когда мы минуем Равнину…

– Боюсь, к этому времени ваш конь успеет порядком выдохнуться.

– И где тогда… привалимся? – Таша оглядела окружающие просторы: картина была не то чтобы безрадостная, но вот её бескрайность не особо веселила.

– За рекой.

– За какой… а.

Река, казалось, возникла впереди только потому, что её упомянули. Вместе с шумом бегущей воды, которого – Таша готова была поклясться – до этого не доносилось. Скорее не река, а речушка, через которую кто-то перекинул резной каменный мост коромыслом: под такими в сказках обычно сидели тролли…

Ах да. Никаких троллей. Ложные Земли не держат зла.

Цокот копыт колокольчиком зазвенел по мосту, и Таша увидела, как вода весело струится по камням жидким хрусталём – речка была совсем мелкой, едва ли по колено.

– Мы же хотели сделать привал, – напомнила Таша, когда Принц благополучно порысил по другому берегу.

– Не у самой реки.

– Почему? Мы бы заодно…

– Не стоит пить из реки, текущей по Ложным Землям. Ни человеку, ни коню. В конце концов, здесь ничто не является тем, чем кажется, верно?

Возможно, Таше лишь почудилось по скользнувшей в словах интонации, но у неё возникло смутное ощущение, что дэй видел как раз не реку, а то, что казалось рекой.

В какой-то момент шум воды за спиной пропал – так же резко, как появился.

– А вот теперь привал.

Дэй осадил Принца там, где у обочины дороги примостились два плоских булыжника: больших и круглых, похожих на низкие каменные табуреты. Единственных на всю округу. Откуда они здесь взялись, оставалось загадкой. Впрочем, на Равнине загадок было так много, что Таша уже почти не удивлялась.

Присев на камни, оба поели. Таша сжевала медовую лепёшку, которую выудила из сумки, дэй же – пару пресных из своей котомки. Вида они были не слишком аппетитного, однако даже их поиск довольно-таки затянулся; в процессе дэй выложил на камень буханку ржаного хлеба, и Таша признала, что лепёшки предпочтительнее. Решилась было предложить попутчику свою снедь, но, уже разомкнув губы, застеснялась невесть чего. Прислушалась к тонкому голоску разума, напомнившему, что еда им с Лив и самим пригодится – и, сердито дожевав лепёшку, которая не слишком охотно лезла в горло, скатилась с камня, чтобы растянуться на ковре из одуванчиков.

В воцарившейся тишине слышно было, как шуршат на ветру зелёные листья и пофыркивает Принц, хрумкая пушистые белые шарики соцветий.

Заложив руки за голову, Таша украдкой взглянула на дэя. Тот сидел, глядя куда-то вдаль, подперев подбородок ладонью. От него веяло… умиротворением: светлым, почти ощутимым, словно лёгкий аромат свежих духов.

Странно, но в его присутствии Таше действительно было спокойнее. Ком, поселившийся в груди день назад, растворился. Бездна тревог исчезла, уступив место тихой глади привычных мыслей. Или это просто выглянувшее солнце подняло настроение? Хотя, наверное, на Равнине и солнце вполне может выглянуть потому, что у тебя настроение поднялось…

Интересно, они так и будут молчать?

– Не самое подходящее место для разговоров. – Ветер донёс ответ на незаданный вопрос. – Тут и мысли порой материальны, не то что слова.

Таша удивлённо вскинула брови. Вспомнив, что почти привыкла ничему не удивляться, отвела взгляд; сощурилась, глядя на рыхлое облако – оно клевером скользило по небесной прозрачности, подкрадываясь к солнцу, плавно меняя очертания по пути.

Закрыла глаза.

Пожалуй, оставшееся привальное время лучше скоротать во сне. Его Таше не хватало куда больше, чем бесед.

В конце концов, теперь весомых причин болтать у них нет.

Когда они наконец покинули Ложные Земли и копыта Принца коснулись широкой пыльной дороги – две колеи, добротно изъезженные телегами, разделённые узкой полоской ромашек и подорожников, – Таша оглянулась на то, что они оставили позади.

Широкую, мирно цветущую Равнину вновь окрасила желтизна. За ней ровным рядком сияли берёзовые кроны, вызолоченные вечерним солнцем. За берёзами не видно было ни тракта, ни Приграничного – одни лишь бескрайние луга с редкими перелесками. И никаких следов реки.

Чудеса, да и только.

– Древняя магия – странная вещь, – заметил дэй, будто вновь неведомым образом угадал её мысли.

– Не поспоришь. – Отвернувшись, Таша вгляделась в пёстрые крыши небольшой деревеньки впереди. – Это Потанми, надеюсь?

– Скоро проверим.

– Как?

– Думаю, нам должен попасться указатель.

Указатель действительно вскоре попался. Вместе с сенокосным лугом, раскинувшимся рядом. Таша издали услышала отзвуки музыки и певучих голосов; когда они подъехали к лугу, жители Потанми копнили сено. Селяне как раз прервались на передышку, но, завидев пришлых, девушки оборвали песню, а парни убрали от губ деревянные дудочки. Поднявшись на ноги, седовласая деревенская староста прокричала усталым путникам приглашение присоединиться к их отдыху и не побрезговать пшенкой с маслицем. И коню, если надо, корма дадут…

Вскоре Принц с высочайшего позволения старосты уже общипывал сенные валы в сажень высотой, а Таша уплетала пшенную кашу под жалостливыми взорами деревенских баб (дома соседки тоже любили поохать про её худобу да бледность). Дэй от пшенки отказался, однако колодезной водички с ломтем свежевыпеченного хлеба вкусил с нескрываемым удовольствием.

– Откуда и куда путь держите, святой отец? – учтиво вопросила староста.

Говорила она, характерно акцентируясь на букве «о». Таша думала, такой говор присущ скорее жителям Заречной, но могла и ошибаться. А, может, сказывалось то, что Потанми находился неподалёку от границы.

– Из Озёрной в Заречную.

В Прадмунте тоже сенокос, некстати вспомнилось Таше. Они с Гастом и Лив сейчас тоже должны быть на лугу: кидаться сеном друг в дружку, петь и танцевать, бегать с ребятами по ягоды и на озеро. И мама должна ждать дома…

Пшенка резко утратила вкус – но слёз не было.

– А девочка – ваша?..

– Племянница, – без промедления отозвался дэй.

Хотя Таша понимала, что честное «случайная попутчица» обрекло бы их на обстрел косыми взглядами, ответ заставил её почти поперхнуться.

– Красавица она у вас. Из благородных лэн?

Видимо, туфли и бархатный плащ – даже в нынешнем состоянии, порядком изгвазданном, – произвели должное впечатление. После секундного промедления дэй кивнул; кивнув в ответ, староста задумчиво откинула за спину седую косу.

– Маришка, – крикнула она потом девушкам поодаль, что прицельно перебрасывались шутками с молодыми людьми. Обернулась юная темноволосая особа в алой юбке с оборками:

– Да, бабушка?

Внучка старосты была такой же высокой, но куда более фигуристой. И, разумеется, менее морщинистой.

– Порадуй песней знатных гостей. Из легенд старинных… или из своих. Маришка у нас песни складывает, – пояснила женщина с нескрываемой гордостью. – Видать, в племянницу мою, тётку-менестреля пошла… та и квинлу свою ей завещала. Все певцы, кто к нам забредал, Маришку в ученицы забрать порывались, да я не отпустила. У меня больше никого: детей богиня раньше срока прибрала, из внуков она одна… вот как я в новое перерождение отправлюсь, пускай идёт, если хочет. Недолго ждать осталось.

– Не девичье это занятие по тавернам разгуливать, дома-семьи не имея, – буркнула сухонькая старушка рядом с Ташей, прячась от солнца под льняной шалью. Впрочем, её никто не слышал и не слушал.

Маришка ломаться не стала, лишь попросила принести квинлу. Какой-то мальчишка со всех ног побежал в деревню, чтобы вскоре уже передать инструмент хозяйке – бережно, как хрустальный венец. Беречь было что: пять струн тянулись к колкам по грифу чёрного дерева, среди лаковых цветов на деревянном корпусе летела ланден, любовно прорисованная до мелких золотых пёрышек на хвосте.

Подкрутив колки, Маришка приласкала пальцами струны, отозвавшиеся нежной россыпью звуков, и низкий бархат девичьего голоса вплёлся в переливы мелодии естественно, как дыхание.

 

Паладины огня… это то, что мы знали всегда:

Кто подарит нам ветер, когда божества не хранят?

Кто коснётся плеча, когда нет ни меча, ни коня,

И найдёт, и удержит, всегда возвращая назад?

 

 

Паладины мечты… в ураганах – звездой-маяком

Неизменно светя, чтобы мы успевали на свет.

Ты не видишь лица, да и голос тебе незнаком,

Только это – тот голос, в котором ты слышишь ответ.

 

 

Паладины любви… и нужны ли любые слова?

Или просто улыбка, и просто костёр, и рука…

Подойди. Посмотри. В его взгляде – туман и трава,

И дороги, и солнце. И радуга. И облака.

 

 

Паладины огня… и пути, и полётов во сне:

Это те, кого ждёшь, это те, кто спускается вниз

И живёт среди нас, предпочтя своё небо – земле,

Чтоб вершины и ветер – всем тем, кто тоскует о них [10].

 

Когда голос истаял в вечернем воздухе, напоённом заворожённой тишиной, дэй первым сомкнул ладони в негромком хлопке. Звук вернул Ташу в реальность, заставил вынырнуть из сияющей пустоты, куда унесли её бархатные волны певучих нот, и, задумчиво склонив голову, захлопать тоже. Там и притихшие крестьяне зашевелились, подхватив аплодисменты, огласив луг восторженным шумом.

Не хлопала лишь староста: была слишком занята тем, что промокала рукавами мокрое лицо.

– Что за плодины такие? – смущённым шёпотом осведомилась Ташина соседка.

– Орден странствующих рыцарей, – ответила Таша, не задумываясь. – Они отрекались от семьи и давали обет безбрачия. Совершили много славных дел, но орден распался двести лет назад.

Она пытливо следила за Маришкой: та лишь сейчас отвела руку от затихших струн. Показалось или нет? В конце концов, Таша всего-то пару раз на неё глаза подняла…

– Хороша песня, – наконец выговорила староста. – Я её раньше и не слышала…

– Ты не могла, бабушка, – отстранённо ответила девушка. – Я её только сейчас сложила.

– Сейчас? И с чего тебя про паладинов петь потянуло?

– Видно, так нити судьбы сплелись.

Объяснение всех вполне удовлетворило. Все ведь знали, что каждый менестрель немного пророк: в колыбели его в лоб целует светлый дух музыки, и этот же дух после нашёптывает, как и когда сложить новую песнь или исполнить уже сложенную. А духам ведомо кружево, в которое Богиня сплетает людские судьбы – это тоже все знали…

Когда крестьяне, попрощавшись со зваными гостями, покатили сенные валы туда, где нужно ставить копны, Принц уже нёс своих седоков в сторону тракта. Сидя за спиной дэя, Таша оглядывалась на крашеные крыши, что медленно растворялись в лазурном горизонте, – и всё ещё слышала отзвуки песни, на диво крепко врезавшейся в память.

Таша тоже знала о сложных взаимоотношениях менестрелей с духами. Это-то и заставляло её теперь кусать губы. Баллада о паладинах, что вполне могла оказаться пророчеством, была нежной и влекущей, была прекрасной и щемящей, была достойна звучать в залах княжеских дворцов…

И, кажется, Маришка пела её, не сводя взгляда – тёмного, как гриф её квинлы, – с Ташиного лица.

* * *

– Серое или зелёное? – спросила Бэрри.

Алексас, без стеснения развалившийся на кровати названой сестры, оценивающе посмотрел на вешалки в её руках.

– Я видел у тебя в шкафу синее, – сказал он. – С бисерной вышивкой.

– Думаешь? – девушка смерила сомнительным взглядом шёлк и бархат, струившиеся с вешалок к дощатому полу. – Оно не слишком… вычурное?

– Вы идёте на представление самого старого, знаменитого и вычурного театра во всём Аллигране.

– Да, но это же не сама «Ларва», а труппа «Ларвы».

– Которая даёт гастроли, да ещё в Подгорном, чрезвычайно редко. В следующий раз подобная оказия подвернётся нескоро. К тому же «Ларве» щедро отдали Витражный зал окружной ратуши, а на его отделку не скупились.

– Просто я знаю Найджа. – Бэрри вернула платья в шкаф, слегка вычерненный подпалинами. Свет радовался редкой возможности пробраться в недра гардероба: распахнутые дверцы манили золотом и серебром, бисером и хрустальными бусинами, искрившимися под лучами люстры. – Он наверняка пойдёт в какой-нибудь затрапезной мантии, а я рядом с ним…

– Нет, он приоденется в приличную флеоновую рубашку и бархатную куртку. Синюю, к слову.

– Ты откуда знаешь?

Алексас, загадочно улыбаясь, лениво закинул руки за голову.

– Ты и ему советы давал, – утвердительно изрекла родная дочь Герланда.

– Что поделаешь, если вам предстоит столь исключительное мероприятие, а я во всём Венце единственный обладатель хоть сколько-нибудь пристойного вкуса.

Бэрри, смеясь, вытащила синее платье. Бархатный корсаж, на котором распускались бисерные цветы лоури, переходил в пышную юбку из десятка слоёв сетчатой ткани – от сизого до сиреневого и василькового, вместе складывавших оттенок зимних сумерек.

– Мне кажется, будь у разбитых надежд цвет, он выглядел бы так, – сказала Бэрри, приложив платье к груди, придирчиво разглядывая своё отражение в зеркале на туалетном столике.

– Оно цвета твоих глаз. Хотя, полагаю, для многих сообщников твои глаза и разбитые надежды суть одно и то же, – добавил Алексас.

– Не преувеличивай мою желанность.

– Не заставляй меня говорить, что не будь ты нашей сестрой, я бы первый прикончил Найджа во сне, дабы подобная красота досталась единственному, кто в этих стенах по-настоящему её достоин.

Бэрри снова рассмеялась. Отзвуки этого смеха раскатились по спальне бубенчиками из хрусталя.

Порой Алексас задумывался, как звучал бы смех Герланда, если бы он хоть раз его слышал. Наверное, иногда наставник всё же смеялся, просто он этого не помнил. Смех альв приберегал для родной дочери.

– Хотела бы я однажды побывать в самой «Ларве», но и на гастрольное представление выбраться – счастье, – сказала Бэрри. В зеркале, по которому ползла одинокая длинная трещина, Алексасу хорошо было видно её лицо, узкое, с чертами на грани между безупречностью и неправильностью. Треугольная ямочка на верхней губе такая глубокая, что почти разбивает её на две половинки. Чёрные волосы подчёркивают снежную бледность лба, чуть раскосые глаза – копия отцовских, с одним лишь отличием: в них не горят серебристые искры. – Как думаешь, это когда-нибудь закончится?

– Что?

– Шейлиреар. Наша борьба. Мы сможем однажды выйти из тени? Не прятаться? Не бояться королевских ищеек?

Когда в отражении её глаза – почти молящие – нашли его собственные, Алексас сел на постели, чувствуя, как невольно тает на лице привычная маска шутовской самоуверенности.

Герланд явился ко двору Ралендона Бьорка уже с Бэрриэл на руках. Тогда дочь альва была грудным младенцем. Алексас родился четырьмя вёснами позже, но всегда, сколько себя помнил, воспринимал Бэрри как младшую – ещё одну. А та и не возражала. Их отношения могли стать смешными после смены тела, но Бэрриэл казалась немногим старше Джеми и никогда не пыталась лишить Алексаса звания защитника и советчика.

Неуютнее всего чувствовал себя Найдж. Алексас долго думал, почему они с Бэрри всё-таки сошлись и почему Герланд это позволил. Маги старились медленнее простых смертных, так что выглядел ассистент магистра молодо, но порой тринадцатилетняя разница в возрасте всё же давала о себе знать.

С другой стороны, они с Джеми тоже вряд ли производили впечатление дружной семьи, а дочери альв позволял больше, чем кому бы то ни было.

– Я верю, – произнёс Алексас как можно мягче, – что однажды нам нечего будет бояться.

– А Джеми?

Вопрос был неожиданным. Впрочем, под цепким взглядом сизых глаз Алексас честно прислушался к внутреннему голосу.

– Говорит, что полностью с тобой согласен. Сам иногда чувствует себя каким-нибудь паршивым оборотнем или эйрдалем, которому… как ты там сказал?.. а, которому приходится всю жизнь скрываться от честных людей.

– Почему сразу паршивым?

Алексас прикрыл глаза: такие разговоры лучше было вести без посредника.

– А какие же они ещё? – изумлённо выпалил Джеми, перехватив контроль. – Это же нечисть. Двуличные твари, которые могут и хотят только одного – убивать.

– Откуда ты знаешь? Ты лично хоть с одним встречался?

– Эйрдали пьют наши жизни и души. Оборотни в своей жажде крови когда-то вырезали целые деревни. Мне этого достаточно. – Джеми сердито свесил ноги с кровати. – Магистр говорил «убей оборотня, как только узнал, – пока он не убил тебя». Найдж потерял отца…

– …из-за оборотня. Я помню. – Скучающе перебросив платье через спинку кресла, Бэрри села за стол. Потянулась за латунным гребнем для волос, ждавшим подле малахитовой шкатулки с украшениями. – Это был один оборотень, Джеми. Один ублюдок, которого наняли убить важную шишку в окружном совете. Отцу Найджа не повезло его охранять, вот и всё. На месте этого оборотня мог оказаться человек. Или колдун, как ты. – Частые зубья скользили сквозь блестящие пряди так легко, точно те были намаслены. – Не стоит судить весь род по одному представителю.

– Ты их так защищаешь, будто для тебя это личное.

Девичья ладонь, размеренно чесавшая струистый тёмный шёлк – волосы окутывали хрупкую длинную шею, узкие плечи, талию, тонкую даже в свободном домашнем платье, – замерла.

– Это и есть личное, – глядя на отражение своего лица, сказала Бэрри. – Для альвов мы такие же паршивые твари. Люди. Полукровки, как я. Для тех, кто верен узурпатору, паршивые твари – весь Венец. Найдж. Алексас. Ты. – Медленно-медленно она опустила гребень на стол: тот коснулся дерева с едва слышным стуком, тихим и мягким, как удар сердца. – С обеих сторон баррикад друг на друга смотрят с одним и тем же выражением лица. Всё зависит лишь от того, на какую из них тебя закинула судьба.

Джеми промолчал.

Родной дочери Герланда не повезло во многих отношениях. В том, что она слишком походила на альвийку, чтобы свободно разгуливать по улицам, и даже сегодняшняя вылазка в оперу являлась риском для неё. В том, что она была лишь наполовину альвом, а само существование полукровок – нонсенс, который Звёздные Люди отрицали. Ещё бы, для альвов смертные – низшая раса, ниже деревьев и животных, и признать, что иные из них готовы разделить ложе с кем-то хуже скота…

Братья Сэмперы никогда не спрашивали Герланда, кем была мать его ребёнка. Бэрри тоже. Даже Джеми хватало на это такта и понимания, что для них это не самая приятная тема.

Задумавшись, Джеми не заметил, как названая сестра оказалась подле постели – и вздрогнул, когда тёплые бледные губы внезапно коснулись его щеки.

– Это, видимо, Алексасу за помощь? – непонимающе уточнил он.

– В том числе. – Бэрри легко выпрямилась, привалившись к столбику балдахина, и улыбнулась, но улыбка вышла не слишком весёлой. – А тебе – за всё, что ещё предстоит узнать и понять.

Джеми смущённо прижал пальцы к щеке, точно пытаясь стереть с неё тёплый след поцелуя:

– Знаешь ли…

Вторжение Герланда предварил короткий стук в дверь. Ещё одна привилегия Бэрри, которой альв не баловал Алексаса: навещая воспитанника, Герланд не утруждал себя вознёй с дверной ручкой, предпочитая просто проходить сквозь дерево.

– Опера отменяется, – объявил альв с порога.

Прежде чем Бэрри отвернулась, Джеми успел заметить, как тепло исчезает из её глаз.

– В городе видели кеаров, – пояснил Герланд, когда они с дочерью оказались лицом к лицу. Так мягко, как только мог звучать голос, привыкший колоть и резать, но не уговаривать. – Обстоятельства изменились. Прости.

– Пап, – тихо сказала Бэрри.

– Риск слишком велик.

Джеми вжался в постель, страстно желая слиться с тенью от балдахина.

Что означает появление кеаров, он знал не хуже Бэрриэл. Личные рыцари Его Величества охраняли короля и его семью, а также выполняли особые поручения коронованной особы. Нашивки кеаров носили родители Джеми, пока не погибли, исполняя свой долг. Если припомнить нехорошие предчувствия магистра и то, что в Венце завёлся предатель, появление личных рыцарей узурпатора в Камнестольном свидетельствовало лишь об одном: их берут в клещи, и покидать безопасные стены штаб-квартиры в такой ситуации – не лучшее решение.

Только попробуй объяснить это девочке, у которой эти клещи беспощадно раздавили заветную мечту и редкую возможность выбраться в большой мир.

– Пап, мы же договорились. Найдж наведёт иллюзию, чтобы меня нельзя было…

– Это не игрушки, Бэрри. Сама знаешь.

– Джеми с Алексасом постоянно выбираются в…

– Джеми – воспитанник магистра Торнори. Алексас ходит в его теле и представляется его именем. И даже им не стоило бы разгуливать под носом у кеаров. – Приблизившись, альв коснулся стеклянными пальцами опущенных ладоней дочери. – Когда наше дело увенчается успехом, сможешь бывать в «Ларве» хоть каждый день, а пока…

– И когда это будет? – девушка отступила на шаг, тряхнув руками брезгливо, точно намочившая лапы кошка. – Когда мне хоть что-то будет можно? Пока одни только «нельзя». «Тебе нельзя в оперу, Бэрри». «Тебе нельзя на совет, Бэрри». «Тебе нельзя лезть в дела сообщества, Бэрри». Почему?

Люстра тревожно мигнула – магический огонёк в ней засиял ярче, почти слепяще. Кудряшки Джеми взъерошил сквозняк, взяться которому было решительно неоткуда.

Начинается, тоскливо подумал Джеми, слыша, как жалобно трещат резные столбики, державшие бархатный полог.

– Ты не даёшь мне помогать тебе, ничего не рассказываешь, держишь в стороне от всего! Я просто сижу здесь затворницей, почему?! Почему Алексасу с Джеми можно, хотя они младше, а мне нет? Потому что у них между ног есть то, чем меня обделили?

– Бэрри…

К чему всё идёт, Джеми понял давно: наблюдать за истериками названой сестры, как и за их последствиями, ему было не впервой. Так что он призвал магический щит как раз вовремя, чтобы деревянные щепки, которыми брызнул ближайший столб, не воткнулись ему в лицо.

Чего он не учёл, так это того, что на голову ему рухнет лишившийся опоры балдахин.

Когда Джеми кое-как выпутался из-под пыльного бархата, Бэрри смотрела на него. На дне её зрачков сияло звёздное серебро – в глазах полукровок оно проявлялось, лишь если те использовали стихийную магию, разлитую в крови Сказочного Народа.

– Уйди, – не глядя на маловажную помеху семейному разговору, процедил Герланд.

Джеми послушался как никогда охотно.

– Ещё легко отделались. Хотя не исключаю, что в продолжение беседы она снова подпалит шкаф. Или зеркало добьёт, – резюмировал Алексас, когда из коридора они безотлагательно нырнули в дом магистра Торнори. – Вернись в спальню, будь добр.

Джеми уныло кивнул, пытаясь сориентироваться, куда именно их закинули чары. Опознав коридор первого этажа, побрёл к лестнице.

– Стало быть, магистр рассказал Герланду, – продолжил Алексас, пока Джеми переставлял длинные ноги по узким каменным ступенькам, изгибавшимся винтом. – О своих предчувствиях.

– Думаешь?

– Если бы в городе действительно объявились кеары, мы бы уже были не здесь, как и Бэрри. Зеркальный проход у фехтовального зала не просто так сделали, – устало напомнил брат. – Нас бы первыми отправили подальше от капкана дорогого узурпатора.

– Герланд… солгал?

– Как будто ему впервой.

Джеми медлил с ответом до самой спальни.

– Но магистр… может ошибаться, – мучительно признал он, когда они с братом оказались за надёжным пристанищем закрытой двери.

– Контроль верни. – Раздражённо стряхнув пыль с рубашки, Алексас подошёл к платяному шкафу. Тот был немногим меньше гардероба сестры – и без всяких подпалин. – Герланд не подставит Бэрри под удар, даже если тот лишь возможен. Но излишне паниковать и отсылать её в Адамант он тоже не будет. Бросить штаб-квартиру на произвол судьбы Герланд не может, и у него под боком Бэрри в большей безопасности.

– Потому ей и не дают участвовать в делах сообщества? Для её же безопасности? – глазами, подчинявшимися не ему, Джеми следил, как брат придирчиво раздвигает вешалки в поисках сменной рубашки. – А почему тебе в таком случае не сказали безвылазно сидеть дома?

– Ею он дорожит больше, чем мной.

Слова прозвучали без зависти, без злости. Простой констатацией факта. Злиться на этот факт Алексас перестал давным-давно. Или, может, ему казалось, что перестал: обмануть себя куда проще других.

В одном Алексас себя не обманывал – насчёт причины, по которой он так рано и так рьяно начал рваться на задания. В надежде увидеть в лице Герланда одобрение, которое однажды сменит нечто большее. Нечто, похожее на то, что проявлялось в его глазах, когда он смотрел на дочь.

Глупая, глупая Бэрри…

– Тебе, братишка, не помешало бы искать встреч не только с девушками из печатных строчек, – сказал Алексас, даже не пытаясь сменить тему более изящно. – Я в шестнадцать лет не стал бы краснеть лишь потому, что названая сестра чмокнула меня в щёку.

– При чём тут это?

– При том, что я с ужасом думаю о твоей первой брачной ночи. Без боя супружеский долг ты точно не отдашь.

– Смейся-смейся, – буркнул Джеми. – Вот дорасту до магистра, найду способ дать тебе другое тело, разберусь с узурпатором и…

– И?

– И стану паладином!

Хохот Алексаса долго звенел под потолком, отражаясь от ажурного плафона металлической люстры.

– Что, прямо как твой любимый Рикон? – вымолвил Алексас, когда смог перевести дух. Он наконец выдернул из шкафа свежую рубашку из чёрного флеона – знаменитая цвергская ткань была гладкой, как шёлк, но плотнее и куда практичнее. – Работёнка как раз для тебя, не спорю. Одна маленькая деталь: паладины уже двести лет как перевелись.

– Орден – формальность! Паладином можно и нужно быть по сути, а не по званию, и я буду! Буду странствовать по Долине, и благодарные люди дадут мне кров! Буду очищать Аллигран от нечисти, от гнусных эйрдалей и мерзких оборотней, что прячутся под масками добропорядочных господ, буду спасать дев, попавших в беду, и…

– Попадись мне этот твой Джорданесс!.. – Алексас тоскливо бросил рубашку на кровать. – А дальше ты с этими девами что будешь делать? Ты ведь обет безбрачия дашь, не забывай.

– Это только для тебя любовь от постели неотделима! Ты и сейчас выряжаешься, потому что опять на балконный штурм собрался, не отрицай!

– И не думал. Завтра вечером уже совет, мне может быть немного не до того.

– А вот Рикон в «Правилах» любил свою Лайю, но любовью чистой и…

– Да-да, – скептически улыбнувшись, Алексас изобразил ладонью нечто похожее на смыкающиеся челюсти. – Повзрослеешь, поймёшь.

– Если это значит стать таким, как ты, я лучше не буду взрослеть.

– Знаешь, порой мне кажется, что тебе всё ещё семь.

Джеми обиделся и замолчал.

Надолго, впрочем, его не хватило.

– Сюда-то тебе снова зачем? – не вытерпел он, когда Алексас, прихорошившись, вновь переместился в штаб-квартиру.

– Шейный платок утром в тренировочном зале забыл, – невозмутимо откликнулся тот, оглашая шагами широкий гулкий коридор: в отличие от обители магистра, здесь стены без окон отделали деревянными панелями.

– У тебя в шкафу ещё десять штук.

– Тот лучше подходит к зелёной куртке.

Джеми только фыркнул.

У лестницы, разбегавшейся пролётами выше и ниже, Алексас приостановился, чтобы привычно склонить голову перед королевским семейством. Последний портрет Бьорков висел здесь, неустанно напоминая обитателям дома, за что они борются. Его написали уже после свадьбы принцессы, так что на картине юная и счастливая Ленмариэль Бьорк стояла между мужем и отцом; забавно, но в тонких девичьи чертах прослеживалось куда больше общего с королём, чем с королевой. Ленмариэль гордо вскинула голову, увенчанную серебряным венцом наследницы трона, её руку держал муж – Тариш Морли, последний княжич старой династии, до восстания правившей Заречной. Белокурый принц-консорт дивно смотрелся подле темноволосой и темноглазой принцессы: день и ночь, свет и тьма, две контрастные части неразделимого целого.

Алексас смутно помнил обоих. От короля и королевы его отделяла длинная дистанция придворных церемоний, барьер, неумолимо встававший между взрослыми и детьми, монархами и слугами – важными, особенными, исключительными, но всё же слугами. Те, кому лишь предстояло однажды наследовать трон, существовали куда ближе к маленькому Алексасу Сэмперу. Ленмариэль осталась в памяти облаком цветочных духов, изящными нервными пальцами, карамельной сладостью – принцесса любила угощать конфетами милого сынишку папиных кеаров. Тариш – звонким смехом, твёрдой рукой на макушке, серебристым взглядом, где светилось то же обещание, что принц дал ему вслух: «Ты станешь славным рыцарем, мальчик».

Их не разделила даже смерть. В новое перерождение Ленмариэль и Тариш отправились в один и тот же час, в одну и ту же ночь, выкрасившую багрянцем коридоры королевского дворца.

Когда писался этот портрет, едва ли кто-то из светлейшего семейства знал, что пару месяцев спустя никого из них уже не будет в живых.

– Алексас…

– М?

– То, что говорят про последних Бьорков… это ведь неправда?

Когда Алексас отвернулся от портрета, ресницы его слегка дрожали.

– Естественно, это ложь, – сказал старший из братьев Сэмперов, продолжив путь к залу, где он столько раз получал синяки, что и самый педантичный педант сбился бы со счёта. – Король Ралендон был хорошим правителем и прекрасным человеком, повинным лишь в том, что слишком доверял своему Первому Советнику. Бьорки должны сидеть на престоле. Им даровал корону сам Ликбер Великий, от него они ведут свой род, а Ликбер был ниспослан нам Богиней, в этом нет сомнений. Власть Бьорков определена нам свыше. Что за странные вопросы?

– Да я и сам всё это знаю, но… – Джеми неловко закашлялся, – конечно, я ненавижу Шейлиреара, но… иногда я сомневаюсь, что «Тёмный венец»… что мы, то, что мы делаем… что это правильно.

– Не сомневайся. Мы на правой стороне.

– Просто Бэрри сказала… а, ладно, ты прав. Лезут в голову глупости всякие. – Брат вздохнул. – Иди уже на свой штурм.

– Благодарю. Без твоего великодушного разрешения никак не осмелился бы.

– Вот отберу контроль в самый неподходящий момент, будешь знать, насколько я в самом деле великодушен.

Проходя мимо зеркала в тяжёлой дубовой раме, ждавшего своего часа у входа в фехтовальный зал – часа, которому лучше было никогда не наступать, – Алексас не стал смотреть, как то отражает его улыбку. Джеми мог чувствовать, как растягиваются их общие губы, но серебряное стекло издевательски честно явило бы скрытую в этом горечь.

В конце концов, Джеми ещё слишком юн, чтобы понимать: в жизни всё далеко не так однозначно, как в книжках. И слишком хороший, чтобы успешно преодолевать обострённое чувство справедливости ради общего блага.

Глава четвёртая

Тайны и истины

Дэй простился с Ташей у ворот приграничного трактира, рассыпавшись в благодарностях и отсыпавшись горстью медяков.

– Мне было нетрудно, святой отец. – Держа Принца под уздцы, Таша склонила голову. Небо над ними уже густело летними сумерками. – Удачи вам с вашим делом.

– Как и вам… с вашим. – Дэй поднял ладонь в благословляющем жесте. – Да хранит вас Богиня, Фаргори-лэн.

Таша, сглотнув, кивнула – отогнав смутное ощущение, что ему точно известно, что за дело ей предстоит. Ступив за деревянные ворота, направилась к конюшне, оставляя дэя за спиной.

Поначалу угрюмый бородатый конюх, рассёдлывавший Принца, не особо радовался нежданной гостье в своей вотчине. Но Таша, придерживая коня, с такой льстивой беззаботностью болтала о лошадях, трудностях работы конюха и как превосходно её собеседник с этой работой справляется, что вскоре в бороде его помалу проявился намёк на улыбку.

– Хотела спросить, – заметив это, Таша рискнула заговорить о главном, – вы не видели троих…

…это походило на поцелуй холодного ветра, на рывок нитки, привязанной к руке. Просто что-то вдруг заставило Ташу обернуться – и встретить взгляд серых, светлых, внимательных глаз.

На смуглой щеке их обладателя белели три полоски рваного шрама.

Она замерла, чувствуя себя птицей, застывшей в вершке от силка, но убийца её матери просто скользнул по ней равнодушными глазами. Мельком посмотрев на Принца и конюха, он продолжил путь мимо открытых дверей конюшни. Двое наёмников – один длинный, как жердь, другой приземистый, но оба в не слишком уместных летом кожаных куртках – следовали за ним на почтительном и слегка опасливом расстоянии.

Он не приглядывался к ней. Он даже не остановился. Просто для Таши то мгновение, на которое они встретились взглядами, растянулось в вечность.

– …троих кого?

Удивлённый голос конюха вывел Ташу из оцепенения – очень вовремя.

Попрощавшись мелкой монеткой и торопливой благодарностью, она выскочила из конюшни – как раз вовремя, чтобы увидеть, как все трое скрываются за дверью таверны. Поесть решили, стало быть… а Лив наверняка в комнате оставили, чтобы лишнее внимание не привлекать…

…неужели догнала, неужели – шанс? Так быстро, так просто…

Удержаться от того, чтобы не побежать в трактир вприпрыжку, стоило Таше немалых усилий: ей привлекать лишнее внимание тоже было ни к чему.

За комнату она расплатилась деньгами, полученными от дэя. Почти вырвав ключ из рук хозяйки, торопливо шмыгнула по длинному коридору в поисках нужной двери. Смешно, но до этого момента Таша так и не задумалась, что будет делать, когда погоня подойдёт к концу; лишь сейчас на ум пришла одна импровизация, и оставалось надеяться, что она сработает.

Прикрыв за собой дверь, Таша швырнула сумку на кровать. Распахнув окно, скинула плащ и платье. Опустилась на колени.

Сосредоточилась.

Три удара сердца…

…мир человека и мир зверя были разными реальностями. Для зверя видимое, так важное для людей, почти утрачивало значение – куда весомее становились звуки и ароматы. След служанки, прибиравшейся в комнате, висел в воздухе блеклой розоватой дымкой. Запахи коридора, оставшегося за дверью, пёстрыми линиями вползали в щели косяка. Шорох мышиных лапок под кроватью слышался в другой тональности, нежели ржание лошадей, быстрые шаги прислуги звучали парой октав выше басовитого шлёпанья конюха…

…Таша, возьми себя в руки.

Маленькая белая кошка когтистой лапой поддела дверь, которую Таша предусмотрительно оставила прикрытой, и выскользнула в пустой коридор. Вихрь запахов обрушился на нос, швырнув её в пёструю пучину ароматов – разделить их на отдельные потоки далось не без труда. Много людей, очень много… Иные запахи Ташу порядком удивили: например, две туманные дорожки, песочная и голубая, сладкие и гнилостные, как тлеющие цветы. Таша знала запахи всех жителей Прадмунта, она видела запахи людей, оборотней, колдунов, и никогда – даже отдалённо похожие на эти.

Хотя куда больше её заинтересовал до боли знакомый сиренево-золотистый облачный след.

Таша боялась, что придётся бежать до самой лестницы наверх (здесь её построили в конце коридора, а не в холле), но след привёл к запертой двери на первом этаже. Мысленно возблагодарив Богиню – высота сильно усложнила бы дело, – она скользнула обратно, считая комнаты. Вернувшись в свою, лапой прикрыла дверь; вспрыгнув на подоконник, выскочила на задний двор.

Пробежавшись по широкой полосе утоптанной земли между зданием трактира и сарайчиками, надёжно отделявшими двор от улицы, Таша отсчитала пять окон – и, вскарабкавшись на карниз шестого, влезла в открытую форточку.

Цветочное облако золотистой сирени сияло на одной из кроватей, окружая детскую фигурку, безучастно лежавшую на спине. Вокруг клубились другие запахи – грязно-синяя полоса, жирная болотно-зелёная линия. К следам наёмников примешивались полутона старой кожи, потные разводы, хмельные спирали… и острый, перебивающий все остальные отзвук страха. Такого, что шерсть на загривке дыбилась. Третьего следа – главаря – в комнате не нашлось; это казалось странным, но, видимо, он по каким-то причинам не стал заходить внутрь.

Впрочем, главное, что от всех врагов рядом с Лив остались только запахи.

Спрыгнув на пол, белая кошка подбежала к двери, чтобы возле неё выпрямилась уже девушка.

Комнату заперли на ключ. Ожидаемо. Лив тихо посапывала на постели – бледная, с синяками на осунувшемся личике – и не проснулась ни от оклика, ни от касания. Даже когда Таша легонько потрясла её за плечо. Проклятье… Шерон сказал, Лив шла с похитителями по доброй воле; значит, без магии дело не обошлось. Таша слишком хорошо знала сестру – сама бы та борьбу не прекратила ни за что.

Что они с тобой сделали, стрекоза, отчаянно думала она, распахивая окно.

В коридоре послышались шаги. Таша не знала, чьи, но узнавать не хотела. Подхватив сестру дрожащими руками, кое-как вскарабкалась на подоконник – голову кружила нервная лихорадка. Лив немилосердно трясло, но сестра даже не подумала открыть глаза. Хорошо, теперь осторожно спрыгнуть наземь…

На заднем дворе по-прежнему не было ни души, и прогулку Таши в несколько экстравагантном виде (не каждый день можно увидеть обнажённую девушку на улице средь бела дня) никто не лицезрел.

В комнате она задержалась не дольше, чем необходимо, чтобы натянуть одежду и оставить ключ на тумбочке. Трактир снова пришлось покидать через окно, и, пробираясь к конюшне со спящей Лив на руках, Таша чувствовала, как больно бьёт её по бедру враз потяжелевшая сумка. Когда враги вернутся из таверны? Если ей удастся вывести Принца и уехать незаметно… конь устал, конечно, но далеко скакать не придётся: только бы обратно до Потанми дотянуть, а тамошние жители наверняка дадут им приют.

А вот дальше…

Завернув за угол, Таша на всём ходу врезалась в кого-то. Едва не уронив Лив, она подняла испуганные глаза, но то были не наёмники.

– Простите, – пробормотала Таша под внимательными взглядами молодых людей в модных бархатных куртках и отступила на шаг, перехватывая сестру поудобнее. – Простите, я…

– От кого бежишь, милая? – тот, в которого она врезалась, склонил голову набок. – Может, мы чем поможем?

Их было двое. Вьющиеся волосы, бледные, красивые до одурения лица… и запахи. Те самые сладкие, нечеловеческие запахи тлеющих цветов.

– Твоя сестрёнка? – в голосе незнакомца таял солнечный мёд очарования, от него щемило сердце и сладко ныло под ложечкой. – Что с ней? Ей плохо?

– Не бойся, – его друг склонился ближе, обдав Ташу фиалковым дыханием; льдистые глаза, синие и яркие, как витражное стекло, оказались прямо напротив её собственных. – Мы не обидим вас. Не знаю, кто тебя так напугал, но мы сможем вас защитить.

Таша крепче прижала к себе Лив.

– Мне не нужна…

– Помощь? Ещё как нужна, – сказал первый. Рыжий и зеленоглазый, он почти ничем не походил на темноволосого приятеля, но глаза его были такими же яркими – словно бутылочное донышко, обточенное речной водой. – На тебе лица нет, девочка. Может, проводим тебя в нашу комнату, и ты расскажешь, что случилось?

– Просто… дайте пройти, – её голос прозвучал отвратительно жалобно. – Пожалуйста.

Они лишь смотрели, улыбаясь, надёжно перекрыв узкий проход между стенкой конюшни и зданием трактира. Почему они кажутся такими невозможно красивыми, если черты их далеки от картинной правильности? Крючковатый нос у одного, слишком тяжёлый подбородок и узкие губы у другого… Что-то внутри кричало, что надо бежать, бежать от них со всех ног – наверное, Ташина внутренняя кошка, у которой дыбилась шерсть на загривке от одной тени их запахов; но их улыбки были такими сочувственными, взгляды – такими участливыми, что ноги отказывались двигаться, и губы сами размыкались, желая рассказать, желая попросить…

– …Таша!

Звучание собственного имени заставило её вздрогнуть.

Того, кто ждал её за спинами незнакомцев, Таша увидела одновременно с тем, как они обернулись.

– А я-то думаю, куда вы пропали, – сказал дэй. – Иди сюда.

Он стоял у дверей конюшни, держа Принца под уздцы. Так спокойно и уверенно, будто и правда давно ждал её.

Если б не тлеющие цветы, Таша вряд ли бы сделала то, что сделала. Но тошнотворный, ужасающий аромат подстегнул её пройти мимо незнакомцев, безмолвно расступившихся, и подойти к дэю, недоверчиво вглядываясь в его лицо.

– Святой отец?..

– А разве не похож?

Он тоже говорил шёпотом. Только куда более ироничным.

– Что вы…

– Хотите спасти сестру? Тогда времени на объяснения нет. Наёмники обнаружат пропажу очень скоро.

Таша лишь потрясённо глотнула губами воздух. Не понимая, откуда он знает то, что знает, как вывел Принца без её ведома, почему оказался здесь так вовремя, – и не будет ли безопаснее вернуться к тем двоим, что остались у неё за спиной, чьи запахи так и кричали «опасность».

Самые смертоносные хищники – отнюдь не те, которые заметны издалека.

– Таша, вы должны… я прошу вас… довериться мне.

Глядя в тёплый серый свет в его глазах, она нервно переступила с одной дрожащей ноги на другую. Покосилась на трактирный двор, где в любую секунду могли показаться знакомые наёмники, которым наскучило набивать брюхо выпивкой и едой.

…хотя, если подумать, так ли важно, откуда дэю известно о её беде? Важно то, что он хочет помочь. Будь он заодно с наёмниками, уж точно не стал бы помогать Таше уехать подальше от них. Да и не может, просто не может человек с такими глазами желать тебе зла.

И, учитывая, что помощь им с Лив ой как пригодится…

Прочтя немой ответ в её лице, дэй без лишних слов вспрыгнул на коня.

Принц покорно стоял на месте, пока Таша усаживала безвольную Лив перед седлом. Сама она снова устроилась сзади, сомкнув пальцы на чёрном шёлке; когда дэй, держа перед собой спящую девочку, подстегнул коня лёгким толчком в бок, тот устало потрусил к плетню.

– Втроём мы далеко не уедем, – пробормотала Таша, пока они, выехав в услужливо открытые ворота, двигались мимо рыночных ларьков. – Принц…

– Далеко и не надо. С наступлением темноты сделаем привал.

– Если только… э, святой отец, нам к другим воротам! Там же выезд в Заречную!

– Именно.

– Но я хотела отправиться…

– Фаргори-лэн, вы всерьёз полагаете, что сейчас можете так просто вернуться домой?

В голосе дэя скрывалась насмешка, и Таша, промолчав, опустила глаза.

Об этом задуматься она тоже не успела.

– Не будем радовать ваших врагов предсказуемостью, Фаргори-лэн. Когда похитители не найдут вашу сестру там, где оставили, они кинутся в погоню. Втроём на выдохшемся коне мы от них не уйдём.

– Я думала…

– Спрятаться в Потанми тоже не выйдет. Ни там, ни в других придорожных селениях. Это не те люди, которых остановит кучка крестьян… Откройте ворота, будьте любезны, – бросил он привратнику, что послушно выскочил из будки.

– И что вы предлагаете? – осведомилась Таша, пока Принц неохотно рысил по тракту прочь от Приграничного.

– Провести ночь в Криволесье.

Таша уставилась на лесную полосу, что зловеще темнела на горизонте справа от них; от тракта её отделяла широкая полоса лугов, заросших клевером и жёлтыми маками.

Криволесье. Ещё одна из Ложных Земель.

– Святой отец, вы спятили?

– Не думаю.

– Это же Ложные Земли! Ночью туда даже нечисть не захаживает!

– Самого леса нам бояться не стоит. А вот нечисть и прочие неприятные представители рода нечеловеческого туда, увы, порой всё-таки заглядывают… но этой ночью вас никто не тронет.

– С какой стати? По доброте душевной?

– Вот видите. Если вы так думаете, ваши преследователи рассудят так же. Но со мной вы в безопасности.

– Хотите сказать, вы защитите нас от нечисти? – Таша обратила скептичный взгляд на меч, который дэй снова приторочил к седлу. – Простите, если разочарую, святой отец, но…

– Фаргори-лэн, кажется, мы договорились, что вы мне верите?

Вопрос был риторическим – и заставил Ташу сердито фыркнуть.

Какое безумие на неё нашло? Как она могла с ним куда-то поехать? Сейчас он их с Лив в этом самом Криволесье и… нет, тихо, Таша, тихо. Будь дэй заодно с наёмниками, ему достаточно было не пустить тебя на коня. Потянуть время, пока подельники не вернутся из таверны, а то и подать им сигнал, чтобы вернулись поскорее. И уж точно не следовало услужливо выводить Принца из конюшни, попутно отгоняя от тебя неких подозрительных молодых людей.

Только вот его собственной подозрительности это ничуть не отменяло.

Принц свернул с тракта, и среди маков свилась золотистая ленточка пыльной дороги: она бежала навстречу лесу и багряному зареву, оставшемуся от солнца, что уползло за стену далёких гор.

Ладно, подумала Таша, пока Криволесье, приближавшееся с каждым перестуком копыт, распахивало гостеприимные могильные объятия. Яблоки по осени собирают. Увидим.

Если что, без боя я не сдамся.

* * *

– Малой в комнате нет, – доложил Хэмил, подсаживаясь обратно за стол: длинное сухощавое тело наёмника согнулось, как складная линейка.

Он откинулся на спинку стула, ответив только кивком. В отличие от тех, кто сидел с ним за одним столом, он не пил, но удовлетворение разлилось в крови куда лучше дрянного вина, что подавали здесь к ужину.

Рыбка подцепила наживку. Как и ожидалось.

– И что теперь? – спросил Дэйв, попыхивая самокруткой. Табак слегка вонял болотом, вплетаясь в пестрядь запахов, окутавших просторный зал и пропитавших бревенчатые стены и столы из доброго крепкого дуба. – Обоз?

– Обоз, – коротко подтвердил он. – А потом отправляетесь в Пвилл.

Сам он не пил, но слишком хорошо читал лица собеседников, чтобы понять – даже такой нетребовательной публике, как его наёмники, вино сгодилось лишь чтобы залить им острую свиную рульку. Рульку в Равнинной всегда готовили отменно, но откуда в Приграничном взяться приличной выпивке.

Он встретил взгляд Хэмила: просто чтобы увидеть, как тот отводит глаза. Бородач Дэйв был у наёмников главным, но пересекаться взглядами с ним тоже не рискнул. Чутьё хищников работало слишком хорошо, чтобы не распознать хищника куда матёрей.

Найти их было не так сложно, но и не легко. Не каждый согласится без лишних вопросов похитить ребёнка. Убить оборотня – уже проще, но не в его собственном доме. Впрочем, выбором он был доволен, пусть та, что теперь спала под своими яблонями, и заслуживала лучшей смерти.

В других обстоятельствах он бы казнил её сам. Быстро, без боли.

– И что нам, просто в Пвилле сидеть и ждать, пока вяз грушами разродится? – смущение и страх Хэмил привычно спрятал за нахрапом и злостью. – С чего вы, драть, вообще взяли, что девки туда намылятся?

– С того же, с чего взял, что эта фитюлька кудрявая сумеет нас нагнать, – так добродушно, как только может звучать голос законченного головореза, проговорил Дэйв. – И сестру вытащить.

– Если б мы, драть, не хотели, дрын бы она её вытащила.

Он почти не слушал, глядя на лица за соседними столами. Сытые, пьяные, разморенные едой, вином и дорогой. Кто-то из них, наверное, ехал тем обозом, за которым теперь увяжется его наёмная парочка.

В том, что ехать им осталось недолго, он не сомневался. Дородный Дэйв дымил, как сырой костёр, долговязый Хэмил не мог произнести и фразы без того, чтобы не ругнуться, но дело своё они знали.

– Пвилл так Пвилл, – не дождавшись ответа, сказал Дэйв. – На месте посидеть нетрудно. Особливо после такого пути.

– Мы б, драть, за это время могли ещё пару дел провернуть, – заявил Хэмил, ёрзая по своей кожанке, которую он постелил на скамью. – Будем, драть, штаны без толку протирать, денег в кошелях больше не станет.

– О деньгах не беспокойтесь. За каждый день, проведённый там, получите больше, чем сможете потратить, обещаю. – Когда он встал, с губ его сорвался смешок. От него не укрылось, что руки Хэмила, оголённые задранным рукавом рубашки, при этом пошли гусиной кожей. – Мне пора. Приду, как закончите с обозом.

– Весточку кинуть, что мы закончили? – понимающе уточнил Дэйв.

– Не беспокойтесь. Об этом я узнаю без вашей помощи.

Проходя под луковыми венками, свисавшими с балок под потолком, он улыбался.

Хороший день. День, когда они подобрались друг к другу так близко, что даже встретились взглядами. Не его вина, что взглядами дело и ограничилось: иначе всё могло закончиться, так толком и не начавшись.

Впрочем, это – как и многое другое – ему только на руку.

На другом конце двора конюх, всё ещё соображавший, с чего он без вопросов отдал незнакомому дэю чужого коня, хмуро посмотрел, как открывается и закрывается дверь таверны. Дверь, из которой так никто и не вышел: словно тот, кто перешагивал порог, растаял в воздухе, как только сидевшие в зале потеряли его из виду.

* * *

– Святой отец, может, всё-таки соизволите ответить на пару моих вопросов, не заподозрив меня в недоверии?

Спёртый воздух Криволесья, казалось, забродил. Он пах палыми листьями, сырой землёй и – почему-то – сладким душком гниющих яблок. Дорога узким туннелем пролегала меж стволов, гладких, словно шлифованный мрамор, отвесно уходивших в небо. Где-то наверху стволы распушались ветками, смыкая кроны сплошным лиственным пологом, и вокруг царил неестественный для сумерек мрак. В стороне от дороги прела листва, но сама дорога была абсолютно чиста, как и тропки, редкими ниточками уползавшие от неё в чащу.

Что дорога, что тропинки – они были какими-то… ненастоящими. Будто их добавили в лес в последний миг, на скорую руку чиркнув пыльные полосы. Забыв о том, что протаптывать их некому, а тропы могут покрыть мхи и засыпать листва.

– Задавайте свои вопросы. – Дэй бережно удерживал Лив, держась в седле слишком уверенно для простого священнослужителя. – Может, я отвечу.

Вначале Таша планировала придержать вопросы до привала, но некоторые вещи стоило прояснить поскорее.

– Вы чтец сознаний, да? Слышите мои мысли?

– Было бы глупо отрицать.

Действительно: только эта догадка объясняла всё.

Так он правда знал, о чём она думает…

– Сильный?

– Скажем, недурной.

Понятно. Сильный.

– А я, случаем, не отрываю вас от некоего дела в трактире Приграничного?

– Вы и ваша сестра были моим единственным делом.

– Вы же говорили…

– Когда на меня напали волки, я уже возвращался из Заречной. Собирался подлечиться и продолжить путь в родную деревню. Но потом услышал ваш разговор с мальчиком-конюхом и решил помочь.

– И после этого вы требуете, чтобы я вам доверяла? Да вы с ходу меня обманули!

– «Провинность есть в моём деянии, но не преступление».

Что возразить на цитату из Священного Писания, Таша не нашла.

– Может, не стоит? – лишь осторожно заметила она, когда дэй направил Принца на одну из тропок, уводивших в чащу.

– Место для ночлега лучше искать подальше от большой дороги.

– Большая дорога? – Таша с сомнением оглянулась, но не стала развивать мысль. – А вы действительно сможете защитить нас от… неприятных представителей рода нечеловеческого? Против нечисти простой клинок не поможет.

– Я знаю.

– Так ваш меч посеребрённый?

– Нет.

– Тогда, осмелюсь предположить, вы с ними магией разберётесь.

– К сожалению, не могу сотворить и простейшего заклятия. Даже свечу зажечь.

Это Ташу удивило: прежде она не слышала о чтецах-немагах. Чтение мыслей было разновидностью особого Дара, что давался каждому волшебнику вкупе с умением творить заклинания. Кто-то заставлял предметы летать, кто-то отличался сверхъестественным везением, а кто-то слышал, о чём думают окружающие.

С другой стороны, маги всегда неохотно раскрывали свои секреты – а чтец, даже не способный колдовать, оставался магом.

– И как же…

– Увидите. – Дэй осадил Принца. – Что скажете?

– О чём?

– Об этой полянке.

– Была бы милой, если убрать окружающее Криволесье, – сказала Таша честно.

Полянка, к которой привела тут же оборвавшаяся тропка, действительно была милой: ровный круг пушистого мха, окружённый шестью древесными стволами. Ни папоротников, ни листвы, лишь в самой серёдке чернеет след от давнего костра. На таких любят танцевать феи… если верить рисункам из книг сказок.

– Стало быть, здесь и остановимся.

Таша покорно соскользнула наземь. Скинув плащ, она подхватила Лив, чтобы уложить сестру на плотный бархат; дэй тоже спешился и, прихрамывая, подвёл Принца к кострищу.

Когда он, отстегнув от седла ножны с мечом, взялся за потёртую кожаную рукоять, Таша ожидала зловещего металлического скрежета, но клинок выскользнул разочаровывающе беззвучно.

– А говорили, что не маг, – сказала Таша, пока дэй, отмерив пять широких шагов, очерчивал просторный защитный круг.

– Это не магия.

– Разве нам может помочь что-то кроме магии?

– Да. – Лезвие меча, прорезая зелёный мох, сияло во тьме лёгким золотистым светом. – Самое обыкновенное чудо.

– Хотите сказать, чудеса и магия – разные вещи?

– Когда магия становится обыденностью, да. – Замкнув круг так, чтобы Таша оказалась ровно посередине, дэй вернулся в центр. Воткнув меч в землю, он извлёк из недр объёмистой сумки шерстяной плащ. – Поберегите свой, наземь лучше постелите этот.

Таша послушно взяла из его рук отрез колючей чёрной ткани.

– Судя по тому, что меч у вас светится – если он и не посеребрён, то явно не прост. – Как и хозяин, добавила она в уме.

– Не прост, – кратко подтвердил дэй. – Будьте здесь.

– А вы куда?

– Хворост для костра нам не помешает.

– И как вы вернётесь в круг? Или он пропускает своего создателя?

– Защитный круг, в котором мы с вами стоим – магия столь древняя, что уже перестала быть магией. Ему не нужно заклятий. Необходима лишь чуточка веры.

– Веры?..

– Как вы знаете, некогда нежить и нечисть приходила только туда, куда их приглашали. В противном случае они просто не могли переступить порог дома.

– Но это же сказки, старые легенды! Те же эйрдали…

– Тш, – дэй приложил палец к губам. – Здесь слова материальны, помните.

– …я читала о них, и им плевать, приглашали их в дом или нет! Они просто приходят и всё!

– Они приходят, потому что люди перестали верить в то, что они не смогут прийти.

– А раньше, значит, верили? Просто верили, и вера спасала их от нечисти?

– Сказки ведь не на пустом месте возникли, Фаргори-лэн. Раньше люди многое принимали за должное. Просто верили в какие-то вещи, не докапываясь до причин, следствий и обоснований. Нечисть тоже. И потому раньше мир был куда… безопаснее. – Дэй коснулся рукояти меча, пронзавшего мох кончиком золотистого лезвия. – Наш круг – это наш дом. Никакая нежить, нечисть и просто люди с недобрыми намерениями не войдут в него без моего приглашения. Этой ночью вы можете спать спокойно.

Таша хмуро следила, как он отворачивается, чтобы широким шагом пересечь границу круга.

– Вы меч забыли, – сказала она.

– Не забыл. Вы же не любите темноту, верно?

Лесной мрак поглотил его за пару мгновений.

Таша посмотрела на клинок, узкой золотой полоской разгонявший тьму. Расстелив плащ дэя рядом с кострищем, переложила на него Лив; закуталась в свой, бархатный, и села на траву, тоскливо обхватив руками колени.

Её взаимоотношения с верой были… специфичными. Она послушно постилась и исповедовалась каждый шестой день месяца (попробовала бы не исповедоваться, пастырь мигом заинтересовался бы, что она скрывает). Слушала проповеди о Пресветлой Богине Льос. Не поминала к ночи имя Лукавой Богини Мирк, сестры Льос, обитавшей в Бездне и повелевавшей сонмом злобных дамнаров. Почитала заповеди Кристали Чудотворной, ниспосланной некогда Пресветлой в их грешную Долину. Надеялась, что после смерти душа её отправится не в Бездну, а в лучший мир – или обратно сюда, в Аллигран, искупать незначительные грехи в новом перерождении. Да только мама тоже соблюдала все внешние приличия – всегда, – пусть даже за внешним полностью отсутствовало внутреннее. А Таша никогда не смогла бы исповедаться в тех сомнениях, по поводу которых ей и правда хотелось бы услышать совет – или ответ; сомнениях, большую часть которых выразила одна-единственная мамина фраза.

Как-то раз Мариэль обронила: «Она утратила мою веру в Неё».

Как-то раз Таша поняла, почему.

Из этих причин, не считая некоторых прочих, логичным образом вытекало то, что Таша не слишком хорошо относилась к священнослужителям. Но Арон… он был каким-то другим.

Таша отвела прядь волос с лица сестры. Поёжилась, с прищуром всматриваясь в темноту. Вместе с дэем ушло всё её спокойствие: до того за границами круга была просто тьма вечернего леса, но сейчас тьма стала ощутимой. Обволакивающей, густой, как кисель. Далёкие кроны тонули в однородной сизой мгле, сквозь которую не пробивался ни свет лун, ни звёздное сияние. Деревья вокруг полянки сливались в чёрные стены, отвесно уходившие в небо.

Таше вдруг пришло в голову, что Арон вполне может не вернуться. И что делать тогда, она не знала. Хотя ещё вопрос, что хуже… В конце концов, неизвестно, что он намеревается делать с нею и с Лив.

В тот миг, когда Таша поняла, что вряд ли вместе с ними дэй бросит свой меч, она поняла и другое: она ждёт его возвращения. Надеется на него. Очень.

Очень, очень глупо.

Досадливо тряхнув головой, Таша подтянула к себе сумку.

Понять бы ещё, почему ты безоговорочно доверяешь свою жизнь незнакомцу, думала она, на ощупь разгребая немногочисленный скарб. Может, он вообще сам нечисть вроде эйрдалей… или оборотней. Таше как «порождению Мирк» тоже положено было очаровывать простых смертных, но она до этого не доросла и надеялась никогда не дорасти. Не хотела вечно сомневаться, привязался кто-то к тебе или к магии в твоей крови. Хотя привязаться к оборотню – ещё полбеды, а вот эйрдали… Никто не знал, как они появились или кто сделал их такими, но факт оставался фактом: эйрдали рождались без души. Поэтому им требовалось поглощать чужие. Их поцелуй забирал у тебя жизнь и душу; лишь насытившись ворованной силой, телесной и духовной, эйрдали чувствовали себя живыми, чувствовали хоть что-то – недолго. Прежде чем снова отправиться на охоту за новыми жертвами, новыми поцелуями, новыми чувствами…

Наконец нашарив в сумке необходимое, Таша стиснула пальцы на деревянной рукояти обычного кухонного ножика.

А ведь эйрдали вроде и мысли читать умеют. Те, что постарше и посильнее. Если прибавить к этому способность вызывать необъяснимую симпатию и почти нечеловечески лучистые глаза… Говорят, у эйрдалей радужки светятся, а зрачки обращаются чёрными звёздами. Хотя про оборотней тоже много чего говорят – и едва ли бездушное порождение Мирк стало бы вежливо дожидаться, пока Таша спасёт сестру, да ещё помогать ей в этом. К тому же книжки сходились в одном: нечисть нечисть чует издалека. Кто-кто, а оборотни распознают эйрдалей задолго до того, как те сбросят маску, и чарам их подвластны куда меньше простых смертных.

Оборотни всегда видели то, чего не видели другие.

Успокоительные мысли не помешали Таше вытащить нож, прикрыв его складками плаща на земле, и заодно достать ещё одну лепёшку – о пропущенном ужине она снова вспомнила куда позднее, чем её возмущённый живот.

Спустя некоторое время дэй вернулся с охапкой хвороста, достал из котомки трутницу и развел костёр. Тьма за границами круга враз стала ещё темнее, но тревога и страх отхлынули, стоило Таше услышать шелест его одежд.

Запивая скудный ужин водой из фляжки, она следила, как дэй, вытащив меч из земли, садится чуть в стороне, чтобы протереть лезвие куском замши.

– Ешьте. – После недолгого колебания Таша неуверенно протянула ему одну из оставшихся лепёшек. – Вы же свои доели, я на Равнине видела.

– У меня ещё есть хлеб.

– Это вы тот кирпич называете хлебом?

– Разве хлеб не может быть в форме кирпича?

– Может, но я имела в виду настоящий кирпич. У меня кроме лепёшек ещё свежий каравай… и даже мясо есть.

– Увы, вынужден отказаться. В этом месяце мы едим только рыбу.

– Ну а хлеб?

Дэй, вздохнув, отложил меч:

– Если вам так хочется переводить на меня свои припасы…

Таша смотрела, как он ест – неторопливо, тщательно прожёвывая, глядя на огонь.

– Вы всё про меня знаете, да?

Дэй поднял взгляд:

– Смотря что вы имеете в виду.

– О том, кто я.

– Трудно говорить про людей, кто они. У каждого человека множество… определений. У нелюдя тоже.

– И почему бы сразу не сказать, что знаете?

– Вас интересовало, знаю ли я всё о том, кто вы. Пока я могу сказать только, что у вас с матерью были две большие тайны, одна из которых та, что вы оборотни. Насчёт остального есть догадки, но чтобы говорить уверенно, в них надо вначале убедиться.

– Остального?

– «Хороший человек» – тоже определение. Или «хороший оборотень». – Дэй отправил в рот последний кусок и, отряхнув руки, полез в сумку за фляжкой. – Благодарю за угощение, хлеб замечательный.

В другое время Таша улыбнулась бы комплименту – хлеб она пекла сама, – но не сейчас, когда некоторые из его слов заставили её вытянуться напряжённой струной.

– А вторая тайна?

Дэй пожал плечами:

– Это же ваша тайна. Вы знаете её не хуже меня.

Спросить или не спросить? Хотя какая разница, когда висишь даже не на волоске, а на половине его…

– Вы знаете, кем была моя мать? – Таша вглядывалась в его лицо пристально, как никогда до этого. – Знаете, кто я?

Мужчина задумчиво посмотрел на неё поверх фляжки.

– Вы о том, что вы – дитя Тариша Морли и Ленмариэль Бьорк, чудом уцелевшей во время Кровеснежной ночи, и таким образом являетесь законной наследницей престола Срединного королевства?

…да. Он и правда знал всё.

Слова были произнесены. Вслух они звучали ещё безумнее, чем когда просто покоились знанием в глубинах памяти.

И заставили Ташу мрачно кивнуть.

– Знаю, как видите. – Дэй убрал фляжку; голос и лицо его остались спокойными, почти скучающими. – Если хотите, чтобы я величал вас по титулу…

Для него это не имело никакого значения. Её происхождение. Тайна, которая любого должна была повергнуть в трепет или страх. Вызвать алчное желание воспользоваться этим открытием, так или иначе – и для них с Лив уже будет неважно, решит ли проницательный незнакомец манипулировать потерянной принцессой или бежать с докладом к страже.

Это казалось невероятным, но это было так.

– Какие титулы, – махнула рукой Таша. – Просто… я никогда и никому этого не рассказывала.

Объяснив всё мамино презрение к «деревенским» и светский окрас Ташиного воспитания, тайна жгла её три года. Три года тяготила сердце осознанием, что Таша никогда и никому не сможет её поведать. Три года мучила мыслями, что лучше бы она ничего не знала: ведь что она может сделать, если хочет жить?..

– Не рассказывала, – повторила Таша. – Даже Лив. А тут…

– Я понимаю. Но вашей вины здесь нет, во всём повинен мой дар и моё любопытство. – Дэй вновь взялся за меч – для успокоения, наверное. – Впрочем, каким бы интересным ни было ваше фамильное древо, сейчас стоит подумать о том, что нам делать дальше.

– Нам? – уточнила Таша.

– Когда спасаешь кому-то жизнь, берёшь за него ответственность. Бросить вас, когда вам некуда идти, преступление.

– Почему некуда? У нас с Лив есть…

– Вы не можете вернуться домой. Не думаю, что похитители успокоятся прежде, чем найдут вас.

– И что вы предлагаете?

– Спрятаться.

– Мы не сможем всё время прятаться.

– Всё время нам и не придётся. А даже если бы пришлось, это легче сделать, чем вы думаете. Особенно с верой в защитный круг.

– Будем всю жизнь ночевать в лесах?

– Я выразился… фигурально. – Он наконец вернул клинок в ножны, оставив лезвие обнажённым где-то на полпальца. Наклонился, положив меч между ними, странно далеко от себя. – С верой вы будете в безопасности в любом доме.

Скажите это тем наёмникам, мрачно подумала Таша, протянув руки к потухающему костру.

«Нам». Вот так просто взял и распорядился её судьбой. А она, что самое паршивое, даже не хочет возражать: ей ведь действительно отчаянно нужна помощь…

– Поспите, – посоветовал дэй.

– Не хочу.

– Тогда хотя бы ложитесь.

Таша осталась неподвижной; он слегка пожал плечами и лёг, заложив руки за голову, глядя в небо.

Хворост прогорал быстро, и вскоре поляну озаряло лишь тусклое мерцание углей. Их отблески так причудливо сплетались с ночной тьмой, что лежавшего по другую сторону костра мужчину легко можно было принять за тень – только в глазах блестели отражённые искры. Веки оставались открытыми, но взгляд из-под длинных ресниц был странным: точно на окна опустили стальные ставни, точно он смотрел на что-то бесконечно далёкое.

От осознания, что сейчас он, лежащий рядом, на самом деле совсем не здесь, делалось жутко.

– Святой отец?

Он моргнул. Повернув голову, посмотрел на неё: светлым, дружелюбным взглядом.

Обычным. Близким.

– Да, Фаргори-лэн?

Таша облизнула пересохшие губы.

Ей не слишком хотелось спрашивать то, что она собиралась спросить. Хотя бы потому, что если её опасения верны, едва ли он скажет ей правду. Но не спросить не могла.

– Почему… вы это делаете?

– Что именно?

– Почему помогаете мне? Почему бросили все свои дела и поехали со мной?

Может, потому что сразу узнали, кто я, и всё же решили этим воспользоваться, могла бы добавить она – и, естественно, не добавила. Чтец и так наверняка её услышал.

– Это ведь рискованно, а вы… вы меня совсем не знаете, и…

– Я ничего не бросал. – Дэй приподнялся на локте. – Иногда случается так, что людям нужна помощь, но они не могут обратиться к страже. Я покидаю свою паству и странствую по Долине, чтобы помогать этим людям. Или нелюдям.

– Зачем?

– Так завещала нам Богиня.

Таша недоверчиво уставилась на него:

– Так вы что… паладин?

Он усмехнулся.

– Паладин. Бескорыстный наёмник. Тот, кто решает чужие проблемы. Называйте, как вам удобнее.

– И какая вам от этого выгода?

– Я никогда не требую платы, но обычно люди платят. Довольно щедро. В остальных случаях я довольствуюсь тем, что спас одну или несколько невинных жизней.

– И вы просто помогаете каждому встречному?

– Если его проблема слишком сложна, чтобы он мог решить её сам. – Дэй скользнул локтем по мху, устраиваясь поудобнее. – Знакомые советуют мои услуги своим знакомым, и порой меня вызывают, чтобы разрешить щекотливые вопросы. Но если по дороге я встречаю кого-то, кто также нуждается в помощи, я не делаю никаких различий между ним и тем, кто меня вызвал.

– И вы за этим ездили в Заречную?

– Да. Помогал одному молодому человеку, у которого несправедливо отобрали отцовское наследие.

– Ясно. – Таша помолчала. – Значит, из простого человеческого участия? Никаких… более личных причин?

– Когда тебе нравятся люди и ты хочешь им помочь – это, как мне кажется, достаточно личная причина.

– Пожааах… луй.

Таша зевнула, прикрыв рот ладонью.

– Спите, – мягко произнёс дэй. – Вам нужно отдохнуть.

– А что мы будем делать утром?

– Вначале дождёмся, пока оно наступит.

На сей раз Таша всё же легла. Одной рукой обняв сестру, другой, не глядя, нашарив рядом нож.

Нет, она не будет спать. Спать в Криволесье, бок о бок с незнакомцем – не лучшая идея. Только отдохнёт немного. Пусть веки смыкаются, будто кто-то тянет за ресницы, и…

Таша резко открыла глаза. Какое-то время боролась с дремотой, глядя на подёрнутые серостью угли. Запоздало сообразила, зачем дэй положил меч поближе к ней: золотое мерцание рассеивало темноту, не позволяя страху удушьем вцепиться ей в горло.

Снова открыла глаза – и когда они успели закрыться?

Я только подремлю немного, подумала Таша. Совсем недолго. Очень чутко. Я не засну.

Хотя, конечно, он обещал, что я смогу спать спокой…

…лето. Яркая, изумрудно-яркая трава по колено. Смеющаяся Лив убегает вдаль:

– Не догонишь!

– Стой! Стрекоза, подожди…

…почему вдруг так темно?

– Лив!

…только что был день, почему сразу ночь? Она ненавидит темноту, ненавидит…

…почему она бежит, но остаётся на месте, а сестра ускользает всё дальше – её уже не видно, и нет ни поля, ни травы, ни лета, один лишь мрак…

– Лив!..

Крик хоть немного разрывает тишину, от которой глохнешь. Судорожный, гадкий холод сковывает шею, плечи, спину, сползает ниже, когда тишину разбивают шаги за спиной.

– Кто здесь?

Он дразнится медленным приближением. Ты не видишь его, но чувствуешь – и твой крик не пугает его, не заставляет показаться; он всё ближе, глядит в затылок, вот сейчас коснётся шеи…

Он ждёт, пока ты обернёшься.

…шаги…

Таша открыла глаза – и вскочила, задыхаясь, в липнущем к телу платье. Небо ещё и не думало светлеть: она проспала совсем немного.

Шаги… шуршание сапог по листве.

Они пришли из реальности.

– Святой отец?..

Лив спала рядом, меч по-прежнему светился чуть поодаль, но по ту сторону мёртвого костра было пусто.

– Арон!

– Тш. Я здесь.

Дэй стоял за её спиной, всматриваясь во тьму.

– Кто-то идёт!

– Я слышал. Двое… Не беритесь за нож. Он вам не понадобится.

Таша, уже нагнувшаяся подобрать ножичек, замерла. Неохотно выпрямилась, кусая губы.

Оглянулась на Принца: тот, тревожно фыркая, нервно топтал траву.

– Спокойно, малыш. – Таша подскочила к коню, и мягкий тёплый нос тут же ткнулся ей в ладонь. – Всё будет хорошо, слышишь? Обязательно…

Она уже различала чёрные тени и запах. Знакомую гнилостную сладость тлеющих цветов. Та парочка из трактира – здесь?..

– Это не займёт много времени, – сказал дэй.

Его уверенность странным образом передалась ей. Погладив Принца по холке, Таша подошла к дэю; привстала на цыпочки, чтобы наблюдать за происходящим из-за его плеча.

Когда незваные гости шагнули на поляну, конь тихонько, испуганно заржал.

Это и правда были молодые люди, что преградили Таше дорогу к конюшне. Только теперь радужки их светились в темноте – пугающим, фосфоресцирующим блеском, синим у одного, зелёным у другого. И тем отчётливее выделялись огромные, неровные, с рваными лучистыми краями зрачки: бездонные, словно поглощающие свет… чёрные звёзды.

Отныне Таша знала, как пахнут эйрдали.

– Доброй ночи, – заговорил один. – Мы видели, как вы свернули с тракта в это жуткое место.

– В Криволесье, знаете ли, ночевать небезопасно, – добавил другой.

– Вот мы и подумали, не нужна ли вам компания? Или помощь. Мало ли что.

– Вдруг вами лес захочет поживиться. Или нечисть какая-нибудь. Ха-ха.

…маленькая потерявшаяся девочка, её сестра – ещё младше – и дэй. Сорвавшиеся из трактира на ночь глядя, свернувшие с большой дороги, чтобы переночевать вдали от неё.

Наверное, на месте эйрдалей Таша тоже сочла бы эту компанию лакомым кусочком – если б была достаточно смелой, чтобы сунуться на Ложные Земли с подобными намерениями. Или достаточно голодной.

– Увы, мы не можем согласиться на просьбу, которую вы собирались изложить, – любезно отозвался Арон. – На этой полянке слишком мало места, чтобы вы устроились на ночлег по соседству. Но, уверен, это далеко не единственная подобная поляна в Криволесье, так что советую вам не терять времени, находясь долее в нашем обществе, ибо очаровать нас всё равно не выйдет.

Эйрдали остановились. Трудно было сказать точно, но Таше казалось, что они смотрят дэю в глаза – и видят там что-то, чего ей увидеть не хотелось бы.

Когда они метнулись вперёд, Таша отшатнулась, закрывая собой сестру, но незваные гости застыли миг спустя: удивление вытянуло их лица почти смешно.

– Я не хочу вредить вам, – сказал Арон негромко: эйрдали замерли перед границей круга, не в силах преодолеть невидимую стену. – Однако если вы намерены и дальше нарушать наш покой, вполне возможно, захочу.

– Громкие слова, святоша, – ухмыльнулся один, оправившись от изумления. – Ты не такая лёгкая добыча, какой кажешься, но изнутри круга ничего сделать не сможешь, только отсиживаться. Сталкивались, знаем… и не такие заклятия рушили.

– И не таких, как ты, ломали, – добавил другой. – Не знаю уж, что за побрякушка хранит тебя от зачарования, но скоро узнаем. Даже сохраним её для коллекции.

– Вот как, – очень, очень мягко произнёс Арон. – Посмотрите на меня.

Их взгляды точно магнитами притянулись вверх.

Эйрдали одновременно издали скулящие стоны. Одновременно рухнули наземь, беззвучно шевеля трясущимися губами, дрожа, как в лихорадке.

Они смотрели в глаза человеку, за спиной которого стояла Таша, и ужас до неузнаваемости искажал их красивые лица – вынудив её попятиться прочь от дэя, чувствуя, как растекается под кожей холодок колючей жути.

– А теперь уходите, – коротко сказал Арон.

Эйрдали ползли спинами вперёд, пока не уткнулись в стволы деревьев. Вскочив, на подгибающихся ногах побежали во тьму. Таша почти уже решилась хватать в охапку сестру и, прыгнув на Принца, рвануть в другую сторону, когда дэй обернулся: спокойный, ничуть не пугающий. Ровно такой, каким Таша видела его раньше.

Словно только что эйрдали не бежали от него со всех ног, узрев нечто несравнимо страшнее, чем они.

– Думаю, они не вернутся. – Арон хмуро оглядел деревья вокруг. – И зачем лес привёл их к нам? Здесь невозможно найти кого-то, если лес того не хочет. Если только то, что вы поминали эйрдалей…

– Что вы с ними сделали?

– Всего лишь изменил их веру в то, что они видят перед собой, – буднично откликнулся дэй. – Похоже, лес получил, что хотел. Остальное он доделает сам.

Таша смотрела на него снизу вверх.

Так вот как работал его защитный круг… если в твоих силах изменить веру в то, что видит твой враг – в твоих силах изменить и его веру в то, может ли он переступить черту на земле.

– Кто вы?

Непослушный голос сделался почти хриплым.

– Вы же знаете.

– Я знала, что чтецы слышат мысли, но чтобы они делали такое – никогда.

– Об этом умении предпочитают не распространяться.

– Но…

– Таша, я отвечу на все вопросы утром, но сейчас вам нужно отдохнуть. Вы две ночи подряд почти не спали.

Его слова, его взгляд – почти ласковый – успокаивали, усыпляя и растворяя страх. И правда, чего она всполошилась? Если Арон так силён, это даже к лучшему: расправился с эйрдалями – значит, и с наёмниками, и с другими врагами сладит. Лезть в её голову ему нет нужды.

И она и вправду так устала…

Дэй уже лёг на прежнее место: руки за голову, взгляд в небо – точно как раньше, словно и не было ничего.

– Спите, – сказал он негромко. – Думаю, этой ночью нас больше никто не потревожит.

Опустившись на землю по ту сторону костра, Таша свернулась калачиком рядом с Лив. Закрыла глаза.

И с кем её угораздило встретиться?..

Глава пятая

Птицы на воле, птицы в силках

– Отдадим ей должное – она продержалась дольше предыдущей, – сказал Алексас, глядя, как растёт его тень на брусчатке, когда за спиной остался очередной уличный фонарь.

Джеми молчал.

Он молчал всю дорогу от чужого дома. Не отвечая, даже когда обращались непосредственно к нему.

– Хватит дуться. Что ты как маленький?

– Я тебя презираю.

Алексас, вздохнув, притормозил перед рельсами, серебряными дугами пересекавшими широкий проспект: по ним почти бесшумно катила гусеница сцепленных вагонеток, перегонявших грузы. По ту сторону рельсов неподвижно застыл одинокий железный конь, запряжённый в экипаж – сплав металлов, ве́домый только цвергам; винтики и сочленения сотни деталей складывали изящные ноги, гибкую шею, бесхвостый круп. Совершенная металлическая копия живого существа, в которую вдохнули жизнь лучшие мастера чёрных цвергов.

Алексас привык почти ко всем чудесам, выходившим из кузниц и мастерских Подземного Народа, но конями, как и хорошими клинками, любовался каждый раз. Чистая мощь, заключённая в серебристую сталь – или в то, что легче и крепче стали, – это завораживало.

Пустые улицы окутывала сонная тишина; в ней особенно звонко разносились звуки, которые едва ли раздавались в любом другом аллигранском городе. Шуршание чугунных колёс по рельсам. Тихое шипение газовых фонарей. Песня железа и камня, которую металлические копыта выстукивали по клавишам брусчатки. Округа цвергов жили в ином ритме, но в Хёхе люди придерживались примерно того же распорядка, к которому привыкли на поверхности. Где-то там, наверху, над сводом гор, сейчас тянулись друг к дружке в ночном небе две луны – и люди спали так, будто это могло их убаюкать.

Иногда Алексас задумывался, как выглядел бы Камнестольный при свете дня. Их с Джеми часто отпускали на поверхность, в предгорные городишки белых цвергов, и братья Сэмперы знали, как преображается мир, когда его обнимает тьма или выбеливает солнце. Их обучали и тому, как обернуть это в свою пользу: Алексаса – пользоваться слабостью людского зрения, не способного после света быстро привыкнуть к тени, Джеми – сплетать чары, что усиливала стихия, сейчас разлитая вокруг тебя.

Свет и тьма всегда считались сильнейшими стихиями из шести. И маги знали, как меняют бой место и час, в которые он проходит.

– Могу снова повторить, что раскаиваюсь. Даже потрачу оставшиеся часы на сон, дабы завтра не раздражать тебя своим присутствием.

– Это же отвратительно, ты хоть понимаешь?! Ты совратил девушку…

– Джеми, братишка, до меня её уже не раз успешно совращал муж.

– Ты представляешь, каково мне в этот момент?! Замыкаться в себе, сидеть в темноте и знать… знать, что ты… в моём теле… занимаешься… этим!

– Мог бы не замыкаться. Учился бы заодно.

– Ты!..

Ответить посмеивающийся Алексас не успел – бедро обжёг жар нагревшегося металла.

На ходу вытащив из кармана двустороннее зеркальце, он откинул круглую крышку; поймав луч фонаря, полированное серебро бросило на мостовую жёлтую монетку светового зайчика.

– Что стряслось, Найдж?

Вместо отражения законного владельца в зеркальном стекле замаячили обеспокоенные глаза мага. Странно близко. Любой, кто использует двусторонние зеркала, быстро учится, на каком расстоянии и под каким углом их держать, чтобы собеседнику не пришлось заглядывать тебе в ноздри или любоваться твоими зубами с точки, откуда их привыкли рассматривать только лекари.

– С вами всё в порядке?

Зазеркальная картинка дрожала так, будто в преддверии оперы Найдж вылакал бутыль любимого «белого дракона».

– Лучше не бывает. Так что стряслось?

– Вы не видели Бэрри, когда уходили?

– Мы видели, как они… говорили с Герландом, – помедлив, ответил Алексас. – Потом ушли.

– Она пропала. Мы не можем её найти.

Мерный ритм, в котором шуршали по брусчатке пружинистые мальчишеские шаги, на очередном повороте сбился в рваную триоль.

– Может, – свернув в переулок, сказал Алексас, – она всё же решила…

– В опере её нет. И не было. Я проверил.

– Когда она исчезла?

– Убежала от Герланда сразу после их ссоры. Он решил, что она хочет побыть одна, с тех пор…

– С тех пор?! Несколько часов прошло, раньше не мог меня вызвать?!

– И чем бы ты помог?

– Уж точно не… занимался тем, чем занимался, пока моя сестра, возможно, где-то…

– Тихо, тихо. – Зеркало Найджа затряслось, беспорядочно выхватывая то русые волосы, то лампу за его плечом; этот хаос сменился лицом магистра, чтобы привести в гармонию зазвучавший за стеклом голос и отображаемую картинку. – Не творите глупости, мальчики, ладно? Я знаю, более всего вам сейчас хочется оббегать весь Хёх в бесплодных поисках, но возвращайтесь домой. Нашей магии подвластно большее, чем вам.

– Торнори-энтаро, вы уверены, что…

– Ждём. Вас. Дома.

Непреклонность финальной точки подчеркнул щелчок, с которым кто-то по ту сторону стекла хлопнул зеркальной крышкой.

Алексас смотрел в серебряную гладь, даже когда белобородое лицо утонуло в непроглядной черноте. Даже когда уснувшая магия рассеяла проявленную чарами картинку, отразив сощуренные мальчишеские глаза: как сделало бы любое, самое обычное зеркало.

– И что будем делать? Просто пойдём домой?

Чуть повернув зеркальце, Алексас всмотрелся в переулок, оставшийся за его спиной. Закрыв серебряную крышку, положил артефакт в карман и завернул за угол: на улицу Кроне, в конце которой среди таких же узких городских особняков приткнулся дом магистра.

– Да, – сквозь зубы ответил он, продолжая путь среди стен и крылечек серого камня. – Просто пойдём домой.

– Но…

– Потому что едва ли Герланду понравится, если мы найдём Бэрри и приведём к ней того кеара, который за нами следит.

Иди Джеми рядом, за этими словами последовал бы приказ «не оглядывайся». Младший из братьев Сэмперов не настолько привык к подобного рода ситуациям, чтобы не пожелать убедиться в правоте старшего.

К счастью, телом младшего из братьев Сэмперов в данный момент управлял тот, кто лучше знал, как вести себя в случае слежки. В роли следящего тоже.

– За нами что, – выговорил Джеми, – правда идёт…

– Заметил его ещё на проспекте. В зеркале рассмотрел получше.

– Ты уверен, что это…

– Его Величество не ставит своим рыцарям на лбу клеймо «кеар», но догадаться нетрудно. – Алексас говорил ещё тише, чем цедит слова раздосадованный человек, который не особо желает быть уличённым в разговорах с самим собой. – Он свернул за нами в переулок. Идёт ровно на том подозрительном расстоянии, на каком обычно идут, чтобы не казаться подозрительными.

– И мы просто приведём его к штаб-квартире?! Не попытаемся запутать? Оторваться?

– Причин нет. Приёмыш магистра возвращается домой после весёлой ночки. Обычное дело. Скроемся – вызовем ненужные подозрения и подтвердим, что заметили слежку. Я не собираюсь радовать королевских шавок таким подарком, а ты?

Остаток улицы они преодолели в молчании куда более мрачном, чем то, что гнело Алексаса в начале этого пути.

У самого крыльца он задержался взглядом на фонаре, который привык видеть из окон их общей спальни. Погасший. Цветное стекло, где обычно бился пульс газового огонька, за время прогулки обернулось тусклыми мёртвыми стекляшками.

Три широкие гранитные ступени Алексас оставил позади одним лёгким прыжком, зато ладонь к дверному молотку приложил неторопливо, без суеты. Зачарованный замок щёлкнул, признав одного из тех, кому дозволено входить в дом, – и, толкнув плотное дерево, укреплённое магией и сотней лет на речном дне, Алексас наконец вошёл под безопасную крышу колдовского жилища.

Из окна холла, зачарованного от подглядывания снаружи, он проследил, как мимо дома, старательно не глядя на него, проходит непримечательный молодой человек в чёрной куртке.

– Так кеары всё-таки в городе? – тихо и обречённо резюмировал Джеми.

– Всё-таки. – Алексас прижал лоб к стеклу, наблюдая, как рыцарь узурпатора растворяется в тишине ночного города.

– Надо сказать…

– Герланд в курсе, если помнишь. – Отстранившись, он повернулся к лестнице. Гладкая сухая кожа не оставила на окне и намёка на отпечаток; свет уличных фонарей – единственное, что освещало круглый тёмный зальчик, встречавший гостей на входе, – высветил это особенно чётко. – Скажем, но сперва заглянем в спальню.

– Зачем?

– У меня есть идея, где может быть Бэрри.

По дому магистра тоже разливалась сонная тишина. Она затапливала винтовую лестницу и коридоры, через щели у косяков просачиваясь в комнаты. Тишина клубилась и в спальне, когда Алексас аккуратно перешагнул через зачарованную щётку, старательно оттиравшую пол (в этот поздний час инструменты уже торопились навести порядок в доме, полагая, что хозяин, как обычно, видит десятый сон), и ступил за порог.

В тишине ничего удивительного не было – все, кто сейчас не спал в поисках Бэрри, сходил с ума в штаб-квартире, не здесь. А вот в неровных отблесках, дрожавших на стенах, тревоживших обеспокоенную темноту, – было.

Облегчённый вздох Джеми раскатился в их общей голове бумажным шелестом.

– Знал, что найду тебя тут, – сказал Алексас, без стука прикрыв дверь.

Крохотная огненная птичка, сидевшая на почти невидимой руке – так, будто она просто зависла над подушкой, – с любопытством склонила голову, сотканную из жаркой белизны.

То, что в комнате кто-то есть, сперва угадывалось лишь по птичке, ластившейся к сгущённой тьме на кровати. Если присмотреться и знать, что увидишь, можно было разглядеть в этой тьме девичий силуэт; если присмотреться ещё внимательнее, то медленно и плавно, словно с картинки смывали наносную грязь, проступало остальное. Худая девичья спина. Ноги, поджатые под себя, плотно обтянутые серым флеоном всё того же домашнего платья. Руки, безвольно лежащие на коленях, не по-девичьи острых.

Альвы – пусть и полукровки – умели оставаться незамеченными, когда захотят. Даже для других альвов.

– Забавно, правда? – Бэрри не повернула головы. Так и сидела спиной к порогу, глядя на живую стихию, когтистыми лапками державшую её за палец. – У меня есть отец и возлюбленный, но лучше всего меня знает брат, даже кровью со мной не связанный.

– Это не отменяет того, что я твой брат.

Она не ответила, и Алексас сел рядом. Без слов, без вздоха. Поднёс к огненной пичужке расправленную ладонь.

Даже не коснувшись, ощутил, как лижет кожу жар, который Бэрри не замечала.

– Не бойся, – сказала девушка. – Подставь руку.

Прежде чем подчиниться, Алексас помедлил только миг.

Когда птичка, весело тряхнув хвостом, перескочила с девичьих пальцев на мальчишеские – длинные, тонкие, музыкальные, – касание её огненных лапок сопроводило лишь лёгкое покалывание.

– Это потому что ты её сотворила? – Алексас улыбнулся, когда волшебное создание легонько, дружески клюнуло его там, где линия судьбы сплеталась с линией жизни. На ощупь белый огонь – тот же, что горел в фонарях на улице – казался прохладным.

– С ней проще, но я могу сделать так с любым огнём. Не только с огнём. Альвы на короткой ноге со стихиями, ты же знаешь. – Бэрри пожала плечами; альвийские искры в её зрачках мерцали призраками светлячков. – Можно попросить огонь не жечь. Можно попросить воздух окружить тебя коконом, стать таким, чтобы он отталкивал пламя, а не разжигал его. Можно попросить воду, чтобы она соткалась в щит. Зависит от ситуации.

– Только не усердствуй. Полукровки тратят на это больше сил.

– От маленькой пичужки вреда не будет. Вот в пожар лучше не лезь. Упросить маленькую пташку не причинять тебе вреда – одно, а вот горящий дом…

– Можно подумать, ты каждый день прогуливаешься на пепелище.

– Прогулялась, если бы пришлось. Себя защитить легче, чем других.

Бэрри сложила ладони ковшиком, и пичужка охотно вернулась в руки создательницы. Когда девушка встала, двигалась она плавно и бережно, точно удерживала в пригоршне ключевую воду.

– Ты смогла призвать огонь фонаря с улицы? – Алексас смотрел, как названая сестра идёт к окну. – Сквозь защиту дома?

Огненные крылья, белым бликом метнувшиеся прочь из комнаты – прямо через стекло, в вечную ночь величайшего из городов цвергов, – безмолвно ответили на его вопрос.

– Это для меня не проблема, – сказала Бэрри, глядя, как птица ошалело взмывает над крышами. – Забавно.

– Что?

– Даже под землёй люди строят дома с окнами. Просто потому, что так им привычнее: создать иллюзию, что однажды их комнату может осветить не искусственный свет. Потому что жить иллюзией проще, чем принять, что мир вокруг никогда не будет таким, каким ты хотел бы его видеть. Можно понять, почему цверги над нами потешаются.

Алексас следил, как белая точка теряется в лабиринте курящихся труб. Перевёл взгляд на девушку, застывшую на фоне города: центральную фигуру картины в рамке тёмной комнаты.

– Не лучше было вернуть её в фонарь? Вдали от тебя долго она не просуществует.

– Лучше недолго, зато свободной.

Глядя, как Бэрри скрещивает опустевшие, растерянные руки – так, словно хочет обнять себя, – Алексас встал.

– Не прячься больше, – голос его был мягким, как и шаги, приглушенные колючей шерстью узорчатого ковра. – Найдж и Герланд волнуются. Я волнуюсь. Все волнуются. Особенно учитывая…

– Какая разница, следят кеары или нет? Мне надоело это, Алексас. Меня никто никогда не спрашивал, хочу ли я этого. Просто выбрали, как я буду жить, в какую правду верить, за каких королей страдать. Проклятье, даже оставшимся Бьоркам живётся лучше, чем мне! Шейлиреар же так милосерден к своим врагам… тем, кто не умер в резне, по крайней мере.

Она сама походила на птицу, взъерошенную, насупленную. И не шелохнулась, даже когда её обняли – крепко, за плечи, заменив все утешения прикосновением губ к макушке.

– Это закончится, – сказал Алексас. Больше задумчиво, чем уверенно. – Может, раньше, чем мы оба думаем.

Отстранился он как раз вовремя, чтобы отвернуться от сестры, когда открылась дверь. В комнату плеснулась сторонняя тьма, сгущённая шариком белого пламени над чьим-то плечом.

Наверное, зажги Алексас свет, и Найдж театрально застыл бы на пороге – но маг уже успел дойти до зеркала, когда наконец разглядел, кому принадлежат фигуры на фоне освещённого окна.

– Так ты здесь.

Обиды в словах не было. Как и ревности. Зная Найджа, Алексас мог уверенно утверждать: ревновать любимую женщину к своему ученику тот считал ещё более глупым, чем ревновать любимого наставника.

В любом другом случае Алексас добавил бы, что считающий так неревнивец наивен, как ещё не знакомая с букварём девочка.

– Надо же, – в том, как Бэрри оглянулась на колдуна, читалась почти ирония. – Всё-таки нашёл.

– Откровенно говоря, я пришёл к мальчикам, чтобы мы могли вместе… как там сказал учитель… «оббегать весь Хёх в бесплодных поисках». – Зеркало бесстрастно отразило, как Найдж идёт к потерянной и найденной возлюбленной. – Но не зря говорят, что самое драгоценное находится там, где не ищешь, и тогда, когда не ждёшь.

Цену, которую колдун платил за то, чтобы излучать привычное жизнелюбие, Алексас угадал лишь по тому, как дрожали его опущенные пальцы.

– Иногда мне интересно, что я должна выкинуть, чтобы тебя разозлить, – сказала Бэрри, от которой эта дрожь тоже не укрылась.

– Точно могу сказать, что умирать тебе не стоит. Тогда мне придётся лезть в области колдовства, которые я очень не хочу трогать, и когда я нарушу все мыслимые людские, магические и мировые законы, чтобы снова увидеть твои глаза… – пальцы Найджа – уже не дрожавшие – легли на бледные, почти впалые девичьи щёки, – в общем, первым, что ты от меня услышишь, будут вовсе не слова любви.

Прежде чем Алексас деликатно отвернулся, он всё-таки успел заметить: шутка не вызвала у сестры и тени улыбки.

Что он остался в комнате один, Алексас ощутил, не поворачиваясь.

– Нам бы тоже надо в штаб-квартиру, – неуверенно напомнил Джеми, вместе с братом услышав тишину, что оставили после себя двое, растаявшие в воздухе за их общей спиной. – Сказать Герланду про кеара.

– Полчаса вполне подождёт. Больше на счастливое воссоединение семейства, надеюсь, не потребуется.

Свет зажигать Алексас так и не стал. Просто вернулся к кровати и, прежде чем сесть на покрывало, запустил руку в карман.

– Дай-ка угадаю, – сказал Джеми, когда брат небрежно кинул на тумбочку тёмный локон, перевязанный ленточкой. – Опять выкинешь.

– Если б я хранил все, впору было бы парикмейстером заделываться.

В голове старшего из братьев Сэмперов раздался вздох, полный воистину бесконечного терпения.

– Порой сам удивляюсь, что ни разу не пожалел о своём согласии на это безумие. Делить тело с тобой…

– И что, правда не пожалел? – невзначай спросил Алексас, расстёгивая куртку.

– Я же тебя люблю. Хоть ты и отвратительный тип, честно скажу.

Ослабляя тёплый узел, обнимавший шею, Алексас улыбался.

– Ладно, только ради тебя. – Платок соскользнул в его руку шёлковой змеёй, чтобы опуститься на стол по соседству с запылённым футляром корды – после смены тела Алексас редко притрагивался к музыкальному инструменту, которому отдал добрую четверть жизни. – Месяц – никаких женщин.

– Что?

– Ты меня слышал.

– Не верю!

– Честное заговорщицкое.

– На что спорим?

– Не удержусь – с меня полное собрание сочинений Джорданесса. В золочёном переплете.

Если бы телом сейчас управлял Джеми, оно бы неуклюже застыло, пытаясь определиться между недоверием и желанием подпрыгнуть от алчной радости.

– В таком случае завтра же в преддверии совета расчищаю место на полках, – фыркнул Джеми, наконец определившись.

– Настолько в меня не веришь?

– Настолько тебя знаю.

– Чего порой не сделаешь ради единственного брата. – Перекинув куртку через изножье кровати, Алексас сложил руки на коленях, сцепив пальцы в замок. – Или сестры.

Любому, кто знал его, трудно было бы не заметить сверхъестественную усталость – хотя бы по сгорбленной спине. Алексас Сэмпер редко позволял себе не держать осанку, пристойную сыну королевских рыцарей.

– Надо было рассказать Бэрри всё, – сказал Джеми. – Про предателя. Про то, что за нами следили. Это бы её утешило. По крайней мере, она убедилась бы, что Герланд сделал это не просто так. А ты не хотел её тревожить, да?

– Да. Именно.

– Хлопочешь над нами, как драконья наседка.

– Сам иногда над собой умиляюсь.

Слушая уютное ворчание брата, Алексас прикрыл глаза.

Ему не нравилось скрывать от Джеми куда больше, чем он скрывал, даже пребывая в собственном теле. Но его брат был слишком хорошим и для того, чтобы помнить: предатели на то и предатели, что могут нанести удар с той стороны, откуда его совсем не ждёшь.

Даже хрупкой, как птичьи косточки, рукой любимой названой сестры.

* * *

Закончив с молитвой, отец Дармиори садится за стол и смотрит на класс поверх скрещённых пальцев:

– Принесли ли вы свои книги для записей, дети мои?

– Да, святой отец, – радостно говорит Таша.

– Нет, святой отец! – не менее радостно отвечают остальные.

– Ничего, у меня вдоволь лишней бумаги, – вкрадчиво замечает отец Дармиори – вмиг потушив в учениках искру слабой надежды, что предусмотрительная рассеянность избавит их от предстоящей пытки. – Далее… принесли ли вы «Историю Аллиграна» достопочтенного господина Корглари?

Таша вытаскивает потрёпанную книжку из сумки. Класс дружно разводит пустыми руками.

– Печально. Однако по счастливой случайности я ещё вчера переписал список вопросов в пяти экземплярах, так что… садитесь, дети мои.

Маленькую комнату оглашает подобие вариаций на тему «да, святой отец», написанных для десятка обречённых голосов – и, поднявшись с колен, дети бредут на свои места.

Гаст вваливается, когда уже утихло барабанное соло откидных столешниц, бумажные листки раздали, а списки пустили по рукам. Узрев мрачные лица одноклассников и пастыря, царапающего на доске список вопросов для каждого ряда, он замирает:

– У нас зачёт?

– Он самый, сын мой, – подтверждает дэй не оборачиваясь.

Гаст стонет. Впрочем, стон быстро разбивается на ёмкое и красноречивое пояснение, где любимый наследник прадмунтского старосты желал бы видеть господина Корглари и весь Аллигран с его историей.

– Ещё полвека назад только там бы ты их и увидел, – сухо замечает отец Дармиори, не сбившись с мерной дроби, которую мел выбивал из грифеля. – Благодари славного короля… а, впрочем… дети мои, кто за дополнительный балл напомнит мне, кому и чему вы обязаны тем, что умеете не только читать, расписываться и цитировать Писание?

– Декрету «О повсеместном просвещении» от десятого липника 553 года Третьей Эпохи. Его Величеству Зейлиону Бьорку Второму, отцу последнего короля из династии Бьорков. И Шейлиреару Дарфуллу, тогда ещё Советнику по финансовым делам, – докладывает Таша. Не сказать, что ей так нужен дополнительный балл, но по некоторым причинам она пристально изучала благие и не слишком благие дела павшей династии. – Сразу после вступления в должность Шейлиреар вынудил цвергов пересмотреть отпускную цену металла олангрита. Это удешевило магические светильники и позволило распространить их повсеместно. Теперь дети даже в деревнях могли учиться не только в школе и не только при дневном свете. Также при Зейлионе Втором в сельских школах ввели старшие классы и домашнее задание, изобрели удобные парты, за которыми мы сидим сейчас, и…

– Достаточно, Фаргори-лэн. Благодарю за очередную увлекательную, пусть и ожидаемую лекцию в вашем исполнении. – Мел выводит ожесточённую точку. – Садись, сын мой. Всё равно никуда не денешься.

Гаст неохотно кидает сумку на ближайший стол.

– Я забыл свою книгу для записей, святой отец, – сообщает он.

– Ничего, я приготовил бумагу.

– Святой отец, и учебник…

– Сын мой, у меня есть копии вопросов.

– И письменные принадлежности, святой отец!

– Я дам тебе чернила, перо и промокательную бумагу.

Гаст обречённо вздыхает.

Извлекает из сумки вначале книгу для записей, затем учебник, а потом и чернильницу-непроливайку с пером и промокашкой.

– Что, нашлись всё-таки? – ехидно спрашивает Лайя Зормари.

– Да, завалились там… – Гаст зорко смотрит на одноклассницу, занявшую парту сразу позади Ташиной. – Святой отец, Лайя села на моё место!

– В другой раз не опаздывай.

– Но я так привык к этой парте…

– Сын мой, пойми наконец. – Вернувшись за стол, отец Дармиори сострадательно барабанит пальцами по старому дубу. – Тебе шестнадцать. Скоро настанет момент, когда Таша не сможет тебе помочь. Окончание школы не за горами, приедет комиссия из города…

– Хотите сказать, на выпускном экзамене мы будем сами по себе? Так это не беда, святой отец! Составим столы вместе, сделаем один огромный круглый…

– Довольно. – Ладонь пастыря со звоном ложится на стол. – Садись. Вон туда. Остальные – приступайте.

Миг спустя класс оглашает дружное поскрипывание перьев по бумаге: порой голос пастыря имел воистину чудотворную силу.

Таша кусает кончик пера. Смотрит в окно, где ветер гонит по двору пёстрые листья, взмывающие к плоским деревянным куполам – прадмунтская школа приткнулась в церковной пристройке. Поправляет чернильницу, занявшую место в углублении на парте. Их семья может позволить себе дорогие «непроливайки», но многим детям приходится довольствоваться обычными чернильницами; если б не предусмотрительность изготовителей парт, любое неосторожное движение закончилось бы пятнами на одежде и изгвазданными книгами.

Посмотрев на пастыря, увлечённо читающего очередной авантюрный роман о Раздельных войнах, Таша опускает взгляд в учебник.

«Перечислите основные эпохи Аллиграна и события, от которых историки ведут их начало»… Повезло с вопросом, ничего не скажешь. Думается, против развёрнутых ответов отец Дармиори возражать не будет…

«Летописцы выделяют три основные эпохи. Первая идёт от сотворения мира, в те времена, когда долина Аллигран принадлежала цвергам и альвам. Именно в эту эпоху в Долину прибыли люди, тогда ещё варвары и язычники. Их корабли приплывали из заморских стран, названия которых мы нынче помним лишь по названиям древних племён, что управляли теми кораблями: гардарикцы, ромульцы, альбионцы, герийцы и другие[11]. Для них Аллигран был новым чудесным миром, и они жаждали освоить его и узнать его тайны.

Альвы и цверги не привечали смертных гостей, но и не препятствовали им обживать свободные земли, которых тогда было вдоволь. Именно из страха перед коренными обитателями Долины никто из людей не осмеливался назвать аллигранские земли единолично своими и развязывать кровавые войны за обладание ими. Впрочем, они оставались разрозненными племенами, не дружными между собой и беззащитными перед нечистью, которая тогда безнаказанно хозяйничала на просторах Аллиграна. Примерно в то же время Радужные Туманы отрезали Долину от остального мира, и до сей поры мы не знаем, что происходит за её пределами.

Кончается Первая эпоха пришествием Кристали Чудотворной, что явилась из ниоткуда на заре человечества. Кристаль была первым…»

– Гаст, отдай мне своё зеркало, – не поднимая взгляда, произносит дэй.

– Почему сразу я? – очень искренне возмущается Гаст. – Нет у меня никаких зеркал!

– Сын мой, отдай зеркало. Быстро.

– Да нету у меня, нету! – Гаст патетически выворачивает карманы штанов. – Вот, хотите, пощупайте!

Оторвав от книги голубые, как озёрный лёд, глаза, дэй тихо и очень, очень мягко говорит:

– Гаст…

Поёжившись, парень поднимается из-за стола и нехотя плетётся к учительскому столу. Звякает о дерево двусторонним зеркальцем, выуженным из-за пояса.

– Чтобы больше я зеркал на уроке не видел, – бросает дэй в спину ученику: за парту тот возвращается с энтузиазмом каторжника. – Работай своей головой. Не то попрощаешься с зеркалами по меньшей мере до окончания школы.

– Это как же ты меня заставишь, интересно, – бурчит Гаст, кинув на Ташу до щенячьего обиженный взгляд.

Ну да, зеркало друг «засветил», пытаясь связаться с ней. Безуспешно. Но не обязана же она всё время держать зеркало при себе! Тем более что уже не чаяла Гаста сегодня увидеть. Мог бы хоть шепнуть, чтоб из сумки достала…

– Как же, говоришь? – пастырь задумчиво откидывается на спинку стула. – Как давно не говорил я с твоим отцом, Гаст! Как жажду пообщаться с ним вдоволь! Как хочу сказать ему, что его сын на уроках…

– Не надо, – поспешно отзывается Гаст, – я понял.

Вернувшись на место, он строчит ответ с таким энтузиазмом, что забрызгивает нос чернилами – и, виновато поёрзав, Таша утыкается в свою книгу. «Кристаль была первым Чудотворцем»… «первым» или «первым и последним»? Как посмотреть и кого послушать…

Хотя не стоит забывать, что имеешь дело с отцом Дармиори.

«…и последним Чудотворцем. Кристаль говорила, что не надо считать её ни богиней, ни святой, но она дала пребывающим во тьме невежества и страха людям величайший дар Богини – магию. Раз в год среди избранных ею Кристаль проводила Волшбное Крещение, и люди, коих она окрестила, обретали магический дар. Кристаль поведала нам о сотворении мира и основала церковь, дабы люди могли служить Богине Льос, ниспославшей её. Кроме того, именно она объединила разрозненные людские племена в единый народ, заставила их позабыть о различиях их верований, языков и культур и сплавить их воедино.

Однажды Кристаль незаметно покинула Аллигран, и до сих пор никто не знает, откуда она явилась и куда ушла, но щедрые дары её остались: святые заповеди и священное писание, маги, которые были призваны облегчить жизнь рода людского, а также избранные ею шестеро правителей – самые могущественные маги из всех, воплощавшие в себе духовную, светскую и судебную власть. Их прозвали амадэями, «Возлюбленными Богиней», и с их правлением началась Вторая эпоха.

Вторая эпоха длилась пятьсот лет, и большинство летописей о ней было утрачено в результате событий Тёмного Времени. Предполагают, что эпоха эта была кровопролитной и мрачной. Поначалу люди жили в мире, но затем стали забывать заветы Кристали, и не было короля, который мог положить конец распрям шестерых алчных до власти амадэев.

Закончилась Вторая эпоха катастрофой, вошедшей в историю под названием «Тёмное Время». Ткань реальности истончилась, и в Аллигран стали прорываться дамнары – кровожадные твари, обитатели Бездны. Однако…»

– Святой отец, можно выйти?

– Нет, – не глядя на вытянутую руку Гаста, рубит дэй.

– Я… по нужде!

– Вот как? Позволишь тебя проводить?

– Да нет, святой отец, что вы, не утруждайтесь, я сам дойду!

– Мне не тяжело, сын мой.

– Да нет, сидите, вам отдохнуть надо…

– Помилуй, сын мой, разве могу я отпустить тебя одного навстречу искушениям, поджидающим снаружи?

Гаст сгорбливается, тоскливо гипнотизируя книгу для записей: видимо, порыв вдохновения успел иссякнуть.

«…от гибели людей спас Ликбер Великий.

Ликбер Великий был сильнейшим магом всех времён. Он основал в Адаманте Школу Волшебников, славную мудростью своих выпускников, равно как и их абсолютным неприятием тёмных искусств. Некоторые утверждают, что Ликбер был вторым Чудотворцем, а некоторые доказывают, что под видом Ликбера к нам вернулась Кристаль, только в ином обличье. Как бы там ни было, именно Ликбер воззвал к людям с призывом свергнуть амадэев, позабывших о своём истинном предназначении, и избрать себе короля. Его стараниями амадэи были повержены и убиты, хотя отбивались они так яростно, что Адамант спалили почти дотла. Когда люди короновали племянника Ликбера (Тариша Бьорка Первого), Ликбер отправился в Бездну и ценой собственной жизни запечатал проход между мирами. Его великим подвигом завершилось Тёмное Время, и…»

– Святой отец, я ничего не учил и искренне в этом раскаиваюсь. Давайте сделаем так: вы мне зададите любую тему, а я напишу сочинение на пять, нет, на шесть листов!

Ухмылка, с которой дэй смотрит на Гаста, кислее незрелых яблок:

– Я так понимаю, это означает «Таша напишет за меня сочинение, а я сдам его вам».

– Нет-нет, святой отец, чесслово, я сам всё напишу!

– Так что же тебе здесь не пишется, сын мой?

– Святой отец, я же не готов! Мне надо покопаться в книгах, наверстать пропущенное, изучить материал…

Сухие, как душа их владельца, пальцы дэя задумчиво разглаживают очередной разворот плотных желтоватых страниц.

Перед отцом Дармиори трепетала вся деревня. Но у всех бывают слабые места – и у пастыря таким местом был его племянник. В девичестве матушка Гаста, ныне жена прадмунтского старосты, звалась Дармиори-лэн; её старший брат долго злился, что сестра не возжелала последовать его примеру и посвятить жизнь служению Богине, но потом пришёл к выводу, что семья и ребёнок – это очень даже неплохо.

Сам ребёнок, к его большому сожалению, об этом прекрасно знал.

– Ладно, – странно зловеще изрекает дэй. – Иди. Напишешь про Вторую Раздельную войну.

Гаст мгновенно сгребает немногочисленный скарб в сумку, пока Таша грустно вертит в пальцах перо, думая о предстоящей работёнке.

– А на следующем уроке, – непринуждённо продолжает пастырь, когда класс оглашает задорный грохот освобождённой парты, – письменно изложишь мне содержание своего сочинения.

Гаст замирает, так и не закинув сумку на плечо – и завистливые взгляды одноклассников сменяют злорадные.

– Изложу содержание?..

– Тезисно, конечно. Но следуя подробному плану. Под моим неусыпным наблюдением, естественно.

От обиды Гаст чуть не давится воздухом.

– Это… это…

– Всего хорошего, Гаст.

– Это нечестно!

– Сам вызвался, сын мой.

«…так шестьсот лет назад закончилась Вторая эпоха Аллиграна.

Третья эпоха длится по сей день, и было в ней всякое (семь многолетних войн провинций, восстание Талира Чёрного и ужасная битва на Кровавой пустоши, свержение династии Бьорков и многое другое), однако историки сходятся во мнении, что это – самая мирная и благостная эпоха для жителей Долины».

Провожая взглядом Гаста, бредущего к выходу с обречённостью человека, которого за дверным косяком ожидает топор палача, Таша украдкой улыбается.

Всё же друг-оболтус – это не только домашние работы за двоих и тщетные попытки привить ближнему своему хоть капельку учебного рвения. Будь Гаст примерным мальчиком вроде неё самой, они бы оба, наверное, уже умерли со скуки…

* * *

Нырок из сна ознаменовался тем, что Таша открыла глаза, но темнота перед ними осталась почти такой же тёмной.

Подняв руку, она нащупала бархат капюшона, который точно не накидывала. Ответ на вопрос «зачем это понадобилось Арону» прояснился, как только Таша скинула плотную ткань с лица и ощутила на коже водяную прохладу. Где-то очень высоко ливень танцевал на мокрых листьях, но капли не стекали по листве – разбивались в пыль, влажным туманом оседавшую вниз.

Интересно, который час? Вокруг серый сумрак, и неба за лиственной крышей не видно…

– Полдень. Доброе утро.

Арон сидел за границей защитного круга, сложив руки на груди, прислонившись спиной к дереву. Рядом Принц мирно общипывал губами мох.

– Доброе, – спросонья голос её чуть хрипел. – Давно вы… так сидите?

– До рассвета я из круга не выходил, не беспокойтесь.

– Я не о том.

– Если волнуетесь, спал ли я – спал. Немного. Но до того два дня отдыхал в трактире, так что и об этом не беспокойтесь.

Таша потянулась, пряча смущение. Откинув капюшон с лица Лив, легонько потрясла сестру за плечи.

– Не думаю, что вы добьётесь успеха. – Арон сочувственно наблюдал за тщетными попытками разбудить неизменно спящую девочку. – Здесь замешана магия, и она не может проснуться… пока.

– Знаю. – Таша устало отвела с лица прядь влажных волос. Знать бы ещё, когда кончится это «пока»… – Значит, перекусим и едем дальше?

– Не хотите переждать дождь?

– Он надолго, похоже, – прислушавшись к животному чутью, резюмировала Таша. – А нам, я так понимаю, желательно скорее оказаться подальше отсюда.

– Резонно.

– Ничего, дождь небольшой и тёплый, не простудимся. – Она сонно потёрла глаза костяшками мокрых пальцев. – Я в дождь часто гуляла. Мама, правда, ругалась потом…

Слова сорвались с губ прежде, чем обдумались.

Слова должны были резануть болью, но боли не было. Лишь лёгкий укол в сердце да смутные воспоминания, всколыхнувшиеся в памяти: не ранившие, будто размытые дымкой многих минувших лет.

С момента встречи с дэем Таша почти не вспоминала о смерти матери. И проснулась в нормальном настроении…

– Таша, живым – жизнь, – сказал Арон, пока она пыталась понять, что в первую очередь заставило её оцепенеть: непонимание или стыд. – Люди уверены, что после смерти близких обязаны скорбеть, забывая о себе, но забывают и то, что покинувшие нас едва ли желали бы этого. У вас было и будет слишком много забот, чтобы думать лишь о мёртвой матери, когда в вас нуждается живая сестра. – Дэй кивнул на сумку, ждавшую рядом с серым кострищем. – Ешьте.

Какое-то время Таша ещё смотрела на свои руки, с которых не так давно смывала кровь.

Мельком качнула головой – уже без стыда, – и достала хлеб.

– Наверное, мне лучше часть пути проделать в другом обличье. Пролететь, – сказала Таша, отрывая мягкую горбушку. Корка чуть отсырела, пальцы были грязными, но обстоятельства не располагали к капризам. – Так Принцу будет легче.

– Уверены, что не потеряете нас из виду?

– Уверена. Буду кружить прямо над вами. Только подожду, пока из лесу выедем. – Нежный мякиш вдруг встал Таше поперёк горла. – И вам придётся… забрать и сложить мою одежду. Когда я перекинусь.

– Полагаю, с этой задачей я справлюсь.

Когда Принц с тремя седоками на крупе порысил по лесной тропинке по направлению к тракту, Таша всё ещё пыталась свыкнуться с мыслью, что раздеваться и перекидываться ей придётся не в уютном уединении запертой комнаты, а фактически за спиной у незнакомца.

С другой стороны, на ближайшее время о желании уюта, комфорта и всего, что было ей привычно, лучше просто забыть.

– И что мы будем делать теперь? – спросила она, отвлекаясь от глупых мелочных волнений. – Куда поедем?

Лес, ночью казавшийся таким мрачным, сейчас выглядел просто… живым. В лиственном шелесте слышался шёпот; казалось, можно различить, как под древесной корой бьётся пульс. При свете дня жизнь эта не пугала, а, напротив, вселяла какое-то ободрение. Правда, днём обнаружилась другая странность Криволесья – тишина. Никто не копошился в листве, не крался пугливо через чащу. Даже насекомые не жужжали. Казалось, любой живности здесь не место, как на цветущей Равнине не было места пчёлам или бабочкам.

Возможно, в жизни леса просто не было места другим, посторонним жизням.

– Думаю, какое-то время нам стоит провести подальше от нашей родной провинции. В Заречной… или вообще в Подгорном королевстве. Второе представляется мне наиболее предпочтительным.

– А потом?

– Дальнейшие планы я пока строить не решаюсь.

– Значит, сейчас мы отправляемся к цвергам?

– Верно.

Таша задумчиво шмыгнула носом:

– Кто-то из похитителей обронил зеркало…

– Так это было зеркало?

– А вы не видели?

– Не различил, что именно. Я видел ваши действия, связанные с этим предметом, но не сам предмет. Он заговорён от чтения.

Интересно, однако. Таша никогда не слышала, чтобы магическим зеркалам придавали такие свойства. Хотя если вспомнить, что маги неохотно раскрывают свои секреты…

– К зеркалу прилагалась записка, где кому-то… наверное, их подельнику… назначили встречу в Пвилле. И подпись «Л». Я подумала…

– Я бы на вашем месте этого не делал, – произнёс Арон сдержанно. – Если вы хотели отправиться в Пвилл.

– Почему?

– Считайте это… предчувствием.

– Но если этот «Л» – владелец зеркала, можно узнать, кто он. Попробовать, – добавила Таша. – В Подгорном Камнестольнская Школа Колдунов, там полно магов. Думаю, у них есть заклятия…

– Лучшее, что вы можете сделать с этим зеркалом – избавиться от него.

– Избавиться? Это же единственная зацепка!

– И зачем она вам? Разыскивать владельца вам совершенно ни к чему. К страже не обратишься, сестру вы вернули, а мстить опасно, глупо и попросту неправильно.

Таша неодобрительно фыркнула, но промолчала.

– Может, тогда предложите другую тему для разговора? – сказала она спустя долгую паузу, звеневшую лесной тишиной.

– Вам скучно?

– Мне как-то непривычно молчать, когда рядом другой человек. Сразу кажется, что скучно ему.

– Когда люди могут вместе молчать, это стоит тысячи слов. И, поверьте, мне не скучно. Хотя бы по той причине, что я могу слушать вас без единого высказанного слова. Мысли, образы… импровизированный монолог. Это гораздо интереснее.

Осознавать, что рядом с тобой тот, кто видит тебя насквозь, было странно – но не настолько, чтобы Таша тщетно пыталась контролировать мысли на предмет того, что в них мелькает. Она слишком хорошо ладила со своими мыслями, чтобы не понимать полную безнадёжность этой затеи.

– И вы видите все образы, что возникают у меня перед глазами?

– Я сказал, что могу их видеть. Но я понимаю, что у любого человека есть много… интимного. Поэтому обычно ограничиваюсь лишь поверхностным считыванием мыслей.

Значит, право на личное пространство ей оставили. Уже хорошо.

– Это сложно? – спросила Таша, глядя на русую макушку, слегка взъерошенную после сна. В волосах дэя запуталась маленькая тонкая веточка, похожая на руну, но убрать её Таша не решилась. – Читать мысли?

– Непросто, так скажем. Человеческий разум далеко не книга, с которой его любят сравнивать. Вслух мы можем высказать лишь одну мысль, но в сознании одновременно формируются десятки, если не сотни. Одна важная, порой больше. Остальные – мельком промелькнувшие, фоновые. Наблюдения, ощущения, впечатления от окружения, оценка происходящего. Читать всё это… не так редки случаи, когда неосторожные чтецы попросту сходили с ума.

– Представляю. Это как клубок, да? Очень большой и запутанный.

– Совершенно верно. Разница лишь в том, что нитки в клубках не двигаются самопроизвольно, не исчезают, не появляются и не завязываются в узлы прямо под пальцами, пока ты их распутываешь.

– Ужас.

– Именно.

Таша рассеянно промурлыкала что-то себе под нос, и до самой окраины леса тишину нарушала лишь мягкая, как глухой сердечный ритм, поступь конских копыт по тропинке.

Таша спрыгнула наземь, когда расступившиеся деревья развернули перед ними жёлтые маковые просторы.

– Заберёте мою одежду? Я перекинусь вон за тем… дубом. Оставлю платье на ветке, чтобы вам не пришлось слезать с коня.

– Как вам угодно.

Дождевая морось ткала прозрачную вуаль в тёплом воздухе, пока Таша шла к дубу – или дереву, очень похожему на дуб. У окраины Криволесья деревья были ниже, они куда больше походили на те, что привыкли видеть люди, но мелкие несоответствия всё равно оставались. В рисунке коры прослеживалась симметрия. Волнистые кромки листьев выглядели ровными, точно их вырезали по трафарету. Толстые ветви изгибались правильно и изящно, словно альвийский лук.

Не дерево, а картинка из книги сказок.

Таша поёжилась, и вовсе не потому что замёрзла – во влажной одежде было слегка неуютно, но не холодно. Скинув плащ и платье, она без труда закинула их на одну из веток, услужливо раскинувшихся на высоте человеческого роста. Туфли примостились по соседству, зацепившись атласными мысками за сучки.

Моментом позже белая ланден порхнула мимо белого жеребца и, пока тот рысил к дубу, взмыла ввысь – заложить широкий круг над маковым полем, расправив крылья, радостно взрезавшие влажный ветер.

Долетев до тракта, она лениво зависла в воздушном потоке. Одинокий конь медленно двигался меж маков: Таша знала, что он скачет, но сверху казалось, что ползёт. Впереди бежала к пасмурному горизонту лента дороги, усыпанная точками карет, обозов и всадников; вокруг неё стелились поля вызревающей пшеницы, расползались тёмные пятна лесов – отсюда Криволесье ничем не отличалось от обычного сосняка. Забавно… то, что так пугало на земле, в небе теряло всякую важность. И дэя, от которого в ужасе бежали хищники, носившие людские лица, не было даже видно, как и Лив.

…забавно: эта крошечная фигурка, невидимая парящей птице – всё, что отныне держит её на земле. Всё, что привязывает Таришу Фаргори к миру, где её мать мертва, а единственный друг остался в сотнях вёрст отсюда, и одной Богине ведомо, увидятся ли они вновь. Даже если Таша сможет вернуться домой, не боясь, что за ними с Лив придут – тайны, давно воздвигшие между ней и Гастом тонкие прозрачные стены нерушимой лжи, никуда не исчезнут. Лишь станут крепче, ощетинятся осколками, потому что Таше снова придётся врать; врать больше, чем когда-либо в жизни. Врать о том, почему выбрали именно их семью, врать о том, как выглядит тело, закопанное в могиле на заднем дворе, врать сестре, когда та проснётся, ведь всей правды восьмилетний ребёнок точно не вынесет – и не утаит. И единственного человека, который знал о Таше всё, которому Таша могла сказать всё (или почти всё), кто мог понять её боль в полной мере, больше нет…

Круглые серые глаза – цвет, который редко увидишь у птиц – не мигая всматривались в облачный горизонт. Ветер гладил перья, словно пальцы, перебирающие волосы, словно материнские руки, от которых она уже никогда не дождётся ласки. Лишь небо ждёт и принимает её, как ждало и принимало всегда.

Небо не могло отвергнуть, предать, исчезнуть. Оно открывало объятия всем, кто родился крылатым. Оно, в отличие от пристрастных людей, не делало различий между своими детьми.

…а стоит ли оно того? Возвращаться в жизнь, которая куда сложнее, чем должна выпадать шестнадцатилетней девочке, к боли, которая почему-то достаётся не тем, кто этого заслуживает? Искать законы, ответы, закономерности, ведь без них всё превращается в набор случайных событий, броски костей, где ничто не зависит от тебя, где любому может выпасть победа и проигрыш, одиночество и любовь, счастье и смерть – вне зависимости от твоих дел и твоих грехов; а жить в мире, полном хаоса и крови, жизнью, лишённой смысла…

…ведь можно просто полететь вперёд, зайти капельку дальше, забыть про маленькую, страдающую, вечно лгущую девочку – и оставить честную птицу с её простыми заботами, честный ветер, честное небо, честн…

«Таша».

Голос раздался так ясно, так близко, словно говоривший тоже сумел подняться в высь, доступную только крылатым. В голосе звучал шелест яблонь, тепло очага, солнце, скатывающееся с крыши далёкого дома.

Что голос принадлежит дэю, белая ланден вспомнила не сразу.

Что произнесённое имя принадлежит ей – тоже.

«Таша, возвращайтесь. Сейчас же».

Ещё миг ланден, не шевелясь, слушала шёпот ветра. Зов неба, обещавший покой.

Сложив крылья, камнем спикировала вниз.

Белый конь топтался на дороге между трактом и Криволесьем. Достаточно далеко, чтобы путники не разглядели обнажённую девушку, стыдливо выпрямившуюся среди мокрых маков. Арон так и не спешился, но отвернулся – лишь знакомое платье заботливо светлело позади седла, перекинутое через конский круп.

– Простите, – сказал дэй, пока Таша судорожно натягивала влажный хлопок на влажное тело. – Должен был предположить, что вам не стоит менять обличье. Думал, вы… в большем порядке.

Она потерянно смотрела на свои босые ноги: белые пальцы зарывались в серую, как далёкие тучи, прибитую к дороге пыль.

– Не знаю, что произошло. Вернее, знаю – не знаю, почему. Я иногда почти теряла контроль, но только если летала долго, и…

– После таких потрясений, какое испытали вы, оборотням трудно контролировать звериную ипостась. Внутренний зверь всегда норовит вытеснить «хозяина». Когда хозяин только рад быть вытесненным, зверю требуются моменты на то, что обычно занимает часы.

– Откуда вы…

– Я многое могу понять. Больше, чем самому хотелось бы, наверное. – Даже обернувшись, Арон отстранённо смотрел куда-то поверх её головы. – Слишком велик соблазн убежать от человеческих чувств. Зверь – тоже вы, но куда меньше вы. И боль его тоже меньше.

– Я перекидывалась в кошку, когда вытаскивала Лив…

– Совсем ненадолго. Лишь для того, чтобы выполнить конкретную задачу. И кошку вам контролировать легче птицы. Власть над детской ипостасью удержать проще всего. Если лететь часами, вы и в хорошем расположении духа рисковали бы… уйти слишком далеко. – Жест, которым ей предложили руку, другой придерживая Лив, был почти усталым. – Залезайте. Не волнуйтесь, льфэльские кони крепче, чем кажутся.

Таша угрюмо смотрела на гладкие узловатые пальцы, пока в нос бил маковый дурман и щекотный запах смоченной дождём пыли.

Теперь она даже своим ипостасям доверять не может. Единственное оружие – когти да крылья – у неё отняли вместе со спокойной жизнью. И остаётся бесполезным балластом прятаться за чужой спиной, причём не только в седле.

Поглоти её Бездна, если она с этим смирится.

– Вы сами сказали, что кошку мне легче контролировать.

– Сказал.

– Тогда я знаю, как облегчить Принцу задачу хотя бы на пару часов. Если вы… будете за мной присматривать.

Таша не стала разъяснять, что подразумевает под «присмотром». Как и свой план. Знала, что чтец всё поймёт и так. Судя по тому, как Арон безропотно отвернулся, чтобы его спутница могла снова стянуть только надетое платье – понял.

Если дэй без спросу следил за её мыслями, пока Таша парила в небе, на земле и с законной просьбой всё обещало быть куда проще.

Когда светлый, безнадёжно вымокший хлопок снова сняли с лошадиного крупа, чтобы спрятать в сумку, а Принц наконец двинулся дальше – из котомки, притороченной к седлу, выглядывали белые усы и розовый, как цветы миндаля, нос.

Котомка покачивалась в такт конскому аллюру, словно лодка на волнах. Свернувшись клубком в уютной тесноте, ощущая, как принимает тепло плотная потрёпанная ткань, чтобы согреть в ответ нежную шкурку под гладкой белой шерстью, Таша вдруг вспомнила кое-что очень важное. То, что с недавних пор ещё один человек в этом мире знает о ней всё. Возможно, больше всего, чем когда-либо смогла бы узнать мама.

Осознание, что под лунами есть человек, которому она может не врать, потому что врать всё равно бесполезно, вылилось в донёсшееся из котомки мурлыканье.

Даже играя роль балласта, стоит помнить: степень собственной бесполезности определяешь только ты сам. Облегчённый компактный груз определённо полезнее… грузного. Не говоря уже о том, что кошачье мурлыканье может скрасить самую унылую дорогу.

Глава шестая

Когда пути сходятся

– Добро пожаловать в Венец, – сказал Герланд, пожимая протянутую руку цверга.

– Трогательная дружба народов, – пробормотал Алексас. – Кто-нибудь, дайте платок, а то расплачусь.

Скрыв тяжёлый вздох, Джеми обвёл взглядом собравшихся за столом. Новоявленный спонсор устроился по соседству с другим цвергом – тому явно не терпелось поскорее доложить обстановку в Торговой Гильдии и отправиться восвояси. Вокруг расселись Основатели и несколько колдунов из узкого круга (Джеми даже имена их плохо помнил: он почти не контактировал ни с кем из Венца, кроме Основателей). Круглый зальчик окутывал интимный полумрак, волшебные лампадки на стенах почему-то едва светили – видимо, отслужили своё. Обстановку можно было назвать скудной, овальный стол да книжные шкафы… но, с другой стороны, здесь не для вечернего чаепития собирались.

– Уладим формальности, и вы свободны. – Герланд следил, как Найдж роется в стопке бумаг на столе. – Это не займёт много времени.

– Ну да, ну да. Ты то же самое говорил про переговоры… два часа назад.

В другое время Джеми бы снова порадовался, что брата никто не слышит, но сейчас был с ним солидарен. Поймал себя на том, что со скуки снова крутит печатку на руке – скрещённые мечи, среди которых расправил крылья одинокий дятел, выточенный из цельного рубина.

Герб Сэмперов.

Алексас всегда надевал на советы кольцо отца, и Джеми решил последовать его примеру. Правда, особой гордости или ответственности так и не почувствовал: лишь то, как палец оттягивает непривычная тяжесть. Сам он привык таскать только одно колечко, лёгкий и тонкий детектор чар и нечисти. Серебряный ободок и сейчас обвивал безымянный палец, словно насмехаясь над вычурным соседом из червонного золота.

Джеми хотелось в спальню, к учебникам и томику Джорданесса. Тоска, навеянная на него сегодняшним сборищем, только подтвердила – он едва ли может стать достойным преемником магистра. Во всяком случае, в том, что касается Венца… а, впрочем, всё правильно. Место магистра в рядах Основателей займёт Найдж, тогда как Джеми останутся более интересные занятия.

Тем более что с более интересными занятиями ты справишься получше него, шепнул внутренний голос, который Джеми постарался тут же заглушить.

– Ты тоже не заметил никого, кто нервничал бы больше обычного?

– Тоже, – прошептал Джеми. Хотя за шелестом бумаги, скрипом пера и указаниями Герланда его всё равно не слышали, а мыслеблок магистра не позволил бы никому из непосвящённых узнать об истинной цели сборища.

Сам магистр благостно следил за бумажной вознёй. Будто не он пару дней назад предвещал всем неведомую катастрофу. Герланд, которого вчера исправно известили о кеаре, пасшем Алексаса до самого дома, казался не более ледяным, чем обычно. Найдж безмятежно улыбался дорогому гостю, и немудрено: когда твой Дар – обаяние, грех не пользоваться этим при заключении сделки. Конечно, Кристаль завещала использовать Дар всегда во благо человечества и никогда – в своих эгоистичных целях, но будем честны, кто бы удержался?..

Джеми посмотрел на цверга, бесстрастно приготовившего костяной ножик, чтобы взрезать себе палец – все сделки Венца скрепляли Нерушимой Печатью, а та требовала крови. Бледная, с сероватым оттенком кожа типичного представителя Подземного Народа странно контрастировала с огненной рыжиной жёстких кудрей. Цверги считали рыжину благословением богов: не людских, своих, которым молились задолго до прибытия Кристаль. Поцелуй огня, говорили они, хранит тех, кто так часто имеет дело с огнём. Хотя этот цверг едва ли когда-нибудь приближался к ревущей печи и кузнечным мехам, больше походил на храмовника – только очень, очень зажиточного…

…вот почему Джеми так скучно. Все Основатели выглядели слишком спокойными, чтобы он мог постоянно вспоминать: один из сидящих за столом может быть предателем. А даже когда вспоминал, не верил.

– Да благословят наш союз древние боги, – сказал Герланд, пересыпая песком исписанную бумагу, прежде чем подвинуть её к новому спонсору.

– Будем надеяться, он окажется плодотворным. – Без колебаний полоснув себя ножом по ладони, цверг капнул кровью на серебряное блюдечко. Здоровой рукой взяв перо, макнул его в багряную кляксу, куда темнее и насыщеннее, чем пролил бы человек. – Да сопутствует вам удача в поисках достойного короны, иначе мы все останемся внакладе.

В словах словно сыпалась каменная крошка. Чёрных и белых цвергов легко было различить даже по говору.

– Уверяю…

Фразу Герланда самым бесцеремонным образом прервал скрип дверей и стук, с которым настежь распахнутые створки ударились о каменные стены.

Джеми не сразу поверил, что происходящее действительно происходит. Врываться на совет узкого круга, да ещё прерывая Герланда – затея почти самоубийственная. Так что тот миг, пока Бэрри замирала на пороге, тяжело дыша – бесконечный миг, растянутый и липкий, словно стынущая смола, – Джеми думал лишь о том, что если названая сестра избежала взбучки вчера, после совета она получит сполна.

Потом подумал, что ворваться на совет её могло заставить только нечто куда более страшное, чем разгневанный Герланд; и из всех вещей, подходивших под это описание, на ум приходила одна.

– Нас предали, – выдохнула Бэрри. – Кеары здесь.

На девичьих пальцах, намертво вцепившихся в дверные ручки, Джеми запоздало заметил кровь.

Кажется, кто-то успел встать и рвануть к выходу, прежде чем дочь Герланда вскинула руки, словно для заклятия, а кабинет утонул в ослепительной вспышке. Следующим, что увидел Джеми, когда к нему вернулась способность видеть, был зелёный огонь.

Яркие изумрудные языки жадно лизали солнце на расписной стене, дерево стола, не думавшее обугливаться, и самого Джеми. Не обжигая, даже не грея. Магистр ошеломлённо приподнялся в кресле, Найдж почти заворожённо глядел на пламя под ногами, Герланд вцепился тонкими пальцами в столешницу.

Джеми не сразу понял, что отсутствие остальных сообщников и тёмные кучи на полу значат что-то очень нехорошее.

Странно. Зелёный огонь. Похож на Пламя Кейзелиды, испепеляющее живых существ, не задевая остального, но почему-то – безобиден. Его призвала Бэрри? Зачем? И куда она сама…

– Не может быть.

Слова Герланда прозвучали почти беспомощно – и эта интонация из уст существа, всегда безупречно властвовавшего над собой, напугала Джеми больше, чем всё остальное.

– Бэрри… – Найдж неверяще глядел на опустевший дверной проём.

– Она мертва, Найдж. Она защитила нас от огня, но не смогла защитить себя. – Когда магистр цепко ухватил ассистента за плечо, он говорил почти спокойно: три прожитых века учат самообладанию в любой ситуации. – Нам нужно к зеркалу. Немедленно.

Герланд тоже очнулся быстро. Одной рукой схватив Джеми за шиворот, потащил его за собой к двери, всё ещё распахнутой; на бегу споткнувшись обо что-то, Джеми посмотрел вниз, на обугленную плоть тела под ногами, от удара обнажившую кости. Это было настолько страшно, что казалось нереальным.

Даже запах горелого мяса, запоздало ударивший в ноздри, не помогал осознать, что происходит.

«Вот в пожар лучше не лезь», говорила Бэрри вчера – только вчера…

В коридоре, ведущем к залу собраний, тоже плескалось пламя. Где-то внизу сливались в песню катастрофы крики, грохот, шум взрывов. Предали, отстранённо повторил Джеми про себя. Облава. Пламя Кейзелиды. Бэрри мертва.

– Беги, – выдохнул Алексас, пока младший из братьев Сэмперов переставлял непослушные ноги, пытаясь поверить в происходящее. – Пожалуйста.

Джеми подчинился – даже не веря.

На стенах бесконечно длинного коридора восходили над ночной Долиной две луны. В зелёном огне они светились так, будто кто-то вмонтировал в известь плоские копии настоящих лун, но решил, что цвет листьев ядовитого плюща смотрится лучше золота и синевы. Джеми оглянулся на бегу: Найдж мчался следом, пока магистр попросту парил над полом, как беспокойный призрак. Обычно учитель не пользовался чарами для перемещения по дому, облегчая боль в суставах притирками и снадобьями.

Сегодня явно можно было пренебречь правилом «не используй магию там, где можешь обойтись без неё».

– Кеары… прорвались сквозь защиту? – сбивчиво спросил Джеми, зачем-то уточняя очевидное.

– Крыса ослабила защиту, – процедил Алексас. – Чтобы они могли прорваться.

– Но всё равно… они должны были… и Пламя Кейзелиды требует огромного количества энергии! Чтобы сотворить такое, нужно быть либо Мастером Школы, либо…

В конце коридора, скользнув из-за угла, преграждая путь, выросла тёмная фигура.

Ворот Джеминой рубашки затрещал в стальных пальцах альва, когда Герланд рывком остановился.

– Добрый вечер, господа. – Невредимым стоя в испепеляющем огне, молодой мужчина в чёрном приветливо отсалютовал заговорщикам мечом. – Так вы уцелели. Приятно. Основатели, полагаю?

Зелёные отблески плясали на венце, серебрившемся в тёмных кудрях, играли бликами в светлых глазах, прозрачных и бесстрастных, как ледяной хрусталь.

– Ваше Величество, – ненавидяще пропел Герланд.

Тот склонил голову, словно в знак почтения – и Джеми встретил взгляд Шейлиреара Дарфулла.

Секунда, которую он смотрел на узурпатора, тянулась так же долго, как та, когда Бэрри сделала свой последний вздох.

Он здесь. Прямо здесь, перед ним. Тот, кто убил их родителей, тот, кто убил их названую сестру, тот, кто…

…в следующий миг король-колдун исчез в ледяном вихре – одновременно с тем, как Джеми полетел вниз с куском пола, ушедшего из-под ног. В панике выплюнутое заклятие смягчило приземление, но лоб всё равно приложился об ковёр. Когда всё вокруг перестало танцевать перед глазами, Джеми осознал: он лежит рядом с Найджем на полу гостиной, под неровной дырой провала на месте потолка, а Герланд стоит неподалёку, задрав голову, точно высматривая звёзды.

– Уходите.

Магистр бросил это с той же выдержкой, с какой чуть раньше констатировал смерть Бэрри.

Он застыл на краю дыры, в коридоре, откуда только что свалились его ученики. Воздев руки к потолку, удерживая Шейлиреара на другом конце провала: узурпатор силился прорваться через волшебный барьер, вихрившийся коконом снежных искр.

– Уходите. Я его задержу. – Ледяной ветер, державший противника в клетке, трепал полы шерстяной мантии, играл с белой бородой старого мага, взмывавшей почти до плеча. – На большее не надеюсь, но поборюсь.

– Верми, ты…

– Уводи мальчиков, Гер. Вместе нам не уйти. Не теперь. – Отрешённое лицо, омытое тенями пляшущего огня, казалось ещё морщинистее. Яблоневые глаза, окрашенные колдовской зеленью, встретили взгляды онемевших от ужаса учеников. – Живите, пока не забудется моё имя и не прославятся ваши. Всё, о чём прошу.

Джеми ещё не понял, что это значит, когда Герланд склонил голову, в прощальном жесте коснувшись пальцами лба. Одним движением вздёрнув Джеми на ноги, толкнул Найджа в сторону двери.

Когда Джеми всё же сообразил, и, развернувшись, безмолвно рванул обратно – щёку впервые за вечер обожгло, и вовсе не огнём.

– Его жертва не должна стать напрасной, – выплюнул альв, отвесив воспитаннику отрезвляющую пощёчину. Вновь сгрёб Джеми за шиворот: тому пришлось переставлять ноги, просто чтобы не упасть. – Побежал, быстро!

Это всё не по-настоящему, билось в голове назойливым колокольчиком, пока они неслись по путаным коридорам штаб-квартиры. Этого всего не может происходить на самом деле. На подступах к лестнице в луже крови лицом вниз лежал труп; они молча перепрыгнули через него и побежали дальше. Просто кошмар. Дурной сон.

В настоящем они бы никогда не бросили учителя на смерть. В настоящем учитель просто не мог бы умереть. И Бэрри тоже.

– Сами ведь ввели запрет на перемещение… – казалось, Герланд не бежит, а летит над полом, взмывает по ступенькам, помогая невидимыми крыльями. – Всё предусмотрел, тварь…

Найдж ничего не говорил, и лица его Джеми не видел – но смотреть в глаза того, кто за пару моментов потерял возлюбленную и отца, ему хотелось меньше всего на свете.

Не по-настоящему, не на самом деле, не…

По ступенькам они неслись под дрожь стен и крики. Крики. Крики.

Когда они свернули на этаж с фехтовальным залом, Джеми запоздало сообразил, куда они бегут. Зеркало. Потайной выход. Единственный выход, который им оставался. Защита не позволяла открывать порталы изнутри дома: иначе можно было бы открыть проходы и в дом, а меньше всего Основателям нужны были незваные гости.

Ну откуда в маленьком особнячке столько коридоров?..

Зеркало в тяжёлой раме, примостившееся у дверей фехтовального зала, поприветствовало их отражениями бледных, неузнаваемых лиц. Пробежавшись кончиками пальцев по лакированному дубу, Герланд надавил на одну ему видимую выпуклость: поверхность стекла, разошедшись волной, перламутром засветилась изнутри.

– Найдж, ты первый. Джеми, за мной.

Колдун без возражений шагнул вперёд, исчезнув в перламутровой мари, будто в открытой двери. Герланд – следом, отпустив ворот Джеминой рубашки ровно на тот миг, который занял шаг через стекло.

Миг, спустя который это стекло осыпалось сотней мёртвых осколков.

Джеми тупо посмотрел на раму, смеявшуюся над ним пустой деревянной подложкой. Обернулся – вокруг вспыхнул огонь, очертив посреди широкого коридора узкое кольцо, заключив в пламенную клетку разбитое зеркало и застывшего перед ним мальчишку.

– Не бойся. – Шейлиреар стоял за границами круга, пока рядом из воздуха проявлялись фигуры кеаров. Семеро. Облачённые в чёрное, они тенями рассредоточились вдоль огненного контура, окружая жертву; как будто мало было одной пламенной клетки, в которую загнали недоросля-заговорщика, колдуна-недоучку. – Мы не причиним тебе вреда… если будешь хорошо себя вести.

– Сила и разум, – отчаянно прошептал Джеми, – ключи от всех дверей.

Ничего не произошло. Ожидаемо. Естественно, перед облавой им отрезали возможность улизнуть в дом магистра… надо бежать, но как? Куда? Судя по тому, как материализовались кеары, они снесли запрет на перемещения, но Джеми никогда не открывал порталов…

– Ты ничего не можешь сделать. Сам знаешь. – Голос Шейлиреара был почти отеческим. – Если собрался героически умереть за товарищей, лучше подумай, стоит ли оно того.

Поверх языков пламени Джеми смотрел на убийцу родителей. Окружённого рыцарями, чьи мечи и руки заливала кровь его сообщников, учителя и сестры.

Он отдал бы всё, чтобы сейчас сразиться с ним. Со всеми ними.

В одном узурпатор прав – сейчас от его смерти никому лучше не станет.

– Джеми, только не делай глупостей, – голос Алексаса был тихим, почти спокойным. – Попробуй… поговорить. Если мы выиграем время…

Джеми не слушал. Он смотрел в пламя, снова вспоминая, что Пламя Кейзелиды требует огромного количества магической энергии. Следовательно, и заключает в себе столько же.

И если вспомнить их последний с магистром урок…

Джеми сощурился – вокруг огненных языков заплясал размытый контур чёрного сияния. Тёмная магия, очень тёмная. Что поделаешь… Прикрыв глаза, глубоко вдохнул, очищая сознание от страха, ненависти, посторонних мыслей. Теперь увидеть внутренним взором волны чужой силы, притянуть к себе, впитать; почувствовать, как струны воздушной стихии окружают тебя, сплетаясь в кокон… замкнуть на себе искристые потоки колдовства, балансируя на пике, над кипящим океаном силы, жутким, всесильным, жадным – пусть ноют виски и сердце колотится прерывистыми серийными ударами…

Сплетя в сознании магическую формулу, мгновенным движением вскинув руки, он выкрикнул финальное «откройся».

Узурпатор расширил глаза, кеары дёрнулись к нему, но Джеми уже понесло куда-то сквозь неясное марево форм и звуков. Мир исчез, всё вокруг завыло, закружилось бешеной каруселью; в глазах потемнело, виски стиснуло железными обручами, горло и сердце сжали стальные когти, не дававшие дышать, биться, жить…

Я сейчас умру, отстранённо понял Джеми – и через секунду ударился спиной обо что-то, едва не вышибившее из него дух.

Он лежал, судорожно пытаясь вдохнуть, пока окружающая темнота заливала ему глаза водой. Превозмогая боль в каждой мышце и даже косточке, повернулся набок. Встал на подкашивающиеся колени: казалось, тело вывернули наизнанку, выпотрошили и вывернули обратно.

Неужели получилось? С первой попытки? Зная только теорию, используя заимствованный эфир чужого заклятия?..

Невероятно.

Он сидел на дне неглубокой ямы, пока вспышки молний озаряли ершистые стволы деревьев вокруг.

Лес? Но где? И откуда яма?.. Ах да, он не учёл закон сохранения массы. При нормальных обстоятельствах ничто не берётся из ничего: если что-то переносится из пункта А в пункт Б, что-то такой же массы обязано перекочевать из пункта Б в пункт А. Он забыл вплести в формулу аннулирующую связку – значит, теперь в коридоре штаб-квартиры у ног узурпатора лежит куча земли.

Четвёрочка тебе, Джеми. До пятёрки недотянул…

Он отупело, заторможенно шмыгнул носом.

Выбрались. И что теперь? Все, кто был в штаб-квартире, мертвы. Он потерялся где-то в Срединном королевстве – не думал ведь о месте перемещения, просто хотел оказаться подальше от узурпатора с его псами. Найдж и Герланд наверняка уверены, что он погиб. Искать его не будут.

Интересно, а в особняке магистра тоже был пожар? И портрет родителей сгорел? И томик Джорданесса, так и не дочитанный…

Джеми осознал это – и засмеялся глупости своих мыслей.

Всё не по-настоящему. Как он мог забыть? Всего этого просто не может происходить. Не с ним. Он спит, вот и всё. Надо только найти в себе силы проснуться, и всё вернётся на свои места.

Он засмеялся… а потом всхлипнул – и смех, оборвавшись, перешёл в стон.

Джеми скорчился на рыхлой земле; рыдания душили, драли горло и жгли глаза, пока сверху колотил ливень и глухо рычал гром.

– …успокойся! – наверное, Алексас кричал давно, но Джеми различил голос брата только сейчас. – Джеми, слышишь меня? Джеми!

Чтобы не всхлипнуть снова, он закусил перепачканный землёй кулак.

– Джеми, ты должен встать. Пожалуйста, – голос Алексаса звучал непривычно мягко. – Я бы помог, но не могу. Я своё время потратил на сон, до полуночи мне не перехватить контроль, понимаешь? Ты должен сделать это сам.

Жмурясь до боли в веках, Джеми задавил плач в горле. Открыл глаза, чтобы увидеть, как молнии белыми клинками рассекают ночное небо.

Кое-как поднялся на ноги.

– Вот так. Молодчина. Теперь посмотри, как выйти к людям… к домам, вернее. К огню.

Тело казалось ватным. В свете грозы Джеми увидел, как на руках расплываются под дождём красные пятна. Кровь, его кровь… Пошарив по краям ямы, он подобрал с земли упавшую ветку и, отломив от неё короткую палочку, положил себе на ладонь.

Огонь, думал Джеми, обвивая палочку невидимой тоненькой ниткой энергии. Представить очаг, огонь, пылающий в камине…

…огонь, лижущий тёмные кучи на полу…

Рука дрогнула, но импровизированную стрелку уже окутала колдовская синева, и палочка сдвинулась, повернувшись правее. Потом синева потухла, и капля, сорвавшаяся с кончика носа, окрасила ладонь багрянцем, пока в висках молоточками стучала боль.

Он потратил слишком много сил. Полностью истощил магический резерв. В ближайшее время ему и простейшего заклятия не сотворить. Отдохнуть, надо отдохнуть…

– Иди в том направлении. Пройди хоть немного, – слова Алексаса будто гладили по волосам невидимыми пальцами. – Когда я смогу вернуться, я дойду сам, обещаю. Только выберись отсюда.

Джеми вытер нос рукавом рубашки. Посмотрев, куда указывает волшебная стрелка, стряхнул палочку с ладони. Опершись на край ямы, подтянулся, чтобы на животе выползти наружу.

Заставив себя встать, сделал шаг. Другой.

Третий дался уже легче.

Джеми шёл по мокрой листве, задевая шершавые стволы. Всё вокруг виделось не дальше собственной руки – оставалось надеяться, что они не сбились с направления. Лес не походил на непролазную чащобу, край должен быть где-то рядом…

В груди неприятно кольнуло.

Всплеск магической энергии. Сзади, там, откуда он шёл. Ну конечно… у зеркала вместо него осталась земля, и узурпатору не составило труда отследить по ней неумелое перемещение беглеца. Пусть это и заняло у него какое-то время.

Джеми ускорил шаг. Насколько мог.

Когда он выбрел на опушку, позволив себе ненадолго опереться на ближайший ствол, очередная молния озарила высокую траву бескрайнего поля впереди и широкую дорогу, жавшуюся к кромке леса.

– Молодчина! Иди по дороге, где-то рядом должен быть указатель!

Джеми с трудом оттолкнулся от манящей древесной опоры. Сделал шаг. Потом ещё и ещё один.

Вышел на дорогу.

Шаг…

Он недоумённо смотрел, как надвигается на него мокрая земля.

– Джеми!..

Темнота.

* * *

– Долго ещё, святой отец?

– Скоро будем.

– Скоро – довольно-таки растяжимое понятие!

Молния белой трещиной рассекла небесную черноту. Бывалым злодеем расхохотался гром. Струи дождя косо натянулись между небом и землёй: ливень хлынул ещё с наступлением темноты, а теперь и вовсе обернулся непроглядной пеленой.

– По моим расчетам до Приграничного где-то час, – бросил дэй через плечо, пока Принц упрямо трусил по невидимому тракту.

– А вот это, – Таша едва перекричала отзвуки грома, – уже радует!

Снова молния. Таша зажмурилась, и перед закрытыми веками всплыли извилистые зелёные пятна. Ни зги не видно, да ещё колотит по макушке, по спине, по рукам – ежесекундно, непрестанно, невыносимо… и кошкой не обернёшься, чтобы снова спрятаться в сумке: она и так пробыла в другой ипостаси большую часть пути, пока не ощутила, как теряет контроль, теперь не перекинуться минимум до утра.

Зря она не послушала Арона. Наёмники ещё ночью наверняка проехали мимо Криволесья; они могли вернуться в трактир, и Лив сейчас не мокла бы под дождём, а мирно спала в тёплой постели. Но кто же знал, что по этой дамнарской дороге к этим дамнарским цвергам битый час не встретится ни одной дамнарской деревеньки, чтобы можно было переждать…

Таша громко ойкнула, когда дэй внезапно натянул повод, заставив спутницу пребольно врезаться носом в его плечо.

Резко осаженный Принц недовольно мотнул головой. Прежде чем Таша успела удивиться происходящему вслух, Арон уже спрыгнул с седла:

– Подержите девочку.

Потерев нос (вроде целый, но саднивший), Таша обхватила Лив за плечи и, щуря мокрые ресницы, вгляделась во тьму.

В очередной вспышке взбесившейся грозы она различила, как Арон склоняется над мальчишкой-подростком, который распластался в луже под конскими копытами.

– Нет, мы тут ни при чём! – крикнул дэй, опередив её панический вопрос. – Он просто лежал на дороге.

– Жив?

– Да!

Таша облегчённо выдохнула.

– На первый взгляд ничего страшного, – выпрямившись, констатировал Арон. – Но он без сознания.

– Значит, придётся взять его с собой?

– Нас никто не заставляет.

– Кроме совести. – Из-под намокшего капюшона Таша оглядела тёмное поле по одну сторону дороги и лес по другую, пытаясь понять, откуда мальчишка мог тут взяться. Всмотрелась в дождливую темноту, силясь увидеть его лицо. – И как же мы его повезём?

– Очень просто. – Вернувшись к седлу, дэй достал из котомки моток недлинной веревки. – Я иду пешком. А вы, чтобы не простудить наших и без того болезненных спутников, бросаете меня и едете с ними в Приграничное.

Таша уставилась на него во все глаза.

– Ещё что придумаете?

– Боюсь, ничего. Четырёх седоков на коне никак не разместить. Это единственный выход.

– Нет, это не выход! Вы… всё равно при скачке и он, и Лив упадут, если их не держать, а я не смогу держать обоих!

– Почему же? Лив придержите, а его привяжем к коню.

– У вас нога повреждена!

– Да, и я не смогу идти быстро. Потому вы меня и бросите.

– Арон, хватит геройствовать!

– Это не геройство.

– Вы не дойдёте!

– Я не так слаб, как вы думаете.

– Вы…

– Таша, ну почему вы снова мне не верите?

Принц досадливо фыркал и бил копытом – мокнуть под дождём ему не нравилось.

– Поверьте, – произнёс дэй с мягкой убедительностью, – смерть в мои ближайшие планы не входит. Есть дела поинтереснее.

– Я могу снова перекинуться…

– А вот это уже геройство, Фаргори-лэн. Если кому-то и рисковать, то не маленькой девочке.

– Я не… – Таша запнулась: только упрямые дети в ответ на подобное кричат, что уже не маленькие. – Мне не семь лет!

– И не столько, сколько мне.

– Я никуда не поеду без вас.

Дэй помолчал.

– Там, в лесу, есть люди. Королевские рыцари. Я слышу их, – сухо сказал он потом. – Они идут сюда. Выслеживают нашего найдёныша.

В этот миг Таше наконец стала ясна причина, по которой Арон так настойчиво отправлял её вперёд.

– Рыцари? – Таша уставилась на мальчишку, беспомощно мокшего в грязи. – И что он такого сделал, что за ним охотятся королевские рыцари?

– Не самое подходящее время для объяснений. Но ничего, за что он бы не заслужил нашей помощи.

– И вы собираетесь… отправить нас в безопасное место и…

– Просто сбежать – не выход. Они найдут мальчика в любом случае. Они придут за ним. Мне хотелось бы уберечь и нас, и его от этого визита.

– Арон…

– Пересаживайтесь вперёд. И берите Лив, – непреклонно сказал дэй. – Я отправлюсь за вами, как только закончу здесь.

Сопротивляться было бесполезно.

Таша обречённо переползла через низкую спинку седла, притянув к себе сестру. Угрюмо смотрела, как дэй, подхватив мальчишку на руки, усаживает его на коня: Таша лишь мельком увидела юное бледное лицо с потёками крови, размытой дождём.

– Теперь не упадёт. – Вытянув руки найдёныша так, чтобы они обхватили шею Принца, дэй некрепко связал ему кисти. – Развязать узел по приезде вам труда не составит. – Арон отступил на шаг. – Как прибудете, немедленно согрейтесь. Лучше всего в ванне. Не дожидайтесь меня, идите спать. И в мокрой одежде ложиться не вздумайте, пусть её высушат.

– Арон, а если…

– Вперёд.

Таша закусила губу.

Не может она уехать. Не может, не должна она так его оставлять.

Но…

…с другой стороны – кто он тебе?

…если уж он так хочет…

Таша сердито тряхнула головой. Одной рукой сжимая поводья, крепче обняла сестру. Крикнула «пошёл», и Принц порысил сквозь стену дождя в черноту.

Когда она обернулась, позади оставалась лишь мгла.

К моменту, как конь прорысил в ворота трактира, ливень уже утих и ночь моросила колючими дождинками, отбивая на железных крышах звонкую стаккатную дробь.

Свет из окон чуть рассеивал тьму жидкого воздуха. На грубых булыжниках забора играли золотистые отблески. В цвергском Приграничном всё было каменным, начиная от стены вокруг поселения и заканчивая невысокими домишками. Ни стражи, ни привратников на въезде не встретилось: чёрные цверги, жившие под сводами гор, относились к чужакам опасливо, но белые цверги, обитавшие на землях предгорья, радушно встречали путников.

Таша подъехала ближе, и дверь трактира – двухэтажного, тоже каменного – тут же распахнулась. Помахивая раскрытым зонтом, под ливень выскочил услужливый цверг; как только Таша сползла с коня, он не замедлил вскинуть руку, чтобы укрыть зонтом новую постоялицу.

– Свезло же вам с погодкой в дорогу!

Представитель коренного населения Подгорья был низкорослым, но куда выше, чем ожидалось; в детских книжках цвергов часто рисовали похожими на карликов или странных детей, которые выросли, забыв вытянуться, однако в действительности радушный абориген и невысокая Таша были почти одного роста. Круглое румяное лицо чисто выбрито, нос крючком, волосы курчавятся над чуть заострёнными ушами – черта, по которой Подгорный Народ точно не спутаешь с людьми. Нарядился цверг экстравагантно: небольшое брюшко скрывал камзол с самоцветными пуговицами и пышным воротником, на ногах блистали лаком сапоги с золотыми пряжками.

Прижав к себе Лив, Таша пригнулась, чтобы уместиться под зонтом. Пусть она и вымокла до нитки, но избавиться от ощущения капель, колотящих по макушке, уже казалось блаженством.

– Как же вас в ливень такой понесло? Издали ехали, небось? Не повезло, ох не повезло! – цверг тарахтел зычным басом с безукоризненным аллигранским выговором, лишь букву «р» раскрашивал характерной хрипотцой. – Бориэн Ридлаг, содержу это скромное заведение. К вашим услугам. Что с вашим спутником? А, даже с обоими… Лин!

Он прикрикнул что-то на другом языке, состоявшем из одних согласных, и по лужам от дверей трактира прошлёпал ещё один цверг. Похоже, слуга. Необъятный плащ полностью скрывал фигуру и лицо, но Таша заметила, что цверг ниже её на полголовы; выслушав короткое распоряжение трактирщика, он молча привстал на цыпочки, чтобы распутать узлы на запястьях мальчишки.

– Лин отнесёт мальчика в комнату, – добавил господин Ридлаг на нормальном аллигранском (хотя если вспомнить, что цверги и альвы уже жили в Долине, когда в Аллигран прибыли люди со своим языком, ещё вопрос, какой язык считать нормальным). – А то у вас своя ноша.

– А… ему не будет тяжело?

Лин в ответ только хмыкнул. Кажется, с лёгкой иронией.

– По-вашему, если мы ростом чуть пониже вашего, так уже и силой обделены? – прохладно уточнил трактирщик.

– Извините. Не хотела вас обидеть. – Таша смущённо наблюдала, как слуга-цверг преспокойно сдёргивает мальчишку с коня и подхватывает на руки прежде, чем тот успел упасть. – Я читала, что цверги силой превосходят людей, просто в первый раз сталкиваюсь с вами и… неудобно, что вам придётся тащить кого-то…

– Больше нас? Не вы первая, не вы последняя, – проворчал господин Ридлаг, смягчившись. – Милости прошу в «Каменную корону».

Подоспевший конюший попытался увести Принца, но конь не обратил на него ни малейшего внимания, страдальчески глядя на хозяйку.

– Иди с ним, ясно? – устало велела Таша, перехватывая спящую Лив. Намокшая одежда и долгий переезд делали сестру тяжелее вдвое. – О тебе позаботятся.

Вяло фыркнув, жеребец всё же поплелся в конюшню.

Перекинув мальчишку через плечо, Лин понёс его в трактир с небрежной лёгкостью паладина в отставке. Таша с гостеприимным хозяином пошли следом. Оказавшись под железной крышей, поющей под иссякающим дождём, девушка чуть не мяукнула от счастья – за высокой скрипучей дверью было восхитительно тепло и, главное, сухо.

– Комнату на ночь? – господин Ридлаг прошёл к гранитной конторке, чтобы открыть гостевую книгу. Вместо привычных волшебных огоньков помещение, отделанное светлым камнем, озаряли обычные свечные фонарики. – Или не одну?

Мальчишку уложили на дубовую скамью, под настенными часами – маятник часов мирно оттикивал пять моментов после полуночи. Слуга безропотно ждал рядом.

– Одну, на четверых. Если есть, – решила Таша. Наёмники, конечно, должны были остаться далеко, но в такой ситуации лучше не разделяться. – Два ужина… один без мяса. Но позже. Лекарь у вас есть?

– Я немного обучался знахарству, – скромно ответил трактирщик.

– Можете осмотреть юношу? – опустив Лив на соседнюю скамью, Таша черкнула в книге вдохновенную закорючку. – Мы нашли его на дороге без сознания…

– Могу. А с девочкой что?

– Лив… спит. – Таша поколебалась секунду. – Не могли бы вы и её осмотреть?

– Конечно.

Попытавшись благодарно улыбнуться, Таша скинула с головы надоевший капюшон.

– Скоро сюда прибудет… должен прибыть… дэй. Ему за тридцать, темноволосый, в чёрной фортэнье. Наверное, спросит меня. Скажете ему, где моя комната?

– Конечно… Фаргори-лэн. – Заглянув в гостевую книгу, господин Ридлаг выложил ключ на крапчатую серую столешницу. – Осмотрю ваших спутников чуть позже.

Обменяв ключ на монеты, Таша вновь подхватила сестру на руки. По гулкой каменной лестнице поднялась наверх – слуга, несший мальчишку, тенью последовал за ней.

Отпереть нужную дверь одной рукой оказалось нелегко, но Таша справилась. Опустив сестру на ближайшую койку, она встряхнула руками, нывшими от тяжести. Оглядела маленькую комнату в поисках светильника; на четыре узкие кровати приходились две тумбочки, под окном приткнулся небольшой стол с задвинутым под него табуретом, у двери стоял пошарпанный шкаф для одежды. Учитывая скромные размеры комнатки, свободного места в ней по сути не было.

– У нас только свечи, – голоском неожиданно высоким и нежным, точно переливы флейты, заметил слуга.

Бережно уложив мальчишку на соседнюю кровать, цверг достал свечу из ближайшей тумбочки, сгрёб со стола огниво и, когда неверный огонёк рассеял мрак, снял капюшон.

– Их надо раздеть. – Служанка откинула за спину полы мокрого плаща. Говорила она с небольшим акцентом, но бегло и абсолютно свободно. – Одежду повесим внизу, у огня, за пару часов высохнет… вашу тоже. Мальчика и отмыть не мешает – кровь, грязь, ужас! Что такое с ним делали?

Лицо её было круглым, темноглазым, пухлогубым. С гладкой белой кожей. Светлые волосы колечками вились на висках, спускаясь с плеча короткой косой. Длинное серое платье и простенький белый фартук лишь подчёркивали, что женщина в теле, но в её случае это смотрелось достоинством.

– Ожидали увидеть бороду? – заметив Ташин взгляд, фыркнула служанка. – Раздевайте девочку, мальчиком я займусь.

– А раздевать…

– Надо всё снять, всё! Не то застудят себе чего-нибудь. Одеялами накроем, а я потом грелки принесу.

Старательно не глядя в сторону соседней койки, Таша принялась выпутывать Лив из тяжёлого, липнувшего к коже плаща.

Спустя пару моментов, прикрыв мальчишку одеялом, служанка вытерла мокрые руки о фартук:

– Пойду принесу вам воды. Пока отмокать будете, я одежду развешу.

– А у вас нет водопровода?..

– Есть, почему же. Но из кранов холодная идёт, а вам же горячую надо. Вся магия, что нагревателей, что светильников, вчера иссякла с чего-то, а колдун наш знакомый никак времени не найдёт заглянуть, починить, – посетовала служанка по пути к двери. – У нас пожар был пару лет назад, мы после этого от газового света и нагревателя избавились – магические безопаснее, да вот жалеем иногда… ничего, на выходных ученики Школы на практику должны заглянуть…

Канделябр пришлось водрузить на край каменной раковины. Хорошо хоть два ведра воды оказались действительно горячими. Когда над чугунной ванной завился водяной пар, Таша наконец стянула плащ и раздражавшее мокрое платье.

– Бельё не носите? – невзначай спросила служанка, собирая одежду, пока Таша растягивалась в горячей воде.

– Ношу. – Она запрокинула голову, намочив волосы. Живительное тепло медленно расползалось по телу от кончиков пальцев до самой макушки. – В особые дни.

– То-то смотрю, вы плащ не снимаете. – Женщина скатала плащ и платье в единый мокрый куль. – Мокрое-то, поди, облипает всё…

Таша не стала объяснять, что при перекидке любой предмет одежды становится обузой.

– Извините, – сонно сказала она вместо этого, – хотела спросить…

– Да?

– Цвергка, цвергиха или цвергесса?

Служанка, усмехнувшись, толкнула дверь ванной:

– Лучше просто Нирулин.

Когда Таша, завернувшись в длинное льняное полотенце, вернулась в комнату, служанка раскладывала вокруг Лив кожаные грелки.

– Господин Ридлаг просил передать, что с детишками всё в порядке, – доложила она под аккомпанемент возобновившегося ливня, яростно колотившего в ставни. – Признаков проклятия или другой вредоносной волшбы нет. Но как проснутся, я им па́рки принесу… за счёт заведения. Вам уже принесла, не помешает.

Таша взяла кружку, дымившуюся на столе. Внутри всплеснулся горячий напиток приятного бежево-золотистого цвета.

– Что это?

– Парки, – повторила служанка, накрыв Лив, заботливо подоткнув шерстяное одеяло. – Молоко, мёд, цветочная пыльца. Кое-какие травки.

– Безобидные хоть травки?

– Я этим дочку свою лечу. Три годика ей.

Принюхавшись, Таша действительно опознала молоко, мёд и душистую цветочную смесь: родиолу, заманиху, зверобой, цикорий, шиповник…

Питьё оказалось восхитительно вкусным. Стоило отпить ещё немного, и выматывающую усталость сменила приятная расслабленность.

– Нравится? – улыбнулась Нирулин, глядя, как Таша довольно облизывает губы.

– Не отказалась бы узнать рецепт.

– Даже я его не знаю. Парки варят чёрные цверги, в Камнестольном. Нам сюда доставляют в бочках, остаётся только подогреть. Хотя парки и в холодном виде целебных свойств не теряет…

В голосе служанки прозвучала не то грусть, не то зависть – и Таша не сразу вспомнила, почему.

Цвергам недоступна была людская магия. Поэтому в цвергских городах вместо магических огней в ходу был газовый свет. Зато цвергские боги уготовили своим детям иной дар: магию земли, силу управлять металлами и камнем, вдыхать жизнь в неодушевлённые предметы. Железные кони, которых Таша однажды видела в Нордвуде, её куклы, щётки и швабры, сами прибиравшие дом, – всё это делали цверги. Только чёрные, те, что никогда не покидали Подгорье. По крайней мере, при свете дня.

Цвергов делили на чёрных и белых вовсе не по цвету кожи, хотя у чёрных она была темнее. Первые обращались в камень, стоило им выйти на солнечный свет. Вторые могли свободно разгуливать под небом, но не владели силами чёрных собратьев. Даже захудалую кукушку для часов не заставили бы запеть. Поговаривали, что прародитель белых цвергов так хотел любоваться солнцем, что заключил сделку с нечистыми силами и купил возможность жить под светом дня – в обмен на магию, дарованную ему богами истинными.

Люди считали это просто мифом. Цверги верили в этот миф. Во всяком случае, белые цверги у чёрных были не в чести. Им не доверяли секреты своего народа (вроде рецептов чудодейственных напитков). Они никогда не смогли бы стать жрецами, не смогли бы занять важный пост при дворе. Цверги твердили, что истинные боги не станут покровительствовать отступникам, променявшим свою природу на прогулки под полуденным небом. Согласно цвергской религии, как и людской, магию даровали свыше, божественным благословением; а если у белых цвергов отбирали дар, присущий всем чёрным в большей или меньшей степени…

– Ужин сейчас нести? – помолчав, спросила Нирулин.

Живот заискивающе уркнул.

– Давайте, – махнула рукой Таша. – Один.

– А второй?

– Он для моего спутника, когда он подойдёт.

Ужин – вкуснейшую запеканку с птицей, луком и тончайшими ломтиками клубня эрсы – Таша уплетала, слушая, как в ванной Нирулин обмывает их найдёныша. Глотнув парки, посмотрела в темноту за закрытым окном.

Сколько они ехали – час, больше?

Сколько нужно времени, чтобы пройти эту дорогу пешим?..

– Свечи в верхнем ящике тумбочки, – доложила Нирулин, возвращая мальчишку в постель. Таша отвернулась, даже несмотря на то, что найдёныша запеленали в полотенце не хуже грудного младенца. – Ещё что-нибудь?

– Как наша одежда?

– Принесу, как высохнет. – Сменив полотенце одеялом и обложив мальчишку приготовленными грелками, Нирулин удовлетворённо выпрямилась. – С ужином закончили?

Забрав поднос с опустевшей тарелкой, Ташу оставили наедине со спящими – и, подвинув стул к кровати мальчишки, она как следует рассмотрела причину отсутствия Арона.

Мирно посапывающая причина оказалась белокожей, слегка конопатой. Мокрые тёмные вихры липли к тонкому личику с почти девчачьими чертами, длине ресниц позавидовали бы многие прекрасные лэн. Парнишка казался не старше Таши – и очень, очень безобидным.

И чем только он насолил королевским рыцарям?..

Таша вновь посмотрела в окно. Подперев подбородок рукой, прислушалась.

…дождь, сонное сопение Лив и мальчишки, шаги, разговоры, деловитые крики откуда-то со двора…

…тьфу, и не стыдно им этим за соседней стеной заниматься?

Голоса Арона, который она так надеялась услышать, не прозвучало – и, нервно потеребив край своего полотенца, Таша встала.

Нечего сидеть у окошка по образу и подобию пленной принцессы. Лучше уж мокрую сумку разобрать.

Хлеб отправился на выброс, как и вымокшее мясо. Перчатки Таша кинула на стол – просушить. Гербовые печати Бьорков и Морли вместе с другими украшениями покоились в мокром бархатном чехле; вытаскивать их Таша не решилась, так что сунула в ящик тумбочки, как есть. Кошель и нож легли туда же.

Осталось последнее.

Бросив на пол опустевшую сумку, Таша повертела в руках оставленное наёмниками зеркало.

То, что зеркала – не игрушки и не безделушки, в Аллигране поняли давно. С помощью зеркал общались, шпионили, перемещались в пространстве и даже убивали. До недавних пор всё это было доступно лишь магам да знати, которая могла позволить себе покупку магических зеркал; но потом на троне оказался Его Величество Шейлиреар, и он отдал приказ организовать в крупнейших городах зеркальных дел конторы.

К примеру, так называемые «двусторонние зеркала» были известны давно. Парные зеркальца, соединённые чарами, служили надёжнейшим средством связи. Отдав одно из них другу, а второе оставив себе, достаточно было посмотреть в своё и позвать владельца другого, чтобы он проявился в твоём зеркале, а ты – в его. Естественно, такие зеркала внедрили в конторы: обратившись в любую из них, ты мог за считаные медяки связаться с филиалом на другом конце королевства. Нужно передать кому-то срочную весточку? Пожалуйста, диктуй текст для передачи – и спустя пару часов твоё сообщение опустят в почтовый ящик адресата, записанное на бумажном квитке.

Потом конторы позволили людям путешествовать. Заплатив разумную сумму в серебряных князьях, клиент отправлялся в зал, где на стенах отражали друг друга тридцать шесть зеркал: порталы в тот или иной город Срединного королевства. Шагнув в одно из них, выходил ты уже в другой конторе. Выход мог располагаться хоть за тысячу вёрст от входа. Груду вещей с собой, конечно, не возьмёшь, дозволяли брать лишь то, что можешь нести в руках, – так что обозы, кареты и экипажи продолжали исправно бороздить аллигранские дороги. Но быстрые и комфортные зеркальные путешествия пользовались всё большим успехом.

Три года назад Его Величество шагнул ещё дальше. Парочка новых реформ, финансирование исследований, которые позволили упростить и удешевить производство, привилегии магам-зеркальщикам – и двусторонние зеркала упали в цене так, что купить их теперь могли и зажиточные крестьяне. Таша до сих пор помнила цитату из королевской речи в новостном листке: «Каждая мать должна иметь возможность всегда связаться с ребёнком, как и жена – с мужем». А потом те же умники-зеркальщики придумали, как сделать двусторонние зеркала многосторонними, и связываться отныне можно было не только с владельцем единственного парного зеркала, а со всеми владельцами таких же зеркал по всей Долине… Правда, на эту диковинку цена пока ощутимо кусалась, но король обещал над этим работать.

И ведь работал. За годы его правления (некоторые отсчитывали их с момента, как Шейлиреар занял пост Советника по финансовым делам) королевство шагнуло вперёд больше, чем за пару предыдущих веков. Прогресс ведь как снежный ком: достаточно чуть подтолкнуть, придать направление, и вот он уже мчится с горы, с каждым моментом набирая ход, пожирая снег у себя на пути, обращая его в собственную толщину…

…серые глаза, чёрный сюртук, яблоко в карамели, фонтан на рыночной площади…

Непрошеные воспоминания сами всплыли перед глазами – но сейчас думать о той встрече, когда Таша первый и единственный раз воочию увидела короля, не хотелось.

В общем, оставалось понять, что за зеркало угодило к ней в руки. Магическое, это ясно, но какое? Двустороннее? Многостороннее? «Наблюдатель» – шпионская безделушка, которая показывает происходящее в любой точке Долины?..

Таша пробежалась кончиками пальцев по холодному золоту крышки и затейливым завиткам рунной гравировки. Открыла зеркальце, пытаясь поймать в отражении пламя свечи и бросить на стену зайчик, но поймался мрак тёмного угла – и из неровно-серого почему-то отразился непроглядным, липким, всепоглощающим…

…словно виденным где-то – не наяву…

Подчиняясь резкому движению пальцев, зеркальце захлопнулось с тихим щелчком.

Ладно. Если хочешь разобраться в природе такой вещи, всяко лучше доверить это специалистам. На знаменитом Подгорном рынке наверняка сыщется кто-то, кто смыслит в зеркалах побольше неё.

Оставалось дождаться времени, когда он откроется, и не спятить от беспокойства.

Бросив артефакт по соседству с ножом, Таша задвинула ящик, в который раз покосилась в сторону окна – и, крепче завязав полотенце, растянулась прямо поверх шерстяного одеяла.

Когда донёсшиеся снизу удары часов возвестили о наступлении второго часа утра, Таша смотрела в потолок.

Она прикинулась спящей, когда в комнату прокралась Нирулин, чтобы сунуть высохшую одежду в шкаф. Таша оделась – сразу после её ухода – и в который раз попыталась уснуть. Получилось только снова погрузиться в круг мучительных домыслов, куда запропастился дэй, которого она бросила на растерзание рыцарям.

Я не волнуюсь, думала Таша. Абсолютно. Он ведь не может идти быстро.

…поэтому ты так сосредоточенно выщипываешь одеяло?

Пальцы судорожно скатывали выдранную шерсть в комки.

…с другой стороны, она ведь не ссаживала его с коня. И, судя по тому, как дэй разобрался с эйрдалями, бояться стоит скорее за рыцарей, чем за него. Хотя эйрдалей было всего двое, да и кого попало в гвардию Его Величества не берут…

Отшвырнув очередной комочек шерсти, Таша повернулась набок и уставилась на свечу: уже второй огонёк дрожал, готовясь утонуть в восковой лужице, пока малодушный голосок на задворках сознания снова шептал «кто он тебе». И «он тебе не друг, чтобы так за него переживать». И «если он не придёт, может, оно и к лучшему – ты ведь до сих пор толком и не знаешь о нём ничего»…

Когда Таша снова открыла верхний ящик тумбочки – со свечами – пальцы ощутили деревянную пустоту.

Сердце ёкнуло, предвосхитив шипение гаснущего огня.

Нет, только не…

Темнота навалилась удушливой массой, погребая под толщей непроглядного чёрного кошмара. Спотыкаясь, Таша подбежала к окну; распахнула ставни, высунулась наружу, позволив дождю коснуться лица лёгкими холодными пальцами. Опершись ладонями на каменный подоконник, наконец смогла выдохнуть – пятна света, расплывшиеся на земле внизу, отрезвили её.

Он спас меня, сказала Таша трусливой спорщице в своей голове. И Лив. Мы у него в долгу. Это всё, что имеет значение.

И теперь…

Повернуться лицом к мраку, ждавшему за спиной, стоило ей дрожащих рук и тошноты, подкатившей к горлу. Хотя это было неважно. Важно было то, что где-то в беде остался единственный человек, который помог ей, когда не помог бы никто. Благодаря которому она не осталась абсолютно одна – с болью и бедами, которых хватило бы на десятерых.

Поэтому, глотнув воздуха, словно перед нырком, Таша подбежала к шкафу, выдернула оттуда плащ…

И, рванув дверь на себя, с разбегу ткнулась лбом в складки чёрной накидки.

– И почему вы до сих пор не спите?

Мягкий вопрос и вопросительный лучистый взгляд заставили Ташу растерянно попятиться в ненавистную темноту.

– А… я… по делам. – Она впилась глазами в освещённый проём за спиной дэя, глубоко дыша – прекрасно понимая, как жалки её попытки врать чтецу. – Вы… всё в порядке?

– К сожалению, преследователей нашего найдёныша защитили от чтения лучше, чем я думал. Я не сумел сбить их со следа. Впрочем, меня они не заметили, а не найдя мальчика в лесу, отступили. В любом случае мы выиграли время.

– И почему вы… так долго?..

– Моя рана недвусмысленно давала о себе знать. Видимо, сырость. Хотя вы сами говорили, что прогуляться под дождём неплохо, тем более когда знаешь, что в конце пути тебя ожидает пища и кров – а если б я бежал, это уже не было бы прогулкой… – Арон вошёл в комнату, впуская внутрь свет из коридора, позволив Таше вдохнуть капельку свободнее. – По прибытии мне посчастливилось натолкнуться на вашу служанку. Мне доложили, что вы благополучно спите. Я заглянул в таверну: счёл невежливым будить вас звоном посуды. Посидел у камина, решив дождаться, пока высохнет моя одежда… и вот я здесь.

Таша всматривалась в тени на его лице.

– Дайте пройти, – прошелестела она затем.

– Таша…

– Дайте. Пройти.

Когда дэй посторонился, стрелой вылетела в коридор и побежала, куда глаза глядят.

В тот момент они глядели на лестницу: та изгибалась двумя пролётами, ограждёнными витыми шершавыми столбиками неполированного камня. Правда, уже на третьей ступеньке Таша поняла, что спускаться в холл и наткнуться на кого-нибудь ей хочется меньше всего – и, покрутившись бешеным волчком, села прямо у перил, обняв руками колени.

Спустя момент на ту же ступеньку беззвучно опустилась шёлковая тень.

Некоторое время оба молчали.

– Таша, простите, я не…

– Вы сказали, что не знаете, хороший ли я человек. – Таша говорила чуть громче шёпота, на грани между голосом и безмолвием. – А теперь знаете?

Сквозь частокол каменных перил она смотрела на часы в холле, укоризненно тикавшие бронзовым маятником.

– Вы думаете иначе?

Она могла бы просто сказать «вам это и так известно». Кому, как не чтецу, сидевшему с ней бок о бок, могло быть это известно.

Кому, как не дэю, она могла исповедоваться в том, в чём не могла исповедоваться никому и никогда.

– Я эгоистка. Я успокаивала себя тем, что вы никто для меня. Вы спасли меня, вы помогли мне, а я думала, что, может, будет лучше, если вы не вернётесь. Вы вернулись, а я разозлилась, что вы заставили меня напрасно волноваться.

Она сама не знала, почему говорит это. Здесь, сейчас, так легко. Ей не свойственна была откровенность – по многим причинам. Включая ту, что от откровенности её отучали с детства.

Может, именно поэтому слова сами рвались наружу, пользуясь единственной возможностью быть высказанными тому, кто и так их знает. Для кого они всяко не стали бы неприятным открытием.

– Я лгунья, – продолжила Таша, не дождавшись ответа. – Я вру всю свою жизнь. Тем, кого больше всех люблю. Сестре. Другу. Маме. Даже маме я не могла сказать всего, что думаю, потому что она никогда не простила бы мне этого. Если бы Гаст узнал, кто я, он отвернулся бы от меня. Если бы Лив узнала, кто я… может, и не отвернулась бы. Она храбрая, может не испугаться оборотней. Но обиделась бы, что мы с мамой не сказали ей раньше. – Смешок, сорвавшийся с её губ, больше походил на хрип. – Это не очень легко: жить и знать, что никто и никогда не примет тебя таким, какой ты есть. Не примет всего тебя.

Арон молчал. Не в силах дальше созерцать гнетуще пустой холл, Таша повернула голову, чтобы встретить его взгляд: долгий, пристальный, странный. Будто то, на что он смотрел, причиняло дэю почти боль.

– Что? – сказала она, всплеск отчаяния спрятав за вызовом.

– Вы напомнили мне… кое-кого, кого я знал очень давно. – Арон поднял руку, чтобы сухими пальцами коснуться её лба. Начертал на коже три короткие пересечённые линии: благословение, заканчивавшее исповедь, отпускавшее грехи. – Вы хороший человек, Тариша Фаргори. Один из лучших, которых я видел за свою немаленькую жизнь. – Он осторожно, неторопливо встал – чтобы, протянув ей обе руки, помочь подняться. – Другой не сорвался бы в ночь спасать почти незнакомца.

– Это было ни к чему.

– Это не отменяет благих намерений. Я видел все ваши проступки. Всё, что вы считаете таковыми. Ни один из них недотягивает до того, что делает человека плохим. До того, что заставило бы меня от него отвернуться. – Его улыбка проявилась только в глазах. – Можете мне верить.

Позже, лёжа в кровати, слушая шёпот дождя и мерное дыхание спящих, глядя, как золотятся на стене отблески свечи (дэй не поленился сходить и попросить новую), Таша негромко окликнула его по имени:

– Арон…

– Да?

Она знала, что фразой «можете мне верить» прискорбно часто приправляют ложь. Но ему почему-то верила. Наверное, потому что служитель Богини не стал бы давать благословение тому, кто этого не заслуживает. Особенно вне церковных сводов.

Особенно чтец.

– Я… рада, что мы встретились.

Шестиконечный крест, начертанный на её лбу, ослабил ещё один тугой узел вины и боли. Живший в ней так долго, что успел стать неотъемлемой частью её самой.

Таша пока не знала, не завяжется ли он снова – ещё крепче, – но одна возможность проверить это стоила многого.

– Я тоже рад, Таша.

Его улыбку она не видела, но услышала – и, подложив руку под голову, закрыла глаза, зная, что теперь заснёт спокойно.

* * *

Зеркальце опустилось на стол с тихим звяком.

Он глотнул бренди. Чудесный букет… шестнадцать лет выдержки, год Белой Кошки. Не самый удачный год, но сбор вышел хороший.

Никто и ничто не подводит ожиданий. Фигуры исполняют роли, как по нотам. Как и следовало ожидать.

Он отставил фужер и встал.

Вот и настала пора немного форсировать события…

– Уже уходите? – Альдрем подхватил бокал. – Поспали бы. Вчера ночью глаз не сомкнули, да и днём…

– У наёмников всё готово. С обозом. Пятнадцать пленников. – Он прошёлся по комнате, и пустота эхом отразила его шаги. – Всё же я не ошибся, когда выбрал эту четвёрку.

– Потому что все четверо заслуживают казни, которой вы их щедро наградите?

– И это тоже.

Альдрем задумчиво крутанул бокал за ножку:

– Главное, что они не задают вопросов.

– Наёмники редко задают вопросы. Но у этих, похоже, любопытство отсутствует начисто.

– И моральные принципы заодно?

– Принципы у наёмников – тоже нечастое явление. Профессия обязывает.

– Но им приходится убивать. Не одного и не двух. Многие не связываются с… особо деликатными делами.

– Они знали, на что шли. И головорезами стали задолго до знакомства со мной.

– С тем, кого они знают, как вас.

– Это верно. – Он отстранённо посмотрел на пламя, догоравшее за витой решёткой. – Всё-таки обозы – не самый безопасный способ путешествия. Сегодня многие в этом убедятся…

Глава седьмая

Ничего кроме тьмы

Открыв глаза, Таша обнаружила, что Арона нет. Впрочем, нельзя сказать, чтобы это обстоятельство её озадачило: кто-кто, а дэй имел право гулять сам по себе.

На столе уже поджидал завтрак. Прежде чем взяться за нежную поджарку из взбитых яиц, Таша, украдкой оглянувшись на спящего мальчишку, достала из ящика чехол с украшениями и вытянула оттуда прозрачный камешек в золотой оправе: зеленоватый – сейчас, а ночью, при свете огней – фиолетово-красный, с пурпурными искрами в багровой глуби.

Корвольф, камень-оборотень…

…«это – корвольф. «Сердце оборотня», так этот камень прозвали. По ночам он меняет цвет. Мне тоже его подарила мама, чтобы я всегда помнила: как бы ты ни менял обличья, главное – остаться собой»…

Мамин голос прозвучал в памяти до боли ясно.

Набросив золотую цепочку на шею, Таша тихо заправила её под рубашку.

Ленмариэль Бьорк носила этот кулон не снимая – до того, как стала Мариэль Фаргори. Таша так делать не осмеливалась: кошка или птица с подобным украшением могла привлечь ненужное внимание. Но сейчас напоминание о грани, которую она не должна переступать, было важнее осторожности.

За последние дни она подходила к ней слишком часто.

Вернув чехол на место, неслышно задвинув ящик, Таша села за стол, чувствуя, как греется на груди прохладное золото.

После еды она в очередной раз попыталась разбудить Лив. В очередной раз – безуспешно. Зато мальчишка на соседней кровати вздрогнул и заворочался, когда Таша негромко позвала сестру. Ладно, и ему пора в себя прийти… хоть выяснят, кого они подобрали.

Положив одежду мальчишки в изножье постели, Таша вышла и прислонилась спиной к закрытой двери.

Скрип кровати. Шуршание босых ног по тростниковому ковру. Одёжный шелест. Хм, и обязательно прыгать на одной ноге, когда штаны надеваешь?.. О, похоже, ещё и упал. Хорошо бы шишку не набил.

Вроде бы всё…

На всякий случай досчитав до пяти, Таша вернулась в комнату.

– Доброе утро, – осторожно сказала она, прикрывая дверь.

Мальчишка уставился на неё во все глаза – светло-васильковые, со странным жёлтым ободком вокруг зрачка. Потом переступил с одной несуразно-длинной ноги на другую и зачем-то поднял правую руку: Таша заметила, как светится на указательном пальце рунной зеленью серебряное кольцо.

Когда её повалили на пол, она даже не сразу поняла, что произошло. Но цепкие руки на горле не оставили времени на изумлённый ступор.

Спустя три удара сердца в руках мальчишки уже извивалась кошка с травянистым камнем на шее, отпихивающая лапками пустое платье. Тот остолбенел – ровно до мгновения, пока его с мстительным шипением не полоснули когтями.

Должно быть, вошедший Арон застал прелюбопытную картину: кричащий паренёк отчаянно пытается отцепить от своего предплечья пушистый и очень сердитый белый комок…

– Прекратить.

Повторять дважды дэю не пришлось.

Мальчишка замер со вскинутой рукой. Кошка разжала когти и приземлилась на кровать, чтобы забиться под одеяло.

– Ты что творишь, свинтус?! – высунув голову, выкрикнула Таша обиженно. – Я на дороге его подбираю, лекаря ему ищу, за постель плачу, а он…

– Молчи, порождение Мирк! – ответил свинтус с максимальным достоинством, с каким только может говорить нескладный взъерошенный мальчишка, потирая руку, процарапанную даже сквозь рубашку. – Лучше бы я умер на той дороге, чем попал в лапы… эм… постойте. – Он уставился на Арона. – Вы ведь дэй, да?

– Поразительно точное наблюдение, – сдержанно откликнулся тот.

– Служитель Богини? И… с этой?! Она же оборотень!

– Я знаю.

– Вы что, её взяли на воспитание? Хотите спасти душу монстра, упорствующего во грехе?

– В данный момент я жду, пока вы извинитесь перед моей спутницей за столь нерадушное приветствие.

– Я? Извинюсь?! Перед…

– Джеми Сэмпер, я жду. Пока терпеливо.

Васильковые глаза расширились, когда мальчишка попятился к окну:

– Откуда вы знаете моё имя? Кто вы вообще…

– Нет, я не имею никакого отношения к компании, наведавшейся вчера в штаб-квартиру. Просто я не самый дурной чтец. И нет, я не лгу. Иначе сейчас вы были бы не в пригорном трактире, а в куда менее приятном месте.

Упершись в стол, паренёк сжал кулаки так, словно готовился в любой момент продираться к выходу с боем.

– Вы знаете про нападение на штаб…

– И не только про него. Как я уже сказал, я не самый дурной чтец. – Арон устало скрестил руки на груди. – Знаете, лучше уступите место брату. Мне кажется, с ним разговор выйдет толковее.

В лице мальчишки проступил почти испуг; Таша, решительно не понимавшая, о чём они говорят весь последний момент, лишь сощурилась недоумённо.

– Брату? Но вы… вы не можете знать, никто не может знать!

– Я знаю, как видите.

– Это невозможно! Двоедушие нельзя чтением… и учитель с Найджем ставили ментальные барьеры… будь вы хоть Мастером Школы, я бы почувствовал столь глубокое…

Мальчишка осёкся. Взглянул на Арона так, будто дэй исчез, и на его месте материализовался дух Ликбера собственной персоной.

– Если только, – сказал он, чеканя каждый недоверчивый слог, – вы не…

– Джеми, дайте слово Алексасу. Я могу вас заставить, но вам это не понравится.

Всё ещё пытаясь понять, что происходит, Таша следила, как потрясённый паренёк закрывает бледно-васильковые глаза…

…и открывает их – синевы пронзительной и ясной, как зимнее небо.

– Стало быть, – сдержанный бархат голоса почти ничем не походил на прежний нервный тенорок, – я должен просто на слово поверить, что нам с братом повстречалась живая и здравствующая легенда, и вы не имеете никакого отношения ни к предателю Венца, ни к псам узурпатора.

Казалось, за секунду найдёныш повзрослел лет на пять.

– Сейчас вы думаете, что я лжец хотя бы потому, что кто-то вроде меня мог бы одеться презентабельнее, – буднично проговорил Арон. – После фокуса с огненной птицей вы подозревали в предательстве названую сестру, но даже Джеми об этом не рассказали. Когда вы ещё были в своём теле, вы тоже читали Джорданесса, но бросили после смерти учителя Рикона, над которой вы плакали, потому что это слишком напомнило вам гибель собственного отца. Об этом вы тоже никому не рассказали, потому что Алексасу Сэмперу не пристало плакать над глупыми книжками.

Юноша расправил плечи. Выпрямился из сутулой полусогнутости, став на голову выше.

– Неплохой трюк, – сказал он, небрежно опершись ладонями на стол.

– Бросьте, Алексас. Будь я слугой короля, вы бы уже отправились в застенки Альденвейтса. Хотя не знаю точно, где Его Величество сейчас предпочитает разбираться с заговорщиками.

– Если верить тому, что я слышал о Его Величестве, он вполне может…

– Вести более тонкую игру? Приставить к вам ложных спасителей, чтобы вы привели их к другим сообщникам? Не спорю, это было бы в его стиле. Но раз уж вы поняли, кто я, могли понять и то, что я едва ли буду служить кому-либо. Особенно Шейлиреару. Если бы и служил – всё, что ему хочется узнать от вас, увидел бы и выдал королю ещё ночью. После чего избавился от вас самым ироничным способом из всех, что вы можете представить. К примеру, заставив забыть о Венце и считать себя сумасшедшим, который слышит в своей голове несуществующего дамнара. – В голосе Арона трещал тонкий ледок сарказма. – Если сомневаетесь в нас, можете выйти отсюда прямо сейчас, и клянусь, больше вы меня не увидите. Если останетесь – обретёте защитника, которого не найдёте больше нигде. Это я могу обещать.

Юноша задумчиво перебирал пальцами по столу.

Лишь сейчас Таша заметила, что рука его успела как-то незаметно оказаться подле пустого подноса с едой, где на грязной тарелке остались её вилка и нож.

– Почему? – скепсис его тона мог бы разъесть ржавчину. – С чего бы вам помогать нам?

– Вы с братом – хорошие люди. В общем и целом. Мой долг – помогать людям, особенно хорошим. Милая лэн, которую едва не придушил Джеми, может подтвердить.

– Милая лэн, к слову, не отказалась бы понять, что здесь вообще творится, – сказала Таша, чей запас терпения и готовности ничегошеньки не понимать стремительно иссякал. – Потому что в отличие от некоторых она, увы, не чтец. И ждёт банальных объяснений банальными словами через рот.

Юноша посмотрел на неё. На Арона. Снова на неё.

Отразив жест Арона, скрестил руки на груди, оставив на подносе нетронутый нож.

– Мудрое решение, – сказал дэй, которому не требовалось слышать вердикт, чтобы узнать его. – А теперь будьте добры объяснить моей спутнице, кто вы и о чём речь. Я мог бы и сам, но вашу историю лучше рассказывать вам.

Юноша рассеянно взлохматил волосы. Неторопливо качнулся с мысков на пятки – двигался он с такой эффектной отточенностью каждого жеста, что любой танцор позавидовал бы.

– Ваше имя, – сказал он, глядя Арону прямо в глаза, не спеша повернуться к Таше. – Чтобы я знал, как к вам обращаться.

– Кармайкл. Арон Кармайкл.

– Отец Кармайкл… – юноша слегка склонил голову. – Подобное знакомство и ваше покровительство – честь для нас. – Наконец повернулся к Таше, чтобы поприветствовать её другим поклоном: куда ниже, приложив ладонь к сердцу, по пути обрисовав пальцами в воздухе витиеватый церемонный вензель. – Прошу прощения за непристойное поведение моего брата, милая лэн. Он… не очень любит оборотней, и тому есть причины. Хотя сколько раз ему говорили не питать необоснованного предубеждения против нелюдей – по крайней мере, пока они не изъявят желания пустить тебя на обед… Позвольте представиться: Алексас Сэмпер.

Ободки вокруг его зрачков золотились солнечными коронками. Непослушные вихры легли с изяществом, секрет которого мечтал бы познать любой франт. Общего же впечатления от внешности, манер и голоса Алексаса Сэмпера с лихвой хватило бы на то, чтобы не просто разбить чувствительное девичье сердце – стереть его в порошок.

К сожалению, Таша убедилась в том, что уже подозревала по книжкам: смазливые молодые люди со склонностью к жестам, рассчитанным на битьё девичьих сердец, были решительно не в её вкусе.

– Тариша. Можно просто Таша, – сказала она, плотнее закутавшись в одеяло. – За брата тоже представитесь?

– А. – Юноша опустился на краешек кровати, элегантно закинув ногу на ногу. – Видимо, вы уже поняли, что у меня… у нас… в общем, две головы в одной.

– Поняла. Не понимаю только, как это возможно.

– Это довольно занятная история. И, боюсь, как бы я ни старался быть кратким, монолог мой выйдет пространным. Отец Кармайкл, не хотите ли присесть?

– Благодарю, не беспокойтесь. – Дэй стоял, прислонившись к шкафу. – Рассказывайте. Начать можете с вашего происхождения, чудесного спасения и нынешнего рода занятий.

Алексас самым внимательным образом разглядывал свои ногти, коротко остриженные, но явно знакомые с пилкой.

– Мы с братом… моим младшим братом, Джеми… родились в специфичной семье. Семье королевских рыцарей. – Начало повести, которая едва ли могла оказаться весёлой, приправила горьковатая улыбка. – Наши отец и мать были кеарами его покойного величества Ралендона Бьорка Девятого.

– Кеары?..

– Личный боевой отряд Его Величества. Рыцари, которые охраняют непосредственно монарха и его семью, а также выполняют особые поручения короля.

– Но если ваши родители были приближёнными последнего из Бьорков…

– Они погибли Кровеснежной ночью. Исполнили свой долг – защищать господина ценою собственных жизней. Мне было пять. Джеми едва исполнился месяц.

Таша смотрела на юношу, чьи родители умерли за её дедушку. Он казался спокойным, лишь призрак печали печатью лежал на лице.

Очередная насмешка Богини. Не иначе.

– Я… сочувствую вам.

– В ту ночь многие потеряли родных. Или собственные жизни. Нам ещё повезло. – Алексас покосился на дверь, будто надеялся сквозь неё увидеть крадущихся шпионов. – Нас с Джеми спас друг родителей. Единственный уцелевший кеар из семерых. Он увёз нас подальше от ищеек узурпатора, в Подгорное королевство. Туда позже прибыли другие выжившие сторонники Бьорков… и там же они создали «Тёмный венец».

Последние слова прозвучали почти шёпотом, но с торжественностью герольда.

– Наверное, я должна была слышать это название, – осторожно произнесла Таша, не дождавшись пояснений, – но оно мне ни о чём не говорит.

– Скверными мы были бы заговорщиками, если б говорило.

Намёк на улыбку, притаившуюся в уголках его губ, подтвердил: театральную паузу Алексас сделал намеренно, рассчитывая услышать вопрос, на который сможет дать предельно эффектный ответ.

Впрочем, едва ли самая помпезная обёртка могла поразить Ташу больше голого безыскусного смысла его слов.

– Заговорщики? Хотите сказать, вы… заговорщики… против Шейлиреара Дарфулла?

– Таша-лэн, если вы думали, что король, пришедший к власти подобным образом, не наживёт себе заговорщиков – вы ещё наивнее, чем кажетесь.

В другой ситуации эта снисходительность могла бы её задеть.

Сейчас Таша лишь подумала, что определённо недооценивала божественное чувство юмора.

– Да, шестнадцать лет назад был создан «Тёмный венец», – продолжил Алексас, удовлетворившись ошеломлением в её лице. – Мы хотели свергнуть узурпатора и восстановить на престоле династию Бьорков. Правда, сперва надо было отыскать того из Бьорков, кто годился для этой высокой цели. Непосредственную наследницу трона убили, ближайших родственников тоже, и за шестнадцать лет мы так и не нашли подходящей кандидатуры, но мы не оставляем надежды… Что такое?

– Кха-кха… нет, ничего. – Таша очень естественно закашлялась: отвернувшись, чтобы юноша не видел её лица, закрыв ладонью дурацкую улыбку, саму растянувшую губы. – Наверное, простыла. Кха. Вымокла под вчерашним дождём.

– Столь хрупкой и прелестной деве нужно беречь себя с двойным старанием, – серьёзно и очень заботливо заметил Алексас. – Так вот… мы не оставляем надежды… вернее, не оставляли, – очень мрачно добавил он, – но об этом чуть позже. Со временем Венец раскололся. Не из-за вражды, просто так удобнее было действовать. «Тёмный венец» остался у цвергов, но образовали второе общество, «Багряный венец», и оно обосновалось в Адаманте.

– В столице? Прямо под носом у короля? – Арон качнул головой. – Смело.

– В том-то и дело. Лучшее место для пряток – то, что у всех на виду. Друг наших родителей остался в Подгорном и возглавил «Тёмный венец». Он взял нас с Джеми на воспитание. Меня лично обучил фехтованию, Джеми определил в ученики к знакомому магистру – у брата обнаружился магический дар… Правда, если я отдавал предпочтение владению мечом, Джеми всё свободное время проводил в библиотеке. И ладно бы только в библиотеке, но этот его Джорданесс…

– «Правила паладина»?

Очередной сюрприз заставил Ташу начисто забыть о притворном кашле.

– Они самые. Джеми, видите ли, после них решил однажды сам стать паладином. Избавлять мир от нечистой силы вроде оборотней и эйрдалей, попутно спасая попавших в беду дев, принести обет целомудрия…

– Воистину благородные намерения.

Голос Арона остался не менее невозмутимым, чем лицо – однако Алексас намёк понял.

– Впрочем, я не о том. – Рассказ продолжился уже без саркастических ноток. – На задания я стал выходить, едва мне исполнилось семнадцать. До поры до времени мне везло, но очередную вылазку мы провалили. Должны были вызволить кое-кого из тюрьмы и попали в западню. Когда меня доставили в штаб-квартиру, я умирал. Наши целители только руками развели, но едва горестная весть достигла ушей Джеми, мой непутёвый брат разразился рыданиями у моего смертного одра и… а что? Говорю чистую правду и ничего кроме правды.

– Я ничего и не…

– Я не вам, Таша-лэн. Я ему. – Алексас постучал пальцем по виску. – Так и норовит перебить… Итак, когда выяснилось, что я вот-вот умру, Джеми потребовал сделать что-нибудь, дабы я, светоч и путеводная звезда его жизни, не покидал этот мир. Ему ответили, что сию бренную плоть спасти, увы, невозможно. Но есть один любопытный обряд, прозванный Двоедушием, суть которого сводится к следующему: мы будем занимать одно тело. Его. Вот это. – Дирижёрский взмах руки, на которой сверкнул рубином крупный перстень, указал куда-то на вихрастую макушку. – Один сможет управлять им, пока другой займёт место стороннего наблюдателя. Потом по обоюдному согласию будем меняться местами. Я не могу перехватывать контроль больше чем на треть суток, даже в совокупности маленьких отрезков. В остальном никаких ограничений.

– И ваш брат согласился.

– Без раздумий. Правда, мнится мне, он не раз раздумывал после – и не раз жалел. Правда, Джеми?.. Да знаю, знаю. Я тоже тебя люблю. – Вздох был легче шелеста погребальных одежд. – Таким образом мы теперь вместе. Навсегда, что бы там Джеми ни думал.

Последнее прозвучало довольно мрачно.

Таша обняла руками колени: словно это могло растопить неуютные колкие иголочки, зашевелившиеся в сердце. Смешливая обыденность, с которой Алексас Сэмпер поведал историю своей почти-смерти, пробирала дрожью сильнее, чем если бы он трагически заламывал руки и утирал скупые слёзы.

– Жить в чужом теле… не представляю, каково это.

– Лучше, чем вы думаете. За год я вполне с ним свыкся. Навыков я не утратил, тело Джеми оказалось даже более гибким, чем моё. Мышечную память, правда, пришлось заново вырабатывать, да и сами мышцы оставляли желать лучшего, но я тренировался, и… хватит ныть! Нет бы «спасибо» сказать, таким телом да не пользовался. Что-что?.. Не смеши меня, ты даже ходишь, как… У меня всё болело не меньше, чем у тебя, если ты забыл. Всё, поговорим позже. Если тебя это действительно так волнует.

– А как вы оказались на дороге?

Невинный вопрос заставил Алексаса недвижно уставиться куда-то мимо её лица.

– Венец раскрыли. Вчера вечером на нас напали кеары во главе с королём. Убили, полагаю, всех, кроме нас и ещё пары счастливчиков. Если нас можно таковыми назвать.

В голосе, в синих глазах, в напряжённых чёрточках, залегших меж ровными дугами тёмных бровей, впервые за весь разговор проступило то, что пряталось под маской наносного веселья и шутовской куртуазности. То, что было пронзительнее боли, чернее отчаяния.

Пустота. Оставшаяся на месте всего, что только вчера составляло твою жизнь.

Пустота, которую Таша знала и понимала слишком хорошо.

– Если вам тяжело говорить об этом, – сказала она, легонько коснувшись плеча под плотной тёмной рубашкой, – думаю, Арон сам может…

– Я в порядке. – Её рука удостоилась долгого взгляда, но Таша так и не поняла, чего в нём больше: удивления, раздражения или тепла. – Основатели подозревали, что среди нас есть предатель, но не успели ничего предпринять. Мы с Джеми выжили только потому, что нас защитила названая сестра. Родная дочь нашего опекуна. – Он помолчал. – Я так думаю, во всяком случае.

– Думаете?..

– Кеары сжигали людей. Колдовским пламенем. Все остальные сгорели, но мы уцелели в огне. Чары, позволившие нам остаться невредимыми, могла сотворить либо наша сестра, либо её отец. Отец защитил бы её в первую очередь. Если она погибла… значит, он не успел, зато успела она.

Он снова замолчал.

Таша понимала, что милосерднее всего будет заказать Алексасу Сэмперу что-то крепкое и высокоградусное и оставить в покое по меньшей мере на пару часов. Но что-то ей подсказывало, что на это щедрое предложение не согласятся.

– Мы побежали к зеркалу-порталу. Нас нагнали. Джеми открыл свой портал, но далеко он нас не унёс, выбросил где-то в лесу. Кеары почти сразу вышли на наш след. Я, как назло, своё время потратил и ничем не мог помочь, Джеми дошёл до дороги и свалился… что было дальше, вам известно лучше, чем мне.

Сухое, отстранённое перечисление событий напомнило Таше об уроках истории. Ответ на вопрос, досаждавший тебе только тем, что мог выпасть билет поинтереснее. Равнодушный перечень слов, которые рассказывали о давно несуществующих людях.

– Ваш брат сотворил портал? В шестнадцать? – до этого мига Арон стоял тише тени. Можно было бы забыть, что в комнате присутствует ещё один собеседник, но даже тихое присутствие дэя меняло всё, словно журчание ручья, неумолимо вплетавшееся в разговор на его берегу. – Ему ведь доступна только…

– Пятая ступень. Если влезете в нашу голову ещё чуть глубже, увидите, что он позаимствовал магический эфир чужого заклятия.

Слова сочились слабым ядом.

– Уже. Если бы не увидел этого практически своими глазами, не поверил бы, что можно сделать и то и другое с первой попытки. Или почти первой. – Арон покачал головой. – Ваш брат далеко пойдёт.

– Он передаёт свою большую скромную благодарность. – Взгляд, которым юноша огладил Ташино лицо, почти смягчился. – Простите ещё раз. К моменту, как мы очнулись, телом ещё правил Джеми, и он… занервничал, увидев оборотня. Решил, что порождение Мирк воспользовалось его беспомощностью, притащило в своё логово и дожидалось, пока он очнётся, чтобы насладиться криками бедного мученика.

– Было бы чем наслаждаться, – заметила Таша скорее печально, чем едко. – И что вы будете делать дальше?

– Полагаю, теперь нам надо добраться до Адаманта.

– До штаб-квартиры… вашего второго сообщества? Забыла, как вы его назвали.

– «Багряный венец». – Алексас снова покосился на дверь. – В любом случае больше нам идти некуда. Но пробираться через всю страну с кеарами на хвосте…

Когда, осекшись, он посмотрел на дэя, даже Таша прочла в этом взгляде немой вопрос.

– А это, – ответил дэй, – мы обсудим, пока вы прогуляетесь по коридору.

Алексас без лишних слов вдел ноги в замшевые туфли.

У самого порога юноша обернулся, посмотрев на спящую Лив.

– Да позволено будет спросить: Таша-лэн действительно ваша…

– Я их удочерил. Обеих девочек. Да, младшая – человек, вы всё правильно поняли.

– Разномастная у вас семейка. – Взгляд Алексаса остался острым, как битые стекляшки. – И вас не смутило, что ваша будущая воспитанница оборотень?

– Я, как и вы, не питаю предубеждения против нелюдей.

Выразив свои сомнения лёгким движением плеча, Алексас аккуратно прикрыл за собой дверь.

– Не верить ему причин нет, – уверенно сказал Джеми, как только они отошли достаточно далеко.

– Пожалуй. У него собственный кодекс чести. Сомневаюсь, что ему захочется иметь дело с сильными мира сего, а после нашего ареста этого не избежать. – Скользя кончиками пальцев по каменной стене коридора, на которой вилось цветочными лозами резное панно, Алексас покачал головой. – Всё равно поверить не могу, что из всех жителей Аллиграна нас подобрал он.

– Но он-то и впрямь сможет нас защитить. Даже от кеаров. Верно?

Уткнувшись в тупик, Алексас заложил руки за спину. Замер у окна, за которым плавали в небе лоскутки туч – в синих глазах отразились пятна яркой лазури, к вечеру обещавшие раскрасить небосвод целиком.

Впереди серебрились под солнцем жестяные крыши Приграничного и уползал к горам тракт, обросший зелёными липами по обочине. На горизонте вздымались горы и куталась в облачные клубы вершина Дымчатого Пика, прятавшего столицу Подгорного королевства у своих незыблемых корней.

– Герланд и Найдж наверняка уже в Адаманте. Перстень родителей при нас. Если продать его, на экипировку хватит. До штаб-квартиры доберёмся, обещаю – с этой милой семейкой или без. Хотя с семейкой будет проще. – Алексас мельком оглянулся на ряд запертых комнат. – Заботливый из него отец… и девочка симпатичная.

– Мирк всегда дарит своим порождениям красивую внешность, чтобы им было легче приманивать людей.

– Ну да, вот и Ленмариэль Бьорк на портрете…

– Принцесса Ленмариэль была совсем не такой, как остальные оборотни!

Алексас не стал спорить. Хотя бы потому, что одна из дверей распахнулась, выпустив в коридор сонных постояльцев.

Присев на подоконник, Алексас следил, как парочка зевающих мужчин идёт к лестнице: крестьяне, судя по безупречному состоянию рубашек, которые явно берегли для вылазок за пределы родного села. Посмотрел на дверь, за которой остались нежданные спасители, словно мог сквозь неё вновь увидеть «порождение Мирк». Копна бледно-золотистых локонов, лицо сердечком с блеклой россыпью веснушек, лёгкая курносость и тень ресниц на щеках… Алексас не назвал бы её красавицей, но что-то в ней было. Маленькая, хрупкая, с кошачьим взглядом широко расставленных глаз – дочь дэя походила на дорогую куклу, которую хочется завернуть в шелка и спрятать подальше от чужих рук.

– Знаешь, иногда мне жаль, что я не люблю проигрывать, – сказал он вслух. – Особенно тебе. А то подумал бы, не проще ли потратиться на полное собрание сочинений Джорданесса.

– О чём ты…

– Больше всего сейчас мне хочется напиться, чтобы забыть обо всём хоть на час. Это едва ли будет разумно, но милая куколка вроде Таши-лэн могла бы отвлечь меня не хуже. – Усмешка Алексаса была кривой, как охотничий нож. – Только вот тебе и её папаше мои методы отвлечения вряд ли понравятся.

– И что же, папенька, – осведомилась Таша, когда шаги Алексаса стихли вдали, – вы хотели со мной обсудить?

– Не сердитесь, Таша. У меня не было никакого желания объяснять всю ситуацию. Вы сами едва ли этого хотели бы, – мягко напомнил Арон. – Алексас думал попросить нас о помощи. Сопроводить их с братом в Адамант.

Таша не имела ни малейшего понятия, что им делать и куда двигаться дальше – и тем не менее путешествие в столицу было последним, что приходило ей на ум.

– Король знает, что на свободе разгуливает юный мятежник. Посему братьев будут искать, – продолжил дэй, не дождавшись, пока она задаст свои вопросы вслух. – На наше счастье, тихо и незаметно. Думаю, Его Величество захочет избежать огласки того, что кто-то из заговорщиков сумел ускользнуть. Это свяжет кеарам руки, но одинокий юноша вызовет у соглядатаев больший интерес, чем юноша в нашем обществе. К тому же я смогу отвести подозрения, даже если по каким-то причинам нами заинтересуются.

– Красноречивым взглядом, который заставит соглядатаев усомниться в вере глазам своим?

– Именно. Преодолеть дорожные заставы, как вы понимаете, в моём обществе также несложно. Хотя я всё равно предпочёл бы двигаться в обход крупных постов. Есть лишь одно затруднение…

– Мы с Лив, – сказала Таша.

– Я не оставлю вас, только чтобы помочь им. Хотя бы по той причине, что вы больше нуждаетесь в защите. Если вы не готовы путешествовать с братьями Сэмперами, я предложу им другую посильную помощь. Отсидеться рядом с нами, пока всё не успокоится. Деньги. Приличный дорожный кристалл. Но если вы хотите взять на себя дополнительный риск и помочь заговорщикам…

Он не стал договаривать. Договаривать не было нужды.

Таша сидела, коленками прижимая к груди колючее одеяло, глядя, как солнечный свет бликами скользит по шёлку его одежд.

Адамант. Столица. Общество заговорщиков.

Стоит ей сказать своё имя, и… а что будет тогда?

Я больше не буду одна, подумала Таша. Там будут люди, готовые защитить нас с Лив от любой опасности. И…

…я могу стать королевой.

Мысль оказалась настолько безумной, что с трудом уместилась в сознании.

Мама хотела бы этого. Мама воспитывала её королевой. Все эти бархатные плащи и атласные туфли, и книжки, и верховая езда, и танцы, которые никогда не исполняют в деревне… Тайком надеялась, наверное, что однажды ветер переменится, что однажды объявятся такие вот заговорщики, которые придут за уцелевшей наследницей трона – и Ленмариэль Бьорк вернётся во дворец, откуда ей когда-то пришлось бежать, и её дочь станет принцессой…

Ладно, это не тот вопрос, который стоит решать за секунды, пока от тебя ждут ответа совсем на другое.

– Я хочу им помочь, – сказала Таша: хотя бы потому, что это давало ей время поразмыслить над иным вопросом. – И помогу по мере сил.

– Даже если придётся терпеть рядом с собой присутствие такого человека, как Алексас Сэмпер?

– А что он за человек?

– У вас не возникло догадок?

Если Арон и угадал её мысли (надеяться на обратное было бы глупо), то ничем и никак этого не выдал.

Таша поднимать тему тоже не собиралась.

– Вы явно знаете больше меня.

– Что ж, скажу то, в чём уверен. Он бесстрашный воин, блестящий фехтовальщик, любящий брат, порядочный фат и неисправимый сердцеед.

– Прямо-таки неисправимый? – уточнила Таша. – В его-то возрасте?

– До сегодняшнего дня – увы. Если учесть, что карьеру соблазнителя он начал в четырнадцать, для исправления срок у него был приличный.

– Интересная личность.

– Не спорю. Но не самое лучшее пополнение такой компании, как наша.

– А Джеми Сэмпер? Что вы о нём скажете?

Арон рассеянно расправил складки шёлковой накидки:

– Большую часть своей недолгой жизни этот мальчик провёл в библиотеке. Не любит толпу. В незнакомом городе мгновенно теряется. Отличный колдун, отнюдь не трус, но его мутит от одной мысли о кровопролитии. Как многие дети, делит мир на чёрное и белое. Терпеть не может нечисть, но мимо незнакомца в беде не пройдёт. Если незнакомец кажется подозрительным, он всё равно заметит это слишком поздно.

– И если вспомнить, что именно этот человек управляет… их телом большую часть дня, без нас до Адаманта они не доберутся.

– Почти уверен в этом.

Таша рассеянно мурлыкнула что-то трудноопределимое.

– А вам Джеми нравится больше Алексаса, не так ли? – хмыкнула она, пытаясь взвесить несомненные риски и сомнительные преимущества. Из последних, помимо призрачной короны, наличествовало разве что отсутствие мук совести. Не так много, чтобы перевесить королевских ищеек, которые повиснут у них на хвосте в дополнение к наёмникам, и опасную кружную дорогу через всю страну. Шейлиреар Дарфулл будет очень рад, если кеары преподнесут ему на блюдечке не только юного заговорщика, но и дочерей Ленмариэль Бьорк, а вот Таше с Лив быть королевскими подарками едва ли понравится.

С другой стороны…

– Не стану отрицать. Вам, вижу, скорее наоборот.

– Сложно любить человека, вместо приветствия вцепившегося тебе в горло.

– Первое впечатление часто обманчиво. Не знаю, обрадую вас или нет, но ваше отношение к обоим братьям взаимно.

– Да и ваше, судя по всему. – Вспомнив кое-что важное, Таша подняла хмурый взгляд, всматриваясь в непроницаемое мужское лицо. – Мне показалось или Алексас вас узнал?

– Мы с ним не встречались. Могу поклясться.

– По крайней мере он о вас слышал.

– Я довольно известен в узких кругах.

– И в этих кругах вас считают «живой легендой»?

– Лесть Алексасу Сэмперу тоже не чужда.

Ответы звучали убедительно. Впрочем, у Таши всё равно осталось смутное ощущение, что ей чего-то недоговаривают.

Ладно, об этом она тоже подумает потом.

…с другой стороны, нет особой разницы, куда бежать от наёмников. Домой им с Лив пока не вернуться. На одном месте долго сидеть опасно. Если уж кочевать, почему бы заодно не помочь людям, с которыми Ташу объединяло больше общего, чем она могла предположить в самых безумных догадках.

Муки совести всё же могли перевесить очень многое. Особенно если тебе предстояло отвернуться от тех, чья боль слишком хорошо тебе знакома.

А ещё по пути можно совершенно случайно заглянуть в Пвилл…

– А если я скажу, что потерплю присутствие Алексаса Сэмпера? – сказала Таша, подведя в уме жирную черту, оставляя все сомнения за ней.

– Иных препятствий для совместных странствий, помимо оглашённых, я не вижу.

– Значит, мы пришли к консенсусу. – Таша кивнула на светлый ком, так и валявшийся на тростниковом ковре, и жест её вышел почти королевским. – Засим, отец мой, подайте мне платье и извольте покинуть комнату.

* * *

Липы, поросшие вдоль пыльной дороги, сластили жаркий, густой после ливня воздух. Листва танцевала на солнце, шелестела изумрудной россыпью на ветру: этот ветер и древесные тени хоть немного развеивали духоту. На обочине стайкой кружили бабочки-лилейницы, розовыми пятнами над сиреневыми зарослями душицы – терпкий аромат мешался с липовым мёдом, добавляя в него мятные нотки.

Бабочкам не было дела ни до людей, бредущих к Вратам Подгорья, ни до обозов, которые тянули к подножию горы усталые волы. Впрочем, одна лилейница всё же подлетела поближе к троице путников, меривших шагами просушенную солнцем дорогу. Она почти уселась на Ташину подставленную ладонь, но в последний миг передумала.

– Как всегда, – сказала Таша, не особо расстроившись.

– А зачем тебе бабочка? – подозрительно осведомился Джеми.

– Не волнуйся, даже порождения Мирк их не едят. – Таша смотрела, как розовые крылья улетают к крытой брезентом телеге, незадолго до этого согнавшей их на обочину. Отсюда ещё можно было разглядеть, как возница лениво обмахивается листом лопуха. – Это примета… бабочка в руке – к счастью. Мне на руку ни одна ни разу так и не села.

Она до сих пор сомневалась, что поход на знаменитый Подгорный рынок – хорошая идея. Особенно в компании мальчишки, которого ищут кеары. С другой стороны, братьям Сэмперам требовалась одежда, оружие и много чего ещё, что они с Ароном вряд ли могли купить без них. И раз дэй сам это предложил, значит, был уверен в успехе и безопасности затеи.

Джеми Сэмпер едва успел многословно протараторить о своей благодарности за то, что их с братом согласились взять под крыло, когда его ошарашили известием о грядущей вылазке.

«Ваши преследователи ждут, что вы будете прятаться. А лучшее место для пряток действительно на виду, – сказал Арон, отвечая мыслям мальчишки. Тот ничего не сказал, но глаза округлил очень выразительно. – Собирайтесь. Заглянем в таверну, накормим вас и отправимся прямо на рынок».

Таша тоже решилась не сразу. Даже несмотря на то, что у неё определённо были причины заглянуть на Подгорный рынок. Но Нирулин клятвенно пообещала следить за Лив, а наёмники едва ли могли так быстро и легко сообразить, где их искать…

К тому же они с Ароном договорились, что Таша ему верит, и пока дэй не подводил.

Врата – створки морёного дуба в три этажа высотой, стальные запоры и глазницы бойниц в скальной породе по бокам – впечатали в отвесный склон лесистого кряжа. За ним расползалась по всему горизонту гряда Лонгорнских гор, вздымая в голубой дали высочайшие вершины над относительно низкими хребтами поближе. Лишь за вратами путники могли утверждать, что прибыли в Подгорное королевство: в предгорье расположились только посевные поля, луга да небольшие малочисленные городишки белых цвергов. Все настоящие цвергские города лежали под горами. Хорошо хоть рынок для удобства людских торговцев и покупателей устроили не столь далеко от поверхности.

Врата держали закрытыми, так что в Подгорье входили через сравнительно маленькие двустворчатые двери по соседству: туда спокойно въезжали кареты и торговые телеги. На вершине кряжа, прямо над дверьми, притаилась среди сосен каменная глыба – судя по всему, в случае опасности малый проход предполагалось просто завалить (и наверняка добавить маленький завал изнутри). Очереди на вход почти не было – стражи-цверги не теряли времени, споро прикладывая дорожные кристаллы путников к медным пластинам. Белокожие стражи спокойно расхаживали под солнцем, но то и дело оглядывались на будку с затемнёнными окнами, приткнувшуюся по ту сторону прохода, под сводом горного туннеля.

Начальство из чёрных цвергов пристально следило за действиями подчинённых.

Один из цвергов проверил кристаллы Таши и Арона, выжидающе уставился на Джеми – но, встретив участливый взгляд дэя, виновато пробормотал что-то на подгорном наречии и отступил в сторону.

– И что ты ему внушил? – поинтересовалась Таша стыдливо, когда они ступили под своды Лонгорнских гор.

– Что мальчика уже проверили.

Эхо каменной галереи откликалось на каждый звук, гулко перекатывая стук тележных колёс и шаги гостей. Вбок уползали ответвления других туннелей, но Арон уверенно вёл их прямо – туда, где нетерпеливо гудели отзвуки ярмарки.

Каменный лабиринт торговых галерей встретил галдежом, столпотворением и пестротой. Хорошо хоть не душной: холод горных туннелей не могло прогнать даже дыхание тысяч зевак. Таше в своё время и на ярмарке в Нордвуде, столице Озёрной, было неуютно, но рынок цвергов казался раз в десять больше. Он расползался во все стороны, переплетался нитями-рядами, покрывал отмеренную ему площадь подобием гигантской паутины с широкой центральной галереей в роли основной нити.

Магазины в основном прятались прямо в горном камне – в цельные обточенные плиты стен просто вставили деревянные двери и переплёты стеклянных витрин. Коридоры пробили достаточно широкими и высокими, чтобы по ним проехал всадник, но толпа, ларьки и лотки по обе стороны каменных проходов создавали ощущение давящей тесноты. Шипение газовых фонарей заглушал шум, с которым нёс свои пёстрые воды нескончаемый поток покупателей. Крестьяне крикливо торговались за каждый медяк. Купцы обстоятельно басили о делах. Благородные лэн вплетали в общий хор тонкие струнные нотки капризов, оттенённые смиренным молчанием слуг. Пару раз мимо скользнули подозрительные люди в тёмных плащах, с лицами, закрытыми капюшонами: Таша едва не дёрнулась, заподозрив недобрых старых знакомых.

Продавцы – исключительно цверги – всех обслуживали вежливо, но выражение их глаз оставалось далёким от радушия.

– Отношения с людьми у цвергов всегда были натянутыми, – негромко пояснил Арон, пока они бесцельно брели по центральной галерее, подхваченные толпой. – Они не жалуют чужаков. Не терпят, когда кто-то суётся в их дела.

– Я заметила. Но цверги в Приграничном показались мне такими…

– Милыми? – Арон аккуратно придерживал обоих спутников под локти, чтобы их не разделило бурными рыночными течениями. – Белые цверги теснее связаны с людьми. Когда ты изгой для своих собратьев, неволей начнёшь искать братьев на стороне. Да и жизнь под солнцем меняет сам образ мыслей.

– Ничего, цверги потихоньку к нам привыкают. После Кровеснежной ночи в Камнестольном обосновалось приличное количество людей, – вставил Джеми. – Многие бежали сюда. Цверги их поначалу пытались прогнать, но пока выясняли отношения, почти за своих считать стали. А тут ещё узурпатор…

– Джеми, тише.

– …не успокаивается и налаживает деловые связи. Уже и маги людские на цвергский рынок доступ получили, но дорогому узурпатору всё…

– Джеми, хоть лучшее место для пряток – у всех на виду, но игроки обычно сидят в укрытии тихо.

– Уже молчу, святой отец! То есть… ещё не уже, но вот сейчас буду уже.

Первым удостоился визита ювелир. Арон предлагал братьям денежную помощь, но Джеми ответил (после паузы, словно цитировал Алексаса), что экипировка стоит недёшево, они и так будут должны слишком много, а Сэмперы не любят оставаться в долгу, так что лучше разживутся деньгами в обмен на кое-что ценное. Теперь он нехотя стащил с пальца перстень с рубином, за который пожилой цверг – седина странно смотрелась над сероватым лицом типичного уроженца подгорья – без торга отвалил кругленькую сумму. Учитывая, что о скопидомстве подгорного народца Таша была наслышана, и в Срединном частенько поговаривали «скупой, как цверг», напрашивался только один вариант.

– Опять ваши фокусы, святой отец? – осведомилась она, когда ювелир с поклонами проводил компанию до двери.

– Всего-навсего рубин редкой огранки, червонное золото высшей пробы и филигранная работа. Никакого обмана.

– И ловкость рук? Вернее, глаз?

– Таша, учитывая, сколько покупателей до нас он обделил хоть и презренным, но тем не менее заслуженным металлом, я даже не восстановил справедливость.

– А нас не найдут…

– По перстню? Десятью моментами позже он лиц наших не вспомнит. Останется в полной уверенности, что украшение лежит у него уже месяц. – Притормозив у лотка, на котором по соседству с приключенческими романами разложили новостные листки, Арон обменял один на медяк. Развернул вчетверо сложенный бумажный лист, испещрённый аккуратными колонками печатных знаков. – Да будет вам известно, что минувшей ночью в Камнестольном отряд верных рыцарей Его Величества разгромил преступную организацию, спонсировавшую разбойничьи шайки, ответственную за прошлогоднее отравление воды в Непракиле и других крупных городах, а также…

– Что за ложь!

Таша посмотрела на мальчишку – лицо его сделалось белым, как газовый свет над их головами.

– «…подрывная деятельность преступников была нацелена на то, чтобы сеять смуту в народе, предположительно с целью поднятия бунта. По сообщению Первого Советника Его Величества Эдреми Айронсула, выживших среди бунтовщиков нет». – Дочитав заметку, Арон кивнул. – Как я и предполагал. Его Величество не хочет распространяться о своих неудачах, пусть даже частичных.

– Он… да как он посмел…

– Тише, Джеми. Этого следовало ожидать. Вы не восстановите доброе имя друзей, привлекая лишнее внимание. – Вновь подхватив спутников под острые локти, дэй повлёк их к одёжной лавке. – Важно то, что это сообщение нам на руку. Простой народ искать вас не будет.

Прежде чем они скользнули к витрине с платьями и куртками, красовавшимися на деревянных манекенах, Таша успела заметить над соседней дверью вывеску «Владыка зазеркалья».

Внутри шершавых тёмных стен одёжного магазина было светло и – главное – тихо. Часть готового платья висела на манекенах, другую развесили по крючкам на стенах. Стоило звякнуть дверному колокольчику, как навстречу вынырнула продавщица из белых цвергов: юная, пухленькая, в розовых штанах, похожая на ванильную зефирину. Она зарумянилась, засуетилась и принялась расхваливать как товар, так и юного покупателя, которому буквально всё «изумительно шло».

Покупатель так не считал и продолжал гонять несчастную девушку, провожая её насмешливыми синими глазами.

– Арон, – нерешительно проговорила Таша, пока Алексас примерял седьмую по счёту рубашку: одни жали в груди, другие сковывали руки, а третьи попросту «не шли», – я загляну… там по соседству…

– Ты всё-таки хочешь этого? – сказал Арон, не глядя на неё.

Таша вскинула бровь. Затем вспомнила, что отцам не свойственно держать с дочерями церемонную выкательную дистанцию. Джеми и так уже удивлённо косился на неё после церемонного «святой отец».

К счастью, это можно было счесть иронией.

– Я должна знать. Кто сделал это с нами. Почему он сделал это с нами. – Таша знала, что её услышали и так, но зачем-то важно было сказать это вслух. Пусть даже почти не разжимая губ. – Если я могу это узнать, я попробую.

Дэй помолчал.

– Иди. – Слово было тяжелее каменных сводов над их головами. – Я присмотрю за тобой отсюда.

Выскальзывая обратно, в шум и гомон галереи, Таша чувствовала, что делает нечто глубоко, отчаянно неправильное. И даже это не могло её остановить.

В маленьком зальчике зеркальной лавки было пусто. Таша задумчиво постучала пальцем по ящику-витрине. Десятки Таш с той стороны – её отражения в зеркалах, обрамлённых серебром и простенькими берестяными оплётками, деревянными рамками и золотом с камнями – постучали по стеклу в ответ.

– Добрый день?

Продавщица выскользнула из подсобки почти сразу: бледная востроглазая девушка лет двадцати, в сизой мантии выпускника Школы Колдунов. Хотя мантия сразу намекала, что, скорее всего, ей отнюдь не двадцать.

Маги старились куда медленнее людей. Как и оборотни.

– Добрый. Если, конечно, над горами всё ещё день. – Улыбаясь с почти не дежурной приветливостью, девушка налегла на витрину грудью, которую не смогла скрыть даже бесформенная мантия. – Что интересует? Обычное зеркало? Двустороннее? Весточку кому послать?

– У меня… не совсем обычная просьба.

Вспотевшие пальцы наткнулись на зеркальце сразу, стоило Таше запустить руку в сумку. Словно их притянуло магнитом.

– Я нашла вот такое зеркало, – выложив артефакт на прилавок, сказала Таша. Золото звякнуло о стеклянную витрину – будто одна кость стукнула о другую. – Хочу вернуть владельцу. Но сперва нужно узнать, кто он.

– Ого, какое плетение, – восхитилась девушка, всматриваясь в рунную вязь. – Вам повезло. Я здесь не каждый день торгую, а без колдуньи такую задачку не решить.

– Что это вообще? Зеркало, имею в виду.

– Сложная смесь. – Наспех собрав в косу тонкие русые волосы, девушка склонилась над зеркалом, изучая его так придирчиво, что разве только не принюхивалась. – Слежка… связь… «наблюдатель» и двустороннее зеркало в одном флаконе, но не только. Вот здесь очень странное сочетание рун… некоторых я даже не видела никогда. – Руки, отмеченные жёлтыми пятнами, какие оставляют сигареты, легли на стекло по обе стороны золотого круга. – Эту штучку явно делали на заказ. Вернёте владельцу, наверняка ещё и вознаграждение получите.

Разве что в виде посеребрённого клинка в грудь, подумала Таша.

– Я могу отследить мага, который её зачаровывал, – продолжила колдунья. – Попытаюсь, по крайней мере. Если маг и владелец – одно лицо, тем проще. Если нет, сможете обратиться к изготовителю, авось он помнит, для кого такое делал. Сгодится?

– Конечно, – сказала Таша под бешеную дробь сердца, вдруг сорвавшегося в галоп.

– Тогда десять князей. – Пальцы колдуньи коснулись зеркала осторожно, точно то было куда хрупче стекла. – Если у меня получится.

– А может не получиться?

– Зависит от того, хотел ли этот парень скрыть свои следы. И мог ли. Это сложно, но доминусы и магистры с этим справляются.

Прикрыв глаза, одной ладонью накрыв рунный рисунок на блестящей прохладной глади, она почти запела слова заклятия; пальцы другой руки заскользили в воздухе над зеркалом – казалось, они перебирают струны невидимой арфы.

Говорили, что заклинания складывают из самых обычных слов. Тех же, которыми все люди пользовались каждый день. «Зеркало». «Свет». «Тьма». «Дверь». «Гори». Волшебными они становились, когда их произносил обладатель Дара – с должной силой и в нужной последовательности. Маг всегда понимал, что говорит – это остальные слышали неведомую речь, недостижимую, не заносимую на бумагу. Набор певучих звуков, смысл которых невозможно понять.

Таша слушала, как слова разливаются в воздухе звенящим серебром, зовом из-за грани яви и сна, музыкой, что не постичь слухом и не измерить нотами и гармонией…

Обрываются – тишиной резкой, как лязг лопнувшей струны.

Рука, касавшаяся изрезанного рунами металла, дёрнулась, точно зеркало раскалилось докрасна. Таша и сама дёрнулась, когда девушка по ту сторону прилавка отшатнулась – резко, врезавшись лопатками в некрашеную стену подле арки в подсобку.

– Простите. – Колдунья почти хрипела. Обескровленные губы сравнялись цветом с широко раскрытыми серыми глазами. – Платы не надо.

– Не вышло?

Девушка вытащила из кармана мантии табакерку. Достала готовую самокрутку, свёрнутую из бумаги прозрачной, как плотный белый лёд.

Высекать огонь тому, кто мог его призвать, не требовалось.

Первая затяжка была быстрой, нервной, будто курившей остро не хватало воздуха. Вторая – уже дольше.

– Мой тебе совет, детка, – сказала колдунья после третьей, когда в лицо её наконец вернулся намёк на живые краски. – Я не знаю, кто хозяин этого зеркальца, но лучше с ним не связываться. – От кончика сигареты вилась к потолку нитка голубого дыма, пахшего землёй и копчёным деревом. – Он силён. Очень. Магистр, не меньше. Он явно не хочет, чтобы его искали. И… я, конечно, сама колдунья, так что без предубеждений отношусь к тем, кто черпает силы из тьмы, но это… – когда девушка посмотрела на зеркало, взгляд её был таким, будто вместо золотого круга на стеклянном прилавке свернулась кольцами сердитая гадюка. – Человек, который сделал эту вещь, может… навредить тебе.

Слова были куда мягче интонации, с которой их произнесли. И сказали куда больше, чем самое цветастое описание пыток.

Взять зеркало, чтобы вернуть его в сумку, далось Таше не без труда. Она не знала, что больше тому виной: деревянные, внезапно заледеневшие пальцы или необходимость дотронуться до того, что даже у выпускницы Школы Колдунов вызывало откровенный ужас.

– Что вы увидели?

Сухие губы коснулись свёрнутой в трубочку бумаги. Выпустили дым – широкой струёй, белёсой и мутной, как чувство, разливавшееся в Ташином сердце насмешкой над всеми надеждами.

– Тьму, – ответили ей, пока в воздухе таял запах земли и страха. – Чистую тьму. И ничего кроме тьмы.

* * *

Вечер путники встречали в трактире, за остатками грибного пирога из цвергской булочной и в компании гнетущей тишины.

Джеми горестно вздыхал по деньгам, выброшенным на такие бесполезные вещи, как штаны тонкого сукна, рубашку, отделанную кружевом, замшевые туфли и куртку из лучшего бархата, какой нашёлся. В оружейной лавке Алексас сразу положил глаз на одну из шпаг. Как подозревала Таша, на его выбор немало повлиял факт, что золотая гарда – изящное переплетение тонких дужек, похожих на ветки плюща – гармонировала с щеголеватой вышивкой на карманах куртки.

Ещё Таша подозревала, что на деньги с продажи одного-единственного перстня никак нельзя было купить всё, что они купили, да к тому же оставить на коня и долгую дорогу до Адаманта. Но когда с продавцами договаривается Арон…

– Джеми, – сказал дэй, пока Таша сидела на кровати сестры, а мальчишка вяло запивал пирог горячим парки.

– Жа, швяшой ошец?

Дэй вздохнул:

– Прожуйте сначала.

Таша мельком посмотрела, как мальчишка покорно работает челюстями, и вновь уставилась на лицо Лив – та безмятежно сопела во сне. Не замечая ни толчков в плечо, ни того, что старшая сестра почти до боли сжала её ладонь.

Спит. Всё ещё спит. Почему она спит?

…что с ней сделал тот, кто пугает даже колдунов одними своими зеркалами?..

– Хоши… кхе… хотите у меня спросить, что с девочкой, да? – разобравшись с последним куском пирога, прозорливо уточнил мальчишка.

– Именно. Консультация эксперта, так сказать.

Стул Джеми отодвинул с таким грохотом, словно из-за него поднялся по меньшей мере медведь.

У братьев Сэмперов в пробуждении Лив был свой интерес. Таша не собиралась выдвигаться в Адамант раньше, чем сестра проснётся.

– Посторонись-ка. – Толкнув Ташу, почти спихнув её с кровати, мальчишка размял руки, похрустев костяшками. Провёл ладонью вдоль тела Лив, не касаясь. – Ага…

– Твоё кольцо – артефакт? – спросила Таша, когда серебряный ободок на пальце мальчишки замерцал тревожным голубым светом.

На толчок она не обиделась. На блаженных и дураков не обижаются.

К кому из них относить Джеми Сэмпера, Таша пока не определилась.

– Простенький детектор. Обычно помогает опознать нечисть и нежить. Светится тем или иным цветом, если передо мной нелюдь. На оборотней реагирует зелёным, как ты могла заметить утром. Но я могу настроить его и на опознание чар… очень полезно в подобных случаях. – Джеми удовлетворённо выпрямился. – В общем, налицо подчиняющее заклятие. Девятой ступени, не меньше. Чрезвычайно мощная штука. Заставляет человека беспрекословно исполнять все приказы «хозяина»… он же маг, наложивший заклинание.

– Но почему она спит?

– А ты что, сама не поняла? – мальчишка закатил глаза, и Таше смутно захотелось снова полоснуть его когтями, в этот раз по самодовольному лицу. – Наложивший заклятие приказал ей спать. Элементарно и крайне проблематично для объекта. Куда действеннее любого сонного зелья. Всё гениальное просто.

– Но…

– Твоя сестра проснётся, лишь когда наложивший заклятие отменит свой приказ. Или умрёт.

Правда осозналась не сразу.

Вытекающие из неё выводы – и того позже.

– Значит, теперь нам придётся найти этого мага… и… убить?

Слова упали недоверчиво, осторожно, словно их роняли на свежий ледок.

Найти. Убить. Того, кто приводит в ужас одними следами своих чар. Не затем, чтобы посмотреть в глаза убийце матери и спросить «за что» – затем, чтобы не лишиться ещё и сестры.

Долго Богиня собирается доказывать своей вздорной дочери, что у небожителей своеобразное чувство юмора?..

– Скорее уж настроить на дружелюбный лад и уговорить снять заклятие. – Слова Джеми тонули в звенящей пустоте, вытеснившей все мысли. – Колдовство девятой ступени доступно лишь магистрам. Справиться хотя бы с одним из них будет нелегко. С другой стороны, с нами ведь сам…

– Нам нужно в Пвилл.

Арон озвучил это просто и непреклонно. Так, словно вовсе не он днём ясно дал понять, что Таше не стоит разыскивать владельца зеркала.

Она уставилась на дэя, сидевшего на койке, будто он готовился к вечерней молитве.

Таша не рассказала, что услышала от колдуньи в зеркальной лавке. Впрочем, рассказывать не было нужды. И Арон ни словом, ни взглядом не выразил удивления, когда Таша вернулась в магазин, где Алексас продолжал мучить продавщицу, уже уставшую таскать туда-сюда вешалки.

Молчание дэя она расценила как невысказанное «я же говорил».

Тем удивительнее было услышать это «нам нужно в Пвилл».

– Тот, кто заколдовал Лив, оставил записку, – продолжил дэй. – Из неё следует, что его можно найти в Пвилле.

– Вы его знаете? – Джеми озадаченно ковырял ковёр мыском туфли. – Кому вообще понадобилось заколдовывать вашу дочь? И как он смог… под вашим присмотром…

– Я не всемогущ.

Мальчишка хмыкнул так, словно этот тезис вызвал у него вежливое сомнение.

Впрочем, до чужих сомнений Таше дела не было. Хватало своих.

– Ты же говорил, что не нужно его искать, – тихо напомнила она.

– Говорил. Но иного выхода у нас, похоже, нет.

Вернувшаяся тишина продавливала барабанные перепонки, пока девушка, юноша и мужчина смотрели на спящую девочку.

– Ну, Пвилл теоретически по дороге в Адамант. С крюком, но по дороге, – очень бодро сказал Джеми. – А в колдовском сне можно целую луну обходиться без еды и воды. В этой разновидности сна, по крайней мере.

– Рада слышать, что моя сестра хотя бы не умрёт от голода и жажды, пока мы пытаемся выследить и убить неведомого магистра. Если успеем обернуться за один цикл Никадоры. – Прижав ладони к занывшим вискам, Таша рывком встала. – Схожу-ка я за парки. Мне нужно выпить.

Останавливать её никто не стал.

А я ведь сама хотела заехать в Пвилл, думала Таша, спускаясь по лестнице. Ноги почти не чувствовали ступеньки. Сама хотела его найти. Сама.

Сколько раз людям надо услышать «бойтесь своих желаний», прежде чем они действительно научатся бояться?..

Нирулин внизу не оказалось. Трактирщик угрюмо ответил, что служанке пришлось срочно отлучиться, но парки дорогой гостье принесут.

– Надеюсь, у Нирулин всё в порядке, – сказала Таша, выкладывая монеты на конторку.

По мрачному лицу цверга нетрудно было догадаться, что дело неладно.

– Надеюсь. – Сгребая металл, скрежетнувший по камню, господин Ридлаг неожиданно тяжело вздохнул. – Дочка у неё болеет. Худо ей. Я сперва сам её лечил, да там… всё страшнее оказалось, чем я думал.

– Ох. Но она ведь поправится?

Трактирщик помолчал.

Без единого слова открыл учётную книгу.

– Нет, мы не хотим и себе кружечку, спасибо, что спросила, – сказал Джеми, когда Таша вошла в комнату. Присмотревшись, убрал с лица ехидный оскал. – Ты что, вместо служанки на привидение наткнулась?

Чтобы помрачнеть и подняться на ноги, Арону хватило беглого взгляда в её глаза.

Как всё же здорово, когда не нужно ничего объяснять – путаясь, заикаясь, подбирая слова…

– Так ей всё-таки стало хуже, – проговорил дэй.

– Ты видел? Что у Нирулин болеет дочка?

– Видел, конечно. Но я не думал, что всё так… – Арон осёкся, задумавшись о чём-то. Посмотрел на тёмное небо за окном. – Не уходите никуда.

Таша следила, как дэй без лишних объяснений покидает комнату.

Колебалась она недолго.

– Оставайтесь здесь, – коротко бросила она через плечо, выбегая следом. Нагнала Арона у лестницы. – Куда ты?

– Исполнить свой долг.

– Какой? Чем ты можешь помочь?

– Ты ведь идёшь со мной. Значит, увидишь.

Таша лишь головой качнула. Сколько у её новообретённого папеньки ещё припасено сюрпризов?..

Трактирщик пожелал им хорошего вечера, проводив до дверей пасмурным взглядом. Вечер был душистым и душным; мощёные дороги цвергского Приграничного поприветствовали усталые ноги сквозь тонкие подошвы новых кожаных башмачков (всё лучше непрактичных туфель). Одежду Таша тоже сменила и не пожалела. Льняные штаны и рубашка из жатого светлого хлопка определённо больше пристали лету и дальней дороге.

– Ты хоть знаешь… а, ну да, глупо спрашивать.

– Да, я знаю, куда идти. – Полы фортэньи сосредоточенно шелестели в такт шагам. Свет фонарей белой водой соскальзывал с чёрного шёлка, чтобы раствориться в окружающей темноте. – Их дом в Приграничном, в паре улиц отсюда.

– Так ты ещё и целитель?

– Кое-что в этом смыслю.

– Если то, что о вас говорили, соответствует истине, – вклиниваясь между ними, почти врезавшись в Ташину спину, пропыхтел Джеми, – это мягко сказано.

– Джеми, я, кажется, велела вам…

– Ты не королева, чтобы мне приказывать.

На миг Таше захотелось оспорить этот постулат. Потом подумалось, что даже если игра стоит свеч, сейчас явно не время и не место.

– Я запер дверь заклинанием. Твоя сестра в безопасности, – продолжил мальчишка, конечно же не заметив странного выражения её лица. – Не собираюсь пропускать такое веселье.

– В этом нет ничего весёлого. – Арон не оглянулся. – Можете идти, если будете вести себя тихо.

– Считайте, что я рыба.

– Как удачно, – задумчиво протянула Таша. – Рыбу одна из моих ипостасей просто обожает.

Она знала, что мстительное удовольствие от вытянувшейся мордашки колдуна-недоучки – не самое хорошее чувство, но настроение всё равно капельку поднялось.

Дома цвергов нетрудно было отличить от принадлежавших людям, хотя людских жилищ в цвергском Приграничном нашлось бы немного. По стенам тёмного камня распускалась искусная резьба: цветы, горы, луны, деревья и целые леса. Хлопали двери, собаки задирали лапы на углах. Когда путники свернули на соседнюю улицу, за низкой оградой одного дома захохотала о чём-то своём компания цвергов – они сидели с кружками за столом прямо в саду. Бойкая подгорная речь галькой сыпалась в уши.

Нирулин и правда жила недалеко. Серый дом, казалось, с трудом втиснулся между двумя соседними: цверги высоко ценили родственные связи и обычно строились рядом с родичами, как не замедлил объяснить Джеми. Кружево цветочных узоров на стенах гармонировало с небольшим садом, разбитым за оградой из пёстрых булыжников. Каменные цветы казались отражениями реальных – жёлтых роз, которыми обсадили дорожку от калитки до двери, белых звёздочек душистого табака, обнявшего крыльцо, дурманом кружившего голову.

Эти запахи исчезли, стоило троице пройти в полукруглую незапертую дверь. Уступили место другим запахам, которые тревожными нотками рушили уют вытянутой, скудно обставленной прихожей. Шкафы и скамейки, словно сотканные из деревянных кружев, обволакивал сладкий аромат парки, пронзительный – спирта, острый – целебного корня скинпы. И терпкий дымок тлеющих цветов эндилы: аромат смерти.

Цветы эндилы жгли над колыбелью новорожденного и постелью умирающего.

Нирулин вышла в коридор секундой позже – видимо, на стук двери. В замешательстве опустила руки, короткими пальцами вцепившись в передник – служанка так и не сменила форму, оставшись в рабочем сером платье с белым фартуком.

– Фаргори-лэн? Что вы тут…

– Я целитель, – сказал Арон, выпрямившись, макушкой почти задев балки потолка. Газовая лампа на тумбочке очертила густые людские тени на гладкой плитке, которой выложили пол и часть стены. – Мы услышали о вашей беде. И хотим помочь.

– Мы позвали лекаря. Из самого Камнестольного. Он здесь. Третью ночь уже приходит.

Видеть пустые красные глаза маленькой женщины, из которой ещё утром била любовь к жизни и всему миру, оказалось больнее, чем Таша думала.

– Лишнее мнение не повредит.

Помедлив пару секунд, Нирулин посторонилась, позволяя пройти в белёную каменную арку, за которой пряталась спальня.

Небольшую комнату, заваленную игрушками, расцвечивал пёстрый лоскутный ковёр. На постели металась девочка: лицо снежной бледности, губы с оттенком синюшности, рыжие кудряшки слиплись на лбу. Рядом сидел серокожий цверг, протирая детский лоб компрессным хлопчатником. Другой, рыжеволосый, из белых цвергов, сгорбился поодаль на трёхногом табурете, уставившись в угол.

Заметив новоприбывших, оба обернулись. Серокожий – недобро сощурив светлые, будто слепые глаза. Рыжий – муж Нирулин, не иначе – скользнул по новоприбывшим равнодушным взглядом, чтобы беспомощно посмотреть на жену.

– Что вы здесь забыть, люди?

Даже если бы Таша не видела серую кожу, чёрного цверга легко выдавал наряд. Плотный, необъятный, совершенно неуместный летом кожаный балахон с остроконечным капюшоном, откинутым за спину. Одежда, которая призвана была защитить от ненавистного света обитателя глубин.

Чёрные цверги выбирались из-под гор только ночью, но даже тогда выказывали своё презрение к небесным светилам, не расставаясь с традиционным облачением.

– Я пришёл помочь, – сказал Арон мягко, за один шаг оставив позади четверть комнаты.

– Ты ей не помочь. – Гладкое серое лицо под чёрными кудрями осталось бесстрастным, словно его владелец уже неосторожно прогулялся под солнцем. – Белая лихорадка. Меня позвать слишком поздно. Излечить тело – можно. Душа умирать – нужно отпустить.

Муж Нирулин, не выдержав, закрыл лицо руками. Плечи его страшно, беззвучно затряслись. Служанка просто стояла у комода, на котором тлели в медной курильнице цветы эндилы – слишком прямая, слишком спокойная для того, кто в полной мере осознаёт происходящее.

Таше и самой всё это казалось ещё одним странным сном.

– Эта девочка не должна умирать.

– Кто ты есть, дэй? Кто ты есть решать это?

– А вы, знахарь?

Услышав тишину, которой не было раньше, Таша посмотрела на кровать.

Девочка больше не металась. Лёжа тихо, как брошенная кукла, она дышала так редко, что во вздохах едва можно было угадать какой-то ритм. Миниатюрное личико казалось восковым.

Тело устало бороться за жизнь.

– Я сделать всё, что в моих силах. И точно больше, чем в силах людских.

Не слушая, Арон опустился на колени у постели. Взял умирающего ребёнка: в его руках девочка-цверг казалась совсем крохотной. Лекарь прошипел что-то, что могло быть только подгорным ругательством – Нирулин осекла его одним коротким слогом, прозвучавшим более властно, чем все речи надменного обитателя подгорья, который снизошёл до визита к отвергнутым богами братьям.

Когда дэй положил пальцы на белый лоб под мокрыми кудряшками, Таше уже приходилось до предела напрягать слух, чтобы различить детские вдохи среди монотонного гудения газовых ламп.

Она прижала ладони ко рту, чтобы не закричать, когда вместо очередного вдоха раздался судорожный хрип.

Дочь Нирулин не должна умирать у них на глазах. Не должна умирать такой маленькой просто потому, что болезнь не заметили вовремя.

…так же, как не должны были умирать ещё много, много, много цвергов и людей…

Сердце выколачивало обречённую дробь, когда хрип сменила страшная, всепоглощающая тишина – и Арон, не вставая, повернулся к ним.

Таша ждала оглашения приговора, но дэй молчал. Под нервными, отчаянными, молящими взглядами вокруг привалился спиной к стене. Сел, вытянув ноги, словно собрался вздремнуть с телом девочки на руках. Почему он молчит? Ещё есть надежда? Или просто боится сказать несчастной женщине, что её дочери больше нет?..

Не надо, Арон, думала Таша, почти ненавидя себя за это. Не молчи. Моментом раньше ты это скажешь или позже…

Закрыв глаза, дэй обмяк – и Таша запоздало рванула к нему.

Наверное, кто-то мог и не заметить, как изменилась его поза. Как из сидящего человека он превратился в человека без чувств. Но Таша заметила: хотя бы потому, что в этот миг прервалась ещё одна пунктирная линия, которую вплетало в рисунок тишины дыхание присутствующих.

Вдавив колени в лоскутный ковёр, она вгляделась в совершенно неподвижные черты. Приникла ухом к груди, обтянутой чёрной тканью.

Не услышала и намёка на сердечный ритм.

…нет, вот этого уже точно не может быть.

– Он… не дышит.

Таша сама удивилась, как спокойно прозвучали её слова. Как и тому, что новость не вызвала в ней ничего, кроме отупения.

– Неужели, – сказал Джеми, следивший за происходящим со странным естествоиспытательским интересом.

Трое цвергов молчали. Таша боялась взглянуть кому-то из них в лицо.

– Я серьёзно. Но он… не может… быть мёртв.

– Почему же?

Вопрос мальчишки, которого всё это явно не удивляло, прозвучал почти абсурдно. Не менее абсурдно, чем сам факт, что за секунду без всякой видимой причины от Арона осталась лишь его бездыханная оболочка, не падавшая навзничь только по той причине, что в преддверии смерти её заботливо прислонили к стене.

– Потому что только что он был совершенно…

В жутком беззвучии, царившем под шёлковой накидкой, Таша вдруг различила твёрдое и очень уверенное «тук».

Отпрянула она как раз вовремя, чтобы увидеть, как ресницы Арона дрогнут, и услышать судорожный вдох: двойной.

Его взгляд был долгим, странным, недвижным. Будто дэй только что вернулся из кошмарного сна. Потом непонимание сменилось узнаванием – и, опустив глаза, Арон посмотрел на малышку цвергов, тихо хныкавшую в его руках.

Кивком позволил Нирулин подойти ближе.

– Всё в порядке. Обнимите её, ей это нужно.

Служанке – она сама была бледнее мертвеца – почти не пришлось наклоняться, чтобы дэй мог осторожно передать ей дочь. Девочка не замедлила разреветься в голос, но румянец на щеках говорил больше отчаянного плача.

– Можете её осмотреть, – сказал Арон лекарю, пока Нирулин молча, всё ещё неверяще прижимала губы к макушке дочери. Отец семейства застыл на табурете: словно боялся, что, когда он шевельнётся, всё окажется сном. Безмятежному Джеми хватило такта не лезть в счастливое воссоединение, но ребёнка цвергов он разглядывал с таким интересом, словно в руках у Нирулин оказался уникальный музейный экспонат. – Она здорова.

Казалось, лекаря только что спросили, в чём соль песни, которую он никогда не слышал.

– Это быть не…

– Вы сами сказали, что сделали всё, что в ваших силах. Мне, к счастью, подвластно чуточку больше. – Не вставая, дэй слабо улыбнулся Таше. – Прости, что не предупредил.

Она так и сидела рядом, пока каменный пол впивался в коленки даже сквозь лоскутный ковёр. Серебристые кошачьи глаза ширились прямо напротив серых.

– Ты… действительно… сделал то, что я думаю?

Голос сипел, словно Таша днём умыкнула у колдуньи табакерку с самокрутками и только что выкурила все, после чего полчаса беспрерывно кашляла.

Арон, помедлив, кивнул.

– Воскресил уже мёртвого ребёнка?

Ещё один кивок.

– И на момент умер сам, а потом ожил?

– Всё немного сложнее, но в целом тоже верно. – Всё её непонимание волнами билось о невозмутимую иронию. – Её душа ушла за грань. Я послал свою вдогонку, чтобы её вернуть.

Таша понимала, что должна сказать ещё что-то, но слова просто отказывались находиться.

– Нет, Волшбное Крещение я проводить не умею. И всё ещё утверждаю, что не святой, – сказал Арон, которому по-прежнему не требовались слова, чтобы её услышать. – До святости мне дальше, чем тебе… Господин Диран, если честно, буду очень рад кружке чая послаще. А лучше парки.

Муж Нирулин (снова рыдавший, но уже по другой причине) успел оторваться от табурета и теперь обнимал жену, пока лекарь подозрительно щупал лоб их дочери. На оклик дэя глава семьи тут же оглянулся – и без единого слова вышел, почти бегом, сказав тем самым куда больше самых цветастых благодарностей. В короткой рыжей бороде бисером блеснули запутавшиеся слёзы.

– Мы вечные ваши должники, святой отец, – прохрипела Нирулин. Лекарь тщетно уговаривал девочку открыть рот и высунуть язык. – Если мы можем что-то для вас сделать…

– Не беспокойтесь, госпожа Диран. Я не люблю ходить в кредиторах.

– Как ты это сделать? – сказал лекарь.

В словах шелестел дождь из мелких камушков, предваряющих камнепад.

– У меня свои секреты.

– Она есть здорова. Это быть не может. Болезнь вернуться…

– Она не вернётся.

– Скажи, как!

– Будь мои секреты известны всем, я бы не мог регулярно пить чай в таких уютных домах, как этот. – Вытащив кошель из складок фортэньи, дэй устало кинул его под ноги хозяйке дома. – Рассчитайте его, госпожа Диран. Из моих.

– Мы и без того вам…

– Я настаиваю. Вам деньги ещё пригодятся. Не говоря уже о том, что вам наверняка не хочется отдавать ему ни медяка, но этот цверг своё честно отработал. В том, что едва не случилось, не было бы его вины.

Всё ещё пытаясь гнать мысль, что в отношении Арона обращение «святой отец» определённо обретало двойное значение, Таша следила, как счастливая служанка опускает дочь на постель. Задув огонёк в курильнице, которую этим вечером запалили зря, без возражений отсчитывает плату серебром, чтобы выпроводить лекаря из комнаты.

…это было почти неуловимо, как перемена ветра за пару часов до бури. Шёпот десятого чувства, звериного чутья, твердившего – что-то не так, что-то…

…случится.

Из коридора раздался треск дерева. Звон разбившейся кружки. Короткий вопль. Странное бульканье.

Затем беззвучие, пугавшее больше любых звуков.

– Таша, стой!..

Она уже выскочила из комнаты, когда крик Арона хлестнул её спину.

В коридоре встревоженный взгляд скользнул по Нирулин, вжавшейся в стену рядом с лужей парки и глиняными черепками. Заметил господина Дирана, заслонившего собой жену: лицо цверга почти сравнялось цветом с кожей истинных обитателей подгорья. Зацепил кожаный балахон лекаря, над которым почему-то не хватало головы.

Замер на сгустке черноты, застывшей на пороге – у настежь распахнутой двери, которую так неосмотрительно забыли запереть. У черноты были четыре когтистые лапы, узкие щели красных глаз без зрачков и пасть, из которой что-то капало – тоже красное.

То, что секунду назад было лекарем, рухнуло на пол.

Таша стояла перед живой, объёмной, зрячей тенью. Псом размером с телёнка, сотканным из густого клубящегося мрака. Хищной тварью, только что убившей, подобравшейся к новому прыжку.

– Таша, в сторону!..

Подчиняясь тому же десятому чувству, она пригнулась.

Сгусток белого света прилетел из оставшейся позади спальни сверкающим снежком. Пронёсся ровнёхонько над её затылком – чтобы встретиться с тварью, уже целившей клыки и когти в девичье горло.

Ослепительный взрыв отбросил Ташу к стене.

Глава восьмая

Теория случайности

Когда Таша проморгалась, Джеми стоял рядом.

На ладони мальчишки дрожал язык сгущённого сияния – белого, как снег, яркого, как звезда. Там, где только что была тварь, пылало кольцо молочного огня: в центре корчился, извиваясь и тая, ком сгущённой темноты. Уцелевшие щупальца мрака расползались по углам, прячась от света и тепла.

– Ты в порядке? – Арон коснулся её плеча.

– Что это… – Таша вдохнула, заглушая тошноту. Тело лекаря лежало между ней и огненным кругом; она подняла взгляд на розы, оставшиеся в темноте за открытой дверь, но не чувствовать сладкий металл в воздухе не могла. – Что это?

– Кэн, – пробормотал Джеми, облизнув пересохшие губы.

– Кто?

– Кэн. Так называют этих тварей. Колдуны, владеющие магией крови, могут сотворить его… из тени человека, которого убили. Лично. – Мальчишка старательно смотрел прямо перед собой. Сжал кулак – свет на ладони мгновенно исчез. – В сущности, это и есть тень, которую оживили и изменили.

– А как ты его…

– Это мой Дар. Призывать свет, даже в абсолютном мраке. Творить из него то, чем можно атаковать. Мне для этого и заклятий не нужно. – Его волнение выдавал лишь подозрительно зеленоватый оттенок спокойного лица. – Эти твари боятся огня, а чистый свет их просто… растворяет. Сказал бы «убивает», но трудно убить то, что нельзя назвать живым.

Тьма в круге с каждой секундой бледнела, истаивая в ничто.

Гадать, по чьи души прислали порождение тёмной магии, не приходилось. Кто это сделал, тоже.

Едва ли семейство Нирулин могло насолить кому-то примерно в те же дни, когда Таша с сестрой прятались от неизвестного магистра – и тех, кто служил ему.

– Лив…

– Она в порядке. Я присматриваю за ней… издалека. К тому же в комнату, запечатанную магией, не проникнуть даже кэнам. – Арон смотрел на крохотную кляксу, ещё темневшую на полу. Взглянул на господина Дирана: Нирулин убежала в детскую, но её муж стоял, цепляясь за стену, силясь отвести глаза от обезглавленного лекаря. – Вы в порядке?

– Д… д-д…

– Идите за стражей. Приведите их сюда. Расскажите всё, как есть, начиная с нашего прихода. Ваша жена прояснит, откуда мы взялись. До вашего возвращения останкам земного пристанища этого бедного цверга придётся побыть здесь, и поскольку это зрелище едва ли радует ваших домочадцев, в ваших же интересах вернуться поскорее. – Дэй сложил ладони и склонил голову. – Взываю к тебе, о Пресветлая, в смиренной мольбе, прошу принять в милостивые объятия твои душу…

Не дожидаясь окончания молитвы, цверг бочком протиснулся к открытой двери. Почти выпрыгнув наружу, устремился за ограду, переваливаясь в сторону тёмной улочки мимо жёлтых роз.

– Хорошо ещё, что кэнов можно натравить только ночью, – сказал Джеми, отступая подальше от гаснущего круга. Таша пятилась к двери в детскую вместе с ним. – Утром они забиваются в тёмное место и остаются там, пока солнце не скроется.

– Что ещё на них действует, кроме огня и света?

– Текущая вода. Как и многая нечисть, кэны не смеют её пересекать.

– …воздай ему по справедливости, и да будет путь его таким, как решишь ты, ибо на всё воля твоя. – Подняв голову, Арон отвернулся от тела так резко, что концы пояса взметнулись чёрным хвостом. – Что ж, вода может сыграть в нашу пользу. Осталось уладить ещё один вопрос…

В детской Нирулин яростно баюкала дочь на руках. Девочка перестала плакать, лишь моргала голубыми глазёнками, сосредоточенно посасывая большой палец.

– Эта тварь… – сказала служанка – негромко, вызвав у Таши острое восхищение тем фактом, что за весь страшный вечер Нирулин не лишилась самообладания ни на секунду, – святой отец, что…

– Она пришла за нами. Тому, кто преследует нас, вы без надобности. Стоит нам уйти, и никто вас не потревожит.

– Правда?

– Клянусь светлейшим именем той, кому я служу.

Нирулин вздохнула, крепче прижав к себе дочь:

– Вашей клятве я верю.

Малышка с любопытством вгляделась в лицо дэя. Улыбнулась – трогательно, показав мелкие жемчужные зубки, – и Арон рассеянно улыбнулся в ответ.

– Госпожа Диран, вы спрашивали, что можете для меня сделать…

– Да, – без раздумий ответила хозяйка дома.

– Не могли бы вы взять к себе мою младшую дочь? Ту спящую девочку. Ненадолго. Она под заклятием, так и будет спать. Просто позаботьтесь, чтобы ей было тепло и…

Таша дёрнула чёрную накидку так, что почти различила треск прочного шёлка.

– Скажи, что я ослышалась, – прошипела она, когда дэй оглянулся.

– Нет, Таша. – Арона явно не смутил её нехороший прищур. – С завтрашнего дня Лив будет спать в доме семьи Диран, если они согласятся.

Джеми молчал, подпирая собой стену чуть поодаль, дожидаясь окончания беседы. Лишь не отрывал взгляд от арки в детскую, держа ладонь так, словно готовился в любой момент призвать спасительный свет.

– Это моя сестра. Я за неё в ответе. Я решаю, что с ней…

– Именно потому, что ты заинтересована в её безопасности как никто другой, ты первая со мной согласишься. – Арон взял её за плечи, и Таша вдруг поняла: примерно так в своих детских мечтах она представляла трудный, но необходимый разговор с отцом, которому есть до тебя дело. – Госпожа Диран – заботливая мать и замечательная хозяйка. Она присмотрит за Лив со всей ответственностью. Искать девочку в этом доме точно не будут. Это обезопасит твою сестру и облегчит жизнь нам, потому что игра со смертью со спящим ребёнком на руках не имеет ни малейшего шанса на успех.

– Какая ещё…

– Я всё объясню, но не здесь. – Дождавшись, пока неохотное согласие отразится на её лице, дэй вновь повернулся к хозяйке дома. – Госпожа Диран, ваше слово.

– Это меньшее, что мы можем для вас сделать. – Нирулин перехватила руку дочери, заинтересованно тянувшуюся к белому воротничку фортэньи. – Но она же проснётся, правда? Рано или поздно…

– Мы сделаем для этого всё, что от нас зависит. – Арон благодарно прижал ладонь к сердцу. – Заберёте её завтра утром. Так будет проще, у стражи не возникнет лишних вопросов. Если она очнётся до нашего возвращения, скажете, что сестра скоро приедет за ней. В подтверждение Таша напишет записку. Оставит её в комнате, которую мы снимали, на столе.

– А вы с Фаргори-лэн…

– Мы уходим из трактира. Немедленно. Только вещи заберём.

Нирулин отвесила почти земной поклон, вызвав у дочери недовольный лепет.

– Я буду молиться за вас, пусть и другим богам. И за ваших девочек. – Выпрямившись, она погладила Ташино лицо тёплым взглядом. – Обеих.

Ташиного терпения хватило лишь до порога.

– Немедленно объясни, что ты делаешь, – сказала она, стоило им выйти в ночной сад.

– И мне заодно, – добавил мальчишка. Кто из двух братьев неотступно идёт следом, стало ясно ещё прежде, чем прозвучали следующие слова. – В отличие от Джеми я не склонен безоговорочно верить всякой личности в фортэнье, пусть даже столь дамнарски убедительной, как вы.

– Я удовлетворю ваше любопытство, если скажу, что за моими дочерями охотится могущественный колдун? – ответил Арон сдержанно, когда садовая дорожка вывела их в полумрак неширокой улочки.

– Это, как ни удивительно, я и сам понял. Зачем?

– Лучше спросить у него.

– И куда мы теперь подадимся?

– В бега. По направлению к Пвиллу.

– Об этом я тоже догадался.

Насмешливый яд в голосе Алексаса почти умиротворял. Слишком резонировал с тем, что клокотало в Ташином сердце.

– Не беспокойтесь, Пвилл по-прежнему остаётся по дороге в Адамант. Но, возможно, оттуда вам придётся добираться в одиночку. Зависит от того, какой приём нас там встретит.

– Зачем? Зачем нам так рисковать? Зачем бросать Лив у незнакомцев? Ещё вчера ты не хотел его искать, почему хочешь теперь?! – Таша забежала вперёд, почти в бешенстве встав у дэя на пути. – Мы можем поехать в Адамант, попросить помощи в… у знакомых Джеми, там же должны быть сильные маги, наверняка они смогут…

– Нет. Они не смогут расколдовать Лив. Даже если захотят помочь.

– Что вряд ли. Сомневаюсь, что они обрадуются встрече, – добавил Алексас. – Наши сообщники не одобряют, когда в тайну посвящают посторонних.

– То-то и оно. – Её взяли за руку; Таша яростно рванула ладонь вниз, однако суховатые пальцы держали крепко. – Поэтому мы должны принять правила игры.

Последнее прозвучало прямо в голове, минуя уши, и Таша запоздало поняла: её держали не только чтобы успокоить.

«Он играет, Таша. С тобой, – слова прохладным журчанием разлились в сознании, пока дэй почти тащил её вперёд. – Твой единственный шанс вернуться к привычной жизни – принять правила этой игры. И выиграть».

Ментальное общение, значит. Наверное, не сложнее, чем общаться с животными. Сконцентрироваться на том, что хочешь сказать, послать короткую мысль…

«Я… не понимаю».

«Неужели ты не замечала, что многие случайности не могут быть случайными? – полы фортэньи шелестели, подметая стынущую мостовую, пока сбоку вереницей проплывали фонари. – Даже если наёмники пришли к некстати выжившим Бьоркам, почему не добили твою мать? Почему забрали Лив, если прямой наследницей трона являешься ты? Почему повезли твою сестру в Заречную, а не в Адамант, к королю? Почему оставили зеркало на полу, да ещё с запиской внутри?»

«Зеркало упало случайно».

Ответить Таша смогла только сейчас – и только на это.

«Случайно. В том-то и дело. А так просто вытащить Лив тебе тоже удалось случайно?»

«Ты мне помог, без тебя бы…»

«Таша, Таша. – Дэй качнул головой. – В этой истории всё совсем не так, как кажется».

«А как?»

Она ждала и боялась того, что сейчас услышит.

«Он хотел, чтобы Мариэль показала тебе своего убийцу. Хотел, чтобы ты забрала свою сестру. Хотел, чтобы ты отправилась в Пвилл, когда поймёшь, что иначе разбудить её невозможно».

«Зачем?..»

«Колдун. Жестокий. Бессмертный. Ему скучно. А что может быть веселее, чем игра живыми людьми?»

Таша молча смотрела, как уплывает за угол дом, у которого по-прежнему смеялась хмельная цвергская компания, не зная, что не столь далеко от них стынет мёртвое тело и едва не умер ребёнок.

«Зеркало заговорено, – продолжил Арон. – Его нельзя ни отнять, ни украсть, ни потерять. Можно лишь отдать добровольно. И владелец никак не мог обронить его случайно».

«Ты что, проверял?»

«Как-то раз, пока ты спала».

Она постаралась абстрагироваться от неприятного ощущения, что в её сумке шарили тайком от владелицы.

«А зачем тогда натравливать на меня свою охотничью собачку?»

«Кэн не стал бы тебя убивать. Припугнул, обратил в бегство, не более. Если б тебя хотели просто убить, сделали бы это уже давно. Нет, цель кэнов – загнать тебя к “хозяину”… или к тем, кто приведёт тебя к нему».

«Кэнов? Хочешь сказать…»

«Едва ли он сотворил всего одного. Остальные просто ждут своего часа. Поэтому мы должны уйти из трактира туда, где никто непричастный не пострадает. Поэтому я и хочу оставить Лив… она свою роль в этой пьесе уже отыграла. Если б её хотели выкрасть вновь, сделали бы это сегодня, когда мы отлучились».

«А ты уверен…»

«Следить за кем-то через пару улиц для меня не проблема. Раз кэны знают, где мы – “хозяин” тоже. Скорее всего, наши загонщики не столь далеко, как хотелось бы. Вдали от нас твоя сестра будет в большей безопасности, чем с нами».

«Но почему мы? Почему я?»

«Может, потому что ты юна, невинна и наивна. Может, потому что твоё происхождение делает тебя очень уязвимой и абсолютно беззащитной. Боюсь, это лучше не у меня спрашивать».

Таша смотрела, как приближается жестяная крыша трактира, тускло серебрившаяся в газовом свете.

«И мы можем только ехать в Пвилл, найти там неведомого магистра тёмной магии, который со скуки измывается над детьми и убьёт любого без колебаний, и победить его».

«Именно».

«Гениальный план. Главное, как просто звучит».

«Как я уже говорил, это всё, что нам остаётся. – Арон помолчал. – Больше всего меня сейчас беспокоят Джеми и Алексас».

«Только это? Удивительно».

«”Хозяин” ментально связан с кэнами. Они услышат его приказ на другом конце света. Он может смотреть их глазами. Он точно знает, кто с тобой. И если твоя смерть в правила игры явно не вписывается, не уверен, что то же применимо к мальчикам».

«Значит, с нами они в опасности?»

«Да. Но без нас – в не меньшей».

«А ты? Ты ведь тоже рискуешь, оставаясь со мной».

«Они, в отличие от меня, с тобой не повязаны».

«Повязан? Ты?..»

«Да. – Тёплые пальцы сильнее сжали её ладонь. – Ты доверилась мне. Ты доверила мне свою жизнь. И теперь я за неё отвечаю».

– Стало быть, помимо кеаров на хвосте у нас повиснет неведомый маг крови, да к тому же магистр. – Алексас решился напомнить о своём существовании, когда они уже подходили к трактиру. – Спасибо, что предупредили.

– Да, путешествие будет непростым, – безмятежно подтвердил Арон. – Однако без нас вам вряд ли будет легче.

– Едва ли не единственный обитатель Аллиграна, способный защитить нас от кеаров, сам гоним врагами похлеще. Прекрасно. – Алексас пнул что-то маленькое и белое, подозрительно напоминавшее птичий череп. – Ладно, смерть в пасти кэна всяко быстрее, чем под пытками палачей. Почту за честь оберегать Ташу-лэн от подстерегающих её опасностей… как и пристало потомственному благородному рыцарю.

– Честь, скажем так, сомнительная, – сказала Таша, чтобы быть справедливой.

– Зависит от того, какое вознаграждение ждёт в конце.

От неё не укрылась не то что скабрёзность тона – намёк на неё, прозрачный, как тончайшая вуаль.

– Точно не то, чем обычно заканчивают сказки о девах в беде и благородных рыцарях на белых скакунах. Хотя бы потому, что белый конь у меня у самой есть, а значимость рыцарей сильно преувеличивают.

Лишь когда Алексас тихо засмеялся, оценив шпильку, Таша подумала, что оберегать законную королеву для заговорщика, мечтающего вернуть её династию на престол, – вполне себе честь.

Но об этом Алексасу Сэмперу пока знать не обязательно.

«Я должна найти того, кто сделал это с нами. Выше нос…»

– С Нирулин мы обо всём договорились, – сказала Таша, покусывая кончик пера, мучительно царапая клочок бумаги, который ей выдал трактирщик. – Мы уедем сейчас, девочка останется в комнате до утра, а там Нирулин её заберёт. Можно ведь так?

«…жди меня, стрекоза…»

– Пожалуйста. Деньги-то вперёд заплачены. – Цверг не выказал и тени удивления, отстранённо черкая что-то в гостевой книге. – Хотя вам на ночь глядя ехать не советую. Кое-кто уже доездился.

– О чём вы?

Алексас, прихватив из комнаты свои сбережения, отправился в конюшню при трактире – покупать лошадь. Благо цверги понимали, что свежий отдохнувший конь может понадобиться путникам в любой момент. Арон поднялся наверх, собирать их немногочисленные пожитки; Таше поручили объяснить ситуацию трактирщику и написать записку для сестры.

Казалось бы, самое лёгкое – но не настолько, как Таше хотелось бы.

– Прошлой ночью на тракте подстерегли торговый обоз. Верстах в десяти отсюда, – сказал господин Ридлаг. – Шёл в Камнестольный из Нордвуда.

– Ограбили?

– В том-то и дело, что нет. Товары не тронуты. Хотя обоз оказался непростой. Они в ящиках с фруктами «эйфорин» везли. – Посмотрев в её непонимающее лицо, трактирщик усмехнулся. – Это дурман. Порошок. Его в язык втирают, чтобы забыться.

– А…

– За такую партию можно было немало золота получить. Стража сперва и подумала, что это разборки торговцев дурманом, но те бы товар забрали. А тут просто вырезали всех, кто обозом ехал. Возниц, стражников, путников.

Таша медленно, медленно макнула кончик пера в чернильницу.

– И сколько… жертв?

– Пятнадцать, кажется.

«…я вернусь…»

Рука непроизвольно удлинила хвостик последней буквы в нервную закорючку.

Кажется, Таша подозревала, для чего кому-то понадобилось умертвить пятнадцать человек неподалёку от места, где остановилась она.

– Но, пожалуй, вы вовремя уезжаете, – буднично продолжил цверг. – О вашем найдёныше уже спрашивали.

Чернильная клякса жирным пятном расплылась на столешнице, когда Таша забыла донести перо до бумаги.

– Кто?

– Заходили сегодня… трое молодых людей. – Трактирщик не поднимал взгляда, но перо его в свою очередь замерло в одной точке. – Одеты хорошо, но неброско. Вооружены. Спрашивали, не видели ли здесь юношу, по описанию поразительно походящего на того, что привезли вы.

Кеары… Немного же времени им удалось выиграть.

– И что вы им сказали?

– Правду.

Ташины пальцы судорожно скомкали опахало письменного пера…

– Что я подданный Короля Подгорного, а не Его Величества Шейлиреара, – добавил цверг, – и даже если бы у нас таковой останавливался, мы сведений о постояльцах не даём.

…чтобы облегчённо разжаться.

– И они ушли?

– Предварительно повторили свой вопрос и подкрепили его парой золотых. Я взял. Отчего же не взять, раз дают? Поблагодарил и честно повторил свой ответ.

«…люблю и в нос целую. Таша».

– Спасибо, – отложив перо, сказала она искренне.

– Да не за что особо. Советую только внимательнее присматриваться к людям, которых разыскивают подобные ребята.

– Не беспокойтесь. Уже присмотрелись.

Из-под тёмных кустистых бровей трактирщик следил, как Таша сжимает записку в чернильных пальцах.

– Счастливо, Фаргори-лэн, – сказал цверг. – Я рад, что вы с отцом смогли помочь Лин.

Мысок девичьего башмачка, уже готовый коснуться лестницы, настороженно замер.

– Наслышан я, что среди дэев немало целителей встречается. Да и вряд бы Лин так просто согласилась о вашей сестрёнке заботиться. Вот в благодарность за спасение дочери – другое дело. – Господин Ридлаг улыбнулся её растерянности. – Не волнуйтесь. Если кто меня спросит о вас или девочке, я тоже… скажу правду. Берегите себя, ладно?

Взбегая наверх, Таша думала, что в мире куда больше хороших людей и цвергов, чем кому-то может показаться.

Арон уже ждал, вскинув котомку на плечо, бросив на кровать Ташину сумку, готовую к новому пути. Таша выдвинула ящик тумбочки – просто на всякий случай (хотя наверняка чтецу нетрудно было подсмотреть в её воспоминаниях, куда она бросила мокрые вещи). Обнаружив ожидаемую пустоту, положила записку на стол.

Прежде чем вскинуть сумку на плечо, подошла к Лив.

Поправлять сестре одеяло не требовалось, но Таша всё равно это сделала. Убрала тёмные волосы с худого личика. На прощание коснулась губами детской щеки.

Прощание… слишком жуткое слово. Особенно для двух детей, которые прожили слишком мало, чтобы прощаться с кем-либо – тем более друг с другом.

– Я вернусь, Лив. – Согнув указательный палец, Таша подцепила им маленький пальчик сестры. Легонько потрясла безответную ладонь. – Обещаю.

Сцепив мизинцы, дети мирятся. Сцепив указательные – дают зарок, который не могут нарушить.

Комнату Таша покинула, не оглядываясь.

– А всё-таки – куда мы? – осведомился Алексас, пока двое коней поднимались по горной тропе.

Крепкий рембельский мерин, которым разжились братья Сэмперы, был мышиного оттенка и явно не чуждался меланхолии. Грубоватый широкий корпус компенсировали изящные ноги, покрытые длинной густой шерстью, и не тронутая ножницами волнистая грива. Копыта конь переставлял так уныло, будто всю жизнь пасся вольным единорогом на разнотравных альвийских полянах, но был похищен оттуда презренными людьми и впал в состояние глубокого безразличия по отношению к своей горестной судьбе.

– В горы, – ответил Арон.

Лица Алексаса Таша не видела, но поняла, что он закатил глаза.

– Смотрю, вы обожаете подтверждать очевидное. Или все вам подобные имеют привычку считать людей идиотами?

Тропа потихоньку становилась круче. Молчал ночной лес – редкий, из невысоких сосенок и затесавшихся пихт. Лунный свет заливал тропинку голубым серебром, выплавляя на ней тени всадников и коней.

Это помогало Таше не захлебнуться страхом, притаившимся на задворках сознания, терпеливо выжидавшим момента, когда луны погаснут и густая тьма возьмёт своё.

– При благоприятном стечении обстоятельств я надеюсь подыскать симпатичную, годную для ночлега, не занятую зверьём пещеру. – Арон направил Принца на узкую тропку меж выступивших скал. – Но сойдёт и ровная площадка.

– И когда за нами охотятся эти твари, вы уводите нас в абсолютно безлюдное место?

– Потому и увожу, что охотятся. Как вы могли убедиться, кэны убивают, не раздумывая. Если кто-то встанет у них на пути, пока они пытаются добраться до нас, это кончится плачевно.

Подъём действительно привёл к ровной каменистой площадке. Одной стороной она приткнулась к отвесной скале, с двух других укрылась нагромождениями валунов, а с последней открывала неплохой вид на предгорье. На краю виднелся лес, нить тракта вдали, сияние огней Приграничного, освещённая дорога к вратам. Таша подошла к самому обрыву, позволив ветру запутать волосы: он нёс терпкий запах хвои, смолы и пьянящий аромат ночной свежести. Небо дразнило недосягаемостью сумеречной выси.

Жаль всё-таки, что теперь ей не перекинуться в птицу без опаски, что небо откажется её отпускать.

Таша смотрела на королевство, стелившееся к её ногам. На пропасть, льнущую к скале, манившую пустотой, долгим полётом наедине с пряным ветром и летней тьмой.

Если бы у неё сейчас были крылья…

…или можно просто шагнуть вперёд? Полететь, почувствовать под руками ветер, вспомнить, каково это – когда есть только этот ветер, небо и ты. Стать свободной – от земли, от людей, от проблем, от жестокости, несправедливости, боли…

…не на короткий полёт в крылатой личине…

…всего один шаг…

– Таша.

Она вздрогнула. Обернулась.

Арон стоял прямо за спиной, чуть вскинув руку – так, словно готовился удержать её за плечо. От чего-то, что самой Таше сейчас казалось глупым и страшным.

– Не поможешь собрать веток для костра?

Слова прозвучали спокойно, дружелюбно. Будто человек перед ней не мог услышать, о чём она только что думала. Будто не произошло ничего, что стоило бы внимания.

Переборов желание оглянуться, Таша кивнула.

По отвесному скалистому склону, к которому притулилась площадка, трещиной пролегло маленькое ущелье, поросшее плющом и раскидистыми кустиками можжевельника. Выискивая среди них сухие ветки, Таша обнаружила родник: он бил прямо из скалы и уходил в неё же, исчезая где-то в плюще.

– Как бы эта капля камень не подточила, пока мы спать будем, – заметила Таша, когда они умылись и напились вдоволь, а Арон принялся складывать можжевеловый костерок. Вода была такой холодной, аж зубы ныли, чуть сладковатой – и невероятно вкусной.

– Раз до этой ночи не подточила, то сегодняшнюю точно продержится, – заверил дэй, завершая замысловатую конструкцию из веток. – Джеми, не подсобите?

Вместо ответа мальчишка пропел короткую фразу: мир отозвался на неё мурашками на коже и язычками пламени, разом охватившими можжевеловую пирамиду.

– Смотрю, вы со светом и огнём в принципе хорошо ладите, – сказала Таша, сев рядом с Ароном, протянув руки к костру. Дым пах пряностями, чем-то тёплым и очень летним.

– Свет и огонь – мои стихии, – буркнул мальчишка с неприязнью. Сел – так, чтобы между ним и «порождением Мирк» остался костёр. – Учитель всегда говорил. – Уставился на пламя, сплетавшее оранжевые язычки в сложную текучую виньетку. – Вермиллион Торнори.

Таша в вежливом недоумении посмотрела на него поверх огня. Но обращались не к ней.

– Его звали Вермиллион Торнори. Моего учителя. – Мальчишка сгорбился на жёстком камне – худой, нескладный, несчастный. – Я никогда не называл его по имени. «Учитель». «Магистр Торнори». Просто «магистр». Как угодно, только не «Вермиллион». – Тени взрослили веснушчатое лицо, прятали глаза, и было неясно, кому всё это говорится: Арону – или тёмной пустоте, подступавшей к границам их маленького круга тепла и света. – Он велел жить, пока не забудется его имя и не прославится наше. Но я не хочу, чтобы его имя забылось.

– Не забудется, – сказал Арон. – Он с вами, пока вы помните его.

Слова были простыми, безыскусными, избитыми. Но когда Джеми Сэмпер кивнул, тени на его лице стали чуточку меньше.

– Много вас было? В Венце? – спросила Таша, почти неожиданно даже для себя. – Тех, кто хотел свергнуть Шейлиреара?

По тому, как вальяжно мальчишка облокотился спиной на ближайший валун, вытянув ноги, стало ясно: ответит ей совсем не Джеми.

– Достаточно, – сказал Алексас.

– И у всех родные погибли Кровеснежной ночью?

Юноша склонил голову – с той вежливой, какой-то ускользающей улыбкой, которую Таша уже почти привыкла видеть на его лице, когда Алексас Сэмпер смотрел на неё. Словно в каждом её слове он считывал одному ему ясный юмор.

– Не совсем понимаю, к чему вы клоните.

– Просто… – Таша потянулась за сумкой: скорее чтобы занять руки, чем из-за того, что действительно проголодалась, – мне кажется, тех, кто не пострадал от него лично, он должен вполне устраивать. Шейлиреар. – Доставая лепёшки и копчёное мясо, купленные в таверне перед дорогой, она избегала смотреть на юношу по ту сторону костра. – При нём ведь живётся лучше, чем при Бьорках. Во всяком случае, лучше, чем при короле Ралендоне.

– Шейлиреар слишком умён, независим и неудобен, чтобы не нажить себе врагов, – сказал Арон, пока Алексас только недобро щурил глаза, в ночи казавшиеся чёрными. В словах звучала странная смешливая горечь. – Кто-то потерял слишком многое Кровеснежной ночью. Кто-то потерял многое позже, из-за его политики. Где выгода простому люду, беды тем, кто раньше его обирал. Иные цверги предпочли бы вернуть времена, когда Подземный Народ не так тесно сотрудничал с людьми, когда имели силу другие договорённости. Им проще спонсировать заговор против Шейлиреара, чем пойти против собственного короля. Подгорные Короли приходят и уходят, а Его Величество продавливает цвергов ещё с тех времён, когда не был Его Величеством. – Дэй взял у Таши предложенную лепёшку: еду она покупала сразу на троих. – Кто-то просто предпочёл бы видеть на троне личность более… послушную. Того, на кого можно повлиять. Кто будет прислушиваться к мнению других.

– И править так, как выгодно им? Как Ралендон, который танцевал на балах и ставил домашние оперы, пока его Первый Советник взвинчивал налоги, поощрял произвол и доводил страну до голода и разрухи?

– Но они же не похожи на того Советника. Они будут править мудро. Просто учитывать свои интересы.

Ирония в голосе была практически неразличима.

– Стало быть, вы оправдываете его. Шейлиреара. – Когда Алексас всё же заговорил, он почти пел, но эта песня морозила слух. – Может, вы ещё считаете, что он имел право устроить ту резню?

– Не он в ответе за Кровеснежную ночь. – Таша смотрела в огонь, держа в пальцах нетронутую лепёшку и тонкую полоску копчёного мяса; ей снова вспомнилось яблоко в карамели, которым однажды угостил её у нордвудского фонтана незнакомец в чёрном. – Он тогда сидел в темнице. Он не отдал ни единого приказа, пока толпа не провозгласила «да здравствует король». Резню устроил народ. Об этом почему-то все забывают.

– Все, кто тогда погиб, погибли во имя него. От рук тех, кто действовал в его интересах. От рук тех, с кем было заранее условлено, что после переворота он сядет на трон.

– Я знаю, что тогда погибло много хороших людей. Но много плохих тоже. А многие хорошие служили или помогали плохим. – Таша всё-таки поднесла мясо ко рту, впившись в него так, словно его срезали с кого-то, лично ей насолившего. – Тем, кому не было дела, что за пределами дворца от голода умирают люди.

Алексас следил, как девушка яростно уминает скудный походный ужин.

– Так, по-вашему, он всё-таки имел право. И те, кто умер тогда, заслужили это.

– Я не знаю. Может быть. – Чтобы ответить, кусок пришлось проглотить почти не пережёванным. Но привычку не разговаривать с набитым ртом Таша усвоила слишком хорошо, а ответить слишком хотелось. – Во всяком случае, я пыталась так думать… до недавних пор.

– А что изменилось?

– Я поняла, что иногда Богине плевать, виновен ты в чём-то или нет. Страшное просто случается. Даже с теми, кто никак и ничем этого не заслужил.

Алексас долго смотрел, как девушка один за другим отправляет в рот куски пряного цвергского хлеба, отщипывая их так, словно клевала пальцами. Умнее было взять пресный, но Таше хотелось скрасить дорогу хотя бы едой повкуснее.

– Если благородная лэн на белом коне будет так щедра и не оставит бедного потомственного рыцаря в час нужды, – сказал он потом, – буду очень признателен, если вы разделите со мной вашу трапезу.

К разговору они так и не вернулись. В том, что её услышали, Таша убедилась гораздо позже: когда они уже легли, постелив плащи прямо на жёсткий камень, и засыпали под негромкое фырчание привязанных коней и потрескивание гаснущего костра.

Наверное, человек не расслышал бы за этим рваные, прерывистые вдохи того, кто очень не хочет, чтобы люди рядом поняли, что он плачет. Но Таша не была человеком.

Братьям Сэмперам тоже недавно пришлось усвоить тот же урок, что преподали ей. И остаться наедине со своими потом – теперь, в ночной тишине, когда им не приходилось куда-то идти, с кем-то пикироваться, что-то доказывать и подозревать.

Если Алексасу Сэмперу не пристало плакать, то Джеми Сэмпер слишком походил на человека, который пока не отучился от этой роскоши.

* * *

Темнота. Липкая, непроглядная.

Шаги. Медленные, почти незаметные.

Тишина. Что-то ждёт позади, затаилось и ждёт…

– Рад, что вы наконец решились на свидание.

Она сама не знает, почему не решается обернуться.

– Кто ты?

– Ты знаешь сама.

– Я хочу знать твоё имя.

– Оно тебе ни к чему. Пока, – в голосе нет ни издёвки, ни насмешки, ни вкрадчивости. Он приятный и дружелюбный настолько, что даже кажется смутно знакомым: словно к ней обращается давно потерянный друг. – Имена всегда дают власть. Моё даст к тому же бремя знаний, которые тебе сейчас не вынести.

– Или ты просто трус, который не хочет, чтобы его можно было найти?

– Я сам найду тебя, девочка моя. Всегда. Везде.

– Я не твоя. Никогда не буду твоей.

Он смеётся. Тихим, коротким смешком, сдержанным и почти безрадостным.

– За что? Почему я? Почему ты делаешь это со мной?

– Тем, кого больше других люблю, готовлю я самые тяжёлые испытания; ибо лишь через боль можете вы стать сильнее, очистить разум и душу от заблуждений, узреть свет, что сияет внутри вас.

Она не сразу узнаёт цитату из Писания.

– Так, по-твоему, ты пытаешься мне помочь?

– К этому знанию ты ещё не готова. Я говорил. Скажи лучше, как долго ты собираешься скрывать от новых знакомых, что они подобрались к заветной мечте Венца так близко, что могли бы коснуться её рукой… Хотя по меньшей мере одному не требуется дополнительных причин, чтобы желать этого.

– Я… так всё из-за этого? Из-за моего происхождения?

– Не только, скажем так. – Она почти чувствует, как чужое дыхание касается макушки. – Твоя мать хотела бы этого. Чтобы ты оказалась в Венце. Сама знаешь.

В этой тьме она не ощущает ни своего тела, ни своих рук – и тем больше хочет сжать их в кулаки.

– Не смей. Говорить. О маме.

– Ты всю жизнь была послушной дочерью. Делала всё, чтобы радовать её. Она это заслужила, не спорю. В конце концов, она жила только ради тебя. Так почему теперь ты молчишь?

– Замолчи.

– Скажи своё имя, и у вас с сестрой снова появится дом, где вы почувствуете себя в безопасности. Скажи своё имя, и тебя примут люди, которые почтут за честь разобраться с твоими врагами и решить твои проблемы. Скажи своё имя, и этот мальчишка рухнет ниц к твоим ногам, и вся его неприязнь к «порождению Мирк» исчезнет, как дым. Люди так легко готовы простить недостатки тем, кого возвели на пьедестал. – Он говорит почти задумчиво. – Твоей матери «посчастливилось» родиться не в то время. В другую эпоху её бы не клеймили Мирковым отродьем, а носили на руках, как всякую милую принцессу, не чуждую доброты и милосердия.

– Я сказала, замолчи.

– Это всё, чего она желала. Видеть тебя на законном месте, окружённую роскошью, преданными людьми, восторженными слугами. Она, правда, считала, что быть королевой – в первую очередь умение украсить собой любой бал… не её вина. Её отец тоже сваливал скучные государственные дела на мужчин, у которых, по его мнению, не было дел поинтереснее. Едва ли ты сможешь играть иную роль. Ты сама понимаешь, что от тебя потребуют в обмен на покровительство – потому и таишься… пока. Если эта безумная авантюра увенчается успехом, и ты свергнешь короля, которого не хочешь свергать, и всё не закончится тем, что ваши с сестрой головки полетят с плеч, ты всё равно слишком мало смыслишь в управлении страной, чтобы не позволить мудрым советникам направлять каждый твой шаг. Но что ещё в такой ситуации может сделать беспомощная девочка, даже такая умная, как ты?..

– Заткнись!

Она оборачивается, но позади – никого и ничего. Она одна во тьме, и лишь тихий смех исчезает вдали.

Всё тише, тише…

Таша резко открыла глаза: прямо над ней мерцала в тёмной выси звёздная шелуха. Рядом светился меч, который Арон снова оставил между ними, на палец вытащив из ножен.

Не найдя дэя там, где он засыпал, Таша завертела головой.

У края скалы ночь очертила контуры тёмной фигуры на фоне неба – её присутствие успокоило, как всегда.

– Опять кошмары?

Почти шепчущий голос прозвучал неожиданно ясно.

Арон не смотрел на неё, но знал, что она проснулась. И знал, от чего.

Нужды отвечать не было, но Таша всё-таки кивнула.

Дэй оглянулся через плечо. В звёздном свете, едва окрашивающем предметы, она не могла толком разглядеть его лица: будто сам – тень, и лишь воротничок фортэньи бледнеет во тьме…

– Иди сюда.

Она послушно поднялась на ноги. Поморщившись – тело не слишком одобрительно относилось к ночёвке на жёстком камне, – перешагнула через спящего Джеми.

…«вот ещё что, сын мой. Распределите время так, чтобы Джеми всегда был с нами от сумерек до зари. Секунды, что уходят на перемену мест, могут стоить жизни кому-то из нас»…

Последнее, что сказал Арон перед тем, как пожелать им приятных снов. Таша оценила, как тонко от братьев утаили, что бояться им стоит в первую очередь за собственную жизнь. Особенно потому, что её делили на двоих.

Держась так, чтобы краем глаза видеть светящийся меч, она опустилась рядом с дэем на камень, ещё хранивший тепло летнего дня. Ночная долина расстилалась почти у них под ногами.

– Это же был просто сон? – сказала она тихо. – Мои страхи? Мои мысли?

– Не стоит принимать всерьёз ничто из посланного врагом. Особенно таким, кто таится в тенях. Особенно во сне. И вспоминать об этом не нужно. – Арон склонил голову, как перед молитвой. – Я слышал, о чём ты думала. Продолжала думать. Перед тем, как уснуть.

Таша помолчала. Лишь пальцы судорожно стиснули гладкий лён на коленках.

…почему у неё нет крыльев? Без крыльев нет неба. Без крыльев нет ветра.

Без крыльев ты – человек…

– За что, Арон?

Ветер дарит свободу. Ветер дарит забытье.

Ветер дарит забвение – человеческого…

– За что мама? За что Лив? Почему – я?

Он смотрел на неё, не отвечая.

– Я не знаю, что проще. Думать, что меня наказали, потому что я не очень хороший человек, или поверить тебе – и понять, что наказать могут ни за что. – Она почти рассмеялась. – Почему нас ненавидят, Арон? Ненавидят… оборотней? Наше проклятие… это же не проклятие, а дар. Только кто-то обращает его в проклятие, а кто-то нет.

– Люди не любят тех, кто отличается от них.

– Мы не виноваты в том, что мы другие!

– Я знаю, Таша. Я знаю.

– Тогда за что, Арон? За что нас травят, как допускают всё это? Как допускают… то, что происходит сейчас?

Он молчал.

– Я всегда искала ответ. Я почти нашла его. Я решила, мой отец… тот, кого я долго считала отцом… заслужил это. Я решила, Бьорки заслужили это. Все, кроме мамы, потому она и спаслась. Она же хорошая, ей не за что было умирать. Я никогда не говорила ей этого, потому что знала, что она мне этого не простит. Это было ужасно, но я решила так. Но что сделала мама, чтобы заслужить такую смерть? Что сделала Лив, чтобы проснуться сиротой? Что я сделала? – лихорадочный шёпот глотал окончания слов. – Льос, Богиня-мать. Так говорят, верно? Так скажи мне, Арон, какая мать допустит такое? Войны, убийства, кровь… смерть. Она могла создать идеальный мир, мир, где не было бы боли, смерти, горя, болезни, бедности. А она дала нам это. Почему?

Ответь мне, думала Таша, переводя дыхание, глядя на дэя почти с мольбой. Пожалуйста, Арон. Ответь на то, что до тебя я никогда и никого не решалась спросить.

Ты можешь ответить, я знаю.

Ты ведь, похоже, можешь почти всё…

– Нам подарили мир. Нам подарили жизнь. И нам подарили свободу воли. Что дальше делать с нашим миром и нашими жизнями, решаем мы. Только мы. – Голос дэя был тих и нетороплив, словно взвешивал каждое слово. – Любящая мать не станет держать ребёнка в клетке. Она расскажет ему, где добро и где зло. Где грань между ними. Что делать можно, а что против морали и совести. Она расскажет ему это – и выпустит на волю, и не будет карать за малейший проступок, ибо дети учатся на своих ошибках и взрослеют – через них. И ошибки часто сопровождает боль, не только для нас самих. Как ребёнок распорядится дарованной ему свободой – будет ли раз за разом оступаться и расшибать лоб в кровь, или пойдёт другой дорогой, или решит внимательнее смотреть под ноги… это зависит только от него.

– Но какая мать останется в стороне, если увидит, что её ребёнку причиняют боль? Беспричинно, безнаказанно, ни за что? Почему она позволила, чтобы с нами случилось такое? Не препятствовала…

– Потому что тот, кто сотворил это с вами, тоже её дитя. Ребёнок, который когда-то оступился и не захотел подняться. Он падает, падает в пропасть… но рано или поздно он достигнет дна, Таша. За все наши дела, большие и маленькие, хорошие и плохие, рано или поздно следует воздаяни…

– Нет!

Крик пронзил ночь, отдавшись в скалах почти птичьим эхом.

– Оправдания, слова, одни треклятые пустые слова! – Таша вскочила на ноги, крича, уже не пытаясь сдерживаться. – Лучше считать, что её нет вовсе, чем притягивать за уши глупые оправдания! Я не хочу, Арон, не хочу молиться, не хочу верить в того, кого не могу любить, не могу уважать, не могу понять и простить! Мама… мама не верила, и я… не хочу, не хочу, не…

Слова колким комом застыли в горле.

Камень больно стукнул коленки, когда Таша упала, не устояв на ослабевших ногах. Скрючилась, уткнув лицо в ладони, судорожно дыша, глотая крик – чувствуя, как бережные руки легко касаются её плеч.

Следующее, что она поняла – что уткнулась лбом в чёрную накидку, прижалась к дэю и плачет; плачет, тонко всхлипывая, и слёзы расчерчивают её щёки прохладным огнём.

– Тише. Тише. – Арон не покачивал её, не гладил по волосам. Просто обнимал. – Да, порой трудно верить в божье милосердие. Я знаю. Но ещё труднее жить без веры.

Его голос был уверенным, словно тихий шёпот живящего весеннего дождя, словно слова касались не слуха, но сразу сердца.

– Знаешь… верить ведь можно и не в богов.

Подобное изречение из уст служителя Пресветлой помогло Таше на миг забыть о плаче.

– А во что?..

– В добро. В чудеса. В свет. В хорошее. В это ты веришь – даже сейчас, я знаю. Ты верила, что сможешь спасти сестру. Ты веришь, что Лив проснётся. Ты веришь, что мы победим. – Когда вместо очередного всхлипа последовала тишина, дэй убрал с её лица растрёпанные пряди, липнущие к мокрым щекам. – Плачь. Плачь за всё, с чем не можешь смириться, за всех, кого потеряла, за всех, с кем рассталась. Плачь – а потом улыбнись. И вспомни, что всё обязательно будет хорошо.

Когда Таша подняла глаза, посмотрев на него, губы её ещё дрожали.

– Арон…

– Да?

– Спасибо.

– За что?

– Что ты есть. Что встретился мне. Что пошёл со мной. – Пальцы комкали чёрную накидку, цепляясь за скользкий шёлк так, будто от этого зависела её жизнь. – Без тебя… я бы пропала, попалась убийцам, кэнам, «хозяину» этому… а я боялась, что ты не такой, каким кажешься, а о том, чем тебе ради меня жертвовать приходится, даже… даже не…

Ткань фортэньи впитала можжевеловый дым, но она различала и другой запах. Арон пах ладаном, церковным воском, вереском, шалфеем и немножко – лавандой. Спокойно. Медово. Чуточку горько.

Вспомнился совсем другой запах – тяжёлый, хмельной, щипавший ноздри и глаза, когда ей хотелось плакать.

…маленькая девочка выбегает в коридор, навстречу шагам того, кто даже в день рождения дочери задержался за кружкой соседского пива. Сбивчиво извиняется, что не дождалась, что праздничный ужин прошёл без него, тянет за рукава на кухню, где ждёт лучший кусок пирога, с трудом отбитый у Гаста – но хмурый взгляд скользит по лицу, не видя его, и руку вырывают из пальцев, чтобы отодвинуть дочь с дороги…

…маленькая девочка почти визжит, колотясь в дверь запертой кладовки, пока удушливый мрак заливается в горло и лёгкие. Снаружи кричат мама и тот, кто зовётся её отцом – он орёт что-то о глупой блажи, что не надо нянчиться с избалованной соплячкой и баловать её зажжёнными лампами, что нет ничего страшного в этой грёбаной темноте, что сейчас она в этом убедится…

…маленькая девочка хвастается хорошей оценкой, чтобы в очередной раз удостоиться равнодушного кивка; маленькая девочка съёживается, когда на неё замахиваются за разбитую кружку; маленькая девочка недоумённо спрашивает у мамы, откуда на её руках синяки…

Многое Таша поняла только позже. Повзрослев. Одной из этих вещей было осознание, что она зачем-то раз за разом продолжала ждать защиты, утешения и любви от того, кто никогда и ничего ей не давал. Никогда бы не дал. И это не могли изменить ни хорошие оценки, ни примерное поведение, ни заботливо оставленный кусок пирога с вишенкой на посахаренной корке (самый вкусный), ни любые другие способы, которыми маленькая девочка могла и надеялась выслужить отцовскую любовь.

– Ты подумаешь, наверное, что я с ума сошла… всякий подумает, я сама так думаю, но… я тебя очень люблю. – Таша обречённо зажмурилась. Прекрасно сознавая, как глупо всё, что она говорит. – Правда. Несколько дней знаю, а люблю – будто вечность. Ты… ты мне как отец стал. Лучше, чем он. Мой отец… не родной, а который меня растил… ты сам, наверное, видел, какой он был. – Она прерывисто вдохнула, гася непрошеные рыдания, не желавшие сдаваться так просто. – Я ненормальная, да?

Какое-то время она слушала его молчание.

– Нет, – наконец ответил дэй. – И я тебя полюбил. Без тебя не пропал бы… но с тобой жизнь стала куда веселее.

Она не то хихикнула, не то всхлипнула в последний раз. Не зная, почему ей вдруг сделалось легко-легко – от этих его слов или от всех предыдущих, – но чувствуя, что слёзы кончились.

Арон коснулся губами её макушки. Осторожно, не разжимая рук, встал. Поставил её на ноги и лишь тогда – мягко отстранил.

– Теперь уснёшь?

Таша, кивнув, тыльной стороной ладони вытерла влажные щёки. Отвернувшись, широким шагом вернулась к мерцающему клинку и можжевеловому пеплу, по ту сторону которого лежал Джеми – сопя так усиленно, что сомнений в его бодрствовании не оставалось.

Всё слышал… ну и ладно.

Пусть слышит.

* * *

Откладывая зеркальце, он улыбался.

– Давно вас таким не видел, – заметил Альдрем.

– Я давно этим не занимался.

– Даже когда занимались, таким редко бывали.

– Это особый случай.

Подливая в фужер блеснувший янтарём напиток, слуга молчал; но молчание это звучало чрезвычайно выразительно.

– Ты чем-то озадачен, Альдрем.

– Это признание… довольно неожиданно.

– По мне так вполне ожидаемо. – Он взял бокал в руку. – Она не знала отеческой любви, а ей отца хотелось. Она любила того, кого считала отцом, но тот ей взаимностью не отвечал. А он – ответил. Чужой по крови человек, чудесным образом заменивший ей желанного родителя… во всяком случае, она так думает.

– А его «люблю»?

– Полюбил, Альдрем. Акценты – это очень важно. И его «полюбил» – принятие её правил и её пути. И отрезание прочих.

Альдрем помолчал.

– Она и правда ещё ребёнок, – сказал он потом: печаль в голосе была почти незаметна.

– Можешь не волноваться. Она повзрослеет. Гораздо быстрее, чем сама того хочет. – Он рассеянно водил пальцем по краю бокала. – Я ей в этом помогу.

В камине обыденно потрескивало пламя. Огонь – это так… символично. В конце концов, эти игры всегда были на грани. Он играл с огнём, несмотря ни на что, ведь в игре без риска нет никакого интереса.

– Она всё же очень милая… особенно когда винит себя в вещах, за которые её впору с улыбкой гладить по голове.

– У меня хороший вкус. – Он листал страницы своей памяти. – Она хочет помочь всем вокруг, даже когда сама отчаянно нуждается в помощи. Она даже в чумазом конюшонке углядит обладателя красивых глаз. Она видит мир прекрасным и удивительным, в лужах замечая не грязь, а отражённые облака. В глубине души она считает жизнь сказкой с обязательным счастливым концом… даже сейчас, когда та её так потрепала.

Шестая. Она шестая… сакраментальное число. Шестая и последняя. Замыкающая круг.

Это тоже символично. Даже не учитывая всех других символов – включая её саму.

– Поразительно то, что это срабатывает. Окружающие видят, что о них думают хорошо, и их это трогает. Они стараются не обмануть её ожиданий… и я искренне надеюсь, что даже это не даст тебе повода меня осуждать.

Он даже головы не повернул. По-прежнему смотрел в огонь, обводя пальцем хрустальный край.

– Я всегда на вашей стороне. – Слуга ответил без испуга, почти устало. Слишком хорошо знал мельчайшие оттенки его интонаций, чтобы отличить дружеское напоминание от настоящей угрозы. – Вы же знаете.

– Знаю. – Он поднял бокал на уровень глаз. – Но знаю и то, что в этот раз мне самому нелегко себя не осуждать.

Эта игра определённо выходила не такой, как остальные. По многим причинам. Впрочем, и правила везде устанавливали разные, и ставки – соответственно. В этот раз правила были действительно сложны, но и на кону стояло всё.

Лебединая песнь обязана быть лучшей. Последнее творение мастера должно остаться в веках. Пусть этой игре и не суждено быть воспетой в песнях.

Во всяком случае, всей правде о ней.

– Может, по такому поводу я даже изменю своим предпочтениям, – произнёс он вслух. – Наконец.

– Предпочтениям, господин?

Он посмотрел на пламя, плескавшееся в жидком янтаре, вязнувшее в россыпи пузырьков, что жемчужными нитями тянулись со дна к поверхности. Улыбнулся.

– Оказывается, сидр Фаргори действительно не так плох…