Глава 2

Дар Олаи

Лучи заходящего солнца протянулись сверкающими полосами с запада на восток. Зажглись первые тусклые звёзды, и смолкли птицы.

За всё время Тар ни разу не шевельнулся. Внутри него шла битва, ужасная и изнуряющая. Он сопротивлялся тьме как мог, но, лишившись последних сил, сдался. Бездна сомкнула стальные челюсти, и страх отхлынул. Бояться теперь не было смысла: Тар был повержен и поглощён незримым врагом, имени которого не знал. «Похоже, это конец», – подумал он, но вдруг ощутил тепло и увидел странное свечение там, на дне бездны, в самой её сути. Тар ответил на зов, и в тот же миг чья-то могучая воля развеяла мрак, указав путь к спасению. Он увидел дорогу, объятую туманом, Древнюю Чащу и ледяную шапку горы.

Тар тихонько запел соллу, посвящённую Тса’Тум, величайшей горе Эоса, вблизи которой его предки построили Валь’Стэ. Пел он на Забытом Языке, но понимал притом каждое слово. Голос юноши становился громче.

Солла пробудила сельчан от дрёмы ожидания. Они подошли чуть ближе и с любопытством уставились на Тара, что по-прежнему сидел с закрытыми глазами, не отрывая спины от Хранителя. Церемония всегда завершалась привычными словами, никто раньше не пел во время неё. В сердце Таллилы закралась тревога. Она прижала к себе Олаи и замерла в страшном ожидании.

Солнце уже скрылось за почерневшими холмами, но Тар всё продолжал петь:

 

Тса’Тум, Тса’Тум,

Хозяйка облаков,

Дорога непроста.

Давно ли я

Ушёл в обитель снов?

Звала к тебе звезда.

 

 

Тса’Тум, Тса’Тум,

Не вижу больше свет,

Потеряна тропа.

Тса’Тум, Тса’Тум,

Украл я твой секрет,

Но сгинул навсегда.

 

Отозвавшись на песнь Тара, пик горы вспыхнул, словно облитый расплавленным серебром. Земля содрогнулась, и птицы взмыли в темнеющее небо. Глухо загудел Хранитель. Вдали зарделось светящееся облако. Оно стремительно приближалось и росло, росло… А потом люди смогли различить два огромных крыла, каждое локтей пять в длину, изогнутый хищный клюв и жёлтые, как две луны, глаза. Объятая свечением сова бесшумно приземлилась на вершине Белого Камня.

Юноша встал, раскинул руки и запел печально и чисто, как будто прощался или просил прощения.

– Она заберёт его, – безвучно прошептала Таллила и бросилась к Тару, но сова взмахнула крыльями, отчего поднялся чудовищный ветер, сбивший женщину с ног.

От страха люди прижались к земле. Вэлло не раздумывая заслонил жену собой, словно щитом.

Сражаясь с ветром, Олаи выпрямилась во весь рост, отвязала от пояса мешочек и подняла вверх. Он засиял зелёным и золотым.

– Не забирай братика! – закричала девочка. – Возьми макадду!

Олаи держалась, чтобы не упасть и не уронить самое большое сокровище, которое она берегла для Тара. В этом мешочке хранились не только орехи, но и добрая наивная сила, не знавшая зла или обмана. Вся любовь, забота и всё мастерство маленькой травницы были собраны в нём. Олаи сама не поняла, что предложила могучему духу горы.

Сова яростно ухнула, взлетела повыше, а потом кинулась к девочке, выставив вперёд когтистые лапы. Вспышка ослепительного света озарила Валь’Стэ. И всё стихло. Разом. Словно наваждение.

Повисла звенящая тишина. Тар лежал без сознания. Когда Олаи снова смогла видеть, она побежала к брату. Мешочек пропал, а вместе с ним что-то важное, но Олаи пока не знала что. Тар очнулся, попытался встать, но не вышло. Тогда он притянул к себе сестру, обнял и горько заплакал, не в силах сказать хоть что-нибудь.

Вэлло помог сыну подняться и повёл его в дом. Таллила взяла Олаи на руки и поспешила за ними следом.

Жрецы успокоили сельчан, развели праздничные костры и начали Долгую Песнь. Многие боялись гнева Великого Духа, но всё же решили остаться и петь хвалебные соллы, чтобы за ночью снова пришёл рассвет, а волк Энрир, терзаемый вечным голодом, не вырвался из Подгорного Царства и не пожрал небесные огни.

Тара уложили в кровать, и он провалился в тяжёлый сон больного человека. Юношу лихорадило. Омма напоила его целебным отваром из огненного корня и, держа за руку, прочитала тот единственный заговор, которому давным-давно выучилась у матери.

Через пару часов жар отступил. Тар больше не дрожал и не бредил. Он проспал сутки и ещё день. Очнулся, когда за окном сгущались сумерки.

Ноги тряслись от слабости, но всё-таки слушались. Тар оделся и медленно пошёл в большую залу, опираясь руками о стены. У очага сидела Омма. Старушка тихонько покачивалась в кресле и подбрасывала в огонь веточки можжевельника. Лицо её казалось очень уставшим. Волосы, и без того пепельные, побелели, как снег, а в тёмных глазах почти не отражалось пламя.

– Ба, я долго спал? – прохрипел Тар.

Рот его высох, а губы потрескались.

– Долго, дорогой, – отозвалась Омма.

– А где все? Где Олаи? Как она?

Тару стало зябко, и он подсел к очагу, чтобы согреться. Старушка вздрогнула и закрыла лицо руками.

– Она спит, все спят, – всхлипнула Омма. – Хорошо, что ты живой, Тари. Я уж думала…

– Что… Что случилось? – с трудом выговорил юноша.

– А что ты помнишь?

Старушка вытерла слёзы и успокоилась. Тар вышел из дома, напился воды из бочки, вернулся и рассказал ей о своём видении, о светящейся сове и о том, как его спасла Олаи. Тар пояснил, что глаза его были закрыты, но он всё видел как бы со стороны или даже с высоты птичьего полёта.

Омма внимательно выслушала внука, помолчала, а потом ответила:

– Мне кажется… Нет, я почти уверена, что Великий Дух украл у нашей девочки душу. – Старушка бросила в огонь ещё одну веточку. – Пока ты спал, она плохо ела, была бледная, как тень, и сидела в своей комнате. Сегодня я предложила ей пройтись вместе к речке или, может, повидаться с Хаккой, но Оли только головой покачала. А когда я попросила её нарвать для меня немного мелиссы, она сказала, что не помнит такой травы. Представляешь?! Чтобы Олаи и мелиссу не вспомнила? Это же всё равно что рыбе забыть про плавники и жабры.

Тар помрачнел и сжал кулаки. На осунувшемся лице мелькнула странная улыбка.

– Я должен уйти, Омма, – сказал Тар, – но я не уйду без твоего благословения.

– Что ты… Куда уйти? Зачем?

– За душой Олаи. Родители не отпустят, но ты… Ты же понимаешь, что Хранитель показал мне дорогу. Сова прилетела со стороны Тса’Тум. Это не может быть совпадением.

– Дорогу…

Старушка вспомнила свои сны, и взгляд её стал туманным, как зимнее утро в долине. Видения про тропы предков оказались правдивыми. Они предупреждали, но Омма истолковала их неверно. Духи говорили с ней о Таре. Это к нему они взывали. Ему предрекали нелёгкий путь.

– Да. Только я смогу это сделать. Так мне подсказывает сердце.

– Ох, не знаю, Тари, не знаю…

Омму терзали сомнения, но, взглянув на внука, она вдруг заметила, как сильно он возмужал: пред нею предстал молодой мужчина, преисполненный решимостью и гневом.

– Ладно, дорогой мой, если ты уверен в своём решении, я не стану спорить. – Старушка медленно поднялась с кресла и спросила: – Неужели сейчас уходишь?

Он кивнул.

– Что же… Тогда я помогу собраться.

Пока Тар искал в полутьме свой нож и ботинки, Омма бережно завернула и положила в его заплечный мешок две чесночные лепёшки, немного сухарей и изюма. Она даже нашла где-то старый запылившийся бурдюк, отмыла его и наполнила свежей водой.

У порога они обнялись. Тар поцеловал заботливые руки Оммы, ещё раз посмотрел в её тёмные глаза, а затем открыл дверь и шагнул в залитую звёздным сиянием ночь.

Спокойные воды Ошу напевали колыбельные деревьям, мирно дремавшим вдоль берегов. Сонливо шелестел камыш, и бледно светился тонкий серп луны. В окне Одинокой Хижины мерцал огонёк масляной лампы.

«Хорошо, что Докка не спит», – подумал Тар и ускорил шаг. Передвигал он ногами пока с трудом и постоянно спотыкался. Камни предательски грохотали в ночной тиши.

Смотритель насторожился и решил дать отпор незваному гостю. Когда юноша приблизился к хижине, Докка резко раскрыл дверь, занёс над головой гарпун и воинственно крикнул чёрной фигуре:

– А ну стой, коли жизнь дорога!

– Докка, это же я, Тар! Мы говорили у шатра Хакки, помнишь?

Смотритель схватил лампу и протянул руку вперёд. Из тьмы тут же вынырнуло лицо, молодое, красивое, но измученное.

– О, Тари, – воскликнул мужчина и опустил гарпун, – ну и напугал же ты меня, ага-ага! Заходи скорее. Не стоит говорить в темноте.

Внутри было душновато и пахло рыбой. Рядом с худой деревянной кроватью стояла пустая бочка, на которую Докка небрежно закинул порванную сеть. На стене висел багор и всякого рода рыбачьи снасти. Смотритель достал кресало, кремень и высек искру. В очаге разгорелось пламя, и Докка подвесил над ним небольшой котелок.

– Сейчас ухи поедим. Ты как, голодный?

– Очень, – признался Тар и сглотнул слюну.

Докка не торопился, предчувствуя, что разговор будет непростым. Он постелил на полу две козьи шкуры, поставил меж них деревянную дощечку, натёр ложки и стал ждать. Тар молча смотрел в огонь, собираясь с силами.

– Я сбежал из дома, – вдруг выпалил он, стиснув кулаки.

– Да уж я вижу, ага-ага… – буркнул в ответ Докка и помешал уху. – Тебе лодка нужна?

– Нужна, – согласился Тар.

– Значит, отправишься южнее по течению, в Сат’Ош? Там вроде как большие дома с башнями и настоящий морской порт.

– Нет, я пойду на север. Переправишь меня на тот берег?

– Неужто в Эльтрис собрался? – Докка недоверчиво покосился на гостя. – Гиблое место, дружок, колдовское… Туда даже эддские паломники не заходят. Зачем оно тебе?

Тар метнул на Докку яростный острый взгляд, но тут же отвёл его в сторону, сел на шкуру и обхватил колени руками.

– Ты же был на церемонии и сам всё видел. Олаи спасла меня. Теперь она медленно угасает, превращается в тень. Хозяйка облаков забрала её третью душу, а может, и вторую, и первую. А я целый и живой. Я вот… могу говорить и помню имена вещей. И всё это моя вина, Докка, понимаешь? Моя.

– Может, оно и так… – туманно ответил смотритель и поставил котёл на дощечку. – Мне, помнится, отец всё повторял, что лодочнику сначала ложка, а уж потом весло. Пожалуй, он был прав. Пора нам подкрепиться.

Тарелок у Докки не водилось, но это никого не смущало. Каждый думал о своём и по очереди зачерпывал горячую, наваристую уху прямо из чугунка.

Наевшись, Тар ощутил, как по телу разливается приятное живительное тепло. Ему стало легче и даже захотелось спать. Докка светился от счастья. Еда всегда приносила ему удовольствие и наделяла исключительным жизнелюбием. Но Докке, в общем-то, не многое требовалось, чтобы чувствовать себя счастливым: кров, еда и любимое дело. Вот и всё.

– Что же… Хороший получился ужин, полуночный, ага-ага! – Смотритель радостно хмыкнул и потянулся.

– Я благодарен тебе и клянусь однажды отплатить добром, если, конечно, смогу. Если мгла не поглотит меня.

Докка вдруг сделался серьёзным, и свет, озарявший его лицо, исчез, затаился где-то до поры до времени.

– Твоё обещание я принимаю, Тари, но думаю, что ты зря ушёл из дома.

– Нет, – отрезал юноша, – ты не понимаешь. Никто не понимает, потому что я молчал… Никогда виду не подавал и не рассказывал. Даже себе самому не признавался. Но это из-за меня. Потому что я завидовал ей…

– Кому завидовал?

– Олаи.

– Отчего же?

– Да оттого, что я не знал и до сих пор не знаю свою третью душу, а вот Олаи с семи лет уже слышала… – Тар запнулся. – Слышит голос Хранителя и живёт согласно предназначению. Это хорошо и правильно, но я завидовал и боялся, что никогда не смогу стать таким же.

– Но ты другой, Тари. – Смотритель печально улыбнулся.

– Да, другой… совсем… И никогда себе этого не прощу, если только не спасу её. Поэтому мне нужно в Эльтрис! – Последнее слово он произнёс надрывно и с болью, будто коснулся раскалённого железа.

– Хорошо, я отвезу тебя, – Докка наконец уступил, – но с одним условием.

– Проси, что хочешь, но у меня нет ничего ценного.

– А мне ничего и не нужно. Просто останься здесь, отдохни и выспись. Ночью такие дела не делаются, ага-ага. А утром, чуть только заря тронет воду, сядем в лодку. Что скажешь, а?

– Ладно. – Тар нехотя согласился, однако понимал, что Докка прав.

– Вот и славно, – устало протянул смотритель и широко зевнул. – Ты ложись на кровать, а я тут, на шкурах, у очага. Добрая нынче ночь, но рассвет всё же добрее будет.

Тар сделал, как было велено, и почти сразу скользнул в сон, лишённый видений.

Слово своё Докка сдержал и поутру переправил юношу на противоположный берег Ошу. На востоке ещё не показалось солнце. Дыханье реки призвало серо-голубой туман, который медленно таял, отрываясь от воды и взбираясь по камням и дюнам всё выше и выше, где призрачные границы его зажигались розовым светом.

Докка первым спрыгнул с лодки, протащил её немного по мокрому песку и привязал к дереву, что когда-то рухнуло с кручи, засохло и превратилось в безжизненную корягу. В лесу негромко защебетали птицы. Из воды выпрыгнула серебристая рыбка и тут же плюхнулась обратно.

Тар не успел до конца проснуться, поэтому перешагнул через борт довольно неуклюже. Но в целом чувствовал он себя прекрасно. Сон в Одинокой Хижине пошёл ему на пользу: силы вернулись, и даже настроение улучшилось.

– Вот мы и на месте, ага-ага, – глухо произнёс смотритель.

– На месте… – так же глухо повторил за ним Тар.

– Говорил же тебе, парень, рассвет добрее ночи. – Докка тоскливо улыбнулся и помолчал. – Ты, конечно, не мой сын, да и детей у меня никогда не было, но вот тебе мудрость человека, дожившего до лысеющей головы. Что бы тебя ни ждало впереди, как бы тяжко ни приходилось, не держи в сердце тьму. А если бороться с ней не хватает сил, так и не борись, а просто ложись спать. Утром всё немножко иначе, ага-ага… Главное – дотянуть до утра.

Тар кивнул и зябко поёжился.

– Так, ты же у нас на север собрался?..

Смотритель почесал впалую, щетинистую щёку и направился к лодке. Он склонился над ней, копошась обеими руками в здоровенном мешке, радостно хмыкнул и вернулся к юноше с тем же свёртком, что три дня назад купил у Хакки.

– Это дорожный плащ. Он из особой ильварской ткани. Хорошо держит тепло и отталкивает влагу. Думал себе оставить, примкнуть осенью к паломникам и уйти в Эдду, сделаться послушником и пожить там до весны. Может, и уйду, ага-ага… Но тебе плащ нужнее. Бери, дружок, дарю.

Лицо Тара осветила улыбка. Он был благодарен этому стареющему, одинокому лодочнику и до сего момента не понимал, откуда в нём столько тепла и доброты. Теперь же Тару казалось, что в Докке жила нерастраченная отеческая любовь, которой он щедро делился не только с ним, с Таром, но и со всем миром.

– Спасибо тебе, смотритель! – Юноша развернул подарок, снял сумку и примерил плащ.

Мягкая на ощупь ткань цвета морской волны приятно легла на плечи и упала чуть ниже колен. Тар застегнул у шеи медную бляшку в форме резного полукруга и накинул капюшон. Стало очень тепло, даже жарко. «В нём будет хорошо спать под открытым небом», – подумал юноша, скрутил плащ и убрал его в сумку.

– В лесу запросто можно потеряться, ага-ага, – предостерёг его смотритель. – Сам-то я точную дорогу подсказать тоже не смогу, но если спустишься на три версты по течению Ошу, увидишь место, где в неё впадает другая речка, не такая глубокая, но шустрая и холодная, а значит, она спускается к нам с севера. Может, с ледников Тса’Тум. Почему бы и нет? Бурдюк у тебя небольшой, так что лучше в Чаще не шастать. Кажется, паломники говорили, что та речка зовётся Элэ и несёт свои шумные воды сквозь сердце Эльтриса, ага-ага. Думаю, она станет тебе хорошим другом.

– Для начала этого вполне хватит, – коротко ответил Тар и забросил вещевой мешок за плечо.

– Удачи, парень, и лёгкой дороги! Каждый день на рассвете я буду приплывать сюда и ждать до полуденного солнца. Или на закате… – Докка потёр блестевшую в утренних лучах залысину. – Пока не решил, но решу обязательно. Ты это… возвращайся поскорее.

– Надеюсь, получится.

Тар сжал правую руку в кулак, а потом раскрыл ладонь так, словно выпустил на волю невидимую птичку. Докка повторил жест. Это означало, что они всё друг другу сказали и души их теперь свободны. Старинное прощание, которому Тара научила Омма много зим тому назад.

Смотритель отвязал лодку, но не торопился возвращаться. Он запрыгнул в неё, сел и стал молча слушал, как мир наполняется звуками. Туман наконец растаял, и долина как бы взглянула на Докку спокойными прояснившимися глазами.

Тар побрёл вдоль берега, как советовал смотритель. Он тоже молчал и не оборачивался. В лицо ему дул ласковый летний ветер, а под ногами скрипел песок. Тар двигался уверенно. Он оставил позади всё, что имел, но взамен обрёл цель. Душа Олаи ждала где-то там, у истоков Элэ, и знание это вселяло в него надежду.

Глава 3

Магия Оа

До устья Элэ Тар добрался быстро и задержался там лишь ненадолго, чтобы полюбоваться открывшимися видами. На правом берегу Ошу всюду были разбросаны крупные камни, валуны и мелкая галька. Деревья казались низкими, слабыми, избалованными простором, и не шли ни в какое сравнение с теми гигантами, что возвышались над песками левого берега, где сейчас находился и сам Тар.

Бирюзово-молочный поток Элэ шумно и резво вливался в тёмные неспешные воды Ошу и умолкал навсегда, питая собой течение главной реки. Густая, тяжёлая тень старинных исполинов душила всякую жизнь у корней: нигде не было ни травинки, ни жалкого кустика или хотя бы колючки. Только над Элэ массивные кроны расступались, словно разверстая чёрная пасть, впуская в Чащу золотистые струи света.

«Вот оно – Подгорное Царство Тса’Тум, вот – моя судьба и, возможно, погибель, – подумал Тар. – Ну и пусть». Повернув на север, он ощутил кожей знакомый холодок, как во время церемонии. Сражаясь с дурным предчувствием, Тар осторожно продолжал шагать по песчаному берегу Элэ. Вскоре песок закончился и началась глина, а потом и вовсе землю устлали то ли хвоинки, то ли сухие рыжие ветки. В воздухе разлился душистый аромат смолы, такой приторный, что закружилась голова. Всё было странным в этом лесу: жизнь будто бы замерла в нём, а звуки увязли в вечных сумерках.

Правда, когда Тар заметил пенистые пороги Элэ и почувствовал, что земля под ногами постепенно вздымается, беспросветные кроны вдруг проредились. Слепящие лучи нещадно прорвали мрачную завесу и принесли с собой ветер, движение и скрежет ветвей. Теперь тут и там, сквозь медно-красный настил игольника, прорастали молодые деревца, а в прохладных ложбинках, между узловатыми корнями, сверкали белые звёздочки безымянных цветов.

Страх наконец-то исчез. Тар облегчённо выдохнул и решил устроиться на привал. Оглядевшись, он нашёл себе уютное местечко у одинокой скалы, облепленной мхами, уселся под ней и достал из мешка лепёшку. Во рту у Тара с утра не было ни крошки, поэтому он даже не заметил, как сжевал половину. Хотелось ещё, но юноша понимал, что запасы его весьма скудны, а путь предстоял неблизкий. Ягод или чего-нибудь более сытного он пока не наблюдал. «Как было бы славно поймать подустку или пеструшку, посолить, зажарить, и с этой бы лепёшкой, эх!» – подумал Тар, расплываясь в блаженной улыбке, но тут же схватился за голову, издав протяжное мычание. Только сейчас он осознал, что с собой у него нет ни снастей, ни огнива.

– И как ты будешь рыбу ловить, дурак?! – гневно проворчал юноша. – А огонь где возьмёшь?

От душевных терзаний его отвлёк таинственный свет, блеснувший за рекой. Тар пристально вгляделся в сизый сумрак необъятной Чащи. Огонёк зажёгся чуть дальше, потух и больше не появлялся. Тар перекинул сумку через плечо, напился из бурдюка и набрал в него свежей воды.

– Лишь бы не факел… Не горю желанием встретить того, кто смог выжить в столь недобром месте, – почти неслышно произнёс юноша и скользнул в тень, посчитав глупостью слишком часто показываться на свет, когда вокруг за тобой неустанно следят глаза тьмы.

Тар не останавливался до позднего вечера, чтобы как можно дальше уйти от подозрительных лесных огней. К ночи небо затянули свинцовые облака. Сладко запахло дождём. Юноша взобрался на корень одного из деревьев, погладил его по шершавой коре и доел лепёшку. Тар мысленно похвалил себя за то, что отыскал отличное место для ночлега: под такой кроной даже ливень не страшен. А если бы, скажем, разлилась Элэ, Тару всё равно бы удалось остаться сухим, потому что корень, на котором он сейчас сидел, был неописуемо высок и могуч.

Когда над рекой зашумел дождь, в Чаще воцарился непроглядный мрак. Тар закутался в плащ, как в одеяло, и уснул, уставший и полуголодный, но зато сухой и согретый чудным подарком Докки.

Ему снилась деревня и дом. Образы плавно сменяли друг друга, объятые туманной дымкой, то угасая, то появляясь вновь. Тар хотел зайти в свою комнату, но дверь не подалась. Очаг большой залы задохнулся от пепла. Кресло Оммы покрылось пылью, а у прялки Таллилы покосилось и треснуло колесо. В мастерской Вэлло пол устлали острые, словно тысяча клинков, черепки разбитых ваз и кувшинов. Дом казался заброшенным и чужим. Грудь Тара сдавила щемящая боль. У комнаты Олаи он замер, страшась, что сестра тоже ушла.

Юноша поднял руку, чтобы коснуться двери, но та отворилась сама. У порога в изодранном платье стояла Олаи. Мертвенно-бледную кожу её грызли черви, а из пустых глазниц на Тара смотрела сама Тьма.

– Твоя вина, – жутко прохрипела она.

– Прости меня! Умоляю, прости! – закричал Тар и бросился обнимать сестру, но руки его налились мучительной тяжестью.

– Твоя вина, – так же надсадно и зловеще повторила Олаи.

Тар проснулся, задыхаясь от ужаса, но не смог открыть глаз или хотя бы пошевелить мизинцем. В ногах что-то яростно зашипело, обвило их кольцом, сдавило до костного хруста и поползло выше. Тар плохо соображал. В голове отчаянно билось единственное слово, забытое слово Древнего Языка.

– Спаси… – прошептал он. – Уттэ…

Сквозь сомкнутые веки Тара пролилось красное свечение. Подул ветер, и где-то совсем рядом рассыпался тонкий перезвон колокольчиков. Змея ослабила хватку, но сдаваться не собиралась. Тогда свет сделался ярче, и она, извиваясь от боли, свалилась под корень, а затем исчезла, словно видение или ночной кошмар.

Оцепенение тут же спало. Тар подскочил, обливаясь холодным потом. На расстоянии вытянутой руки пред ним повис в воздухе огонёк, объятый белёсым пламенем. «Прямо как тот, за рекой», – подумал Тар и попятился, пока не упёрся спиной в ствол. Огонёк качнулся и выпустил сноп голубых искр. Снова повсюду разлетелись невидимые колокольчики.

– Это ты спас меня? – отдышавшись, спросил Тар.

Огонёк тихонько замерцал, но ничего не ответил. На берегу по-прежнему шумел дождь.

– Спасибо, приятель! Я Тар, сын Вэлло. Пришёл из Валь…

– Ты чего?.. Ты зачем имя назвал?! – Голос вдруг зазвенел в голове юноши. – Мы ж теперь навеки связаны, башка дубовая!

Распрыскивая фонтаны искр, огонёк помчался к реке, но, едва достигнув берега, потух и вспыхнул рядом с Таром. Выругавшись, он попытался ещё раз, но всё же не смог преодолеть незримой черты.

Юноша опасливо посмотрел вниз и вытащил из ножен небольшой кинжал.

– Да нет там Ассепа! – раздражённо сказал огонёк. – Убрался восвояси.

– А кто он такой? – Тар снова прижался спиной к стволу.

– Обычный Демон Корней. Житель Подгорного Царства.

– И всё-таки я в стране теней… – обречённо вздохнул юноша и вложил клинок в ножны.

– Вздор! Вот ещё… Мы в Лесу, а Подгорное Царство в земле: глубже и дальше, чем ты можешь себе представить. И не стоило гневить Ассепа. Он защищал корни, как и положено порядочным демонам.

– Да не хотел я никого злить. Просто лёг спать.

– Так и спал бы у реки!

– А ты мне не указывай, – отрезал Тар и оскалился, словно дикий зверь. – И вообще, ты сам кто? И что это за колдовство такое?

– Я Зазур, светляк, – так же резко отозвался тот и загорелся синим. – А ты, смертный, пришёл невесть откуда и связал нас заклятьем имён. Так что хочу и указываю!

Огонёк как-то странно задребезжал, а потом из него тоненькой змейкой вырвалась молния. Сверкнув у Тара перед носом, она взвилась вверх, а потом стрелой влетела в светляка и затихла. Пламя Зазура снова стало белым и ровным.

– Красиво, – только и вымолвил Тар, разинув от удивления рот.

«Как полоумный, честное слово», – подумал светляк и продолжил:

– Колдовство, как ты выразился, в Эльтрисе повсюду. Неужели вас там, в человеческих гнёздах, не учат магии?

– Гнёздах?! – повторил Тар и громко рассмеялся. – Нет, чудеса мы творить не умеем, и я ничем тебя не связывал.

Юноша жестом показал, что светляк свободен и может лететь, куда пожелает, но Зазур, разумеется, не понимал человеческих жестов. Тар сел, скрестив ноги, и развязал вещевой мешок. Он сделал пару глотков из бурдюка, достал горсть сухарей и немного изюма.

Светляк опустился чуть ниже и прервал воцарившееся молчание:

– Видишь ли, Древний Язык уже сам по себе волшебный. «Уттэ» по-нашему значит «спаси». Если кто-то зовёт на помощь, светляк обязан явиться на зов. Таковы наши законы – законы Леса. И всё шло хорошо: я прогнал Ассепа, ты остался жив и невредим, но… – Зазур замолк на время. – Но потом ты назвал мне своё имя, и тогда-то в силу вступили чары, над которыми я не властен. А уж ты и подавно, Тар. Во всяком случае, пока…

Юноша дожевал последний сухарь и прислушался к реке. Дождь перестал, а вот Элэ, как и прежде, лепетала о чём-то, безмятежно перешёптываясь с камнями.

– То есть мы взаправду связаны неким волшебством? – спросил Тар.

– Пока один из нас не умрёт… – подтвердил светляк.

– Прости меня, Зазур. – В глазах юноши читалось отчаянье, граничившее с яростью. – Я постараюсь это исправить.

– Без магии не получится, а в тебе её мало: жалкая искорка, от которой пламени не разжечь.

– Я смогу. – Тар заскрипел зубами и сжал кулаки. – Научи меня, и я найду способ, как тебя освободить. Клянусь. Вот тебе моё слово.

– Много ли стоит слово человека?.. – фыркнул светляк.

– Это всё, что у меня есть! – отозвался юноша.

– Ладно… – невесело протянул Зазур. – Но если обманешь, считай, обрёк себя на вечные муки.

– Согласен.

Так и остались они на том корне до утра. Тар рассказывал Зазуру свою историю, а светляк больше слушал и загадочно шелестел огнём. Каждый понемногу привыкал к тому, что теперь не один. А когда совсем рассвело, они пошли вдоль реки, на север. Для Зазура, облетавшего любые препятствия вия по воздуху, путь был приятным и лёгким, а вот Тару иногда приходилось тяжко. Сейчас он отчёливо

понимал, что поднимается в гору: пороги Элэ становились всё круче и скалистее, а чудовищные деревья сменялись обычными елями, соснами и лиственницами, и всюду теперь был свет. Временами юноше приходилось пробираться через валежник и лезть по камням, цепляясь руками за траву или кусты, но ему это даже нравилось. Он чувствовал себя первопроходцем, героем легенд и покорителем вершин.

Однако в полдень Тар изрядно устал и проголодался. Солнце палило нещадно, чему заметно радовался Зазур, кружась и ликуя в обжигающих потоках. Но вот спутник его изнемогал от жары и бесконечной жажды. Отыскав более-менее спокойную заводь, Тар спустился к берегу, умылся бодряще ледяной водой и как-то испытующе посмотрел на светляка:

– Зазур, скажи, а ты женщина или мужчина?

Светляк явно оторопел, застыв в воздухе и вспыхнув невиданным ранее фиолетовым огнём.

– Ни то, ни другое… – осторожно ответил Зазур. – А зачем тебе такое знать?

– Я бы хотел помыться и постирать вещи, – краснея, ответил Тар.

– И-и-и?..

– И у вальстийцев не принято… – Юноша запнулся. – Не принято, чтобы мужчины и женщины видели друг друга голыми.

Светляк прыснул искрами и зазвенел так, будто задыхался от смеха. Успокоившись, он трижды облетел юношу и сказал:

– Главная задача светляков заключается в том, чтобы созерцать жизнь и поддерживать её в равновесии. Вот уже три сотни лет я наблюдаю за зверями и птицами, за мельчайшими букашками, что неустанно копошатся в траве. Поверь, люди отличаются от животных лишь тем, что умеют говорить и ходить на двух лапах. Мне всё равно: голый ты или обёрнутый в тряпки.

Тар согласно кивнул, скинул липкую от пота одежду и ловко нырнул в бирюзовый омут, точно ондатра или какая-нибудь выдра. Вода зашипела и пошла кругами. Юноша немного поплавал, а потом вылез на берег совершенно нагой и совершенно счастливый. Тар вырыл у заводи небольшую яму в глинистой почве, залил её водой, скинул туда рубашку, штаны и стал по ним топтаться. Зазуру это быстро наскучило, поэтому он отлетел в сторону, чтобы полюбоваться сиреневым цветком, что одиноко рос в тени невысокой рябины. Тем временем Тар прополоскал одежду в реке, хорошенько отжал и разложил сушиться на камнях. Усевшись рядом, он ждал и смотрел на Элэ, заворожённый её бурлящим потоком.

Когда юноша оделся и готов уже был двинуться дальше, Зазур подлетел вплотную к его лицу, как бы заглядывая прямо в глаза, и спросил:

– Готов к первому уроку?

– Да, – напряжённо ответил Тар.

– Тогда следуй за мной.

Огонёк привёл юношу к молодому деревцу с тонкими серо-коричневыми ветками и ярко-зелёной листвой, в которой дремал затаившийся свет.

– Красивая рябина, – подметил Тар, – осенью будут ягоды.

– Верно, – согласился Зазур, – но что с ней не так?

Юноша указал пальцем на сломанную ветвь.

– Хорошо, очень хорошо… А теперь вылечи её!

– Но как? Я же никогда не пользовался магией нарочно.

– В первый раз я помогу, – Зазур фыркнул и заискрился, – а ты действуй, как подскажет нутро.

– Ладно, попробую.

Светляк коснулся груди Тара, отчего у того по телу разлилась пьянящая лёгкость. Ему виделось, будто весь он, от макушки до пят, охвачен жидким разноцветным огнём. Тар посмотрел на руки, и они загорелись особенно ярко.

– Что это? Что происходит? – спросил юноша, не узнавая собственный голос.

– Я дал тебе Оа, – ответил Зазур. – По твоим венам сейчас течёт чистейшая магия. Направь её – используй, чтобы исцелить дерево.

«Исцелить, то есть сделать целым…» – подумал Тар, и тут ему вспомнилось, как прошлой осенью в кладке очага появились трещины. Омма и Таллила, разумеется, перепугались, но Вэлло сказал: «Не страшно – замажем глиной». Так они и поступили, а потом разожгли огонь, и всё стало как раньше.

Тар аккуратно выправил ветку, представил, что в руках у него та самая глина, и тщательно обмазал ею надломленное место. Раздался хруст. Пламя исчезло. Сильно закружилась голова, и Тар ощутил неестественную усталость.

– А ты молодец! – торжествующе прозвенел Зазур. – Грубо, неумело, но действенно.

Ветвь была цела, а вот Тар – опустошён, но рад, что всё-таки получилось. Светляк снова коснулся груди, и слабость прошла: голова больше не кружилась.

– Впредь столь щедрого подарка не жди, – деловито заявил светляк. – Оа нужно заслужить.

Тар шепнул рябине те же слова, что обычно шептала растениям Олаи, и поклонился Зазуру.

– Нам пора двигаться дальше, – сказал юноша и побрёл на север, – но пока мы идём, нам ведь никто не запрещает говорить. Расскажи мне об Оа. – Тар открыл бурдюк и сделал два коротких глотка. – Я видел жидкое пламя… Это его я должен заслужить?

– И да, и нет… – уклончиво ответил светляк и некоторое время летел в тишине, размышляя, видимо, над чем-то важным. – Оа пронизывает весь Эос. Она в небесах и в земле, в горах и лесах, в морях, ручьях и озёрах. Ты вдыхаешь Оа и выдыхаешь Оа. Она связывает души живых существ, объединяет их в Великом Потоке. Она – начало всему и конец, рожденье и смерть.

Тар замедлил шаг, обдумывая ответ Зазура, а потом и вовсе остановился.

– Но если Оа везде, почему я о ней прежде не слышал и не видел её огня?

– Это не каждому дано, – отозвался светляк. – Оа редко наделяет искрой животных, ещё реже – людей. Ты можешь быть частью Великого Потока, но если не обладаешь искрой, то и духовной связью с Оа не обладаешь тоже.

Тар почесал загорелый нос, хмыкнул, удивившись собственным мыслям, и спросил:

– А при чём здесь тогда Забытое Наречие? Я ведь только что колдовал и его не использовал.

– Для одних чар нужны слова, для других нет. – Зазур зажёгся синим. – В эти дебри пока не лезь! Как по мне, лучше спросил бы, почему магия отнимает силы. Ты ведь ощутил её иссушающее прикосновение, правда?

Тар невольно поморщился. Светляк продолжил:

– Оа щедрая и воистину всемогущая, но мы с тобой – лишь крохотные её частички. Поэтому черпать из Оа магию – всё равно что пытаться выпить реку залпом. Того и гляди брюхо порвётся. – Зазур зашелестел искрами. – Но если, скажем, пить по чуть-чуть из бурдюка, вреда не будет. А теперь представь, что каждый раз, когда ты собираешься зачерпнуть жидкого пламени, тебе приходится мастерить себе новый бурдюк. Долго, мерзко и без живодёрства не обходится, верно?

– Верно, – подтвердил юноша.

– Во-о-от, – ехидно протянул светляк. – Но откуда в таком случае несчастному смертному взять силу для бурдюка?

– Не знаю. – Тар пожал плечами и неуклюже отшутился: – Может, съесть волшебных грибов или ведьминского зелья хлебнуть?

Услышав это, Зазур свирепо заискрился, но затем вспомнил что-то и загорелся привычным белым огнём, обозначавшим спокойствие или безразличие.

– Хм… Не уверен насчёт зелий, – проворчал он. – Однако в пещерах, к западу отсюда, растут желторотые грибы, что могут накапливать Оа. Но запомни-ка вот что: ни один гриб так просто силу не отдаст. С ними надо уметь договариваться.

Тар не совсем понял наставника, но всё же кивнул.

– Ладно, башка дубовая. – Зазур описал в воздухе огненную дугу. – Второй урок: людям для чар нужны их собственные жизненные соки. И чем могущественнее заклятья, тем больше их требуется.

Юноша покачал головой и развязал заплечный мешок.

– Похоже, мои чары были несказанно могущественными, – заявил Тар. – Что-то я из-за них проголодался. Пора бы нам подкрепиться. – Он достал лепёшку и последнюю горстку изюма. – Сейчас пообедаем и будем дальше колдовать. Ты-то чем питаешься?

– Солнечным светом, – прозвенел Зазур.

– Хорошо тебе, – почти с завистью произнёс Тар и разломил засохшую лепёшку пополам.

– Так уж мы устроены: берём не больше, чем требуется. А ты вот, очевидно, позаимствовал страсть к обжорству у полевых мышей. – Светляк залился серебристым смехом. – Ну правда же: постоянно что-нибудь грызёшь. Стоит мне отвлечься – у тебя уже полные щёки. Так и растолстеть можно!

Тар смиренно угукнул, но жевать не перестал.

– Пофлуфай, Зазул, – Тар говорил с набитым ртом, – а туда ди мы идём?

– О, Великий Поток, даруй мне терпения! Сначала прожуй, потом говори!

– Холофо, – согласился юноша и запил лепёшку.

– В верховье Элэ есть озеро. Оно-то и рождает реку. Так что нам достаточно просто держаться её, как раньше. Ты с самого начала выбрал верный путь.

Тар обернулся, окинул взглядом бескрайнее море тёмно-изумрудных крон и подумал: «Как же высоко мы забрались!» На лице промелькнула улыбка.

– Нет-нет, друг мой, это не я, а Докка! Чутьё бывалого лодочника не подвело. Он слушает воду, говорит с ней по-своему. Как знать, может, и в нём есть искра?..

Зазур молчал. Его впервые назвали другом. Однако своего удивления светляк не выдал: ни единой искорки не пустил, ни малейшего всполоха.

– Ну да ладно, хватит нам бездельничать. – Тар привычным движением закинул мешок за плечо и взобрался на очередную скалу.

За день они прошли вёрст пятнадцать, не меньше. Зазур свободно плыл по воздуху. Но вот Тар был вынужден долго карабкаться по грядам, потом долго по ним же спускаться, шагать сквозь заросли шипастых кустов и переходить вброд ручьи. На закате он выбрался из леса и остановился у неглубокой заводи.

– М-да, в такую не нырнёшь, – буркнул юноша и сел неподалёку.

В пути Зазур научил Тара некоторым заклятьям, чьё могущество заключено в словах Забытого Наречия, и показал, какие ягоды съедобны, а какие нет. Своих запасов Тар не трогал, потому что их почти не осталось: пол-лепёшки да горсть сухарей. А дальше – вода и подножный корм.

Юноша сидел неподвижно, опершись руками о землю, и устало глядел на снежную вершину Тса’Тум. Остроконечный пик её полыхал в багрово-оранжевом зареве и казался обманчиво близким.

– Эй, Зазур, – позвал светляка Тар. – Как думаешь, Демон Корней не заметит, если я засну под каким-нибудь деревом, а?

– Заметит, – отрезал Зазур. – И я не уверен, что, если Ассеп объявится, смогу так же легко от него отделаться. Чем ближе к горе, тем страшней его власть.

– Так и быть, ночуем прямо здесь, – согласился юноша, – но костерок какой-никакой я бы развёл. Становится прохладно.

Зазур одобрительно звякнул. Тар поднялся и, пошатываясь, побрёл в лес, нашёл там сухостой, наломал крупных веток и нарвал пожухшей травы. Принёс всё это на берег, умылся в заводи и выложил из камней кострище.

– Вперёд, действуй чародей. – В голосе светляка звучал вызов. – Слова ты знаешь, призови пламя!

Тар сложил ветки, как в детстве его учил отец, и неуверенно прошептал:

– Фра… Нир…

Тишина. Чары не сработали.

– Ой, чего ты там мямлишь?! – гневно прозвенел Зазур. – Громче давай!

– Фра нир, – чуть более внятно повторил юноша.

– Ещё громче! – Светляк заискрился, как шаровая молния.

– Фра нир! – вскрикнул Тар, и кострище вспыхнуло жарким живым огнём.

Зазур довольно фыркнул, но ученика не похвалил. Чтобы тот, видимо, не зазнался и не натворил бед, призвав опасное колдовство.

– Фух, в этот раз было куда проще, – признался юноша. – Виски сдавило немного, а в остальном всё отлично. – Тар раскинул руки в стороны, словно крылья. – Зазур, а научи меня превращаться в птицу. Мы ведь с тобой в два счёта до озера долетим!

– А ну пш, башка дубовая! – Светляк опять посинел и грозно задребезжал. – Превращения требуют мастерства, силы и глубоких познаний собственной души. А у тебя их три, и одну едва не утащила огромная сова. Ты же не хочешь до конца жизни быть заключённым в обличье королька или оляпки какой-нибудь?

Юноша пожал плечами и смолк. В тёмных глазах его заблестело таинственное пламя. Тар подбросил в костёр ветку потолще, надел плащ и просидел так до ярких звёзд, наслаждаясь теплом и тишиной. Зазур тоже не говорил, раздумывая о чём-то светлячьем, а может, терзался тем, что опять вспылил и мог обидеть ученика.

Тар пожелал Зазуру доброй ночи и мирно уснул, подвинувшись ближе к огню. Светляк задремал прямо в костре – зарылся в угли и засопел.

Звёзды лениво ползли с востока на запад, а в траве тихонько шелестели жуки. Тару снилось, что он бежит куда-то во тьме. Но не в такой непроглядной, как в прошлых видениях. Сейчас это были, скорее, серые сумерки, подсвеченные сияньем луны. Он слышал своё дыхание, громкое и ритмичное. В груди горячо билось сердце. Под ногами… Нет… Под лапами Тар чувствовал мягкую лесную почву. О, как же быстро он бежал по звериным тропам! Как же сладок был воздух, обтекавший его густую шерсть! Упругие, выносливые лапы несли Тара вперёд. Да… Вперёд. Другого направления не существовало. Он – ветер, поток и погоня. Он…

Глава 4

Волшебные узы

Проснувшись рано утром, Тар долго ещё не мог понять, человек он или нечто другое. Зазур, дымясь и посвистывая, выбрался из золы и взлетел повыше, чтобы напитаться рассветными лучами. За ночь земля остыла, а река как будто набрала силу: монотонный шум её превратился в настоящий рёв. «Хотя с утра всегда все звуки громче», – подумал юноша, поднялся, на всякий случай залил кострище и помахал светляку, призывая того спуститься.

В полдень лес поредел, а потом они вышли к скалам, где совсем не росли деревья – только трава и приземистые кусты, усеянные шипами. Тар доел остатки припасов, собранных Оммой, с грустью посмотрел на опустевший мешок и сказал:

– Странное дело, Зазур… Вроде бы далеко мы забрались, и леса тут нет, а чувство такое, словно под ногами что-то ворочается и гудит. Словно там, внизу, недра кишмя кишат змеями.

– Ничего странного, – мрачно отозвался светляк. – Роща далеко, да, но у гор свои корни и свои стражи… Впереди Долгое Ущелье, а за ним озеро. Скоро будем на месте.

Тар кивнул и уверенно зашагал вперёд.

– Прости, если я тебя вчера обидел, – неожиданно прозвенел Зазур. – Ты многое схватываешь на лету. Может, и станешь ещё чародеем.

– О, нет-нет, я сам виноват, – запротестовал юноша. – Меньше надо языком молоть. Магическое ремесло опасно, а ты единственный, кто может меня научить и спасти от собственной глупости. – Тар перелез через мшистый валун. – Но в тот миг, когда мне удалось высечь волшебное пламя, кажется, я, наконец, услышал её!

– Кого? – удивлённо спросил Зазур.

– Душу, мою третью душу! – Тар снова показал руками непонятный жест. – Я больше не боюсь. Такое чувство, будто внутри что-то зажило. – Юноша снял капюшон и подставил лицо солнцу. – Не знаю, как мне одолеть Великого Духа, но без души Олаи в деревню я не вернусь.

– Судя по тому, что ты рассказал о вашей первой встрече, – Зазур зажёгся фиолетовым, – драться с ней бессмысленно. Разве способен волчонок победить медведя? Разве может человек сдвинуть гору?

– Не может, – Тар покачал головой, – но у него нет другого выхода.

К вечеру они достигли ущелья – этой чёрной безжизненной расщелины меж отвесных неприступных склонов. Элэ здесь заметно обмельчала, и голос её стал спокойным, почти бесцветным. Берег реки был усыпан острыми камнями, а в скалах завывал колючий пронизывающий ветер.

Тар прижимался к левому склону и что-то бубнил себе под нос: то ли молитвы, то ли проклятья. Идти было сложно. Камни шатались и норовили скатиться в реку, но он всё шёл и шёл, пока не стемнело.

– Эх, жаль, что не успели засветло, – сказал Тар и сел под скалой, спасаясь от ледяного ветра. – Свернуть шею тут проще простого. Ничего же не видно. Придётся ночевать в ущелье.

Зазур согласился и пообещал, что будет на страже, пока юноша спит. Тар не возражал: было в этом месте что-то зловещее. Некоторое время он размышлял над тем, что, даже зная нужное заклятье, оказался абсолютно беспомощным перед стихией: нет хвороста – нет и костра. Как знать, может, и величайший чародей на его месте точно так же прятался бы в скалах и кутался глубже в плащ?.. Отчего-то мысли эти внушали ему покой. Тар понемногу отогрелся и скользнул в сон.

Проснулся он от острого приступа удушья, сдавившего глотку. Воцарилось полное безветрие. Всё вокруг заволокло густым туманом, чернее, чем сама ночь.

Зазур метался над рекой, сверкая и швыряясь молниями в невидимого врага. Он сражался, но явно проигрывал, потому что свет его стремительно угасал.

Юноша вскочил, отдышался и только тогда смог разглядеть Ассепа, зубастая морда которого то выныривала, то исчезала в кошмарных кольцах тумана. Зазур был пойман в магические силки и не мог вырваться.

Тар выхватил нож и метнул его прямо в демона. Ассеп увернулся, и клинок поглотила вода. От безысходности светляк бросился вверх, но тут же за ним последовал враг. Медлить было нельзя. Тар вспомнил самый первый урок Зазура и пусть с трудом, но всё-таки призвал Оа. Её сила завладела юношей, пронзила тело и потянулась наружу цветистым потоком магии. Тар выпрямился в полный рост, вскинул руки и прокричал:

– Фра нир Тар хад Ассеп!

С пальцев его сорвались искры. Коснувшись тумана, они породили неистовое пламя. На миг стало светло и жарко. Огонь прокатился волной по ущелью и перекинулся на демона, отчего тот истошно зашипел и рухнул в реку.

Тар упал на колени, едва не лишившись чувств. В глазах у него потемнело, а виски пронзила нестерпимая боль. В ущелье хлынули потоки морозного воздуха. Запахло снегом, защипало нос и щёки. Во рту пересохло и запершило. Зазур подлетел к спасителю и неслышно прошептал что-то на Забытом Наречии. Боль отступила, и разум юноши прояснился.

– Ты как, в порядке, друг? – прохрипел Тар.

– В полном, – мягко, почти ласково ответил светляк. – Ты пропустил через себя слишком много Оа. Такое не проходит бесследно. У тебя вон волосы побелели, голова как будто в золе.

– Ну и пусть, – тяжело дыша, отозвался юноша. – Зато мы одолели Ассепа!

– Не мы – это ты его! – Зазур выпустил сноп золотистых искр. – Прямо как дракон, поджёг гадючий хвост. И поделом ему! Однако не стоило так рисковать из-за меня.

– Я даже подумать не успел, – засмеялся Тар. – Оно само как-то: раз, и всё. И потом… Друзья ведь на то и друзья, чтобы прикрывать друг другу спины.

– Друзья… – задумчиво повторил светляк и засиял чуть ярче.

– Пойдём отсюда, Зазур, – сказал Тар и, собравшись с силами, поднялся с колен. – Уже светает. Хватит с меня этого ущелья.

Давно миновав зенит, солнце уже клонилось к западу, когда они очутились у берегов заветного озера. В чистой зеркальной глади его отражалось ясное небо и пик Тса’Тум, что теперь грозной громадой возвышался над путниками. Тут и там, меж пятнами снега, проглядывала низкорослая трава. Было холодно, как будто резко наступила зима. Вдалеке Тар разглядел одиноко стоявшее дерево, почти столь же могучее, что и гиганты в Древней Роще.

– Наверное, Великий Дух там, – дрожащими губами произнёс юноша.

– Это Арбор, – прозвенел Зазур, – старейшее древо Эоса.

– Значит, нам туда.

Тар уверенно зашагал по снегу, не сводя глаз с древа. Ему казалось, что если он отвлечётся или утратит решимость, Арбор исчезнет, а вместе с ним и Великий Дух, и душа Олаи.

Постепенно снег под ногами растаял, а трава стала выше и зеленее. Лицо Тара обдал тёплый ветер, и тогда юноша заметил, что древо светится. Чем ближе он подходил к Арбору, тем горячее становился воздух. На широком коряжистом стволе держались массивные ветви, отливавшие медью. На одних ветвях росли диковинные узорчатые листья, а на других – длинные выгнутые иглы наподобие кедровых. У корней, намертво вцепившихся в землю, серебрились цветы, совсем как в роще: такие же тонкие и безымянные.

– О, старейший Арбор! – торжественно воскликнул юноша и поклонился. – Моё имя Тар, я сын Вэлло и Таллилы. Великий Дух украл душу моей сестры, и я намерен её вернуть! Не мог бы ты рассказать, где он сейчас?

Ответа не последовало. Древо дышало жаром и жизнью, но хранило безмолвие. Сова не появлялась.

– Я видел путь! – не отчаивался юноша. – Мне указал дорогу Хранитель деревни…

Арбор молчал, безучастно шелестя листвой, впрочем, как и любое другое дерево. Ему было всё равно: король пред ним или нищий, маг или знахарь, пчела или мошка. Он жадно пил солнечные лучи и слушал землю, только её одну.

Догадавшись, что Арбор ничего не скажет, Тар посмеялся над собственной глупостью, посчитав, что только безумец мог потревожить тысячелетнего правителя Подгорной Страны.

– У него, должно быть, дел невпроворот, – размышлял юноша, – а я тут к нему с расспросами…

Зазур подозрительно затих, но разгорелся до прежних размеров и, в общем-то, выглядел весьма здоровым и полным огня светляком.

Тар подошёл к озеру, тяжко вздохнул и осмотрелся вокруг, стараясь найти хоть какую-нибудь подсказку. Целительное тепло, исходившее от Арбора, приятно согревало спину. Юноша поднял с земли шершавый камень и бросил его в воду. Озёрная гладь дрогнула. От места, где упал камень, во все стороны побежали круги. Взглянув на них, Тар подумал, что всё в жизни связано удивительным образом и что всему есть своя цена. А дальше ему представилось, что над ним снова разверзлась бездна, чьи чёрные щупальца уже схватили его и теперь с силой тянули во мрак. Тогда Тар повернулся к вершине горы и тихо запел соллу, что однажды вернула его к свету:

 

Тса’Тум, Тса’Тум,

Хозяйка облаков,

Дорога непроста.

Давно ли я

Ушёл в обитель снов?

Звала к тебе звезда…

 

Арбор загудел, а цветы под его корнями зажглись, точно свечи. Отрываясь от земли, светляки кружились и плыли к исполинскому древу.

Голоса их рассыпались перезвоном невидимых колокольчиков. Зазур заискрился, словно откликаясь на зов, и влетел в сверкающий вихрь. В тот же миг Тара ослепила вспышка волшебного света.

Когда рябь в глазах прошла, юноша заметил, что на ветви Арбора сидит Великий Дух. Сова пристально следила за Таром. В когтистой лапе её лежал маленький кожаный мешочек и по-прежнему сиял зелёным и золотым.

– Что ты сделала с Зазуром?! – сердито спросил Тар и сам не понял, почему это вдруг Великий Дух – она, а не он.

– Ничего, – ответила сова и по очереди моргнула жёлтыми глазами. – Я и есть Зазур, сотни и тысячи лесных огоньков подобных ему.

Внутри Тара поднималась буря. Он чувствовал себя обманутым и преданным тем, кого считал другом.

– Так, значит, ты всё это время дурачила меня? – В голосе юноши прозвенел металл.

– И да, и нет, – ухнула сова. – Не злись, человече, я ведь научила тебя магии и не раз спасла от Тьмы. Видишь ли, нечто злое грядёт с востока на запад и с юга на север. Лес боится, земля боится, потому и напал на тебя Ассеп. Людей тоже скоро коснётся это. Тут и там пробуждается древний ужас. Да-да, я чувствую это. Над всеми нами сгущаются тучи. Рок уже близко… – Она встрепенулась, сбросив видение, и продолжила как ни в чём не бывало: – А Зазур… Он лишь исполнял мою волю и никого не предавал.

В ответ Тар поклонился и, почувствовав, что слова Великого Духа правдивы, усмирил гнев.

– Прозорливость твоя воистину поражает, – сказал он, – но я пришёл сюда ради сестры. Отдай мне душу Олаи! Я готов заплатить любую цену.

– Подумай хорошенько, смертный. – Сова предупреждающе взмахнула крыльями. – Обмен был совершён, и я им довольна! Новый обмен – новые правила. Что, если я захочу твою силу, отдашь ли её?

– Отдам, – твёрдо ответил юноша.

– А души свои?

– Да. – Тар прижал кулак к груди.

– А станешь ли ты служить мне до скончания веков? – проскрипела она. – Станешь ли моим слугой и рабом?

– Стану.

– Да будет так!

Хищно зашипев, сова сорвалась с ветки и полетела прямо на Тара. Вновь ударила вспышка. Приятная тяжесть легла в ладонь юноши. Великий Дух исчез, рассыпался на бессчётные искры. Светляки стайками поплыли по воздуху, возвращаясь к корням Арбора. Один из них отбился от общего потока и осторожно, как бы виновато, приблизился к Тару.

– Смотри, Зазур, – улыбаясь, сказал юноша, – душа сестрёнки у меня! Теперь я должен её вернуть.

– Ты не успеешь, – печально прозвенел светляк. – На закате следующего дня Великий Дух призовёт тебя в Подгорное Царство.

– Но ты же и есть Великий Дух! Прошу, позволь мне уйти в Валь’Стэ и передать Олаи этот мешочек!

– Не могу… Я – лишь малая часть, жалкий слуга, каким скоро станешь и ты. Прости меня, друг.

Тар ответил не сразу. Он долго и напряжённо обдумывал услышанное, хмуря поседевшие брови и бормоча что-то под нос.

– Понял, – решительно произнёс Тар. – Я знаю, что делать. В Роще ты сказал, что мы связаны заклятьем имён. Так неужели слабее оно колдовства, лишившего тебя свободы? Не мог же ты утратить свободу дважды?

– Нет, не слабее. Конечно, не мог. «На веки вечные… Пока один из нас не умрёт…» – две клятвы сплелись в одну. Я чувствую, что заклятья связаны. Разрушишь одно, и другое утратит силу.

– Так давай же разрубим путы?!

– Невозможно…

– Ещё как возможно! Но ты должен будешь дать мне столько магии, чтобы я совершил превращение и продержался в нужном обличье до завтра.

Уныние Зазура как ветром сдуло. Рассвирепев, он вспыхнул синим пламенем и взорвался фонтаном трескучих искр.

– Ты что, башка дубовая?! Ты же…

– Да, – перебил его юноша, – но Великому Духу нужен я сам, а не моё тело. Уж мы-то знаем, как всё устроено, а, Зазур?

– Но превращение требует особого познания… – запротестовал светляк.

– Да-да, – невесело рассмеялся Тар. – Меня в детстве звали волчонком, и прозвище это из первой души растёт. Но я всё пытался от него избавиться, забыть, выкинуть – стать взрослым. Никто ведь не объяснил мне тогда, что все взрослые – немного дети, а все дети – немного взрослые. Я умел превращаться, когда ещё за овцами гонялся, воображая себя Энриром. Мне даже магия была не нужна, но теперь-то без неё никак, Зазур!

Светляк не отвечал. Солнце зашло за каменные края озёрной чаши, и воды её смешались с молочным золотом вечернего неба. Арбор монотонно скрежетал ветвями.

– Почему ты молчишь? – спросил юноша. – Разве не заслужил я Оа?

– Заслужил, – отозвался Зазур, – но…

– Вот и хорошо, – вновь оборвал его Тар. – Просто скажи, что делать?

– Ладно, – сдавшись, фыркнул светляк. – Обойди вокруг Арбора, чётко представляя зверя, которым ты хочешь стать. Об остальном я позабочусь. У тебя будет столько Оа, сколько сможет выдержать тело.

– Спасибо, Зазур. Надеюсь, ты будешь свободен и счастлив!

Тар скрылся за деревом со стороны скал, а к озеру уже вышел молодой поджарый волк, пепельно-серый, с медовыми глазами. В зубах он держал мешочек макадды и принюхивался к ветру, настороженно шевеля ушами.

– Прощай, Тар, – тоскливо прозвенел Зазур, и волк со всех лап побежал в ущелье.

Он мчался быстрее мысли, скользил меж камней и деревьев, точно проворная тень, и не было силы, способной его догнать. Сердце Тара горячо колотилось в груди – он возвращался домой. Волк не думал ни о сне, ни об отдыхе. Ни разу не остановился он у ручья. Не пил из реки, но бежал всю ночь, пугая дыханьем своим дремавших зверей и птиц.

На рассвете Тар добрался до устья Элэ и снова стал человеком. Оа по-прежнему питала его: Тар чувствовал себя единым с Чащей и с водами Ошу. На мгновенье ему захотелось слиться с миром: стать листочком или травинкой, а может, даже навсегда обратиться волком. Тар встряхнул головой, и наваждение пропало.

Отправившись к месту, где он попрощался с Доккой, юноша вдруг заметил, что песок под ногами не скрипит. Тар посмотрел вниз и ужаснулся: пальцы и ступни его истончились и стали прозрачными, словно туман. Он таял, поглощаемый собственным колдовством. «Слишком рано», – подумал Тар и поспешил к лодочнику, но у коряги никого не было. Свет в Хижине не горел.

Тар протянул руку, и одна из лодок смотрителя послушно заскользила по воде. Ему даже не пришлось произносить заклятье. Когда юноша запрыгнул в старое судёнышко, оно так же легко и быстро понесло его обратно. Было видно, что Докка часто чинил лодку, но вот она снова дала течь. Тар вспомнил, как исцелил ветвь рябины и как пообещал помочь смотрителю. Он наклонился, приложил руку к пробоине, и та затянулась – заросла, точно рана.

Сойдя на берег, Тар снял плащ, аккуратно сложил и оставил его на валуне рядом с лодкой. Юноша посмотрел на хижину и произнёс печально и радостно:

– Стало быть, на закате…

Он поднялся на холм по знакомой дорожке и вошёл в деревню через северные врата. Волшебный туман уже почти поглотил Тара, когда тот неслышно проник в дом. Он осторожно миновал большую залу и поднялся по крутой деревянной лестнице, невидимый и невесомый, словно дух.

Затаив дыхание Тар открыл дверь: Олаи спала, свернувшись калачиком, на краю кровати. Рядом, обнимая девочку, спала Таллила. Обе казались бледными и уставшими. Тар вложил мешочек в руки Олаи. Печально взглянул на мать. Прошептал последнее заклятье и…

Растаял в воздухе.

Девочке снилось, что брат принёс домой волчонка, хорошего такого, с большими ушами и лапами. Она прижимала его к себе и гладила, а тот лизал ей щёку.

– Он будет тебя защищать, сестрёнка, – протягивая ей макадду, сказал Тар. – Он будет с тобой всегда.

Тар выполнил обещание. Украденная душа вернулась ко мне, а вместе с нею и жизнь. Обнаружив мешочек с макаддой, я решила, что сова и тьма, явившаяся за ней, были просто дурным сном. Но, увы, пробуждение открыло горькую правду: брат ушёл в Эльтрис, и больше его никто не видел.

Родители сказали, что не знают, откуда взялась макадда, и что, должно быть, это проделки Великого Духа. Если бы мешочек принёс Тар, разве не услышали бы они его шагов? Разве смог бы он оставить меня, папу, маму и бабушку, не попрощавшись?

Отец не раз собирал людей на поиски в Древнюю Чащу. Я бегала к Хакке и встречала караваны паломников, когда те проходили рядом с деревней. Расспрашивала их о Таре, надеясь разузнать хоть что-нибудь. Цеплялась за любые слухи. Но всё было тщетно.

Вопреки неудачам внутренний голос подсказывал мне, что брат где-то там, за рекой. Что однажды мы снова встретимся и всё будет как раньше.

Дочь Палланты

Повесть вторая

Глава 1

Тропы Света

В долине Ошу наступила осень. Всё чаще над рекой поднимался туман, и всё реже вдоль её берегов ходили торговые караваны из южного порта Сат’Ош. Свет Алой Богини мерк, побуждая паломников из разных уголков Эоса покидать дома и устремляться в Эдду – святейший город Палланты. Шепча соллы и молитвы, стягивались они в главный храм, точно мотыльки на огонь. Столь сильна была их вера, что не боялись они ни штормов Кипящего Моря, ни голода, ни холода, ни прочих лишений. Но этой осенью люди спешили попасть в храм не из одной лишь любви к Богине. Ходили слухи, что в летнюю ночь Долгой Песни в Эдду пришла прекрасная жрица. Явилась она с востока, назвалась Астарой и стала лечить людей. И не нашлось болезни, с которой бы жрица не справилась. Одни паломники считали, что та женщина и не человек вовсе, а сама Палланта, сошедшая с небес. Другие отнеслись к слухам об Астаре с явным недоверием, но тем не менее отправились в священный город, чтобы увидеть её своими глазами.

Вверх по течению Ошу, по левому берегу, неторопливо брели две фигуры, закутанные в плащи. Одна чуть выше и стройнее, другая ниже, плотнее и немного хромая.

– Ну что, дядюшка, запомнил? – спросила девушка, заботливо коснувшись плеча своего спутника. – Моё имя теперь Исма, а твоё как?

– Ага-ага, чего тут не запомнить-то, – ответил смуглый старик без возраста и волос на голове. – Исма… А я вот выбрал себе такое. Как оно… Ах да, Зеф!

– Почему Зеф? – удивилась девушка, и в шафрановых глазах её блеснул смешливый огонёк.

– Ну как же? Мы ведь в Эдду идём, – хрипло отозвался старик, – а там, говорят, зефиры дуют.

– И правда… Ну хорошо, Зеф! Как думаешь, далеко ещё до стоянки паломников?

– Вёрст пять, не меньше. Один бы не решился пойти, но с тобой, дорогая, мне ничего не страшно. Кажется, я даже помолодел лет на десять! Не хромать бы ещё, а то больно уж медленный стал. И не скучно тебе со мною тащиться?

– Что ты, дядюшка, более верного и мудрого попутчика я бы не нашла! И потом… Спешить нам некуда. А если слухи правдивы и та женщина действительно исцеляет людей, может, она и твои ноги вылечит.

– Было бы хорошо, – согласился старик и улыбнулся, оголив редкие, но белые, словно жемчуг, зубы.

Некоторое время путники шли в тишине, наслаждаясь сухим и тёплым днём. По правую сторону над ними возвышались могучие и неизменно зелёные деревья Эльтриса, а слева шумели пожухшие заросли камыша. Первой заговорила Исма:

– Жаль, что бабушка не с нами, Зеф… Знаешь, она ведь стала очень набожной, после того как брат исчез. Молилась Палланте и почти разуверилась в Хранителе.

– Её можно понять, доченька, – ответил старик и воздел руки к небу. – Камень-то он и есть камень… Стоит себе, молчит и ничегошеньки с ним не случается: хоть дождь, хоть снег – всё в одной поре. А вот розоперстая Палланта каждое утро садится в солнечную ладью и плывёт по звёздной дуге, освещая наш мир и прогоняя Вечный Мрак. – Зеф поперхнулся и громко откашлялся в кулак. – Ага-ага, тот самый мрак, что царил в Эосе до Неё и будет царить после, когда лиходействами своими люди наконец сами себя и погубят.

– Может, бабушка сейчас там, с Богиней? – Исма сняла капюшон и глубоко втянула осенний воздух. – Глядит сверху на нас и радуется, что хоть кто-то из Валь’Стэ чтит Палланту и ходит Тропами Света.

– Однажды узнаем наверняка, а пока надобно жить.

Старик внимательно посмотрел на Исму. Она молчала, поглаживая пальцами правой руки шерстяную верёвочку, что обвивала шею тонкой зелёной змейкой. К верёвочке был привязан льняной мешочек, в котором лежало нечто крохотное и почти невесомое.

– Что это у тебя за украшенье такое, а? – спросил старик. – Поди, жених подарил? Видел-видел я, как деревенские за тобой ухлёстывают! То один приударит, то второй, ага-ага…

– Да уж дождёшься от них. – Исма нахмурилась и покраснела. – Нет, дядюшка, это воспоминание о брате – орешек макаддовый. Я ведь ему много таких на Ом’шу’нагок собрала, но затем была эта странная вспышка и… – Взгляд Исмы вдруг сделался туманным. – Я уснула тяжёлым, беспробудным сном, словно души все разом покинули тело и не желали возвращаться. Продолжалось это мучительно долго, но когда я всё-таки очнулась, в руке моей лежали те самые орешки.

Зеф понимающе кивнул.

– Но как это могло быть? – спросила Исма, сражаясь с нахлынувшими чувствами. – Ведь Дух Совы забрал их, а Тари так и не вернулся!

– Не знаю, доченька, не знаю… – Старик потёр лысую голову. – Давно это было. Уж восемь зим прошло. Вон ты теперь какая: красавица, расцвела, словно дикая яблонька по весне, ага-ага! – Ковыляя, Зеф обогнул выросший на пути валун. – У меня Тар появился на третью ночь, после Долгой Песни. Помог я парнишке, переправил его через реку и пообещал, что буду каждый день ждать, коли захочет вернуться. Больше я его не видел, да только…

– Что, дядюшка?

– Недели не прошло, собрался я лодку чинить, взял инструменты, подхожу, а старушка-то моя как новенькая: ни трещинки, ни дырочки и смолой пахнет. Сначала подумал, что померещилось, ага-ага, а потом гляжу – рядом плащик лежит. Тот самый, который я Тару в дорогу дал, – прохрипел Зеф, вытирая намокшие глаза. – Звал его, звал, искал всюду, в деревне спрашивал. И ничего. Не надо было пускать его в Чащу. Какой же я дурак! Правильно, что за всю жизнь ни семьи, ни детей! Одно сердце ко мне тянулось, и то загубил.

Старик безмолвно зарыдал, закрывая лицо руками. Исма тоже не смогла сдержать слёз. Они обнялись и долго ещё стояли, изливая друг другу общее горе.

Исма поцеловала Зефа в мокрую щёку, взяла под руку и тихонько повела дальше по непрогретому солнцем песку.

– У меня есть чувство… – сказала она. – Не могу объяснить, но просто знаю, что Тар жив. Я обязательно его отыщу. То, что ты рассказал, лишь подтверждает мои догадки.

– Как же ты будешь его искать? – спросил Зеф.

– Сначала я много молилась Палланте, – словно бы не заметив вопроса, сказала Исма, – как бабушка Омма, но Алая Богиня нас не слышала, а все кругом шептались, что Тар был проклят и потому ушёл из Валь’Стэ. Некоторые и на меня косо поглядывали да распускали сплетни, что, мол, на дочери Вэлло тоже часть того проклятья висит; что колдовством тут пахнет, не иначе.

– Ой, народу только дай повод, – проворчал старик. – Они и не такое придумают. Сто лет о волшебниках ни слуху ни духу. Перевелись, поди? Но мне-то, лодочнику, почём знать.

– В Валь’Стэ их точно нет. Но как-то я спросила у Хакки, встречал ли он настоящих колдунов, а тот, представляешь, поправил тюрбан, перо пригладил и говорит: «Разумеется, госпожа моя! На Ильваре и на Ильсате, а от хазгошского чародея так и вовсе еле ноги унёс».

– Этот Хакка – человек, конечно, хороший, но сказочник редкостный. Ты всему-то не верь, что он сочиняет, ага-ага! Ему ведь для дела не грех и наврать с три короба.

– Понимаю, – согласилась Исма, – но что, если Хакка не лгал? Вдруг остались те, кто колдовать умеют? Я бы к одному из них в ученицы напросилась, а потом, возможно, с помощью чар брата нашла и домой вернула.

– Но волшебники-то – племя тёмное, злое! – Зеф схватился за голову и от страха прикусил губу. – Помнишь поговорку: «С колдуном поведёшься – горя напьёшься»?

– Ну, полно тебе. – Исма даже отмахнулась от слов старика, как бы отводя беду. – По-моему, бессилие страшней любых чар будет… Страшно смотреть в глаза безутешной матери. Страшно смотреть на отца, что поддался отчаянию и заливает скорбь вином. Вот что мне страшно, а волшебников я не боюсь.

Зеф тяжело вздохнул и ничего не ответил.

Ближе к закату они достигли устья реки Эдд, одного из крупнейших притоков Ошу, и пошли вдоль её берега, на север. Древняя Чаща осталась позади. Путники брели по заросшим травой тропинкам. Вместо зелёных деревьев всюду сверкали золотом ветвистые дубы, каштаны и ольховины. Здешний лес казался им удивительно светлым и чистым, сотканным из огненных паутинок и солнечных зайчиков. Дышать было легко, и старик радовался, что ноги его больше не тонули в песках, а шагали по твёрдой земле.

Исма любовалась Эдд, её тёмными водами, что стремительно уносили к югу рыжие искорки опавших листьев. Зачарованная рекой, она представляла себе величие священного города: его храмы, арки и широкие улицы, закованные в объятия высоких каменных домов. Но вскоре занятие это показалось ей глупым. «Когда дойдём, увидим. Нечего в облаках витать!» – подумала Исма и крепче прижалась к Зефу.

Тропа обогнула холмы, овраги и нырнула в глубь леса. Исма часто оглядывалась, опасаясь пропустить нужный поворот или указательный камень, но старик напористо шёл вперёд так, словно тысячу раз бывал в этих местах и не сомневался насчёт дальнейшего пути. Небо стемнело, подул колючий ветер, и деревья недовольно заскрипели ветвями. Исма помолилась про себя Богине и уже собралась искать удобный лужок для ночлега, когда впереди показались Врата Света.

Статуи Палланты высотой в три человеческих роста стояли по обе стороны лесной дороги. У первой на лице застыла улыбка, глаза были открыты и, казалось, источали невидимый свет; в волосах у неё распустились каменные розы. В одной руке она держала солнечный диск, а другую тянула к соседнему изваянию. У второй же глаза были сомкнуты, линия рта оставалась покойной и ровной, а в водопаде волос виднелись остроконечные звёзды; в ладони её, словно в колыбели, дремал рогатый месяц.

У Врат послышался чей-то голос, и путники разглядели два силуэта, что плыли к ним сквозь сумерки, бледно сияя белыми одеждами. Речь была незнакомой, но дружелюбной. Двигались они легко, пружиня ногами и опираясь на длинные копья, как на посохи. Когда стражники подошли ближе, Зеф низко поклонился то ли мужчинам, то ли статуям, а потом сказал:

– Да озарит вас Палланта! Мы паломники из Валь’Стэ, поселения, что к югу от устья Эдд, ага-ага. Позволит ли светлейшая Богиня пройти нам через Врата?

Мужчины оказались молоды и плечисты. Тот, чья кожа была темной, как уголь, ударил тупым краем копья по земле. Что-то быстро сказал товарищу, а потом с улыбкой посмотрел на спутницу старика. Исме не понравилось, что они не ответили Зефу на поклон, поэтому кланяться она тоже не стала.

– Так можно ли нам пройти? – растерянно повторил Зеф.

– Можно, – ответил смуглый. – Вам очень повезло! Его зовут Гебб, а моё имя Аристей. Я хорошо знаю языки Континента. Сегодня третья ночь. На рассвете мы снимаем лагерь и отправляемся к следующей стоянке. Явись вы позже, пришлось бы спать под открытым небом.

– Слава Палланте, успели! – восторженно отозвался старик. – Меня зовут Зеф, а это моя дочка Исма.

Лодочник выпрямился, заметно прибавив в росте, и старался не хромать. Он делал вид, что не устал, и держался со стражниками так, словно тоже был воином. Исма радовалась, что дядюшке не придётся морозить кости. Она с удивлением смотрела на Зефа и следовала за мужчинами, храня молчание. Гебб тоже ничего не говорил, а вот Аристей охотно отвечал на вопросы старика и выказывал почтение его возрасту, нарочно замедляя шаг.

Когда над лесом взошла луна, все четверо наконец добрались до лагеря. На ровной, просторной поляне стояли два больших шатра; рядом с каждым был разведён костёр. Люди не спали. Из лагеря доносились гудящие голоса мужчин, детский плач, смех и протяжное пение женщин. Ночь выдалась по-осеннему холодной, но живой огонь и обещание божественного благословения внушали Исме покой и веру в лучшее. Её согревали мысли о том, что все эти люди пришли сюда ради света Палланты. Исма не возражала, когда Аристей повёл Зефа в мужской шатёр, а Гебб указал копьём в другую сторону, где женщины возились с малышнёй и готовили что-то в огромном котле. Исма всё поняла и, прошептав молитву, направилась к духовным сёстрам, таким же дочерям Богини, как и она сама.

У костра её встретили две светловолосые и короткостриженые девушки. Они выглядели немногим старше Исмы, которой летом исполнилось пятнадцать, и потому она чувствовала себя взрослой, познавшей некоторую мудрость женщиной. На миг возникло неловкое молчание. Девушки поклонились и представились: та, что назвалась Айолой, была ниже, но миловиднее, и смотрела на Исму ясными тёмно-голубыми глазами; Беррэ казалась строгой, и даже черты лица её были грубыми, словно вытесанными из камня. Обе они были рады приветствовать новую паломницу, годившуюся им в ровесницы. Первым делом Айола и Беррэ объяснили Исме, как всё устроено в лагере, и показали место в шатре, где та могла лечь спать.

Айола усадила Исму на большом, очищенном от сучков бревне, поближе к огню. Рядом расположились чумазые ребятишки в одежде, насквозь пропахшей дымом. Громко обсуждая что-то на вымышленной тарабарщине, они опускали тонкие веточки в костёр, ждали, пока те загорятся, а потом радостно размахивали ими во все стороны, рисуя в воздухе огненные узоры. Беррэ принесла миску, зачерпнула из бурлящего котла ароматной похлёбки и вручила её новенькой. Исма сняла капюшон и с благодарностью приняла угощение.

– Это коррук и бульон на заячьих косточках, – пояснила Айола. – Главная трапеза в обед. Мужчины охотятся, а мы готовим. Но коррук закупили в Сат’Оше. Вечером еда скромная, уж прости, а ещё молимся. Ну, как тебе, вкусно?

Новенькая осторожно отхлебнула, чтобы не обжечься, и, улыбнувшись блаженной улыбкой Зефа, ответила:

– Очень вкусно! С детства люблю коррук. Спасибо, Беррэ. И тебе спасибо, Айола.

Беррэ довольно кивнула. В глазах её отражалось оранжевое пламя.

– Ты откуда, Исма? Тоненькая такая, белокожая, не то что мы – две обугленные ящерки. – Айола посмеялась над собственной шуткой и выставила вперёд чёрные шелушащиеся руки. – Пресной воды на корабле, что привёз нас с Ильсата, постоянно не хватало. А в море-то соль одна да горечь, так что река Богини, которую Арис называет Эдд, – настоящее чудо! Но теперь мы уходим от неё, и мне страшно, что снова захочется пить, как на корабле.

– Я из деревни Белого Камня, – отозвалась Исма. – И никогда не видела кораблей – только дядюшкины лодки, но у них ведь и парусов нет. – Она отпила ещё немного. – Да и море представить мне трудно, но не переживай, тут родники повсюду. Мне Док… э-э-эм… то есть Зеф рассказывал.

– Лысый мужчина, с которым ты пришла?

– Да-да, он-то и есть мой дядюшка. Ну, то есть я его так зову, сколько себя помню, а он зовёт меня дочкой, хоть наши семьи и разных кровей. А кто такой Арис?

– Аристей, – Айола озорно хихикнула и бросила на Исму лукавый взгляд, – страж и охотник. Тот красавец, что увёл твоего Зефа на мужскую сторону. Он помог мне с языками. Я, конечно, и раньше знала неплохо ваши наречия, потому что моя мать с Континента, но Арис научил благородному языку, так что будет не стыдно, когда предстану перед Астарой.

Айола оказалась настоящей болтушкой: говорила много, обо всём подряд и почти без акцента, как настоящая уроженка Большой Земли. А вот Беррэ оставалась молчаливой и слегка отстранённой, но смотрела на мир добрыми, даже наивными, глазами. Впрочем, наивность эта время от времени терялась в суровых, воинственных чертах лица. Обе они очень понравились Исме, и та решила, что будет держаться «ильсатских ящерок» до самой Эдды.

– Зеф однажды ходил Тропой Света, – сказала новенькая, – а я вот многого не знаю. Когда мне позволят повидаться с дядюшкой?

– В любое время, – ответила Айола. – Правда, вот нам в мужской шатёр нельзя входить, как, собственно, и мужчинам в женский, а общаться лучше всего при свете дня. Иначе разгневаешь жрицу. – Паломница вдруг охнула и прикрыла рот ладонью. – Мы же забыли тебя показать Эссе! Ну-ка, бросай миску и пойдём скорее в шатёр. Она небось уже вернулась с ночного молеб…

– Разумеется, вернулась! – Жрица возникла из ниоткуда. – И не могла не заметить столь очаровательного пополнения в наших рядах. Видно, у Богини тоже бывают любимицы. Айо, Бер, прошу, оставьте нас.

Голос её прозвучал мягко, но властно, и девушки поспешили исчезнуть, почтенно склоняя головы. Ребятишки побросали палки в костёр и убежали к матерям. Жрица оказалась такой же смуглой, что и добрая часть паломниц, а ещё невысокой и коренастой. Поверх утеплённой туники с рукавами на ней был коричневый пеплум, ниспадавший до земли, и шерстяной плащ. На руке сверкал золотой браслет, а на лбу виднелся аккуратный красный шрам в форме остроконечной звезды – такой есть у всех посвящённых и посвятивших жизнь Палланте.

– Итак, дитя, – обратилась женщина к Исме, загадочно прищурившись, – я Эсса, а как твоё имя? Божье, разумеется. То, что мать дала, оставь в миру – на пути в Эдду оно ничего не значит.

– Исма… Меня зовут Исма, госпожа. – Она смущённо опустила глаза.

– А-а-а, – протянула жрица, – «Исмем» значит «знание»… Хорошее имя. Ну и чего желает твоё сердце? За каким таким знанием ты отправилась в белостенную Эдду? Говори без утайки, девочка, – вижу тебя насквозь.

– Я ищу чуда, как, наверное, и многие из паломников. – Исма ответила честно, но и всей правды не сказала.

Властность жрицы отталкивала и пугала. К тому же Исма устала после долгого пути и не хотела, чтобы её кто-то допрашивал, пусть даже посвящённая.

– Ха, чудеса! А кто же их не ищет?.. Но что они по природе своей? Для одних богатый урожай и крепкое здоровье – уже само по себе величайшее благо и чудо. Других не впечатлят ни огненные дожди, ни реки, обращённые вспять.

– Думаю, каждому своё волшебство, – коротко подытожила Исма, не заметив, что оговорилась.

– Верно… – Эсса пристально посмотрела на девушку, а после повелительным жестом разрешила той встать. – Ступай, дитя, на сегодня хватит. Айо и Бер, должно быть, подготовили для тебя спальное место. Советую хорошенько выспаться, Исмем. Завтра мы двинемся к Перевалу Сумеречных Зорь. Уж поверь, силы тебе понадобятся… Всем нам.

Исма кивнула и послушно отправилась в шатёр. Внутри, на толстых плетёнках и одеялах, укрывшись плащами и прижимаясь друг к другу, лежали старухи, женщины, девочки и мальчишки, не достигшие возраста Отлучения. В церковных общинах принято отдавать мальчиков на воспитание мужской стороне, когда им исполняется восемь лет, а до той поры они предоставлены матерям, старшим сёстрам и бесчисленным нянькам. Чужих детей в женском шатре не было: обо всех заботились одинаково, насколько это вообще возможно.

Айола, заметив Исму, приподнялась и помахала рукой. Новенькая осторожно обошла спящих и легла там, где ей постелили. Беррэ свернулась клубком, словно кошка, и мирно сопела, прислонившись к подруге спиной.

– Как прошло? – прошептала Айола. – Мы уж боялись, что Эсса будет расспрашивать тебя до утра, но ты, по всей видимости, легко отделалась.

– Терпимо, да. Похоже, она догадалась, что я не настроена на разговор, – так же, шёпотом, ответила Исма. – Но эти её чернющие глаза… У меня было такое чувство, словно она видит все мои души разом, читает их как раскрытую книгу.

– Души? – удивившись, спросила Айола. – Но разве их бывает больше, чем одна?

Исма не сразу поняла вопрос, но когда поняла, негромко рассмеялась, уткнувшись лицом в одеяло.

– Ох, прости меня, Айо. Я ведь не с Ильсата и совсем ничего не знаю о твоей родине, но, значит, и ты о моей тоже ничего не знаешь. Тебе правда интересно?

Айола тихонько угукнула и подвинулась ближе.

– Тогда слушай. В Стародавние Времена жил человек по имени Кальварра. Он вёл своё племя на юг, спускаясь по реке Ошу. Гнал тех людей Ледяной Ужас, или, как говорят последователи Богини, Вечный Мрак. Зимы становились всё длиннее, а лета короче. Неурожаи случались из года в год. Потому люди не задерживались на одном месте подолгу и всё шли-шли… Но однажды Ледяной Ужас почти нагнал племя. Тогда Кальварра нашёл Белый Камень, что был древнее и могущественнее, чем Вечный Мрак, и заговорил с ним. – Исма поёжилась и подтянула ноги к груди. – Камень сказал Кальварре, что сумеет прогнать Зло, которое следует за ним по пятам, но взамен каждый человек в его племени должен будет расколоть свою душу на три части. Первую часть надлежало отдать Земле, ибо Она – Матерь всего сущего. Вторую – Небу, ибо Небо – Отец и потому орошает Землю дождём и снегом…

– А третью? – не выдержав, перебила новенькую Айо.

– А третью душу Белый Камень потребовал для себя, чтобы люди всегда чтили его силу и говорили с ним через сны, песни и обряды. Кальварра собрал совет мудрецов, на котором те решили довериться Камню. И в тот же миг, когда люди дали согласие, души их раскололись, но следом дрогнул Ледяной Ужас и отступил далеко на север.

– Получается, твоя душа тоже расколота, Ис?

– Если верить сказаниям… – ответила новенькая. – Кстати, моё настоящее имя Олаи, но ты зови меня Ис, если хочешь.

– Ол-лаи-и-и… – на южный манер повторила Айола. – Звучит здорово, мне нравится. А я не стала брать божье имя, поэтому можешь звать меня Айол или Айо, как ты уже это сделала чуть раньше. Кстати, Беррэ тоже не стала, но ей неприятно, когда кто-то пытается сокращать её имя до Бер или Бри. Она обычно позволяет это только Эссе.

– Спасибо, что предупредила. Я запомню. Беррэ и Айо, – повторила новенькая, – Беррэ и Айо.

Глава 2

Перевал

Утром по лагерю прокатилось утробное рычание сигнального горна. Так мужчины призывали Палланту, чтобы Она взошла на солнечную ладью, освещая новый день, и заодно будили тех, кто не привык к раннему подъёму. Исма подскочила, вырвавшись из сна лишь наполовину. Голова кружилась, а в глазах стояла серая муть. За шатром слышались зевки, негромкие голоса и глухие постукивания черпака по котлу. Внутри почти никого не было: только Ис и ещё пара детишек, что совсем не испугались горна и теперь лениво потягивались, лёжа на плетёнках.

Пошатываясь и запинаясь о чужие одеяла, Исма выбралась из шатра. В лицо ей ударил морозный сырой ветер. Ночью прошёл дождь, и небо до сих пор было затянуто тучами. «Слава Богине, что мы с Доккой нашли лагерь», – подумала Исма.

Женщины успели развести костёр и разогреть воду для умывания. Айола подошла к Исме и протянула ей кувшин.

– Держи, Ис, – сказала она, – мы с Беррэ оставили тебе немного. Ещё тёплая. Умойся и приведи себя в порядок. Скоро намасат – утренняя молитва, а потом завтрак.

– Спасибо, Айо. Да озарит тебя Палланта.

Исма сходила в лес, чтобы справить нужду, умылась, сорвала несколько веточек свежанки, пожевала одну и причесала волосы гребнем, который она хранила в специальном кармане своей утеплённой туники. Вернувшись в лагерь, Ис обнаружила, что намасат давно началась. Женщины встали в круг и с закрытыми глазами пели молитвы, в которых непрерывным потоком лились слова благодарности и восхищения Розоперстой Богине. Они кланялись низко, до самой земли, а затем поднимались, подставляя лицо свету, и закрывали глаза тыльной стороной ладоней. Это был древний жест, что выражал человеческую богобоязненность, веру и смирение. Женщины как бы говорили: «Мы не смеем взглянуть на Тебя, о Светозарная! Нет наших глаз – есть только Твои глаза, и жизнь наша – в Твоей власти».

Новенькая встала между «ильсатских ящерок», повторяя каждое их движение. Кольцо молящихся сомкнулось. Эсса ходила по кругу и иногда касалась кого-нибудь из женщин. Это означало, что её намасат окончена и она может вернуться к мирским делам. Самой последней жрица коснулась Исмы, видимо, в наказание за то, что та опоздала. Впрочем, новенькая восприняла это иначе: она хотела как можно скорее научиться всему и стать ближе к сёстрам по вере, поэтому затянувшаяся намасат ей была в радость.

Прежде чем позавтракать самим, паломницы отнесли еду мужчинам, а те взамен разобрали шатры, скрутили их и навьючили лошадей. Наевшись, охотники сразу ушли вперёд, но остальные ещё некоторое время готовились к подъёму в горы. Погода испортилась, поэтому каждый утеплялся как мог. Старики и старухи, что за жизнь свою стесали на Тропах Света не только башмаки, но ещё и суставы, ворчали на молодых и поторапливали, сердито причитая. Им-то уже приходилось ночевать на перевале, где ветры неустанно воют и плюются моросью, а тьма страшная и вязкая, словно болотная топь. В общем, знали они наперёд, что лучше пройти перевал засветло, потому и спешили так сильно.

Когда ладья Палланты показалась над хребтами, лежавшими на востоке, паломники наконец снялись с места. Исма ускорила шаг, чтобы поравняться с мужчинами. Те посматривали на неё с удивлением, иногда бубня что-то под нос, но, в общем-то, совсем не злобливо. Гебба и Аристейя[2] нигде не было, а вот Зефа она увидела сразу: старик пытался не отставать от шедших впереди, но возраст и больные ноги поубавили разыгравшуюся в нём прыть.

– Док… кхм… Зе-е-еф! – окрикнула его Исма.

Старик замер, огляделся по сторонам, а в следующее мгновение Ис нагнала его и взяла под руку. Глаза их встретились, и Зеф улыбнулся.

– Могу я украсть дядюшку из Круга Мужчин ненадолго? – спросила она.

– Ну, если только Круг Женщин не против, ага-ага, – смеясь, ответил старик. – Конечно, можешь, дорогая, тем паче что Богиня осенила нас своей благодатью.

– Воистину, – отозвалась она. – Как спалось тебе, Зеф? Удалось отдохнуть?

– Спал как младенец, – протянул лодочник и накрыл горячей ладонью замёрзшие пальцы Исмы. – Те стражи, что встретили нас у Врат Света, обо всём позаботились. Аристей накормил от пуза, ага-ага, а потом они с Геббом отдали мне свои плетёнки и одеяла. Я, естественно, сопротивлялся, но Арис сказал, что они с товарищем к походам привыкли и пока вполне могут поспать на земле, завернувшись в плащи. Вот как, ага-ага! Устроили мне королевское ложе, а ведь я – всего-навсего старый смотритель лодок, но эти двое…

Зеф рассеяно взглянул вдаль, словно вдруг что-то вспомнил или же наоборот – потерял нужные слова. С минуту он помолчал, хромая на обе ноги, но затем продолжил низким голосом, наклонившись к девушке так, чтобы их никто не слышал:

– Зуб даю, ребята эти из благородного дома, ага-ага. Хотя Гебб, наверное, нет. Он как-то попроще будет, ближе к нам, но Аристей точно из высокородных. Держится со всеми как деревенский староста, а сам ведь не старше твоих лет. – Зеф залез свободной рукой под капюшон и потёр ухо. – Да к тому ж прибыли они из Эллирии, ага-ага, из города Иллион, кажется. Понятия не имею, где это, но Аристей мне так объяснил их путь: из тамошнего порта они ещё с десяток островов обошли по Кипящему Морю, прежде чем причалить к Сат’Ошу.

– В Эллирии процветает рабство, Зеф, – мрачно произнесла Исма. – Мне Хакка рассказывал. Правители тех земель ни во что не ставят простых людей, считают их грязными и ничтожными. Продают, сажают на цепи и избивают жестоко, до полусмерти или того хуже. Не думаю, что Аристей из господ… Разве отдал бы он тебе свои вещи? Стал бы относиться к тебе с почтением?

– Как знать… – добродушно ответил Зеф. – Ну да ладно. Всё равно славные они ребята, ага-ага. Ты лучше поведай мне, как у тебя дела. Освоилась на женской стороне, а? Надеюсь, никто не обижает яблоньку мою кареглазую?

– Нет-нет, там здорово, Докка. Мне всё нравится, – прошептала Исма, назвав старика настоящим именем. – Есть сёстры, с которыми мне спокойно и по-домашнему легко. Как это было в детстве, до ухода Тара…

Зеф понимающе кивнул. Исма почувствовала, как в груди кольнуло, а в горле застрял жгучий ком. Она любила брата не меньше прежнего и всем сердцем верила, что они обязательно встретятся вновь. Но также она злилась на Тара за то, что он ушёл, не сказав ни слова, за слёзы Оммы и Таллилы и за тень отчаянья, навек поселившуюся в их доме.

Попрощавшись с лодочником, Исма ушла в женскую часть колонны, что растянулась едва ли не на полверсты и медленно, точно гигантская гусеница, ползла в сторону перевала.

В том месте, где деревья постепенно мельчали, а земля бугрилась, устремляясь к небу, Исма вдруг услышала плач, доносившийся из леса. Приглушённый и едва различимый, но плач… Она замерла и вытянулась. На сосредоточенном лице застыли тени. Беррэ, заметив настороженный взгляд Исмы, нахмурилась и негромко окликнула новенькую:

– Всё в порядке, Ис?

Та покачала головой и прищурилась:

– Не знаю, Беррэ. Ты тоже слышишь это?

– Что слышу? – недоумевающе спросила паломница.

– Как будто ребёнок плачет или…

Беррэ помрачнела, словно грозовая туча, внимательно вгляделась вдаль, напрягая слух, но тут в неё на полном ходу влетела Айола.

– Ой, Беррэ, а я как раз тебя ищу, – извиняясь, протараторила девушка. – Нас там Эсса зовёт… Говорит, что ей помощь нужна, вот я сразу и побежала за тобой.

– Ладно, – сухо ответила Беррэ, – ты иди, а я буду чуть позже.

– Нет, не надо… – бесцветным голосом отозвалась Исма. – Не надо гневить посвящённую. У меня всё нормально… Просто… Просто показалось.

Новенькая повернулась, сжала правую руку в кулак, протянула вперёд и раскрыла ладонь так, словно выпустила что-то наружу. Ильсатским паломницам жест показался диковинным, но он как будто придал весомости словам Исмы. Беррэ только хмыкнула и последовала за Айолой.

Вынырнув из потока людей, Исма облегчённо вздохнула и направилась к источнику таинственного звука. Гомон голосов за спиной стих. Высоко поднимая ноги и раздвигая руками пожухшую траву, она настойчиво двигалась к лесной окраине. Дальше, на востоке, земля резко лысела и покрывалась скалистыми морщинами.

Звук становился громче, но сейчас он напоминал скорее всхлипывания или щенячий визг. Трава ссохлась и прильнула к земле, когда Исма заметила, что нечто царапает ей ноги, цепляясь за ткань походной одежды. Взглянув вниз, девушка вздрогнула то ли от ужаса, то ли от резкой боли и, наконец, остановилась. Под изодранными штанами струилась кровь. Макадда… Повсюду была макадда. Исма забрела в шипастые заросли, и любое движение теперь грозило новыми ранами. В пяти шагах от неё жалобно пищал лисёнок, угодивший точно в такую же западню. Крючковатые шипы глубоко впились ему в живот, лапы и хвост. Он посмотрел на Исму бледно-жёлтыми глазами, полными отчаянья, а затем девушка услышала: «Шипы… Больно… Спаси…»

Слабый, неясный голос прозвучал в голове Исмы. Ей вспомнился сон, в котором она играла с пепельно-серым волчонком. Ночь Ом’шу’нагок и Тар… Всё смешалось, а теперь ещё этот лисёнок, застрявший в макадде… Толком не порыжевший, слабый, измученный. Девушка медленно двинулась вперёд. Шаг, второй, ещё один. Она осторожно наклонилась и прошептала лисёнку:

– Потерпи, малыш, я обязательно тебя спасу. Ты только не шевелись, хороший. Вот так…

Опустив руки в страшный узор изогнутых ветвей, Исма аккуратно раздвинула их, насколько хватило сил и выдержки. Ей казалось, что сотня игл вонзается в пальцы, но Ис ни разу не зажмурилась и не вскрикнула – движения и слова её оставались спокойными, мягкими. Лисёнок тяжело дышал, но не шевелился, принимая всё как есть. Даже когда Исма вынимала шипы, он старался не мешать. Лисёнок прижал тёмные уши – левое было немного надорвано – и лишь иногда тихонько взвизгивал, сражаясь с обжигающей болью.

Не торопясь и приговаривая что-то, словно в полубреду, Исма вытащила беднягу. Лисёнок сначала пронзительно запищал, дрожа и вжимаясь в складки груботканой туники, а после лизнул горячим язычком руку Ис, измазанную землёй и кровью, уткнулся в неё мокрым носом и успокоился. Исма сняла плащ, закутала в него лисёнка и понесла на Тропу Света, которая оказалась совершенно безлюдной. Никого не было. Паломники ушли вперёд, оставив на влажной почве глубокие следы башмаков, лошадиных копыт и тяжёлых повозок.

«Как же долго я провозилась с тобой, дружочек?.. Смогу ли догнать их до сумерек?..» – подумала Исма, и с неба вдруг полило как из ведра. Спрятаться было негде. Куда ни глянь, всюду камни, трава да вспаханная ногами паломников земля. Очень скоро Ис промокла до нитки и жутко замёрзла, но решила не сдаваться во что бы то ни стало. Мысленно помолившись Палланте, она пошла по следам так быстро, как только могла, ободряя себя тем, что, когда дождь закончится, у неё получится хоть немного согреться, если, конечно, к тому времени она не выдохнется и не сбавит темп.

Одежда потяжелела и неприятно облепила тело. Ботинки предательски утопали в грязи, а дождь всё лил, иногда обрушиваясь волнами мелкого града. Исма шла на пределе сил и тщетно вглядывалась в силуэты холмов, почерневших от водных струй. Часы тянулись мучительно долго, и казалось, что в мире нет ничего, кроме воды. Исме почудилось, что и сама она превратилась в бесконечный поток, и в бурю, и в крупные капли. Словно её вдруг не стало, а может, и не было никогда, но зато всегда и теперь грохотали тучи, шипели ручьи и подземные реки, ревели моря… И всё пребывало в единстве сейчас и навечно. Пока по мёртвой траве хлестал ливень. Пока не…

Пока видение не оборвалось. Сквозь водную завесу до неё донёсся чей-то крик. Исма прикрыла глаза от дождя и всмотрелась вдаль. И снова этот голос. Заметив две фигуры, мчащиеся к ней с ближайшего взгорья, Исма узнала в них стражей.

– Гебб, Аристей, я здесь! – закричала она в ответ, размахивая свободной рукой.

Юноши промокли не меньше Исмы, но не обращали на это никакого внимания.

– Ты цела? – спросил Аристей, стягивая с плеча кожаную сумку.

– Да, только замёрзла очень, – отирая лицо, ответила девушка.

– Не беда. Вот, надень, – бодро отозвался страж, вручая Исме зелёный плащик. – Работа ильварских мастеров. С ним что осенние дожди, что зимние бураны. Мне так Гебб сказал. Правда же, Гебб?

Страж только сверкнул глазами и кивнул. Исма осторожно развернула свёрток, что мгновением раньше бережно прижимала к груди, и протянула лисёнка Аристейю. Зверёк не пищал и не вырывался, будто ручной.

– Ему согреться нужнее, – сказала она. – Я высвободила его из макадды. Он ранен и без тепла не переживёт дорогу.

На секунду юноша застыл и посмотрел на Исму так, словно она спасла не детёныша лисицы, а королевского отпрыска, но тут же пришёл в себя и аккуратно обернул зверька в плащик.

– Надо спешить, – серьёзным тоном произнёс Аристей. – Из-за непогоды ночевать придётся на перевале. Думаю, лагерь уже разбит, но мы далеко от Сумеречных Зорь.

– Тогда вперёд, – тихо, но твёрдо сказала Исма. – Ты понесёшь моего друга, хорошо?

Арис согласился не раздумывая, и вместе они отправились на восток: туда, где их ждали огонь, еда и сухая одежда.

К часу вечерней молитвы дождь стих, и Гебб, как всегда, не проронив ни слова, указал копьём вдаль, где в сгущавшихся сумерках мерцали жёлтые огни. Отблеск радости просиял на молодых лицах паломников. Исма облегчённо вздохнула.

– Здесь холодно и горы мрачно возвышаются над тропой, – сказала она. – Теперь я понимаю, почему старики так не любят перевал, но, слава Палланте, лагерь разбит, и мы уже близко.

– Если верить книгам, у них есть несколько причин, чтобы… – Аристей замер, точно волк, учуявший добычу. – Тихо! Пригнитесь! Гебб, ты слышал?

Страж кивнул, ощетинился и крепко сжал копьё.

– Исма, возьми лисёнка, – прошептал Аристей и протянул ей плащ. – Гебб, ты останешься с Исмой и, если понадобится, будешь защищать её так же, как защищал бы меня, понятно?

Гебб ударил кулаком в грудь. Только теперь до слуха паломницы донеслись приглушённые голоса и бряцанье доспехов.

– Нам повезло, что уже темно и что нас не видно за скалами. Они спускаются с северного хребта.

– Кто это? – не скрывая страха, спросила Исма.

– Судя по говору – эллирийцы. Но важнее то, что они вооружены и крадутся в сумерках, как убийцы или воры. – Аристей отдал копьё товарищу, обеими руками зачерпнул дорожной грязи и вымазал ею штаны. – Я постараюсь прошмыгнуть у них перед носом и оказаться в лагере первым. Ну же, помогите мне. Надо хорошенько испачкать одежду. Иначе меня заметят, как только я покину укрытие.

Когда дело было сделано, Арис поспешил в лагерь, перебегая от одной скалы к другой. Наудачу снова полил дождь, и хлюпающие шаги стража затопил шум небесной воды. Вспыхнула молния, и воздух содрогнулся под раскатами грома. Исму сковал ужас. Собираясь в паломничество, она и представить не могла, что на священном пути встречаются опасности большие, чем те, что преподносят людям голод или непогода. Но теперь Исма лицом к лицу столкнулась с жестокой правдой: зло таится всюду, даже на пути праведников. Сейчас каждый в опасности, и если Аристей не успеет предупредить паломников, смерть заберёт их всех. Она отнимет у Исмы Зефа, Беррэ и Айолу, а следом, возможно, придёт и за ней самой.

Воинственно протрубил горн. Один раз, второй… Послышались крики, командные возгласы и скрежет металла. Они прорывались сквозь бурю и становились громче. Мечи ломали копья, а копья впивались в плоть. Кровь заливала Тропы, и казалось, что битва продлится вечно… Но, к счастью, нападавшие не ожидали столь яростного сопротивления, и им пришлось отступить. Горн просигналил победу. Аристей возглавил отряд охотников, погнавших врага от лагеря до того места, где прятались Исма и Гебб. А когда один из разбойников забежал в укрытие, страж без раздумий пронзил его копьём.

Вернулись в лагерь они под радостные возгласы и ликование спасённых. Эсса благословила людей Аристейя и приказала поставить навес, под которым все, кто хоть что-то смыслили в целительском ремесле, могли оказать помощь раненым. Исма отнесла лисёнка в шатёр и собиралась уже снова выйти под дождь, чтобы найти Зефа, но её остановила Айола.

– Дыханье Палланты, ты жива, Ис! – Девушки обнялись, и Айола продолжила: – Мы с Беррэ места себе не находили. Куда ты пропала?

– Ушла на зов, чтобы спасти жизнь, – ответила Исма. – Но потом Аристейю пришлось спасать меня. Скажи, Айо, ты видела дядюшку?

– Видела, он ранен в плечо, но ничего серьёзного. Им занимается Эсса. Говорит, что мужчине в столь почтенном возрасте не стоило сражаться.

– Как это? Зеф что, тоже дрался с разбойниками?.. – Исма, вконец обессилев, рухнула на плетёнки.

– Да-да, он орудовал копьём ловко, словно китобой гарпуном. Мне сначала показалось, что он никакой не старик, а могучий воин. Но потом кто-то из нападавших пустил в него стрелу. Слава Богине, она прошла выше и лишь слегка оцарапала Зефа.

– И всё же он очень стар… Я должна его проведать.

– Ты же вся дрожишь, Ис. А ну, раздевайся! Я принесу тебе сухую одежду. Дядюшку навестишь позже. Посвящённая, может, и не самая приятная собеседница, но своё дело знает. И поесть тебе нужно, так что прошу, останься пока в шатре, согрейся. Не хватало ещё тебя потом лечить от горячки или дождевой трясучки.

Не сразу, но Исма поддалась на уговоры, сменила одежду и выпила миску остывшего бульона. Лисёнок, отогревшись в ильварском плаще, уснул. Добрый знак, но Исму тревожило его дыхание, тяжёлое и прерывистое. Порывшись в корзинах одной из травниц, она нашла глиняный горшок с мазью, хорошо известной по всему Эосу. Этот аромат, отдающий одновременно сладостью медоцвета и горечью полыни, Исма узнала бы хоть в полной темноте, хоть с зажатым носом: такой он был крепкий и душистый. «Рановязка… Хорошо… Это очень хорошо…» – подумала Исма и без зазрения совести вытащила горшок из корзины.

Аккуратно раскрыв лисёнка, она наложила мазь и прошептала над ним молитву об исцелении тела и духа.

– Как же мне тебя назвать? – произнесла вслух Исма.

Лисёнок чихнул, издав тонкий звук, похожий на то, как плюётся искрами костёр.

– Искорка, значит… – задумчиво протянула девушка. – Ладно… Кажется, на Древнем Языке «искра» будет «фра» или «фраса»…

Лисёнок, не просыпаясь, дёрнул передней лапой и поджал хвост.

– Вот и славно, искорка моя. Отдыхай, Фраса, спи, а я пока разузнаю, как там дела у Зефа. Он замечательный. Думаю, вы подружитесь.

– Покой, обильное питьё и сон! – заключила Эсса, обрабатывая чем-то вязким зашитую рану Зефа. – Вот что я бы тебе посоветовала, будь мы в храме. Но мы застряли в Сумеречных Зорях. Не стоило так надрываться.

– Да разве ж я… – возмутился было старик, но в ответ получил осуждающий взгляд посвящённой. Стало понятно, что лучше просто слушать и соглашаться.

– Да разве ж я! – раздражённо повторила Эсса. – А кто ж ещё? Как тебя там, Зеф, кажется?..

Старик кивнул.

– Вот, Зеф, запоминай: швы нужно держать сухими до самой Эдды. – Жрица достала из сумки бинты. – Потом я тебя ещё раз осмотрю и сменю повязку. Если повезёт, недели две, и будешь полностью здоров. Всё ясно?

Старик что-то промычал и нерешительно улыбнулся.

– Сейчас замотаю плечо, полежишь немного, а после можно идти в шатёр.

Зеф наблюдал за руками посвящённой, не осмеливаясь поднять глаз. Люди редко беспокоились о нём, а заботу проявляли ещё реже. В деревне лишь Омма да Олаи проведывали старика и говорили с ним не из надобности, а просто так, потому что хочется. Поэтому ворчливый тон жрицы и её аккуратные касания Зефу были милее, чем двадцать тарелок ухи и чем все его лодки.

– Не думала я, что тень Смертоуста дотянется до Континента однажды. Чтобы культ Длани нападал на паломников, да ещё близ святого города?..

– Простите меня, госпожа, – Зеф наконец посмотрел жрице в лицо, – но я не понимаю. Кто такой этот… Смердоуст?

Старик оговорился, причём весьма потешно. В другой ситуации Эсса, возможно, и рассмеялась бы, но теперь этот вопрос совсем не казался ей смешным. «Они ведь ни о чём не догадываются…» – подумала жрица и произнесла серьёзным тоном:

– Не Смердо-, а Смертоуст. И это никакие не шутки, Зеф, а имя злейшего врага Палланты.

Зеф поперхнулся, окончательно оторопев от свалившихся на его лысую голову знаний. Со времён первого паломничества его учили тому, что Богиня всеведуща и всесильна, что она всеблагая и единственная!

– Видишь мой шрам в форме звезды? – спросила Эсса.

Старик утвердительно угукнул и снова отвёл взгляд.

– Во-о-от. А сколько у неё лучей?

– Ш… шесть.

– А почему так?

– Не знаю, госпожа.

– Ну разумеется, не знаешь… – Посвящённая печально улыбнулась.

– Простите меня, госпожа Эсса, я не…

– Не нужно извиняться, Зеф. В том нет твоей вины. В подобных вопросах обычно сведущи только жрицы и служители Ордена Памяти. Последние лет сто мы держали людей в неведении… И к чему это нас привело? Нет. Больше так нельзя, Зеф. Времена меняются.

Старик внимательно слушал, стараясь понять хоть что-нибудь, но смысл слов посвящённой ускользал от него, утекал, словно вода сквозь пальцы.

– У звезды Богини шесть лучей, потому что этот символ принадлежит не ей одной. Когда-то в Эосе почитали шесть верховных божеств: Палланту, Улиму, Миенну, Араммона, Стратариса и Шаида.

Жрица затянула повязку, и Зеф невольно поморщился от боли.

– Со временем пятеро из них забылись, и только Розоперстая Богиня не утратила последователей. Таким стал новый миропорядок, и так, мы полагали, будет всегда, но оказались неправы. Шаид – бог смерти, болезней и ужаса – возродился и набрал силу. Это его люди атаковали нас, Зеф. Это их клинки и стрелы ранили наших стражей. И тебя ранили тоже.

Эсса прочла молитву и сложила оставшиеся бинты в сумку.

– Но да не всё сразу, – сказала жрица, поднявшись. – Пока отдыхай, а я посмотрю, кому ещё в лагере нужны мои навыки врачевателя.

– Хорошо, госпожа Эсса! Спасибо, госпожа, ага-ага!

– Да озарит нас Палланта, Зеф! – Жрица коснулась шрама и прошептала: – Давно на памяти моей не случалось столь чёрной ночи…

Посвящённая отряхнула пеплум и поспешила к стражу, из правой ноги которого молодая знахарка только что выдернула стрелу. Довольно-таки умело и не без присущего богопослушному человеку рвения, но одно дело – выдернуть стрелу, а другое – остановить кровотечение. Поэтому, не окажись жрица поблизости, участь бедняги решил бы случай, и, по всей видимости, не самый счастливый.

Растянувшись на земле, старик закрыл глаза и мысленно отправился в Одинокую Хижину. Зеф представил, что отворяет дверь и разводит огонь в очаге. Наливает в чугунок воду и подвешивает его над пламенем. Поленья трещат, вода закипает, а боль постепенно уходит, уходит…

– Дядюшка, ты спишь?

В плечо вцепились тысячи змеиных жал, и лодочник вернулся под навес, который, может, и защищал от дождя, но продувался всеми ветрами Эоса.

– Олаи, это ты?

– Я, дядюшка! Слава Палланте, ты жив!

– Ох, чего ж со мной сделается-то, ага-ага, – отозвался старик.

– Мне одна из сестёр сказала, что ты бился бок о бок со стражами и… – Исма взглянула на бинты, на которых проступили пятна крови, – что тебя ранили.

Она неслышно заплакала и прижалась щекой к здоровому плечу старика.

– Ну зачем же ты так? – прошептала она, вздрагивая от усталости и холода. – Пожалуйста, не геройствуй больше. Я не смогу без тебя, Докка, не смогу. Ты – мой дом, дядюшка. Пообещай, что будешь себя беречь.

– Хорошо-хорошо, Олаи, ты только не плачь. Сам не знаю, что на меня нашло. Ещё зим пять назад силы-то во мне ого сколько было! С гарпуном управлялся и сети тягал, а теперича вон, два копья бросил и задохнулся, ага-ага. Так меня этот негодяй-то и подстрелил. Понял, что дед еле ноги волочит, и давай стрелами сыпать.

Олаи помогла старику встать и, поддерживая под руку, повела его к мужскому шатру.

– Мне столько хочется тебе рассказать, дядюшка, но ты слишком слаб, да и я измучена не меньше.

– Думаю, лучше нам отдохнуть, дорогая. Подъём будет ранним, ага-ага. Когда враг близко, шибко-то не поспишь.

Из шатра вышел Гебб, молча поклонился и помог старику зайти внутрь.

– Храни нас Богиня, – прошептала Исма и побрела на женскую сторону.

Мокрые хлопья снега вперемешку с дождём и ветром били в лицо. Костры понемногу гасли, и тьма непроглядной стеной обступала шатры. «На сегодня всё закончилось, – подумала Исма, – и перевал таки сомкнул свои челюсти».

На рассвете, ещё до трубящего горна, Фраса проснулся и выбрался из укрытия, которое для него соорудила Ис. Раны затянулись, и теперь лисёнку хотелось есть. Отыскав свою спасительницу по запаху зелья, которым и сам он был вымазан от ушей до хвоста, Фраса фыркнул что-то радостное и ткнул носом в лицо Исмы. Та даже не шевельнулась: так измотали её дождь, ветер и ужас, спустившийся с гор под покровом тьмы. Тогда лисёнок решил упереться ей лапами в грудь, погрызть шнурок от туники и пофырчать без радости – решительно и триумфально. Но ничего не помогло. Наконец Фраса сдался, лёг у шеи Исмы и тяжело вздохнул.

Первой поднялась Беррэ. Заметив Фрасу, она улыбнулась, и заспанная суровость её лица тут же испарилась. «Так вот что за голос призвал Ис, – подумала девушка, разминая затёкшую руку. – Ну хорошо, значит, теперь на одного паломника стало больше. Какой же он славный! И так потрогать хочется…» Следом проснулась Айола. Когда Беррэ помогла ей встать и загадочно кивнула в сторону Исмы, та разглядела в вечных сумерках шатра нечто пушистое и серо-рыжее. Догадавшись, что это тот самый зверёк, которого принесла в плащике Ис, Айо едва не взвизгнула от восторга, но вовремя вспомнила о тех, кто ещё пребывал в царстве сна, и совладала с чувствами. Пришлось. Не поступи она так, Эсса придумала бы для неё страшную кару. Заставила бы, например, в одиночку мыть котёл до конца похода, или помогать старухам справлять нужду, или того хуже…

– Пойдём, Айо, – прошептала Беррэ. – Нам надо развести огонь и набрать воды для коррукового супа.

Айола согласилась и по привычке последовала за подругой, но вдруг замерла и съёжилась, вцепившись тонкими пальцами в руку Беррэ.

– А ты не боишься, что эти до сих пор там? Уйдём из лагеря, а они нас…

– Не будь трусихой. Я возьму с собой нож, да и стражи с охотниками будут неподалёку. Исма же справилась вчера как-то. Ещё и с нами потом полночи проговорила. Зря ты её расспросами мучила.

– Никого я не мучила, – возразила Айо. – Мы все долго не могли уснуть, а её рассказ про лисёнка отгонял дурные мысли. И только-то.

Беррэ нежно коснулась ладонью щеки Айолы и прошептала:

– Пойдём. Не малышне же воду таскать и не посвящённой. Если мы этого не сделаем, весь лагерь останется голодным. Мужчины ослабнут. И вот тогда…

– Ладно-ладно, я поняла. Глядишь, с помощью Палланты быстро управимся. А Исма пускай поспит. До горна ещё час примерно, ну, если верить свету.

– А чему же ещё верить на Тропах.

– И правда.

Беррэ раздвинула складки тяжёлой ткани. Сумрак недовольно шевельнулся. В шатёр влетели снежинки, свет и морозный воздух. Фраса дёрнул ушами и накрыл нос хвостом. Голод не унимался, но лисёнок терпеливо ждал, когда Исма откроет глаза. Людские запахи ему были чужды и не слишком приятны, но только не запах той, что услышала зов. Той, что пришла и спасла его от шипов макадды.

Исма спала и смотрела зыбкий, словно морок, сон. Она долго шла вдоль чего-то тёмного и холодного. Под ногами хрустел… Снег? Исма взглянула вниз и ничего не увидела. Совсем ничего. Потом её позвал чей-то голос, знакомый и серебристый. Девушка пошла вперёд. Хотя в столь густой темноте сложно понять, в каком направлении ты движешься: может, вперёд, может, назад, а может, и вовсе стоишь на месте. Вдалеке появилась белая точка, затем ещё одна и ещё. Они росли и мерцали, наливаясь молочным свечением. Одна из точек стала кружиться и постепенно превратилась в большой вихрь. Голос снова позвал Исму, и что-то мягко подтолкнуло её к свету. Тьма растаяла. Слепящие лучи зимнего солнца ударили в глаза. Исма очутилась на холме Валь’Стэ. Хранитель возвышался над сновидицей безмолвной каменной громадой. Исма отвернула лицо и встретилась взглядом с женщиной, похожей одновременно на Омму и на Эссу.

– Зачем ты здесь, Олаи? – спросила она. – Сейчас не твоё время…

Сон задрожал и рассыпался от рёва сигнального рога. Исма открыла глаза и первым делом увидела Фрасу, который, прижимая от страха уши, скулил, как щенок, что просит защиты у матери.

– Искорка? – удивилась она. – Ты уже ходишь? – Рука Ис аккуратно коснулась пушистой шёрстки.

Лисёнок успокоился и что-то уверенно тявкнул, сверкнув бусинками глаз.

– Давай-ка поглядим на твои раны…

Фраса перевернулся на спину, подставляя живот, и завилял хвостом.

– Как быстро они зажили! Надо будет спросить у знахарок. Может, это не простая рановязка была?.. – Исма задумчиво хмыкнула, то ли стараясь разгадать секрет чудодейственной мази, то ли вспоминая минувший сон.

Искорка вскочил и принялся многозначительно чавкать, как это делают коты или собаки, когда им хочется есть. Исма намёк поняла и, взяв Фрасу на руки, вышла из шатра.

По дороге к костру к ней пристал с расспросами мальчик, чья кожа была ещё чернее, чем у Беррэ или Айолы. «Встретишь такого в лесу и спутаешь ещё с тёмным духом каким…» – подумала Ис, но ничего не сказала. Мальчик лепетал что-то на южном наречии, которого паломница не знала. Слова его лились звучным потоком, ускоряя и замедляя ритм, срываясь с высоких нот на низкие. Но уловить суть ей всё-таки удалось: мальчика интересовал Фраса. Исма только покачала головой и показала пальцем на жрицу, которая созывала женщин на намасат. Расспросы сразу прекратились, да и самого мальчишку как ветром сдуло. Вот она – истинная власть посвящённых!

Выполнять ритуальные движения одной рукой было нелегко, но Исма справилась. В этот раз Эсса не церемонилась и выглядела суровее, чем обычно. Она коснулась Исмы третьей или четвёртой и отчего-то не удивилась лисёнку, хотя, безусловно, его заметила. «Ильсатских ящерок» она вообще освободила от молитвы, но, правда, и те времени даром не теряли. Айола развела костёр, напоила лошадей и отнесла воды на мужскую сторону. Беррэ же колдовала над похлёбкой, стараясь сделать её вкуснее, чтобы приободрить тем самым всех без исключения. Долгий путь от родных земель до Сумеречных Зорь научил Беррэ простой истине – чем сытней и вкуснее в походах еда, тем легче людям справляться с тяготами, тем быстрее они идут и тем усерднее воздают хвалу Богине.

На животных сия истина, разумеется, распространяется ничуть не меньше, если только не брать в расчёт восхваления Палланты. Хотя и тут невозможно быть уверенным до конца. Жрицы Эдды, например, не раз слышали от служителей Ордена Памяти о существовании магических талантов различного ранга. Среди которых была способность общения со зверями и даже с драконами. Так что какой-нибудь маг вполне себе мог бы взять и научить коня молитвам. Но вот нужны ли коню молитвы – это уже вопрос спорный, да и среди паломников колдунов, конечно же, не было.

Впрочем, Фрасу столь глубокие материи не волновали. Он просто был счастлив, когда Исма отдала ему часть своей похлёбки. Ещё счастливее он стал, когда Беррэ принесла ему нечто мягкое, душистое и хрящеподобное. Он даже зауважал её настолько, что разрешил себя погладить. И никакой магии не понадобилось.

Вдоволь наевшись, Фраса взобрался на плечо Исмы и некоторое время пытался там усидеть, но вскоре понял, что в капюшоне ему лежать теплее. Исму это тоже устраивало: работать обеими руками куда удобней. Она помогла Беррэ вымыть котёл, а потом вместе с Айолой навьючила лошадей скрученными плетёнками и одеялами.

Трудились не только они втроём – в лагере работал каждый. Старшим женщинам, помимо прочего, было положено приглядывать за детьми, которым, ясное дело, полагалось безобразничать и выводить посвящённую из душевного равновесия. Но этого допускать было нельзя. И хотя утром в лагере царили настороженное молчание и тишина, малышне ничего не стоило незаметно ускользнуть и вытворить какое-нибудь безобразие. Потому-то матери следили за детьми с двойным усердием, а большая часть обязанностей легла на плечи молодых послушниц.

Снявшись с места, паломники отправились на восток. Теперь половина стражей шла впереди колонны, а другая половина – позади, чтобы в случае нападения воины могли быстро среагировать и защитить безоружных. Эсса казалась вездесущей: она появлялась то на женской стороне, то на мужской, оживлённо обсуждая что-то со старухами и раздавая указы стражам. Иногда жрица достигала такой сосредоточенности, что в глазах её распалялась ярость праведной медведицы, готовой откусить голову любому, кто вознамерится навредить её выводку.

«Вот это женщина, ага-ага!» – восхитился про себя Зеф, когда посвящённая в очередной раз «метала молнии» в командира стражей за то, что тот решил не отправлять охотников на разведку. Но Аристей оставался спокойным и собранным, выслушивая недовольства жрицы. Он считал неразумным посылать людей в зеркальные лабиринты скал, потеряться в которых могли даже самые опытные из них. «К тому же, если враг посмеет напасть, – размышлял Арис, – дополнительные луки и копья будут очень кстати».

За ночь на перевале выпал снег. И чем выше поднимались паломники, тем больше его становилось. Ветер усиливался. Чёрные клыки Сумеречных Зорь, прихваченные белыми пятнами, вгрызались в свинцовые облака. Зефу приходилось туго, и теперь он плёлся в конце мужской половины колонны. Более юные и выносливые паломники тропили дорогу.

Исма нагнала Зефа и взяла под здоровую руку, помогая ему держать темп.

– Мы забрались так высоко, – произнесла она вместо приветствия.

– Ага-ага, – отдышавшись, ответил Зеф, – но дальше-то проще будет. Аристей сказал, что дальше спуск. Если повезёт, к вечеру будем в землях Эдды.

В капюшоне Исмы что-то зашевелилось, а потом чихнуло. Старик вопросительно посмотрел на спутницу, а та негромко рассмеялась в ответ:

– Об этом я и хотела тебе рассказать. У меня в капюшоне спит лисёнок. Его зовут Фраса. Маленький, прямо щенок ещё. А нашла я его в зарослях макадды, на подступе к Сумеречным Зорям.

– Вон как! – Лодочник вскинул руками и тут же скривился от боли. – Уй, проклятое плечо! Всё про него забываю.

– Ты постарайся им не шевелить, дядюшка, а то швы разойдутся. Меня заверили, что Эсса чудесный целитель, но ведь и она не всесильна. Надо беречься.

Зеф снова перевёл взгляд на капюшон.

– Но как ты умудрилась лисёнка-то этого найти, а? Когда?

Фраса на мгновение высунул нос, принюхался к ветру и скрылся в складках своего убежища.

– Задолго до атаки. Меня что-то позвало, как будто ребёнок плакал. Я пошла на зов и нашла Фрасу.

– Или Фраса нашёл тебя, ага-ага. – Зеф хитро прищурился.

– О чём ты?

– Ну, доченька, тебя же позвали, а ты ответила. А это уже, получается, – разговор. Но разговор-то всякий, он ведь всегда про двоих, ага-ага. Оно и так случается, что когда ты думаешь о ком-то, этот кто-то тоже про тебя думает. Дело-то нехитрое. – Лодочник улыбнулся. – Может, зверёк этот связался с тобою душой, как связываются мать и дитя, Палланта и люди, речка и море. Так что, коли сам не убежит, ты за ним приглядывай, Олаи, а он за тобой приглядывать будет, вот увидишь, ага-ага.

Паломники дважды останавливались на привал, чтобы дать раненым отдохнуть. Ветер не унимался и гнал по тонкому насту снежные вихри. Эсса металась от Круга Мужчин к Кругу Женщин, тревожась и «рыча» на непогоду, точно загнанный в угол зверь. Что-то не давало ей покоя. Слишком тихим было утро. Слишком легко они отбились от воинов Шаидовой Длани. За скалами ждал спуск: оставался всего один переход, и её люди будут спасены.

Когда горн протрубил, давая команду «идти вперёд», Аристей вдруг выбежал из колонны, утопая в снегу по колени, и приказал лучникам наложить стрелы, хотя понимал, что в такой ветер толку от них никакого. Но нужно было показать врагам, что их заметили, что им снова готовы дать отпор. В северных скалах появился человек, облачённый в чёрное. На груди его сверкала серебряная вышивка. Он воздел руки к небу, и с запада загудели трубы нападающих – вражеский отряд приближался. Эсса повела паломников на восток, в сторону Эдды, но на севере что-то вспыхнуло, и человек в чёрном одеянии возник пред стражами, шедшими во главе колонны. Гебб бросил в него копьё и попал точно в цель, но, вместо того чтобы упасть замертво, человек рассмеялся чревным хрипящим смехом. А потом из бездны капюшона, скрывавшего лицо, вырвался голос такой же чудовищный, как смех. Облака почернели, и вселяющие страх слова прокатились волной по перевалу.

– Читает заклятье! – крикнула Аристейю Эсса, и тот без промедления побежал в тыл, чтобы готовиться к обороне. Посвящённая же поспешила к отряду Гебба.

Выйдя вперёд, жрица воззвала к Богине и, с присущей только Эссе властностью, приказала магу заткнуться. Голос её был столь громким и беспощадным, что нападавший действительно замялся. Но даже мига хватило, чтобы рассеять заклятье. Тогда чародей вырвал копьё из живота, и из чёрной дыры вместо крови повалил дым, густой и извивающийся, словно тысяча змей. Стражи бросили ещё три копья, но каждое прошло сквозь чародея, не причинив ему вреда. Посвящённая сложила руки в молитвенном жесте и стала читать тексты из священных книг Палланты. Щупальца чёрного дыма вздрогнули, издавая противный писк морской гадины, которую выхватили из воды и швырнули на раскалённую сковороду, но чародей не сдавался. Повинуясь его воле, дым повалил ещё быстрее. Сначала Эссе удавалось сдерживать тьму, но затем маг выкрикнул что-то на Древнем Языке, и огромные щупальца взметнулись к небу. Удар, и облака затрещали от раскатов грома. Молния ослепила жрицу, и та упала на колени, лишившись последних сил.

Теперь на месте чародея стояло невероятных размеров чудище, сотканное из дыма. Широко расставив когтистые лапы, оно хлестало по снегу хвостом и скалило зубастые пасти девяти голов, прикреплённых к длинным змееподобным шеям.

– Шаидово пекло! – обернувшись к стражам, прокричала жрица. – Это Дракон! Всем назад! Драко-о-он!

Скованные ужасом стражи и паломники застыли как вкопанные. Лошади вздыбились, сбросив поклажу, и понеслись в противоположную от монстра сторону. Из тяжёлого брюха дракона донёсся рокот, а в следующее мгновение он испустил пламя из всех девяти глоток, выжигая тучи и исходя яростным оглушающим рёвом. Горы обступали паломников с севера и с юга, дракон преграждал дорогу на востоке, а с запада приближалась целая армия – неровня тому отряду, что напал на лагерь ночью. Сейчас врагов было так много, что Аристей сбился со счёту: под флагом каждого знаменосца – не меньше сотни эллирийских воинов. Самих флагов тоже не счесть.

– Но это же невозможно! – Аристейя переполнял гнев. – Как они провели целое войско через владения нортландского конринга? Этта и Нортланд союзники уже два столетия. Неужели предательство? Нет, не верю. На юге Сат’Ош и Саат, сильнейшие крепости Этты. Мимо них не проскользнёшь… Что-то здесь нечисто…

Эсса сдалась, потому что больше не могла ничего контролировать. И, пожалуй, впервые за долгие годы она молилась Алой Богине о спасении души столь истово, что Палланта ответила: расталкивая стражей, к жрице выбежала Исма.

– Госпожа моя, посмотри на север!

Эсса кинула острый взгляд, куда указала паломница: в чёрных скалах по-прежнему стоял чародей, тот самый, что превратился в дракона. «Но как ему удавалось быть в двух местах одновременно?»

– Госпожа, дракона нет! Это обман!

– Что за бред ты несёшь, девочка?! Взгляни мне за спину!

– Нет, жрица, это ты взгляни!

От такой непозволительной наглости посвящённая пришла в чувства и хотела уже влепить нахалке затрещину, но Исма вскрикнула:

– Да вон же, снег под лапами!

Эсса обернулась и пригляделась внимательнее: брюхастая туша чудовища, девять мерзких голов, хвост, хлещущий по скалам. Звук есть, серная вонь и пламя – тоже, но почему-то ни одного следа под лапами. И тут до Эссы, наконец, дошло.

– О-о-о, благослови тебя Палланта, дитя! – Посвящённая обняла Исму и обратилась к стражам: – Слушайте меня, верные защитники Эдды! Отбросьте страх, ибо дракон – это лишь иллюзия. Наш истинный враг – чародей, скрывающийся в скалах, куда не долетают ваши копья и стрелы. Будьте храбрыми и не поддавайтесь заклятью. Гебб, найди Аристейя. Пусть он расскажет всё остальным и поведёт паломников за мной в пекло.

Гебб ударил кулаком в грудь, кивнул и увёл стражей к Аристейю. Эсса взяла юную паломницу за руку и произнесла уже не так уверенно:

– Держи меня крепко, девочка. Не каждой старухе выпадает шанс сразить дракона, пусть даже он – всего лишь умело сотканная обманка.

Затаив дыхание они медленно пошли навстречу чудовищу, чтобы все видели, как грозно топает он лапищами, как шипит, скалится и воет. Чтобы каждый увидел пламя, пожравшее их обеих, а потом восславил Богиню за чудо возрождения. Чтобы люди признали слабость иллюзий и шагнули в геенну несуществующей преисподней.

Спуск был опасным и трудным даже без морока заклятий, летевших в спины паломников. Минуя ледники и снег, они вышли к мореным холмам. Раздробленная горная порода уходила из-под ног, грозясь утянуть вниз любого, кто утратит бдительность.

Аристей вёл отряд из двадцати копейщиков, прикрывая тыл. Гебба с охотниками и остальными стражами он отправил на помощь тем, кто не мог идти быстро. Ярость преследовавшего их чародея обрушивалась на воинов Ариса волнами могучей силы. Они страдали от удушья, встречали преграды, которых не было, и сотни раз гибли под лавинами. Было сложно не терять самообладания и отличать реальность от иллюзий. К тому же, когда кто-нибудь поддавался заклятью и начинал верить в то, что происходит, он испытывал настоящую боль, как если бы его действительно накрывало тоннами льда и снега. Позвонки хрустели, а кости лопались, но Аристей не давал своим людям нарушать строй или падать замертво на холодные острые камни. Воля командира была тверда, и только лишь благодаря ей стражи продолжали идти вперёд.

– Пусть лучше мы это стерпим! – взывал к товарищам Арис. – Иначе наши братья и сёстры не попадут в Эдду! Скажите, вы готовы стать для них щитом?! Готовы сражаться против великого зла с именем Палланты на устах?!

И они отвечали ему боевыми возгласами, вырывая звук из сдавленных болью глоток, и чары разрушались под натиском их веры. Но потом воинов опять настигала мучительная волна морока, и они шли, сражаясь с врагом, которого не одолеть ни копьём, ни стрелой.

Когда ветер улёгся и облака расступились, на скалы пролился свет заходящего солнца. Чародей ослабил хватку, и стражи обрели ясность мысли. Казалось, они спасены и ничто им не угрожает, но вдруг позади раздался рёв вражеских горнов. Войско мага всё же настигло их, и теперь стражам оставалось только одно – бежать.

Обогнув валуны, отряд Аристейя помчался к подножию перевала. Земля стала ровнее, а между камней заструились ручьи.

– Капитан, впереди наши! – задыхаясь, прокричал кто-то из стражей, и взору Ариса открылась картина, которую он меньше всего хотел бы увидеть. У Столпов Эдды, на освещённой солнцем стороне, стоял Гебб во главе своего отряда, а за ними – Эсса, Ис и паломники.

Миновав Столпы, Аристей пронзил посвящённую гневным взглядом и заорал что было мочи:

– Что вы наделали, Эсса! Мы укрыли ваших людей от заклятья не для того, чтобы они погибли…

– Умерь свой пыл, капитан! – осадила его жрица. – И хорошенько отдышись, прежде чем что-либо говорить. Мы вне опасности.

– Но враги близко!

– Главнокомандующий эддских войск оповещён. Час назад я отправила к нему гонцов с просьбой выслать нам подкрепление, а чары Шаида на священной земле не имеют власти.

Рядом с Эссой по-прежнему стояла Ис. В её карих глазах читались согласие и уверенность. Только сейчас капитан заметил, что в воздухе звенит тишина. Куда же подевался рёв преследовавшей его армии?

Аристей посмотрел назад: за монолитными обелисками, вырезанными из белого камня, там, где падала их тень, стоял чародей, а справа от него толпилась небольшая горстка наёмников. Пятнадцать вооружённых с ног до головы человек. Выглядели они, конечно, грозно, но не так, как выглядело бы многотысячное войско эллирийцев.

– Пф, фокусы, да и только! – презрительно бросила в колдуна посвящённая.

Из-под чёрного капюшона раздался утробный смех.

– Фокусы, говоришь? А чего ж ты тогда спряталась за Клыками Энрира? – спросил колдун, прикоснувшись рукой к обелиску. – Выходи, выходи, никчёмная жрица! Давай поиграем… Твоя вера против моей силы.

Эсса злобно прищурилась, но сдержала закипавшую в ней ярость.

– Нет-нет, на твоих условиях я наигралась вдоволь. Но, может быть, ты пожелаешь сыграть на моих?

Посвящённая кивнула Аристейю, и тот приказал копейщикам приготовиться к бою. Маг зашипел, глубже отступая в тень:

– Ты думаешь, что вырвалась из западни, жрица, но на самом деле попала в ловушку страшнее, чем можешь себе представить…

Призвав мощный поток ветра, чародей вынудил Эссу закрыть глаза, а когда шквал рассеялся, от колдуна и его людей уже и след простыл.

«Вот же отродье Шаидово!» – подумала посвящённая и рухнула наземь в беспамятстве.

Глава 3

Чудотворица

Эсса проснулась утром второго дня под неумолчное бормотание старой Хибби. Древняя, как мир, монахиня сидела в кресле-качалке и следила за тем, чтобы огонь в очаге не гас. Подбрасывая очередное полено, Хибби напевала песни безвозвратно ушедшей юности, вспоминала тех, кого когда-то любила и ненавидела. Кресло тихонько поскрипывало, а она всё вспоминала и вспоминала, лишь иногда прерываясь на туалет и сон. Есть старой Хибби почти не хотелось. Ей вообще в последнее время мало чего хотелось, поэтому верховная жрица Оззо выделила для неё самую дальнюю комнату Женского Дома, где старую Хибби никто бы попусту не беспокоил. Правда, к ней всё же заглядывали молоденькие послушницы, чтобы проведать старицу, принести дров, пшеничных лепёшек и немного разбавленного вина. Воду Хибби пить отказывалась, а вот вино потягивала с удовольствием. В общем, Хибби была самой старой и самой спокойной старухой из всех, что когда-либо жили в домах Палланты. Остальная же древность так или иначе плела интриги и боролась за власть, стремясь заполучить себе сан повыше, но только не старая Хибби. Ей было всё равно. Она даже не заметила, что сёстры-целительницы поставили в её комнате ещё одну кровать, а следом внесли Эссу, измотанную долгой дорогой и битвой с приспешниками Шаида. Хотя, может, и заметила, но не придала этому значения.

Посвящённая открыла глаза и попыталась встать, но её тут же бросило в жар, голова закружилась, а к горлу подступил тошнотворный ком. Тогда Эсса передумала геройствовать и решила поспать ещё немного, но Хибби продолжала бубнить под нос всякую бессмыслицу, отчего голова посвящённой разболелась только сильнее. В тесной каменной комнате не было никого, кроме Эссы и Хибби. «Если я придушу её подушкой, никто ведь не догадается, да?» – спросила жрица саму себя, но сразу же прогнала крамольные мысли и села в кровати, превозмогая слабость. В дверь постучали.

– Госпожа Хибби, можно мне войти? – учтиво произнёс детский голосок.

Старица протянула что-то мелодичное и бросила в очаг осиновое поленце, давая понять, что принимать гостей она не намерена. Эсса страдальчески взвыла, впиваясь пальцами в воспалённые виски.

– Бабушка Хибби, я вхожу! – предупредил всё тот же голосок, и тяжёлая дверь медленно подалась вперёд. Из тёмной щели в комнату пролез чумазый, большегубый мальчик лет шести-семи от роду. Заметив, что Эсса глядит на него, мягко говоря, не слишком приветливо, мальчик переступил с ноги на ногу, спрятал пухлые ручонки за спину, но взгляда не отвёл.

– Ой, здравствуйте, тётя! А вы уже проснулись? А тама мунахини говорят, что вас будить нельзя. Поэтому я вёл себя хорошо и не бегал. Меня зовут Вокк, а вас?

– Да она и мёртвого из могилы поднимет, – проворчала в ответ жрица и ткнула пальцем в сторону Хибби. – Не мунахини, а монахини, мальчик. Тебя что, грамоте не учили? Я госпожа Эсса, жрица великого храма. И я очень хочу пить.

– Ой, а я сейчас принесу! – отозвался мальчик и скрылся в тени коридора.

Где-то через полчаса Вокк вернулся с амфорой в руках. Было видно, что путь он проделал немалый. Мальчик пнул дверь ногой, позабывав про былую скромность. Вспотевший и раскрасневшийся, он подбежал к Эссе и сунул ей амфору в лицо.

– Вот, тётя, пейте! Я сам сходил на колодец. Мне мунахини показали его. И горшки тоже показали. А ещё, знаете, в Дом же собачку принесли. Мне она нравится, очень-очень. А вы любите собачек?

Эсса жадно глотала холодную воду, не слушая Вокка, и думала лишь о том, что одной амфоры ей, скорее всего, не хватит.

– Она такая смешная, а ещё фырчит. Вчера я хотел поиграть с ней, но тётя с орехом на шее мне не разрешила. Сказала, что это её собачка и что она может укусить, потому что дикая. Но я этого не понял. Я не знаю, как это – «дикая»… Наверно, это значит «усталая». Тогда вы тоже дикая, да, тёть?

Посвящённая осушила сосуд и вернула его мальчику. Жрице полегчало, и даже боль в висках затихла, так что Эсса всё-таки собралась с силами, похвалила Вокка за помощь и погладила по курчавой голове.

– Послушай, дитя, а кто-нибудь из старших в Доме сейчас есть? Я бы хотела с ними поговорить. Важно, чтобы они донесли мои слова до Оззо.

– Нету, тёть. – Мальчик пожал плечами. – Ушли в храм. Петухи пропели, и они ушли. У них там эта… Собарания.

Эсса хмыкнула, страдальчески взглянув на дверь, и снова положила ладонь на молочные кудри Вокка.

– Ладно, дитя, ступай к бабушке Хибби, а я, пожалуй, попробую сама доплестись до храма.

Кряхтя и опираясь о стену, жрица тяжело волочила ногами по каменному полу. Коридор был длинным и узким. Двери, ведущие в кельи послушниц, монахинь и других посвящённых, молчали, угрюмо наблюдая замочными скважинами за восставшей из мёртвых Эссой. Спустившись по винтовой лестнице с третьего этажа на второй, жрица заглянула в коридор и снова ничего не услышала. «Странно, – подумала посвящённая, – может, они ушли на утреннюю молитву? Или помощницы Оззо увели всех в трапезную? У мальчика-то не спросишь, который час. Он и говорить пока толком не научился, а от Хибби так и вовсе ничего не добьёшься. Разве что сердечный удар схватишь. Ну да Шаид с ней, с этой безумной ведьмой! – Эсса попыталась вернуться к сути своих размышлений. – Ладно, в Доме нет служительниц, это я могу понять, но вот куда в таком случае подевались паломницы? Ведь здесь их Тропы кончаются, и они больше не обязаны соблюдать те же правила, что на дороге в Эдду. Первую неделю они обычно вообще не покидают Дом. Не могла же я проспать так долго? Странно всё это…»

Когда посвящённая вышла во двор, ладья Палланты поднялась уже высоко над городом. Редкие облака плыли по небу, прихваченному морозной дымкой, а над куполом храма носились белые стайки птиц, которых в этих местах называли рурру.

«Оперением чист, да нутром грязен», – так в Эдде принято говорить про двуличных людей или про трюкачей с Рыночной Площади, а ещё про всякого рода обманщиков, намекая на их сходство с птицами, которых в священном городе развелось не меньше, чем крыс в подземельях. Эссе они тоже не нравились, но за последнюю сотню лет барды сочинили немало песен про рурру, великодушно окрестив их «птицами мира», отчего по всему Эосу у людей сложилось весьма возвышенное представление об этих существах, способных съесть что угодно и даже кого угодно – лишь бы эти что-то или кто-то были достаточно мелкими и мёртвыми, чтобы поместиться у рурру в желудке.

Тащиться в обход, через сквер и Благовестную Улицу, посвящённая, конечно же, не собиралась: слишком уж плохо она себя чувствовала и слишком хорошо помнила тайный путь к северным вратам храма. Добравшись до ветхого сарайчика, что стоял в восточной части владений Женского Дома, Эсса отошла в сторону, нырнула в высокие заросли бузины и после короткого сражения с ветками упёрлась лицом в стену, возведённую задолго до того, как улицы получили свои имена. Разумеется, в этой стене имелись прорехи, о которых знали только самые преданные служительницы Палланты или же те, кто жил при храме с детства. Отодвинув гнилую деревянную доску, что прикрывала секретный ход, Эсса взмолилась Богине, а затем, согнувшись в три погибели, поползла на коленях по мху.

– Вот же дура старая! – ворчала жрица, разгибая спину. – Шла бы себе спокойно, как все люди, так нет же, на приключения потянуло!

Эссу вновь обступили ветвистые заросли. Посвящённая выбралась из буро-жёлтого плена листвы и побрела к храму по вымощенной камнем дорожке.

Покинув Сады, жрица вышла на Солнечную Площадь и увидела то, от чего у неё зарябило в глазах: под сводами храма столпилось так много людей, что там не то чтобы яблоку, а даже монете негде было упасть. Они махали руками и восхваляли Палланту, выкрикивая её имя, смеялись и плакали, пихали друг друга локтями и тянулись к восточному входу, который сейчас охранял элитный отряд Дугры, магистра эддской армии и ближайшего советника Оззо. Напряжение нарастало: все ждали её, чудотворицу из миддэлинских земель, пришедшую, чтобы исцелить верующих и явить миру истинную мощь божественной благодати.

Медный голос фанфар пролетел над толпой, и та взорвалась от восторга и всеобщего ликования. На верхней ступени храма появилась ослепительной красоты женщина – рыжеволосая, молодая, одетая в шафрановый пеплос. Она улыбалась людям и смотрела на них спокойно и ласково, точно мать на детей.

– Астара, исцели! Астара, коснись меня! Астара, скажи что-нибудь! Астара! Астара! – кричали они, но чудотворица медлила, разжигая возбуждение толпы до предела.

– Пф, тоже мне Богиня… Тридцать лет назад и я бы за Неё сошла! – буркнула под нос Эсса, отмахнувшись от пророчицы. – Ну, дело-то своё она знает, не спорю, но в городе надолго не задержится. И как же это Оззо до сих пор не свернула ей шею?..

Протиснувшись между бесчисленных рук, ног, бёдер и спин, посвящённая наконец добралась до ступеней северных врат. В тени колонн Эсса перевела дух, а потом поднялась по ступеням и приказала стражам провести её к верховной, и те подчинились, потому что узнали в измождённой старухе сестру госпожи Оззо, величайшей жрицы Эоса и настоятельницы Храма Палланты.

Под колоссальными сводами купола царила тишина. Свет лениво струился сквозь витражные окна, заливая радужным сиянием стены, полы и алтари. В сердце храма возвышалась величественная статуя Богини наподобие тех, что встречаются паломникам на Тропах. Подол её каменного платья был обложен цветами, а чуть ниже второе кольцо окружало Палланту тонкой полосой песка, в котором стояли зажжённые свечи и благовония. На третьем же уровне, в гранитной канавке, что замыкает последний круг постамента, серебрилась целебная вода из священного источника.

«Ничего-то здесь не меняется… – подумала жрица и страшно обрадовалась собственным мыслям. – Дом – всегда дом, даже если когда-то он был не мил. Даже если впервые ты покидаешь его, сбежав с музыкантом из Хаззарата, и потом этот подлец разбивает тебе сердце, а ты возвращаешься от него вся в слезах и в грехах, умоляя настоятельницу тебя простить. Да, какой же всё-таки идиоткой я тогда была… Но теперь-то, надеюсь, поумнела. Ну, где же ты, Оззо? Твоя непутёвая сестрица снова вернулась домой…»

Стражи провели Эссу до высокой резной двери, украшенной цветочным орнаментом и драгоценными камнями. В Зале Советов спорили двое, и занимались этим так увлечённо, что голоса их срывались на крик и иногда что-то с треском билось о гранитный пол. Видимо, редчайшие фарфоровые чашки из личной коллекции Оззо или же череп её возражателя.

– Дальше нам нельзя, госпожа, – сказал стражник с мечом на поясе.

– Понимаю, – ответила жрица, – без спроса к ней лучше не соваться. Спасибо, что проводили. Свободны. В клетку к престарелой львице я зайду сама.

Стражи поспешили откланяться. Посвящённая отворила дверь и, набрав в грудь воздух, шагнула в просторную залу. Голоса стихли. Мгновенье, и тишина оборвалась:

– Снова бьёшь заморские подношения, сестра? – Эсса от души рассмеялась и нарочно наступила сапогом на лазурные осколки некогда изящного фарфора.

Дугра приосанился и поприветствовал посвящённую, стараясь выглядеть дружелюбным, но на самом деле он выглядел так, словно его армию только что проредили конницей, а потом нанесли удар с тыла.

– Отложим этот разговор на завтра, Дугра. Отправляйтесь следить за порядком на площади. – Оззо натянула на лицо улыбку. – Мы не виделись с посвящённой почти два года. Уверена, что её доклад будет куда интересней ваших ничем не подкреплённых слухов об этой прохв… Пророчице Астаре.

Магистр нахмурил кустистые брови, кивнул и вышел из Залы Советов, бряцая золочёными доспехами. Верховная подвинула к большому дубовому столу два тяжёлых стула, зажгла благовония и, лукаво прищурившись, обратилась к сестре:

– Как погляжу, ты живее всех живых… И это после битвы с драконом-то? М-да, у Палланты есть чувство юмора!

– Ах ты трухлявая…

– Сыграем в Огги? – прервала её Оззо, не снимая фальшивой улыбки с морщинистого лица. – Давай-давай, как в старые добрые, только я и ты, синие и красные, лёд и огонь, дыхание и смерть!

В глазах Эссы зажглась ярость, но жрица смогла с нею совладать – правда, не до конца – и потому ответила:

– Ладно, верховная, будь по-твоему! Я же совсем не устала и приволокла себя в эту душную залу просто так, удовольствия ради, чтобы сыграть с тобой в треклятую Огги!

– Разворчалась-то как, надо же… На, дорогуша, выпей хазибского полусладкого. – Оззо наполнила серебряный кубок и протянула его посвящённой. – Ты же всегда любила Восток? Вот и пей, и будь мила, усади, пожалуйста, свой неуёмный зад.

Выдержав паузу, от которой у постороннего наблюдателя случился бы приступ паники, сёстры сели за стол. Оззо разложила игральную доску и позволила Эссе выбрать чашу с камнями.

– Ха! Как всегда красные. Впрочем, я не удивлена.

– Всё равно ты меня победишь, поэтому лучше уж занять сильную позицию первой и отбиваться достойно.

В центре доски, разлинованной на квадраты, появился тёмно-рубиновый камешек. Оззо печально вздохнула и засунула руку в пузатую чашу синего цвета. Уголки губ верховной дёрнулись, а затем опустились вниз. Лицо Оззо сделалось жёстким и сосредоточенным. Камешек цвета морской волны упал на чёрное скрещение линий безжалостно и стремительно, точно ястреб. Оззо метнула хищный взгляд на соперницу.

– Столько лет, а ты всё на те же грабли: первое дыхание я у тебя съела. Осталось ещё три. Следи за своими дамэ внимательней, а то придётся заканчивать игру, так толком и не начав.

– Сама следи! – вспылила Эсса и шлёпнула красным камешком по доске. – Теперь два дыхания у меня. Ну, что делать будешь, госпожа верховная?

– Сейчас увидишь.

Первое время игра не шла, а бежала. От напряжения в зале трещали свечи. Но через час, когда на доске сложился поразительной сложности красно-синий узор, жрицы сбавили темп.

– Так, значит, люди Шаидовой Длани напали на вас в Сумеречных Зорях?

– Да, и с ними был настоящий маг. Сначала мы его не заметили. Но это потому, что он скрывался во тьме и прощупывал силы моих стражей. Если бы Аристей не подоспел вовремя, нас бы застали врасплох, и мы бы точно погибли там ещё в первую ночь.

– Почему ты уверена, что они из культа? – спросила Оззо и перешла в защиту.

– Потому что на одеждах мага был вышит символ Шаида. Прямо как в древних книгах: серая ладонь, выставленная вперёд, а в ладони – чёрная змея, жрущая собственный хвост.

– Уроборос… Неужто Бог Смерти вернулся в мир?

– Да говорю же тебе! – Эсса ударила кулаком по столу. – Культ уже близко.

Оззо вздохнула и сжалась, теряя прежнюю властность, но тотчас взяла себя в руки, сменила тактику и резко поставила синий камешек в изощрённую цепь ловушки, подготовленной заранее.

– Ха, отвлеклась! Пятнадцать камней лишились дамэ, дорогуша. Так-то!

– Да плевать я хотела на твою игру, Оззо!

– Не горячись, посвящённая. – Верховная окинула взглядом доску и с досадой объявила: – Всё равно ничья.

Эсса едва не свалилась со стула. Раньше такого не случалось: Оззо побеждала сразу, через пять минут, десять, час, но побеждала, а тут… Ничья.

– Возможно, враг уже близко, в Эдде, прячется и выжидает, словно паук, затаившийся в тени, или того хуже… Ходит под светом Палланты, у всех на виду, и дурит людям головы.

– Ты это про Астару, что ли?

– Ну разумеется. Про кого ж ещё…

Сёстры оставили Огги и подошли к широкому окну, смотревшему на ту часть площади, где столпилось больше всего верующих. К рыжеволосой пророчице по очереди подходили страждущие, а та касалась их и каждому шептала что-то на ухо.

– И-и-и? Она правда исцеляет любые недуги? – спросила Эсса.

– Правда, сестра. К сожалению, правда.

Глава 4

В Доме Женщин

Пепельно-белый рурру стоял на краю колодца и, задрав веерообразный хвост, вглядывался в зияющую бездну земляной дыры. Неуклюже переступая красными лапками, он смотрел в колодец то одним глазом, то другим и отчего-то находил это занятие крайне увлекательным. Тем временем Фраса устроил засаду в кустах и внимательно наблюдал за птицей. Хвост рурру казался ему смешным и достойным лисьей пасти. Ещё немного, и Фраса бы точно схватил «благородную птицу мира», но его опередили: из соседних кустов выпрыгнул большой полосатый кот. Вцепившись в шею ничего не подозревавшего рурру, он мгновенно скрылся из виду. Фраса остался ни с чем, но это его почти не расстроило. Лисёнок мечтательно поднял нос к небу и подумал о том, что на свете есть ещё много рурру, на которых он обязательно успеет поохотиться.

Исма несла к колодцу два жестяных ведра. Под ногами хлюпали почерневшие листья, а колючий ветер так и норовил забраться под тунику. День вообще выдался промозглым, но расположение духа у Исмы было приподнятое. «И всё-таки мы с дядюшкой вчера увидели Астару, – думала она на ходу, – но пока издали… Какая же она красивая! А как на людях держится! Я бы, наверное, так не смогла. Было здорово, но жаль, что Зеф пока ещё слаб и подойти ближе к ней не получилось». Фраса выбежал Исме навстречу, радостно пружиня мокрыми лапами.

– Да-а-а, испачкался ты изрядно, дружочек, но ничего не поделаешь – погода такая…

Лисёнок согласно тявкнул и снова куда-то исчез.

У колодца Исма встретила Гебба и Аристейя. Стражи уже набрали полные вёдра и собирались уходить, но, заметив девушку, решили задержаться. За четыре дня, что они прожили в Эдде, это была их первая встреча. Сначала к Исме пришла с расспросами Оззо, потом она помогала больным, потому что старшие Дома узнали об её знахарских способностях, а там уже и Эсса очнулась. От последней, кстати, доставалось больше всего поручений, поэтому Исма постоянно была чем-нибудь занята. Таков был порядок в церковной общине. И такой была цена за кров, пищу и за возможность находиться в стенах города.

– Здравствуй, Ис! – Лицо Аристейя озарилось улыбкой. – Давно не виделись. Мы с Геббом уже было подумали, что тебя взяла в плен верховная, заперла в храме и заставила выучить священное писание от корки до корки. – Стражи весело пере-глянулись. – Но Зеф нам всё про тебя рассказал. Так что мы знаем, почему ты пропала: трудишься в Кругу Женщин.

– Привет, Арис! И тебе привет, Гебб! Я очень вам рада. – Исма тоже улыбнулась и заглянула в глаза молчаливому стражу. – Ну, скажи хоть что-нибудь, а то Аристей как будто за двоих старается…

Смущённый вниманием Исмы, Гебб бросил вёдра на землю и быстро показал руками некий знак или, может, череду знаков, которых она не поняла.

– Это Ильрек – иллионский язык жестов. – Голос Аристейя стал серьёзнее, но не утратил прежнего дружелюбия. – Гебб немой с юных лет, но при этом он образованнее многих и прекрасно умеет поддержать беседу, просто делает это по-своему.

– Прости меня, Гебб, я не знала…

Страж замотал головой и снова показал что-то руками.

– Гебб говорит, чтобы ты не переживала. В походе не было времени нормально познакомиться, поэтому он не в обиде.

– Что правда, то правда, – задумчиво протянула девушка и вздрогнула, вспомнив дракона. – Не паломничество, а кошмарный сон какой-то… Но и сейчас дел невпроворот, а вот свободного времени мало.

– Точнее не скажешь! Это уже наша пятая ходка, но мы, думаю, ещё пару раз сходим. Нужно много воды, чтобы еды сготовить, помыться и вещи постирать, а рядом с Мужским Домом колодца нет.

Исма вдруг охнула, вспомнив про Зефа, и невольно воскликнула:

– Дыханье Палланты! Как там мой дядюшка? Ему ведь пока непросто ходить и тяжести поднимать нельзя из-за раны. А он молчит, не сознаётся, что помощь нужна. Я сейчас же наберу воды и отнесу Зефу хотя бы эти два ведра.

– Не волнуйся, Ис! Мы ему за всё время уже ведёр пятнадцать стаскали и с остальным помогли тоже. Гебб вот постирал ему походную одежду. Так что всё хорошо. Как ты сама сказала, дел хватает, но нам они не в тягость. Отдыхать мы тоже успеваем. Вот вы с Зефом куда вчера ходили?

Исма была так благодарна этим двоим, что чуть не расплакалась. Глаза намокли, и стало трудно дышать, но Исма справилась с чувствами и ответила:

– Н-на площадь.

– Во-о-от! На пло-о-ощадь, – разочарованно повторил Аристей, – а мы с Геббом уже три раза были в таверне «Седьмой Угол»! Слышала про такую?

– Нет, но когда ж мне…

– А надо бы! Надо про такие места знать.

Гебб закивал, подтверждая слова товарища.

– Что же там такого интересного, в этом «Седьмом Углу»?

– А ты пропусти завтра вечернюю молитву и приходи – сама всё увидишь. Добраться легко. Со Светлой Улицы попадёшь на рынок. Там держись левой стороны. Иди вдоль стены, а как стена закончится, сразу поворачивай. Впереди будет здоровенный дом – он-то тебе и нужен. Мы будем ждать внутри и отвоюем у завсегдатаев стол. А чтобы не потеряться, возьми с собой Беррэ и Айолу. Они уже хорошо изучили город.

– Не хотелось бы пропускать молитву, но раз вы так настаиваете… Я, наверное, что-нибудь придумаю.

– Вот и отлично! Приходи. Всё равно всех молитв не прочесть.

– Как знать… Может, и прочесть… Во всяком случае, посвящённые в это верят.

– Ну всё, нам пора уже. До встречи, Ис!

– Хорошо, ребята. До встречи!

Рурру вылетел из кустов серебристой тенью, хлопая крыльями и вопя как рожающая лосиха. Следом за ним выскочил Фраса. Щёлкнув зубами, он плюхнулся в лужу, сел и с досадой взглянул на улетающий веерный хвост.

Исма негромко рассмеялась и одобрительно подмигнула лисёнку, мол, не переживай, в следующий раз обязательно поймаешь. Набрав колодезной воды, девушка направилась в Женский Дом.

Фраса бежал впереди, старательно обнюхивая всё, что встречалось ему на пути. «Вот неуёмный, – подумала Ис, – а это он пока щеночек… Что же с ним станется, когда вырастет?» Лисёнок замер и повернул порванное ухо в сторону девушки так, словно услышал её мысли. Немного помедлив, Фраса подбежал к толстому пню, пометил его и успокоился. Оставшуюся часть пути он не пропадал в кустах, не гонялся за птицами и вообще не отходил от Исмы. «Вымотался, наверное, – предположила она. – Слава Палланте! Значит, не будет прыгать по комнате и доводить соседок. Свернётся себе в клубок у подушки и спокойно проспит до утра. Покормлю ещё сытно, и точно уснёт». Оззо хоть и стерпела присутствие лисёнка в Доме, но только потому, что Ис рассказала верховной про нападение колдуна и про то, что на самом-то деле паломников спас Фраса.

Когда чародей напал и превратился в девятиглавого дракона, лисёнок вылез из капюшона и запрыгнул Исме на левое плечо. Он рычал и смотрел на север, не обращая внимания на чудовище, как будто его там и не было вовсе. Если бы Фраса не повёл себя так странно, Исма бы ничего не поняла и не рассказала Эссе про иллюзию, созданную врагом.

Услышав это, Оззо смягчилась и разрешила оставить лисёнка при условии, что он никому не доставит хлопот. В общем-то, справедливо, ведь в обоих Домах Палланты поселилось так много паломников и священнослужителей, что стены, казалось, трещали по швам: дети плакали, старики кряхтели, монахини молились, а жрицы раздавали поручение за поручением. И так с самого первого дня.

К несчастью, с соседками у Исмы тоже не ладилось. Она даже имён их не запомнила – только кривые зубы, глаза навыкат и нестерпимый запах пота. Но задевало Исму другое – соседки почему-то не любили Фрасу и звали его плешивым уродцем. Прозвище так злило паломницу, что однажды она не вытерпела, выхватила из камина кочергу и пригрозила обидчицам прижечь их поганые языки. Больше с Исмой не разговаривали и всячески старались её избегать, что, разумеется, невозможно, когда вы живёте в одной комнате. Поэтому иногда какая-нибудь из соседок всё-таки выражала своё неудовольствие или шла жаловаться старшим. Потом Исме приходилось работать в три раза усерднее, чтобы жрицы ничего не рассказывали Оззо. Но Ис не сдавалась и делала всё, чтобы Фраса мог оставаться в Доме.

У дверей Исму поджидал Вокк, как всегда, чумазый и кучерявый.

– Тётенька, а можно мне поиграть с собачкой? – Мальчик радостно прыгал и хлопал в ладоши.

– Вокк, я же тебе уже говорила. – Исма аккуратно поставила вёдра и подпёрла бока натруженными руками. – Фраса не собачка, а лис, настоящий, дикий. Он ведь и цапнуть может!

– Ну пажа-а-алуста! – жалобно протянул Вокк.

Фраса неуверенно попятился.

– Ох-ох… Ты же от меня всё равно не отстанешь, правда?

Мальчик помотал головой.

– Ладно, давай попробуем, только…

– Ура-а-а! – закричал Вокк и подпрыгнул ещё выше.

– Только договоримся с тобой вот о чём. – Исма села и посмотрела в голубые, словно цветущий лён, глаза.

– О чём? – спросил мальчик и затих, заворожённый её взглядом.

– Фраса должен решить сам. И если он согласится, ты будешь заботиться о нём, как о младшем братике. Идёт?

Вокк застенчиво улыбнулся и кивнул. Щёки его зажглись румянцем. Мальчик затаил дыхание.

– Искорка, иди-ка сюда, хороший мой. – Исма погладила Фрасу по голове, а потом так же погладила Вокка. – Этому мальчику ты очень нравишься. Он хочет с тобой подружиться, но только если ты сам будешь не против.

Лисёнок принюхался и осторожно подошёл к Вокку. Вокк протянул ему пухлую ладонь. От мальчика пахло сажей и яблоками, но Искорке нравилось, что этот человечек был не такой большой и зловонный, как те, из каменной норы. Вокк нагнулся, и тогда Фраса лизнул мальчика в нос.

– Вот и славно, – улыбаясь, сказала Исма.

В груди кольнуло. Она вспомнила сон. Далёкий и такой туманный, но очень светлый и добрый. В том сне Тар звал её другим именем, а ещё он подарил ей волчонка. Она была маленькая, как Вокк, и счастливая. Очень счастливая. Но потом проснулась…

Исма оставила Вокка и Фрасу во дворе, сказав им, что поможет на кухне, а потом вернётся и принесёт чего-нибудь вкусного.

Вокку захотелось лапши. В животе у мальчика заурчало. Он уже представил, как тётя Ис вручает ему дымящуюся тарелку с ароматным бульоном, пшеничной лапшой и кольцами красного лука. Вокк любил лапшу больше хлеба с молоком и сладкого морса, которым его время от времени поила бабушка Хибби. Мальчику нравилось, что от розовой воды становится тепло в груди и приятно кружится голова, но всё-таки ничто не сравнится с лапшой. Уже сейчас Вокк может съесть целых две тарелки, а когда станет взрослым, он планирует съедать по десять тарелок за раз. «Лапша, лапша! В мире нет ничего лучше лапши!» – думал мальчик, поглаживая живот.

Фраса тоже был голоден, из-за чего хищно оглядывался по сторонам, но сегодня он твёрдо решил, что станет вести себя как порядочный лис: никуда не убежит и дождётся угощения от хозяйки. Вообще-то Фраса не собирался заводить себе человека, но когда Исма спасла его от зубастых растений, многое изменилось. Он ощутил нечто странное, как будто его сердце навек связалось с сердцем Исмы. Фрасе захотелось слушать её голос, чувствовать её запах и повиноваться её воле, а позже, когда было холодно и страшно, лисёнок понял, что должен защищать Ис и доверяться ей всецело.

На кухне было жарко, пахло выпечкой и специями. В четырёх печах шипело пламя, а в котлах бурлила и плевалась кипятком вода. Целая армия кухарок, обёрнутых в фартуки, резала, стругала, давила, сыпала, перчила, катала и помешивала. Двадцать умелых рук, измазанных в масле, муке и горчице, отстукивали ритм ножами, ложками и деревянными молотками. Старшая по кухне крикнула Исме, чтобы та поставила воду у бочонка с уксусом и помогла перебрать крупу в соседней комнате, где этим уже занимались другие послушницы. Ис не была служительницей церкви, но возражать не стала и потому молча пошла, куда приказала старшая.

За большим столом, приставленным к окну, сидели юные служительницы Палланты. Они чуть слышно шептались между собой и перебирали корруковые зёрна. Не слишком умело, но зато с присущей будущим монахиням и жрицам щепетильностью.

– Так, значит, и здесь наша крупа в почёте! – негромко восхитилась Ис и села на скамейку рядом с одной из послушниц.

Через пару минут в комнату вошли Беррэ с Айолой, обсуждая что-то на южном наречии. Мягкие голоса их смешались с влетевшими в комнату нотками гвоздики, тмина и кардамона. Вдохнув сладковатые ароматы, донесшиеся с кухни, Исма представила далёкий остров, где царит вечное лето, а люди смуглые, как земля, и свободные, как ветер. Такой вот счастливой и прекрасной ей виделась родина «ильсатских ящерок». «Но если б это было правдой, разве отправились бы они в паломничество? – спросила себя Ис. – Разве стали бы Айо и Беррэ рисковать своими жизнями, плывя на корабле через Кипящее Море, карабкаясь по снежным скалам и убегая от злобного колдуна с перевала Сумеречных Зорь?»

– Аамжаралан! Привет, Ис! – поздоровалась Айола на родном наречии. – Тебя тоже сюда сослали? А мы вот вернулись с Рыночной Площади. Тащили на спинах здоровенные корзины с клубнями этой… как её там…

– Репы, – подсказала Беррэ и потёрла шею, сурово сверкнув глазами.

– Точно! Здоровенные корзины с репой. Еле донесли, а старшая даже спасибо не сказала.

– Да ей некогда, Айо, не бери в голову. Мне бабушка говорила, что в жизни нужно оставаться спокойной и в радостях, и в горестях, что иначе сердца не сберечь. Но сама-то она переживала часто. По пустякам и не только. Особенно в последние годы.

Исма смахнула рукой пригоршню чёрных зёрен в деревянное ведёрко.

– А у тебя хорошо получается, Ис! Сейчас мы поможем.

«Ильсатские ящерки» сели напротив и тоже принялись перебирать коррук. На удивление Исмы, получалось это у них ещё хуже, чем у послушниц. Некоторое время они увлечённо занимались делом, а потом Айо сказала:

– Знаешь, на Ильсате есть поверье, что пока мы помним ушедших и произносим их имена, они могут нас слышать и являться во снах. Какой была твоя бабушка, Ис? Расскажи нам что-нибудь про неё.

– Хорошо. – Голос Исмы дрогнул. – Её звали Омма. Она была чудесной и доброй. Мы любили гулять в лесах и слушать, как скрипят деревья. Бабушка подарила мне вторую душу и подсказала, как найти третью, хоть это и было запрещено. Наверное, она поступила так из-за Тара. Омма жила своим умом и всегда говорила что думает. Она любила жизнь, семью и Валь’Стэ, а ещё от неё пахло можжевельником. Бабушка просила по ней не тосковать, но я не могу. Мне очень её не хватает.

– Она знает, Ис, и гордится тобой! Ты тоже добрая и сильная. Ты спасла нас от мага. То есть вы с Фрасой, конечно, но Эссу держала за руку ты, а не лисёнок. Даалан маади вахаллан. Прости, что говорю на чужом тебе языке, но это сложное понятие, а я тоскую по родине. Ты носишь дух героя. Он есть не у каждого человека. На Ильсате ты стала бы матерью племени.

– Спасибо за эти слова, Айо, но что значит быть матерью племени? И что это за дух героя такой? Я хочу больше узнать о вашей стране.

В комнате повисла тишина. Послушницы не шевелились и заворожённо глядели на темнокожих паломниц. Беррэ громко кашлянула в кулак, и девушки снова взялись за работу. В ведёрко Исмы упала очередная горсть.

– Ну-у-у, мать племени – это кто-то вроде Оззо, но ей не нужны храмы и священные писания, чтобы править. У нас мало кто верит в Алую Богиню, но мы тоже живём общинами: женщины отдельно, мужчины отдельно. Здесь людей разделили и отправили в разные дома, а на Ильсате племя разделено на две деревни, поэтому мы почитаем Отца и Мать, стерегущих половины целого.

– Строгие у вас обычаи… Получается, будь я уроженкой острова и пожелай я увидеть брата, мне бы этого не позволили?

– Нет. Мы видели старших братьев лишь однажды, в сезон дождя, когда они выбирали жён. И то, если бы Мать не приказала нам выйти из Круга Невест, мы бы ни о чём не догадались.

– Круг Невест… Круг Женщин… Так всё похоже и непохоже одновременно! Как будто узор одного рисунка или… – Исма посмотрела в окно, и в глазах её отразилось солнце. – Как-то раз в лесу бабушка попросила меня взглянуть наверх, и я увидела, что кроны дубов тесно сплелись и почти не пропускали свет, а затем она ткнула тростью в землю и сказала: «Мало кто знает об этом, Олаи, но у всего в мире один корень и все мы листья одного дерева». Так что, может быть, не слишком-то мы и разные?

– Чтобы понять это, нужно пожить: нам в твоей стране, а тебе в нашей.

– Согласна. – Ис задумчиво кивнула и, немного помолчав, спросила: – А что там с духом?

– Тут сразу и не объяснишь. – Айо развела руками. – Но я попробую. Помнишь первую ночь в лагере? Мы лежали в шатре, а ты рассказывала легенды своего народа. Я слушала внимательно, и сейчас мне кажется, что даалан маади вахаллан – это душа, которую сначала разбили, а потом собрали, отчего она стала прочнее самого твёрдого камня. Хотя, может, всё по-другому. Кто я такая, чтобы рассуждать об этом…

Исма поставила ведро на пол и довольно посмотрела на золотую горку отборных зёрен.

– Айола, это же безумно интересно! Вот бы однажды сесть на корабль до Ильсата или уплыть в Хазибу – узнать, как там живут люди. Прочувствовать всё самой. Мы ведь знаем так мало. Где, например, нашли коррук? Кто первым придумал варить из него кашу? Как предки эддийцев построили город?

– Да-да-да! Похоже, они были очень умными и сильными, раз сумели построить такие огромные стены из камня. И храм. А эти улочки с дорогами, лавками и фонарными столбами! А фонтан у таверны!

– Красивый город, но мне в нём непривычно, и представляла я его другим. Более чистым, что ли, и возвышенным. Если честно, Эдда меня пугает немного.

– Ну, нам-то здесь нравится, правда, работой заваливают не хуже, чем на Ильсате. Слушай, Ис, а давай завтра сходим в Седьмой Угол? Нам это место Арис показал. Там лютни, музыка, танцы.

– Э-э-эм… – недовольно промычала послушница, моргая мутными глазами. – Вообще-то, Седьмой Угол – самая богохульная таверна из всех!

– Вообще-то, хоть мы и паломницы, но притворяться святошами не обязаны, – отозвалась Беррэ и ударила кулаком по столу.

Будущие жрицы застыли в ужасе.

– Ой, сестрички, лучше вам Беррэ не злить, – с ухмылкой заявила Айо. – Вы-то в основном книжки читаете и Палланте молитесь, а мы трудимся до кровавых мозолей. У-у-у, вредные какие, а ещё в посвящённые метят!

– Потому и вредные, – согласилась Исма, намекая на их сходство с Эссой.

Паломницы заговорщически рассмеялись.

– Меня уже Гебб с Аристейем позвали, так что я с вами, а Фрасу оставлю с Вокком.

– Вокк, это тот сорванец, что постоянно бегает по Дому и просит накормить его лапшой?

– Ага, он самый. Они с Искоркой подружились. Кстати, пора бы их проведать. – Исма устало потянулась. – К тому же я им обещала принести что-нибудь с кухни, когда закончу с делами.

– Попроси у старшей суп и сахарную булочку. Она Вокка постоянно булками подкармливает, а для Фрасы возьми, что не доела Хибби. У поварих так заведено: они выбрасывают остатки, а мне жалко.

– Что же, попробую с ними договориться. – Исма встала, обняла «ильсатских ящерок» и прошептала Айо на ухо, чтоб остальные не слышали: – Встретимся завтра в час вечерней молитвы у южных врат Храма.

– Хассанан, Исма, скоро увидимся.

Глава 5

Седьмой Угол

На главной площади было тихо и безлюдно. Погода стояла пасмурная, поэтому ночь опустилась на город раньше, чем того хотелось жителям Эдды. В окнах Храма зажёгся тусклый свет, и внутри зазвучал заунывный хор песнопений.

Тьма бродила меж домами, отшатываясь от редких светильников. Даже рынок понемногу пустел, и только самые отчаянные торговцы продолжали зазывать покупателей. На Улице Мастеров слышались удары молота и дыхание кузнечных мехов. Воины Дугры совершали привычный обход, но не заглядывали туда, где велась другая, осторожная и не вполне законная жизнь. Город не спал.

Исма пришла к месту встречи первой. У ступеней Храма она чувствовала себя защищённой, но, вглядевшись в ночную мглу, поняла, что одной гулять в темноте страшновато.

– Надеюсь, Эсса не будет злиться, что я не осталась на молитву, – прошептала Ис и поднесла замёрзшие руки ко рту. – Хотя чего это я переживаю? Она же сама говорила, что пока мы с «ящерками» не примкнули к послушницам, вольны делать всё, что пожелаем. Ну, в рамках дозволенного. И я наконец-то решилась на отдых. Вот и всё, Исма, сомнения в сторону. Ты можешь расслабиться и провести время с ребятами.

Её внимание привлёк огонёк, появившийся из ниоткуда. Мерцая и покачиваясь, он одиноко плыл во тьме. «Как будто болотный дух! От такого добра не жди…» – Исма попятилась, упёршись спиной в железный столб. Огонёк приближался, становясь ярче и меняя форму от круга до квадрата. В тишине раздался жуткий скрежет, а потом Исма услышала стук башмаков. Шаги сбились, и что-то с лязгом ударилось о брусчатку. Огонёк опустился ниже, опять выше, и свет озарил худое лицо фонарщика.

– Треклятая лестница! Мало того, чтось неподъёмная, так ещё и скрипит, как столетняя развратница! Уй… – Мужчина ошарашенно уставился на Исму. – Вы чегось пугаете, госпожа? Я жесь чуть душу Богине не отдал!

Исма не нашлась что ответить.

– Возьмитесь, госпожа! – Мужчина сунул фонарь девушке и приставил лестницу к столбу. – Ночи-то нынчесь чернее зубов дворянских. По правилам надобно свет зажигать сначалась с Храму, а там дальше уже как карты лягут. А ну-кась верните светильник, госпожа.

Мужчина взобрался по лестнице, достал из сумки свечу и открыл стеклянную дверку.

– Сейчас-сейчас мы этусь зажжём и в большой фонарь поставим!

Тьма шевельнулась и загустела. Подул ветер. Исма ощутила на себе чей-то пристальный взгляд, но фонарщик спокойно продолжал бубнить что-то про лестницы, масляные лампы и низкое жалование. Щелчок. Второй. Мужчина задвинул щеколду, и мрак отступил.

– Нусь, один из двухсот сорока девяти готов. Осталось всего двести сорок восемь. К полуночи, поди, управлюсь. Спасибось за помощь, госпожа! Вы бы не гулялись потемну, а то как оно… у писаки-то было? У пузатого такогось, с бородой… Райемонда, кажется… – Фонарщик слез, выпрямился и процитировал автора: – Во тьме теней-то нету, ведь тени – слуги солнца. Чем ярче пламя, тем они чернее.

«Бессмыслица какая-то!» – подумала Ис, но поклонилась мужчине и поблагодарила его за то, что каждую ночь он в одиночку освещает город. Фонарщик устало улыбнулся и отправился к следующему столбу.

Беррэ окликнула Исму и шагнула в кольцо света. Короткие волосы были аккуратно уложены, а на шее висело ожерелье из аметистовых камешков.

– Айола уже в Седьмом Углу. Готовит какой-то сюрприз. Пойдём. Я обещала, что мы будем вовремя.

Переливы арф и нестройных кифар, хмельной смех посетителей таверны и удары тимпанов сливались в жуткую какофонию. В жёлтых глазницах окон горело пламя свечей и каминов. Над большой деревянной дверью висела табличка – вся в трещинах, такая ветхая и грязная, что надпись едва читалась. На третьем этаже свет был тусклым и красным, как вино или наряд хазибской наложницы.

– Судя по всему, это и есть Седьмой Угол? – Исма вопросительно взглянула на Беррэ. Та весело рассмеялась в ответ и коснулась её руки.

– Расслабься уже, Ис! Тут всегда шумно и даже драки случаются, но…

Дверь с грохотом раскрылась, и широкоплечий вышибала бросил кого-то мордой в лужу.

– … с драчунами у них разговор короткий, – закончила мысль Беррэ. – Здравствуйте, господин Грог! Опять буянят?

– Угу. Это уже шестой. Грогу лень, но хозяин не любит, когда люди ссорятся. Хозяин сердится, а Грог не любит, когда хозяин сердитый.

– Как видишь, вышибала здесь крепкий, но не очень-то умный. Тем лучше. Пьянчуги его боятся и кулаками почти не машут. Ну, так что, господин Грог? Мы пройдём?

Морда, лежавшая в луже, недовольно булькнула, застонала и перевернулась на бок.

– Грогу лень. Я пойду к хозяину.

– Вот и чудно! Мы с вами.

Девушки зашли в просторную залу. В лицо им ударил густой, сладковатый воздух. Пахло едой, выпивкой, духами и потом. Слева от входа, на помосте, плясали барды. Цветистые одежды их показались Исме чересчур яркими и смешными. Рядом с помостом сидели другие музыканты, игравшие нечто ритмичное, на манер нортландской джиги. Прислужницы в холщовых платьях бегали между столами, принимая заказы и подливая в кружки пенистый напиток, от которого гости становились шумными и краснощёкими.

За широкой дубовой стойкой, потягивая трубку, на посетителей глядел содержатель таверны. Солодовые глаза сверкали под щетинистыми бровями, а круглый, как бочонок, живот выпирал из-под фартука. Заметив Грога, ведущего к нему двух молоденьких красавиц, мужчина выпустил облако дыма и радостно крикнул вышибале:

– Ай да Грог! Ай да молодчик! Отличный бросок! Будет знать, паршивец, что в нашем заведении руки не распускают. Ишь, понравились ему мои прислужницы… Девочки стараются, работают от зари до зари, а этот лапищами своими грязными лезет! Пусть вон идёт в помойку на Королевской! В Хмельном Паже и не такое можно…

– Грог устал, хозяин. Грог грустит.

– Ха! Мальчик мой! Ночь только началась. А ну-ка брось хандрить! Держи лучше тёмный миддэлинский, с пузырьками. Твой любимый.

Громила осушил пинту остывшего грога, рыгнул и пошёл в сторону камина. Содержатель внимательно посмотрел вслед вышибале и сказал:

– Хороший парень, хоть и туповатый, зато силища какая, а! – Он убрал кружку и навалился грузным телом на стойку. – Ну-с, барышни, а вы кто будете? Меня-то зовут Атсуш. Я здесь за главного.

– Мы паломницы, господин. В городе недавно. Моё имя Беррэ, а это Исма. Но вообще-то… – «Ящерка» заглянула в глаза толстяку. – Я была у вас уже дважды, а ещё танцевала с вами гальярду! Неужто забыли?

Атсуш кашлянул, почесал залысину и разразился хохотом:

– Госпожа Беррэ Ильсатская! Ну конечно же! Танцевать с вами одно удовольствие! Чем я могу загладить столь непростительный промах?

– Две пинты лучшего сидра будет достаточно… На этот раз.

– Но я не… – попыталась возразить Исма.

– Ой, да ладно тебе, Ис! Атсуш угощает.

Содержатель достал из кармана тряпку, протёр кружки и наполнил их пузырящейся медовой жижей.

– За счёт заведения, девочки! Пейте и чувствуйте себя как дома, а я пойду проверю, как там мои кухари. – Атсуш наклонился ближе, понизив голос: – Один благородный господин полчаса назад заказал утку под сливочным соусом и миддэлинскую форель в обжарках. Как бы чего не напутали, а тож потом греха не оберёшься. Знаю я этих богачей: чуть что, сразу «фу, переделайте», «я троюродный племянник короля», «у меня дерьмо из золота»! Нет бы по-человечески, так они всё носами воротят.

Содержатель затянулся трубочным зельем, провёл ладонью по стойке, как бы убеждая себя, что всё хорошо, чисто и что без его надзора никто не устроит очередную заварушку, а потом скрылся за двустворчатой скрипучей дверью.

– Беррэ! Исма! Давайте к нам! – Айола позвала их к столу, уставленному яствами и разноцветными бутылями.

– Откуда столько всего?! – спросила Ис. – У нас же нет денег.

Гебб с Аристейем пожали плечами, загадочно улыбаясь. Айола подняла кружку и радостно заявила:

– А это не мы заказали! Это твой марджаралл! Ой, то есть твой друг!

– Но кроме вас и других паломников в Эдде я никого не знаю…

– Да разве ж кто-то говорил, что я из Эдды? – Звучный голос пролетел над столом.

Загорелая рука коснулась лестничных перил. Сверкнуло сапфировое кольцо, и подол кафтана зашелестел по ступеням. Бородатый, седой мужчина спустился на первый этаж и привычным движением поправил тюрбан. Павлинье перо грациозно качнулось.

– Хакка! – воскликнула Исма и бросилась обнимать мудреца.

– Оли! Как же давно мы не виделись! А ты подросла с нашей последней встречи.

Исма прижалась к старику, и тот поцеловал её в темя. От Хакки пахло жасминовым маслом, табаком и специями.

– Как ты меня нашёл? Давно ты здесь? Много историй собрал? – Исма осыпала мудреца вопросами.

Плавным жестом Хакка пригласил её сесть за стол, а потом сказал:

– Ну-ну, Олаи, не торопись. У нас полно времени. Ещё пару дней я точно буду в городе. Гостевые комнаты в Седьмом Углу что надо, да и выпивка неплоха! В Эдде я уже месяц. Провернул пару удачных сделок и заручился поддержкой эддийского совета. Теперь мне позволено посещать город когда вздумается и оставаться тут на любой срок, правда, только как временному жителю. Но и на том спасибо. Ещё лет пять назад для местного жречества я был словно кость поперёк горла. Ну, или как заноза в благочестивом заду верховной. Может, она и теперь бы меня не впустила, но, кажется, у Оззо и без того забот хватает.

Гебб с Аристейем улыбнулись шутке про верховную. Айола, заранее пригубившая бутылочку креплёного вина, от души рассмеялась. Лицо Беррэ сделалось серьёзным.

– Пару дней… – растерянно повторила Ис, стараясь не выдавать чувств.

– Фарал аан ахиб! За встречу! – сказала Айо, и кружки застучали деревянными боками.

– К сожалению, корабли не умеют ждать. Если в течение недели не соберу караван и не отправлюсь в Сат’Ош, придётся зимовать в порту. Редкие суда ходят сейчас в Эллирию, а у меня есть обязательства перед её знатными домами. – Хакка хлебнул пива и вытер платком усы. – Кстати, признаюсь, совсем не ожидал встретить принца одной из двенадцати благороднейших семей Иллиона!

Аристей поперхнулся сидром, а Гебб обалдело уставился на мудреца.

– Кх-кх… Но как вы узнали? – с трудом отдышавшись, спросил принц.

– Будет вам, господин! Я же Хакка, скиталец Кипящего Моря! А для человека, повидавшего мир, ничего не стоит отличить один говор от другого. И пусть вы смуглый и статный, как ваши подруги с Ильсата, но в речи присутствуют грубые нотки иллионских господ. – Мудрец хитро прищурился. – К тому же волосы у вас тёмные, а не светлые, и эти манеры… Позволю себе предположить, что обучением в Доме Лиса до сих пор занимается Шестипалый Джуннис. Ведь так?

– Вы правы, господин Хакка. Джуннис действительно был моим наставником. И наставником Гебба тоже. Он обучил нас чтению и счёту, основам философии, военной тактике и первой ступени Ильрека. Но вторую ступень мы изучили самостоятельно, потому что мастер Джуннис умер от сердечного удара за год до нашего испытания.

– Понятно. Тогда, думаю, мне стоит проведать ваших родителей. Шестипалый был для них хорошим другом… – Мудрец перевёл взгляд на «ильсатских ящерок». – А вы, если не ошибаюсь, дочери Иоконны, матриарха Женской Деревни и покровительницы южных мореходов?

– Да, господин. – Беррэ поклонилась старику, а Айола испуганно отставила кружку.

Хакка посмеялся в бороду и сделал ещё один глоток пенистого пива.

– Не переживайте, дамы! Что было в Седьмом Углу, остаётся в Седьмом Углу. Уж кто-кто, а я-то знаю об этом не понаслышке. К тому же законы Ильсата не властны над эддийскими паломницами. Так что расслабьтесь: никто не станет вас упрекать за то, что вы чувствуете себя раскованно, сидя за столом с мужчинами. Тем более что одному из них уже лет двести и радуют его только приятная компания, добротная история и вкусная еда. Ну-ка, где там мой заказ?!

Хакка щёлкнул пальцами, и хозяин таверны тут же возник у стола. В руках он держал серебряные подносы. На первом дымилась утка, щедро облитая сливочным соусом, а на втором – румяная форель, обложенная жареной репой и луком.

– Прекрасно, господин Атсуш! Передайте кухарям мою глубочайшую благодарность. – Глаза мудреца лукаво сверкнули.

Содержатель исчез так же незаметно, как появился.

– Олаи, помоги, пожалуйста, с угощениями. Это лучшие блюда Седьмого Угла! Хочу, чтобы каждому досталось по кусочку.

– Конечно, помогу, но, Хакка… не называй меня старым именем. Мы же не в Валь’Стэ.

На мгновение над столом повисла тишина.

– Как скажешь, Ол… Исма… тоже звучит неплохо.

– А мне нравится твоё настоящее имя, – отозвался Аристей. – Красивое!

Гебб согласился с товарищем, сложив пальцы особым образом. Айола с Беррэ одобрительно закивали.

– Хакка, ребята, вы не подумайте… Мне приятно, но мы с дядюшкой отправились в паломничество, потому что верим в Богиню и желаем снискать её благословение. И если для этого нам нужно забыть себя прошлых, значит, мы забудем или хотя бы попробуем.

Исма встала, взяла приборы и начала резать рыбу: раз, два, четыре, шесть… Айола наполнила кружки, а Беррэ помогла с птицей.

Разложив еду по тарелкам, Ис продолжила:

– Вы все мои друзья, поэтому я расскажу вам про Олаи. Она была слабой и глупой. Олаи много плакала, когда брат ушёл из дома, но затем бабушка Омма рассказала ей про Палланту, и слёзы высохли. – Голос Исмы задрожал. – Мать и отец сберегли веру в Хранителя, в камень, что защищает деревню, поэтому им становилось всё больнее и хуже. Старейшины назвали их семью проклятой и хотели изгнать из Валь’Стэ, но Олаи верила и молилась. И Богиня услышала. Глава деревни разрешил им остаться, сказав, что Олаи и Омма умелые знахарки, без которых больным не пережить зиму. Но потом бабушка умерла. – Исму затрясло от оживших воспоминаний. – Отец забросил гончарную и превратился в пьяницу. Мать стала редко выходить из дома и только плакала. А Олаи продолжала молиться. И вот, когда ей исполнилось пятнадцать, дядюшка рассказал Олаи, что тоже верит в Палланту. Что выше по течению реки есть город, в котором поселилась чудотворица Астара. Что они могут стать паломниками и уйти туда по Тропам Света. Что Жрица Востока обязательно им поможет. В тот день Олаи решила стать другим человеком и взяла себе божье имя – Исмем, Исма, Ис.

– Но в походе ты была не против, чтобы мы с Беррэ называли тебя настоящим именем, ведь так? – спросила Айо.

– То было в походе, а в городе всё изменилось. Я поговорила с послушницами и с Оззо. Они объяснили, как всё устроено. Верность божьему имени доказывает мою верность и покорность Богине. Если я буду служить Ей, Палланта подскажет, как быть дальше.

– Но зачем тебе это, Ис? – В глазах Аристейя зажглось пламя. – Ради чего ты отказываешься от самой себя?

– Я не… Я хочу найти брата. Тар жив. Я точно знаю. Чувствую это. Сердцем.

Исма дотронулась до мешочка, висевшего у неё на шее. Даже через ткань скорлупа макадды кольнула пальцы. Такой же колючей ей казалась и память о прошлом. Но Исма высказалась, доверила друзьям правду, и теперь ей стало немного легче.

– Ладно, давайте есть, а то остынет! – Ис проткнула вилкой душистый кусочек форели и положила в рот.

Некоторое время все были заняты едой. Первым не выдержал Гебб и сказал на Ильреке, что за всю жизнь не пробовал ничего вкуснее. Аристей перевёл и сам поблагодарил Хакку за угощение. «Ильсатские ящерки» поддержали юношей и произнесли короткий тост на родном языке, обозначавший примерно следующее:

– За встречу, дружбу и щедрого мудреца!

Исма подняла кружку и сделала глоток. Алкоголь приятно дурманил голову, но ей не хотелось пьянеть и становиться похожей на отца. Перед мысленным взором Исмы возник Вэлло. Покрасневший и неестественно весёлый, он смотрел на неё стеклянными глазами и говорил что-то про праздник урожая.

Видение Ис оборвалось, когда разодетый в кружева менестрель спрыгнул с помоста и объявил:

– А теперь гальярда! Обычно господа приглашают дам. Но, дамы, знайте, если господа проявляют излишнюю робость, вы можете пригласить их сами. Итак, музыка!

Повинуясь команде барда, удивительно чисто запели кифары и затрещали тамбурины. Следом за ними, подхватывая ритм, зазвучали тимпаны и флейты.

– Ой, а пойдёмте танцевать?! – предложила Айо и махнула наполненной до краёв кружкой.

Содержимое выплеснулось на стол, заляпав пеной поднос и чашки.

– Кажется, кому-то на сегодня хватит… – иронично протянула Беррэ.

– Ничего не хватит! Я ваще-то джугги джигугги!

– Ну нет, дорогуша! Ты уже слова на ильсатском путаешь. Посиди-ка лучше, попей воды и приди в себя. Хакка, вы за ней присмотрите?

Мудрец хохотнул и погладил седую бороду:

– Разумеется, госпожа. Танцы в столь почтенном возрасте мне вредны. Разве что павана подойдёт, но, боюсь, за прыткую гальярду расплата будет жестокой. Колени уже не те, а про спину вообще молчу. Так что не сомневайтесь, я не сдвинусь с места и не спущу глаз с вашей подруги.

Беррэ, Исма, Аристей и Гебб вышли в центр залы вместе с другими посетителями таверны, способными хоть сколько-нибудь удерживать равновесие. Каблуки застучали по полу, зашелестели платья, и пронзительней зазвучала флейта. Юноши встали в круг, держа девушек за руки. Некоторые из прислужниц побросали подносы и поспешили занять места рядом с иллионским принцем. Из всех только Ис и Беррэ держались пока в стороне.

– Прости, я такая неуклюжая, – сказала Исма, – и совсем не знаю здешних танцев.

– Чего ты извиняешься? Сейчас покажу, как надо. Я в первый же вечер всё выучила. Смотри. – Беррэ встала, выпрямив спину, и слегка приподняла подол паломнического одеяния. – Шагаем назад с левой ноги, выставляя вперёд правую. Раз, два, три… Прыжок, поворот и обратно то же самое.

– Пока вроде понятно. Спина, нога, шаг, поворот…

– Да-да, всё правильно. Потом хватаешь его за руку, глядишь в глаза, и вот тебе гальярда! Главное, не забывай дышать, улыбаться и вовремя менять партнёра.

– Ух, ещё и партнёра менять?! Ладно, постараюсь не опозориться. Спасибо тебе, Беррэ!

– Меньше волнуйся и не жалей башмаков!

Беррэ посмотрела в круг и подмигнула Геббу.

Тот вышел, поклонился и протянул руку Исме. Музыка стала громче. Или это стучало сердце? Возможно, всё сразу. Ис приняла руку и поклонилась в ответ.

Сначала они оба сбивались с ритма и много смеялись, но смех, как это часто случается, помог им побороть неловкость. Через пять минут они уже свободно кружились, плясали и хлопали в ладоши. Гебб улыбался, и его улыбка понравилась Исме. «Искренняя и чистая, – подумала Ис. – А Гебб-то наш тоже красавец! И чего это все липнут к Аристейю?..»

Барды ударили в тамбурины. Это был сигнал. Исма перешла к следующему партнёру; на Геббе тут же повисла полногрудая женщина, благоухавшая одновременно и сладко, и дурно, как цветок на помойной куче. Но Гебб терпел и не выказывал недовольства. Гальярда ускорилась, и партнёры начали меняться быстрее. Вздымались плащи, и ноги едва касались пола, а потом Исма встретилась взглядом с Аристейем.

Впервые за всё время они были так близко друг к другу. У Ис перехватило дыхание. Ей захотелось коснуться лица юноши, его курчавых волос и широких орлиных бровей. Арис смеялся, в тёмных радужках его глаз сверкали зелёные лепестки, которых Исма прежде не замечала. Прыжок, поворот, шаг. Они подвинулись ближе. Горячая рука Аристейя обхватила талию Ис. По спине пробежали мурашки и, повторяя за партнёром, девушка положила руку на торс Ариса. Он вдруг посмотрел на неё иначе, так, словно очнулся ото сна. Словно в зале не было никого, кроме неё одной…

Дверь распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель. Музыка стихла. В таверну вбежал мужчина. Лицо его было искажено ужасом. Проталкиваясь через людей, он рухнул на стойку содержателя и заорал:

– Т-там! М-монстр! Мо-о-онстр!

Атсуш схватил его за грудки, подтянул к себе и заорал ещё громче:

– Ты что вытворяешь, мерзавец?! Тут люди танцуют, отдыхают, и на тебе! Какие в Эдде монстры? У-у-ух, сейчас ты у меня получишь!

– Ф-фонарщик, г-господин! – заикаясь, мужчина вцепился в запястья содержателя. – Н-на рынке! Он п-превратился в ч-чудище и загрыз С-сирио!

– Сирио? Это тот, что торгует до полуночи?

– Д-да! Умоляю, г-господин, позовите с-стражей!

За распахнутой настежь дверью раздался истошный вопль. Атсуш отпустил беднягу, и тот обмяк, потеряв сознание. Тело грохнулось о стойку и сползло на пол.

– Чтоб тебя! – проворчал содержатель и достал из сундука дубину, окованную железом.

– Есть ещё оружие? – спросил Аристей. – Я опытный воин и готов идти с вами.

– Брось, парень! Может, то собака воет…

– Не думаю, господин.

Неведомая тварь завопила снова. Липкий страх разлился по таверне. Люди молчали и ждали, что будет дальше.

Гебб подошёл к Арису и сказал на Ильреке:

– Господин мой, я тоже пойду, даже если придётся сражаться на кулаках.

– Ты не обязан. – Аристей складывал пальцы так же искусно и ловко, как Гебб. – Ты мой друг, а не раб. Мы не знаем, что скрывается в темноте. Но ты же помнишь тренировки в палестре? Чья спина касалась песка первой?

– Помню. Моя. Но это ничего не значит. И вообще, я тебе поддавался.

Хакка снял с пояса клинок, дремавший в богато украшенных ножнах, и окликнул иллионского принца:

– Возьмите, Аристей! Дарю. Лезвие обоюдоострое, обработано ядом хазибской гремучки. – Мудрец запустил руку во внутренний карман кафтана и вытащил голубую склянку. – А вот противоядие. На всякий случай.

– Благодарю вас, Хакка! Изящный клинок и смертоносный.

Мудрец кивнул.

Атсуш с удивлением взглянул на гостя в тюрбане и мрачно произнёс:

– Другого оружия у меня нет. Разве что топор или нож для рубки мяса, но их я не дам. – Содержатель перевёл взгляд на Аристейя, потом на Гебба. – Вы покромсаете не того, а отвечать потом мне. Дугра страшнее любой ревущей в ночи жути, уж поверьте. Да и заведение терять я не хочу. Грог, присмотри за таверной!

– Грогу лень, хозяин, – отозвался громила, – но Грог присмотрит.

С рынка донеслись крики, затем пробирающий до костей вопль, и снова повисла зловещая тишина.

– Ну-с, либо его прикончили, – сказал Атсуш, – либо оно сожрало кого-то ещё… Ладно, пора уже выяснить, что там за тварь такая!

Содержатель шагнул за порог, в густую, холодную тьму. Аристей и Гебб последовали за ним.

Исма обняла Хакку и прошептала:

– Я не знаю, что со мной… Так горячо в груди, и сердце колотится.

– Может, ты устала, дитя?

– Нет, это другое…

Ис отстранилась, тяжело дыша и пятясь к двери.

– Хакка, мне кажется, я тоже должна пойти.

– Но там же опасно!

– Стой! – закричала Беррэ, но та уже скрылась во мраке.

Старик побледнел. Ему стало дурно. Оказавшись не в силах сделать хоть что-нибудь, Хакка сел на скамейку рядом с Айолой. «Ильсатская ящерка» мирно сопела, уткнувшись лицом в тарелку. Одна рука безжизненно свисала вниз, а другая держалась за кружку.

– Попробую её вернуть! Хакка, останьтесь, пожалуйста, с Айо.

Беррэ выбежала за Исмой, и Грог захлопнул за нею дверь.

– Всё, хватит! – сказал он. – Чего вам не сидится-то? Тут хорошо. Там плохо. Как же мне лень…

Бард случайно задел кифару, и та прокряхтела фальшивое «брынь». Напряжение, витавшее в воздухе, спало. Гости разошлись по таверне. Менестрели запели балладу о славных героях прошлого.

– Другое дело, – буркнул Грог и уселся за стойку Атсуша.