Оглавление

Глава первая

Когда-то давно, ещё в прошлом тысячелетии, замечательный бард Александр Мирзаян написал песню на стихи Иосифа Бродского «Письма римскому другу». В те времена, более сорока лет назад, Иосиф Бродский был запрещён в нашей стране. Он был изгоем, диссидентом, был выдворен из страны, и, конечно, стихи его у нас не издавались. Найти их можно было, пожалуй, только в самиздате. Стихи перепечатывались на печатных машинках, размножались на ксероксах, которые практически найти можно было только на каких-нибудь закрытых предприятиях. Размножать такие тексты было иногда очень опасно, но стихи всё равно шли в народ. Мы с моей подругой Ириной услышали песню Мирзаяна от кого-то из наших знакомых, и песня нас сразила. Мы стали её петь, и постепенно эта песня и эти стихи просто прошли красной нитью по нашей жизни.

Слова из «Писем римскому другу» в то время очень соответствовали нашему внутреннему состоянию души. И хотя они потрясали нас и дальше всю нашу жизнь, тогда мы были молоды, философски настроены, всё было ещё впереди, и мы не думали тогда ни о старости, ни об одиночестве, но стихи были настолько глубоки, что не проникнуться их духом и не осознать их смысл было невозможно. А сегодня, уже в новом тысячелетии, через много-много лет, в две тысячи семнадцатом году, я, даже не знаю почему, вдруг включила нашу старую запись этой песни, которую мы пели вдвоём и которая сохранилась с тех давних времён (слава богу, кто-то из моих знакомых когда-то помог перевести эту запись с магнитофонной плёнки в цифровой формат), и, сидя на террасе своего дома в подмосковных Заполицах, даже усмехнулась: это как будто про меня!

А дальше:

Я действительно сижу сейчас одна в моём саду, вокруг тишина, соседи тоже попрятались в свои дома и заняты делами, только мой большой пёс Банди прижался ко мне, потряхивает ушами и ждёт, когда я его поглажу. Очень захотелось, чтобы приехала Ирина и мы, как в старые времена, просто посидели и повспоминали. И опять Бродский:

Сейчас сюда уже никто не приезжает, наступает осень. У всех дела, заботы, семьи; изредка позвоним друг другу и снова разбегаемся в разные стороны. Это летом шумной толпой наполнялся мой сад, жарились шашлыки, пелись песни, весёлые компании ходили по грибы. А сейчас вокруг тишина, красота и снова философия. И воспоминания…

Как всё это давно было. Уже почти сорок лет прошло. Только вдуматься — уже сорок лет! У меня нет римского друга, которому я могла бы писать письма, поэтому придётся писать письмо самой себе. Письмо длиной в несколько десятилетий.

Впервые я увидела Ирину на дне рождения у моего друга Коли Юдина в далёком тысяча девятьсот семьдесят пятом году. Тогда мы вместе с Колей ходили в походы, были инструкторами водного туризма, и он однажды позвал меня в гости. Собралась старая компания Коли, которую я совсем не знала. С этими ребятами он прошёл много разных рек в предыдущие годы, все они давно не виделись, радовались встрече и были заняты собой, а мне оставалось только наблюдать со стороны. Ирина была с мужем, они сидели прямо напротив меня, и я сразу обратила на неё внимание. Очень скоро её муж вдребезги напился, и из-за этого ей пришлось рано уйти с ним домой. Мне она очень понравилась — красивая высокая черноглазая девчонка, видно, что умница. И вдруг такая история. Надо же, какая жалость!

Я забыла об этой встрече с Ириной, а через два года снова увидела её в походе на реке Кантегир в Саянах. Мы шли параллельно двумя группами: у нас был свой руководитель, а второй группой, где была Ирина, руководил Коля Юдин. Приключений за время похода было много, поэтому я как-то сначала и не придала никакого значения нашей встрече — в группе у них было много для меня незнакомого народа, но её я узнала сразу. Она снова была со своим мужем, и в самом начале маршрута у неё из рюкзака пропал батон колбасы из продуктовой раскладки. Вечером он был, а утром исчез. Потеря батона колбасы в походе — это не просто неприятность, а ЧП: мы находились посередине тайги, ни одного населённого пункта рядом не было, и пополнить припасы провизии было негде. Наша группа стояла лагерем рядом с ними, все недоумевали, куда колбаса могла деться, а некоторые ребята, именно из её компании, даже стали косо поглядывать на Ирину: не она ли сама, «громко урча и давясь», съела ночью этот батон. Ирина переживала и чувствовала себя не в своей тарелке. Но, как ни странно, никто из её друзей не заступился за неё, только я молча посочувствовала — мне она очень нравилась. Тайна пропажи батона так и не открылась. Даже через много-много лет, вспоминая этот случай, мы с Ириной недоумённо пожимаем плечами. Но то, что друзья не поддержали в трудную минуту и не поверили ей, очень её расстроило и обидело.

А в самом конце путешествия, когда мы дошли до великой сибирской реки Енисей, наши группы решили остановиться ночевать вместе. До сих пор у меня перед глазами то место, где река Кантегир впадает в Енисей. В последние дни похода мы проходили самые сложные и мощные пороги, которые были на этой реке, внутри уже накапливалось какое-то напряжение, даже усталость, как вдруг пороги закончились, река успокоилась, и мы наконец-то смогли уже не сосредотачиваться на препятствиях, а начать наслаждаться окружающей нас природой.

Эту необыкновенную красоту, мимо которой мы тогда проплывали, сейчас уже не увидишь — всё покрыла вода из-за построенной позже гигантской гидроэлектростанции. Мы были одними из последних групп, которые ещё смогли запомнить эти места, какими они были раньше: на следующий год электростанция заработала на всю мощь. Мы вплывали в Енисей по совершенно прямому узкому руслу реки с высокими отвесными стенами розового цвета, созданными самой природой. Почти у самого устья в центе реки стояли две огромные скалы, как гигантские свечи, и ты как будто вступал в открытые ворота будущего. Сразу за впадением Кантегира в Енисей на берегу слева открывалась взору огромная поляна, на которой, размахивая руками, нас приветствовали друзья — они доплыли сюда раньше. Это была последняя ночёвка перед отъездом домой; за ужином мы собрались все вместе у костра и устроили «отвальную».

У нас на две группы были две гитары — в нашей играла на гитаре и пела я, у Коли — Ирина. Тогда, на дне рождения Коли за два года до похода на Кантегир, мне не пришлось услышать её — она слишком быстро ушла с мужем домой, а вот тут-то после ужина, когда мы все расселись вокруг костра, она и запела. Сама я только второй год как начала играть на гитаре (училась самостоятельно, вспоминая свои прошлые навыки музыкальной школы), но уже была признанной певуньей в наших походах. Для меня специально брали гитару, кто-нибудь из группы обязательно носил её сам, лишь бы я пела. Мои походные друзья любили лирику, стихи. Такие песни под гитару по вечерам у костра всегда создавали необыкновенный ореол спокойствия, умиротворения и отдыха. Пели мы с друзьями, конечно, не эстрадные песни, а, как теперь называют, бардовские или авторские, короче, самодеятельные. И именно такие песни создавали ту самую лирическую атмосферу, которая так была нам всем необходима. Но пение Ирины меня просто сразило. Меня как будто обволок её мягкий низкий голос. Слова в песнях завораживали своей непонятностью и в то же время тонким смыслом. Мы все были воспитаны на песнях непрофессиональных авторов — ещё когда я училась в институте и была студенткой, мы уже вовсю распевали песни Юрия Визбора, Юрия Кукина, Булата Окуджавы, Евгения Клячкина и многих других авторов. Это потом я услышала, что такие песни стали называть КСПшные, от названия КСП — клуб самодеятельной (или студенческой) песни. Названия «бардовские» или «авторские» песни пришли гораздо позднее.

В тот вечер у костра я впервые услышала от Ирины песни Владимира Ланцберга с его философскими стихами, которые даже в своём сложном восприятии проникали глубоко в душу. Позже полушутя мы его стали называть Великий Ланцберг. Уже в поезде, в котором мы возвращались в Москву все вместе и провели в нём целых четыре дня, я переписала у Ирины несколько песен, и мы обменялись номерами телефонов. Но в тот последний вечер у костра петь при ней мне было нелегко, хотя народ и просил. Мне моё исполнение казалось настолько примитивным и слабым после того, как я услышала Ирину, что даже петь не хотелось. Но спеть всё-таки пришлось, отвертеться было невозможно — народ привык к моим песням, и под проницательным взглядом Ирины, который приветливо изучал меня, я тоже исполнила свои лучшие «шлягеры». Отношение к её мужу я так и не изменила — ну никак не нравился он мне, что-то меня в нём всё время раздражало.

В конечном итоге я оказалась права, этот поход был концом их семейной жизни: позже я узнала, что Ирина по приезде в Москву разошлась с ним.

В тот год произошло многое. Когда я вернулась домой, оказалось, что и моя семейная жизнь за то время, пока я отсутствовала — а мы с мужем, уже не помню почему, пошли в разные походы, — начала трещать по швам и полностью развалилась. Пришлось к «обоюдному удовольствию» нам с мужем расстаться, а я осталась одна с шестилетним сыном. Это был тяжёлый период: денег не было, нужно было начинать новую жизнь, выживать. Но несмотря на всё я была счастлива — я стала свободной и могла снова выбирать, как жить дальше. Мой брак с моим первым мужем с самого начала был обречён, последнее время он стал сильно тяготить меня, и я чувствовала, что просто потеряла несколько лет жизни.

Через пару месяцев мне позвонил Алексей, парень из нашей походной группы, и напросился в гости. Я была рада тогда любым гостям, любым людям, которые хотели со мной общаться, — очень боялась после развода остаться одной, без друзей. Но, как показала жизнь, большинство наших общих с моим бывшим мужем знакомых продолжали поддерживать со мной отношения, не забыли меня. Неожиданно Алексей приехал с Ириной. Я очень обрадовалась её приезду, так как думала, что вряд ли когда-нибудь ещё пересечёмся с ней в жизни. Несмотря на то что мы с ней теперь знали номера наших телефонов, позвонить ей у меня не нашлось никакого повода, да и все мои семейные перипетии отодвинули назад воспоминания о совместном походе. А теперь образовалась возможность поближе познакомиться. Мы прекрасно попили моего самодельного вина из черноплодной рябины — я считала себя великим виноделом: оно действительно получалось у меня очень вкусным и коварным. Болтали о том о сём, но ниточка между мной и Ириной начала протягиваться, появилась причина звонить друг другу.

Однажды, той же осенью, раздался звонок по телефону от Саши Пчёлкина — моего старого друга и соратника по водным школам и соревнованиям на байдарках, такие соревнования тогда назывались соревнованиями по ТВТ (технике водного туризма).

— Что делаешь в выходные? Приглашаю за город.

— А что там будет?

— Сборная леса…

Я восприняла эти слова как очень удачную шутку. Мы поехали в подмосковную Аникеевку, там на большой поляне в лесу собралось много народу, разные компании со своими кострами и общий костёр, песни, конкурсы. В общем, я подумала, что это какой-то туристский слёт. Всё было очень интересно и весело; было много детей, и я со своим сыном Лёшей там хорошо вписалась. Тогда я вообще ничего не знала ни о КСП, ни о каких-то «кустах» — это всё было так далеко от меня, и названия такие я никогда не слышала. Я занималась водным туризмом — это было моим любимым занятием в свободное от работы время, а песни, которые я пела, были предназначены для моих друзей: я пела их в походах или на соревнованиях по ТВТ, когда по вечерам мы собирались у костра. Только много позже я узнала, что слова «сборная леса» — это не шуточное словосочетание, а название так называемого куста. Слово «куст» обозначало большую группу собравшихся вместе поющих людей, поющих именно КСПшные песни, песни непрофессиональных авторов. Таких кустов в Москве в то время насчитывалось, по-моему, двадцать три, и я попала в один из них. Но в тот момент на этом слёте в лесу я о КСП ещё ничего не знала и, может быть, никогда и не узнала, если бы жизнь не распорядилась по-своему.

Примерно через год после нашего похода на Кантегир как-то раз мне позвонила Ирина. Мы тогда уже довольно часто общались и начинали дружить, но о КСП никогда не говорили. А тут она позвонила и пригласила меня в какой-то клуб недалеко от метро «Тушинская» на отборочный тур какого-то конкурса так называемого КСП. Для меня этот термин тогда был незнаком, но мероприятие меня заинтересовало. Ирина должна была там петь со своим другом Димой дуэтом. До этого я никогда с ним не встречалась и только слышала от Ирины восторженные отзывы о нём — она считала его одним из лучших исполнителей авторских песен. Он был её учителем в пении, и она боготворила его. Всё, что он говорил, воспринималось как голос какого-то божества. А так как я его самого никогда не слышала и не видела, мне приходилось верить ей на слово. Было интересно посмотреть, что это за божество такое.

Мы, вдвоём с одним из моих друзей, Володей, подошли к какому-то полуподвалу с очень низким входом. Это и был, как потом я узнала, районный туристский клуб. Над дверью внутри нависала огромная балка, и все, кто входил в помещение, обязательно бились об неё головой. Было смешно и достаточно больно, но создавало какую-то весёлую атмосферу. Ирина волновалась безмерно: мы сидели с ней и Димой в уголке, она то и дело пила чай из термоса и была сама не своя. Их очередь была почти в конце, и за время ожидания она переволновалась так, что уже ничего вокруг не замечала. Мне кажется, это их и сгубило. Несмотря на то что они пели, красиво разложив песню на два голоса, на мой взгляд, эмоций и воодушевления им не хватило. Всё вроде бы было спето правильно, а восторга не вызвало. Мой друг тоже удручённо согласился с этим. Было обидно, потому что очень хороший дуэт не произвёл никакого впечатления на остальных. В следующий тур они не прошли. Для Ирины это был ощутимый удар, она переживала, не знаю, отчего больше — что подвела друга или что друг её подвёл. Я ничего не могла сказать утешительного, да ей и не нужно это было от меня слышать. Мы скорбно разъехались по домам…

Снова шумит листва осенних деревьев, семнадцатый год двадцать первого века. Мы с моим мужем Юрием, с которым я познакомилась в середине девяностых годов, а потом мы в конце концов поженились, купили этот дом в ста километрах от Москвы, когда поняли, что ходить в леса с палаткой стало уже трудновато. Оба мы всю жизнь были заядлыми туристами-водниками, покоряли сложные реки Советского Союза, но походные компании постепенно рассыпались, сложные походы в дальние места уходили в прошлое, и нужно было найти взамен что-то достойное. А это место полюбилось нам мгновенно — всего десятка два домов на огромной поляне среди леса, расположенных достаточно далеко друг от друга. Электричества не было, вместо водопровода был колодец с необыкновенно вкусной водой, которую мы даже возили с собой в Москву, и желающих жить здесь, в такой глуши, тоже было мало. Это заменило нам экзотику походной жизни. Мы разжигали костёр возле дома, я занималась садом, и мы были абсолютно счастливы. Зимой сюда не ездили, жили в Москве и снова ждали лета.

Мы прожили пятнадцать лет вместе, пока не случилась беда. Юра, проболев всего неделю, скоропостижно умер. Умер у меня на руках на нашей даче. Он долго скрывал от меня, что чувствует себя нехорошо, к врачам не обращался, и когда я наконец поняла, что ему стало со