Одно из крупнейших достижений политической антропологии XX в. и таких ее фундаментальных книг, как «Короли-чудотворцы» Марка Блока, «Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II» Фернана Броделя, «Два тела короля» Эрнста Канторовича, «Царь и народ» Майкла Чернявского, «История безумия в классическую эпоху» Мишеля Фуко, заключается в том, что авторы на исторических дистанциях большой длительности рассмотрели мыслительные конструкты, возникшие из коллективного заблуждения, самообмана и в какой-то мере самовнушения
1 Ұнайды
Лейбниц, поручивший модель Северной империи русскому царю Петру Алексеевичу, видел в Северной империи инструмент для деструкции подобного подобным. Создание такой Империи могло нанести удар по бытующим в Европе имперским формам и дискурсам, а вместе с тем переустроить российское общество в том направлении, которое Лейбниц считал естественным ходом событий.
Надежды на открытие вечного двигателя могли подтвердить учение Г.‑В. Лейбница о единой мировой монархии, развившейся в историческом коловращении «по чину естественному» с Востока на Юг и Запад и подошедшей к замыкающему круг венцу государственного развития, которое философ ожидал на Севере [745]. Почему Лейбниц использовал имперскую, а не, например, королевскую терминологию и почему возлагал надежды на Россию?
В начале Ливонской войны Иван IV решился еще на два демарша — во-первых, в начале 1560 г. он попытался не титуловать Фердинанда I «цесарем», оставшись таким образом формально единственным христианским правителем. Показательно, что в том же году царь усиленно задабривал Сулеймана Великолепного, доказывая ему свое дружелюбие и, по сути, выдав ему на поругание трех ключевых советников, которые будто бы портили отношения между Портой и Москвой
В Священной Римской империи царский титул (Czar) считался допустимым в устных обращениях к московскому монарху и другим восточным правителям, что несколько выделяло московскую политическую традицию, поскольку проводило высший уровень степной дипломатии в глазах имперских властей как бы через московское сито, однако вместе с тем он приравнивал царские амбиции Москвы к попыткам сравняться властью отнюдь не с Византией, не с Римом и не с Веной, а с Казанью, Хаджи-Тарханом, Сараем и Бахчисараем [628].
В дипломатической практике впервые «Сказание» было использовано не позднее 1549 г. Запись ответа польско-литовской стороны в посольских книгах ни тогда, ни позднее вплоть до правления Стефана Батория не отражает того, насколько в Кракове и Вильно были осведомлены о московской имперской легенде в целом.
В архетипе «Сказания» было не четыре поколения между Рюриком и Прусом, а четырнадцать. Эти расчеты помогают установить происхождение легенды о Прусе. Четырнадцать поколений, отделяющих Гедимина от легендарного основателя литовской знати Палемона, находят аналог в генеалогическом введении Евангелия от Матфея, где по 14 поколений отделяет Авраама от Давида, Давида от Вавилонского плена и Вавилонский плен от Христа [575]. При этом, в отличие от генеалогии Гедимина, генеалогия Рюрика в «Сказании» совершенно не проработана, и ясно, что никаких усилий в этом направлении не предпринималось в Москве сознательно. Идею восхождения Рюрика к Прусу в архетипе «Сказания» можно, на наш взгляд, связать с прямым влиянием на данный архетип римской этиологии литовской версии [576].
А от Пруса четвертое на десять колено Рюрик [568].
Идентичный текст вошел в Воскресенскую летопись, согласно предположению С. А. Левиной, уже в первую ее редакцию 1533 г. [569]
Возникновение ex nihilo Октавиана Августа в книжности XV–XVI вв. не идет в сравнение, например, с каролингским ренессансом или римским ренессансом периода болгарского Симеона I Великого, при котором в Болгарском царстве целенаправленно копировались римские образцы в живописи и архитектуре в противовес соседним византийским [562]. Скорее оно сопоставимо с беспрецедентным и почти случайным заимствованием при Василии II Васильевиче в русской политической культуре из сербской традиции титула автократа («самодержец»)
В любом случае для изучения «римских» представлений в России XV–XVII вв. образы Святой Руси совершенно бесполезны, поскольку не аутентичны. Это показательная разобщенность. Исследователи уже обратили внимание на отсутствие каких-либо связей между суждениями о Третьем Риме и Прусской легендой. Отсутствие Святой Руси в обеих этих мифологиях — лучшее доказательство того, что никакой Святой Руси и не было в сознании книжников, формирующих царские предыстории.