Глава первая: Ржавое завтра
Вселенная состояла из трех вещей: холода, влаги и запаха. Холод пробирался под кожу, цеплялся за кости, высасывая из них последние остатки тепла, накопленные за день. Влага была повсюду: в виде мелкой, назойливой измороси, сеющейся с низкого свинцового неба; в виде хлюпающей под ногами грязной каши из растаявшего снега, мазута и неведомых городских отходов; в виде вечного конденсата на внутренней стороне оконной рамы заброшенного цеха, который он с некоторой натяжкой называл «ночлегом». А запах… Запах был сложным, многослойным, как дурной сон. Он въелся в одежду, в волосы, в поры. Запах ржавого металла, влажной гнили кирпича, перегара, оставшегося от прошлых постояльцев, и вездесущий, неистребимый кисловатый дух крысиного помета.
Он сидел на корточках у небольшого, слепленного из ржавых бочек и старой трубы очага. Внутри тлели несколько щепок, подобранных у разобранного забора, и пара брикетов прессованного угля, добытых с риском для жизни на ближайшей промзоне. Огонь был слабым, больше дымным, чем жарким, но он хоть как-то отсекал промозглую тьму огромного помещения, создавая иллюзию уюта. Иллюзию жизни.
Его звали Артем. Когда-то. Сейчас имени не было. Было тело, требующее пищи и тепла, и сознание, старательно избегающее любых мыслей, кроме самых примитивных: где найти еду, где найти сухое место, как пережить эту ночь. Прошлое было отрубленным — он иногда чувствовал фантомную боль в том месте, где оно когда-то было прикреплено, но видеть его не хотел.
Он помешивал жесткой рукой в жестяной банке, стоявшей на углях. Внутри варилась некая похлебка: пара картофелин, украденных с овощной базы, половинка луковицы и брикет дешевой лапши быстрого приготовления, найденный в мусорном баке у вокзала — кто-то не доел, осталось больше половины. Роскошь. Аромат бульонной основы перебивал все остальные запахи, и он, закрыв глаза, вдыхал его, как некогда вдыхал аромат дорогого кофе в своем кабинете.
Кабинете. Следователя. Дела.
Мысли рванулись туда, куда им было запрещено. Он резко встряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху. Не сейчас. Нельзя.
Он сосредоточился на звуках. Кап-кап-кап — вода сочилась через дыру в потолке где-то в дальнем углу цеха. Шуршание — наверное, крысы. Где-то далеко, за стенами изъеденного временем кирпича, гудел город. Ночной мегаполис. Мир, который жил своей жизнью, мириадами огней, людьми, спешащими по своим делам, по своим домам. Он был от этого мира отшнурован. Как пробка, брошенная в океан. Его носило по воле течений, и ему было все равно.
Похлебка начала булькать. Он снял банку с огня, обжег пальцы, привыкшие уже к грубым воздействиям, и отставил в сторону, чтобы остыла. Потянулся к старой, помятой фляге, стоявшей у его ног. Воды там уже почти не было. Придется идти.
Это был его ритуал. Ночной поход к колонке, что торчала, как ржавый палец, из земли на окраине промзоны. Путь неблизкий, идти надо было через лабиринт полуразрушенных цехов, мимо спящих бомжей, которые могли быть и агрессивными, и мимо сторожей, которые изредка наведывались с проверкой. Но жажда была сильнее инстинкта самосохранения.
Он потушил тлеющие угли, засыпав их горстью мокрой грязи с пола. Тьма нахлынула мгновенно, абсолютная, слепая. Он знал каждую щель, каждый выступ в этом помещении, каждый шаг к выходу. Движения его были выверенными, экономичными. Он не жил здесь, он занимал эту территорию, как зверь занимает логово.
Дверь, вернее, огромный проем, где когда-то висели ворота, зияла черным прямоугольником. Он вышел наружу. Изморось сразу же облепила лицо холодными иглами. Он втянул голову в воротник и зашагал, руки глубоко в карманах старого драного пальто, купленного когда-то за бесценок на барахолке.
Территория завода напоминала декорации к постапокалиптическому фильму. Скелеты цехов, ржавые ребра конструкций, уходящие в небо, груды непонятного лома, темные провалы окон. Он двигался бесшумно, сливаясь с тенями, его глаза, привыкшие к темноте, улавливали малейшее движение. Где-то пробежала кошка. Где-то зашуршала бумага на ветру. Его собственное дыхание казалось ему неестественно громким.
Он уже почти дошел до колонки, свернув за угол самого длинного цеха, как вдруг остановился. Что-то было не так. Он замер, вжавшись в стену, стараясь стать ее частью.
Тишина. Слишком уж тихо. Даже ветер стих. И тогда он услышал это. Приглушенный стон. Не животного. Человека.
Он не был альтруистом. В его мире каждый был сам за себя. Помощь другому означала риск, удар в спину, проблемы. Инстинкт велел ему развернуться и уйти. Быстрее. Но что-то другое, глубоко запрятанное, почти умершее, шевельнулось внутри. Любопытство? Остатки профессионального рефлекса? Нелепая надежда, что это, возможно, его единственный шанс хоть на какое-то человеческое взаимодействие, даже на конфликт?
Он медленно, крадучись, двинулся на звук. Он шел, не издавая ни звука, ступая так, будто земля под ногами была усыпана хрусталем.
Стон повторился. Ближе. Он исходил из-за огромной груды кирпича и шлака, сваленной у стены разрушенной котельной.
Артем заглянул за угол.
В узком проходе, куда едва проникал тусклый свет с улицы, лежал человек. Он был одет слишком легко для такой погоды — темные штаны, куртка, не по сезону новые кроссовки. Рядом валялась пустая бутылка из-под дешевого портвейна. Картина привычная — очередной алкаш, перебравший и отключившийся в самом неподходящем месте.
Но что-то было не так. Поза была неестественной, скрюченной. И запах. Помимо перегара, витал другой, сладковатый, знакомый до тошноты запах. Запах крови.
Артем медленно приблизился. Глаза уже полностью адаптировались к темноте. Он увидел темное, почти черное пятно, растекавшееся по куртке на груди мужчины. Оно было мокрым, живым.
Он опустился на колени, машинально, по старой привычке, проверяя пульс. Запястье было холодным. Шея — тоже. Ничего. Мужчина был мертв. И умер не от переохлаждения или алкогольной комы.
Артем отдернул руку, словно обжегшись. Мертвые тела не
