Кітаптан алынған дәйексөздер Третий Рим: 500 лет русской имперской идеиавтор Илья Вевюрко
два момента, которые будут важны для всего нашего повествования и в дальнейшем: во‐первых, Филофей отождествляет всех православных христиан с Израилем, избранным народом, наказуемым строго именно потому, что избран; во‐вторых, даже сетуя на унию греков с латинянами как причину падения их империи, он говорит «грех ради наших», то есть покаянный настрой, как в первых русских летописях, нерушимо сохраняется и при рождении «Третьего Рима».
Отношение к совести как к тому, что не может быть делегировано, в древности объединяло христианский Восток и Запад. «Истина Твоя принадлежит не мне или еще кому-то, – писал святой Августин Блаженный, – а всем нам, кого Ты призываешь к открытому общению в ней. И грозно предупреждение Твое: не держать ее, как собственность, чтобы не лишиться ее» (Исповедь XII. 34). Оно сближало православных с протестантами. Последние, однако, не признавали опыта святости, обожения, и потому святые отцы Церкви не были для них авторитетом [8]. Совесть протестанта ответственна перед Писанием, совесть православного – перед «собором святых отец» как живым Писанием. При этом непреложно правило «при жизни никого не ублажай», поэтому собор, обладающий авторитетом, всегда находится в прошлом
Ошибка Филофея заключается в том, что симптом он принимает за причину болезни – разделения христиан
О мировой гегемонии мечтает как раз первый Рим, не понимая того, что из-за ереси он уже перестал быть центром христианского мира
Созидание и разорение государств происходит от Божьего суда в связи с человеческой греховностью
Шестнадцатый век продолжил развивать образность святого града во всех ее формах – гимнографических, иконографических, архитектурных. Заметим, в связи со сказанным выше, что «Казанский летописец» 1560-х годов отождествил Москву с Римом через Киев: «И возсия ныне стольный преславный град Москва, вторый Киев; не усрамлюся же и не буду виновен нарещи того и третей новый великий Рим, провозсиявше в последняя лета, яко великое солнце… красуяся и просвещаяся святыми многими церквами… утвержено и православием непозыблено от злых еретик». В написанных царем Иваном IV стихирах на московский праздник Сретения Владимирской иконы, связанный с избавлением Руси от нашествия Тамерлана, заступление Богородицы за «град и вся люди» ставится в параллель тому, что Она сама есть город: «Радуйся, Божие жилище и граде одушевленный Царя Христа Бога нашего… к Тебе прибегающим пристанище и заступление». Как отмечают специалисты, для традиционной опоры на предшествующую традицию царственный гимнограф использовал стихиры двух богородичных праздников – Успения и Покрова, и двух святительских – Петра и Алексия Московских [46]. Аллюзии на эти тексты, конечно, не случайны: Успенский собор был местопребыванием Владимирской иконы, перенесенной туда из одноименного собора старой столицы в XV веке; празднование Покрова установлено на Руси великим князем Андреем Боголюбским, который принес икону во Владимир из Киева в XII веке; святители Петр и Алексий утвердили московскую митрополию, также по преемству от древних столиц.
Соединение Девы, души и Церкви в один образ восходит к традиции толкования Песни песней, самой таинственной книги Ветхого Завета. При переходе от иудейской экзегезы к христианской место Израиля – Невесты Господней – в этом толковании заняла Церковь, душа осталась душой, но без ограничения по крови, а Дева явилась как высшая мера ее чистоты. Местом же действия, Иерусалимом, стал всякий город, где совершается таинство духовного брака, евхаристия. Но если это касается всякого города, то столицы, она же и митрополия, где Церковь пребывает соборным образом, сугубо. В конце XV века таким городом стала Москва, причем ее иерусалимский статус подчеркивался тем, что у нее был свой Елеон – село Коломенское, где после 1530 года появится знаменитый храм Вознесения [45]. Как Царьград стал новым Иерусалимом, говорится в 1492 году в «Изложении пасхалии на осмую тысячу лет», так «в последния сия лета, якоже и в первая, прослави Бог… великаго князя Ивана Васильевича, государя и самодержца всея Руси, новаго царя Констянтина новому граду Констянтиню Москве, и всея Русскои земли и иным многим землям государя». Это один из п
Идеал симфонии позволяет Филофею ставить и вопрос об ответственности царя за «исправление» крестного знамения: «еже во твоем царствии не полагают человецы на себе право знамения честнаго креста». О чем здесь идет речь, с ходу понять нелегко, но во всяком случае, о чем-то немаловажном, так как старец применяет к неправо крестящимся весьма суровые слова апостола Павла о «врагах креста Христова», которых «конец погибель, их бог чрево, и слава их в сраме, они мыслят о земном» (Филиппийцам 3:18–19). При следующем царствовании на Стоглавом соборе, о котором нам предстоит говорить подробнее, возможно, и вследствие Филофеева призыва к «исправлению» будет решено строго следить за формой крестного знамения, которая еще позднее, во второй половине XVII века, сделается настоящим знаменем раскола. Старообрядцы станут уделять (и по сей день) особое внимание также истовости креста, его полной, правильной и осознанной жестовой артикуляции. Если насчет перстосложения мы могли бы только домыслить за Филофея и его современников, то на истовость прямо указывается в послании об обидах, где разъяснена суть неправильности того, что делают некоторые, «божественнаго креста знамение со оскудением на себе полагающе, яко вмале срамляющеся им или гордящеся прельщаеми».
ругая проблема, связанная с церковным управлением, затрагивается только в послании к великому князю Василию: это проблема «вдовства» епископских кафедр, по каким-то причинам остававшихся пустыми после смерти архиереев. В исторической литературе указывается долгий период, когда пустовала новгородская кафедра – с 1509 по 1526 год [34]. Очевидно, что, по мысли Филофея, причины такого неприемлемого положения дел заключались в воле либо безволии государственной, а не церковной власти. Не подразумевается ли здесь, что без попечения своего архиерея местная церковь фактически переходила в ведение светских управляющих, что давало им возможность беспрепятственно расхищать ее? Во всяком случае, старец увязывает две проблемы между собой: «Да исполниши святыя соборныя церкви епископы, да не вдовьствует святая Божиа церковь при твоем царствии. Не преступай, царю, заповеди, еже положиша твои прадеды, великий Константин, и блаженный святый Владимир, и великий богоизбранный Ярослав и прочии блаженнии святии, ихже корень и до тебе. Не обиди, царю, святых Божиих церквей и честных монастырей, еже данное Богови в наследие вечных благ на память последнему роду, о сем убо святый великий Пятый собор страшное запрещение положи». Мы видим, что здесь в конце даны ссылки на упоминавшееся выше правило, а также что норма отношений церкви и государства возводится к римскому императору Константину Великому через посредство Владимира Святого и Ярослава Мудрого, с именами которых на Руси связывалась юридическая традиция. Филофей говорит фактически о принципе симфонии, по которому государство и церковь представляют собой параллельные юрисдикции, разделяющие друг с другом сферы ответственности за жизнь христианского народа. Это разделение юрисдикций кажется странным сейчас, но не забудем, что социального государства тогда не только не существовало: сам вопрос о нем вне посредства церкви еще не ставился.
«Суд жесток бывает на великых, ниже сумнится лица всех Владыка, ниже срамляется величия, понеже малаго и великаго Той сотворил есть, крепкых же и сильных крепко истязание ждет». Автор приводит властителям на память, между прочим, судьбу царицы Иезавели, которая была свергнута и убита за свои грехи (4 Царств 9).