А.А. Ивин

Человек, творящий историю

Новая философия истории

Монография

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 93/94

ББК 63.3(2)

И25

Изображение на обложке:
Альбрехт Дюрер «Святой Антоний на фоне города», 1519. Частное собрание.

Автор:

Ивин А. А., доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник Института философии РАН.

Рецензенты:

Доброхотов А. Л., доктор философских наук, профессор НИУ «Высшая школа экономики»;

Ивлев Ю. В., доктор философских наук, профессор философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова.

В монографии излагается новая концепция развития обществ, цивилизаций и человека. История не имеет законов, ее смысл является субъективным, исторический прогресс существует и проявляется во всех наиболее важных для человечества областях. Ход истории зависит от самого человека, тысячелетиями выстраивающего ее по постоянно меняющимся и нередко фантастическим планам. История является движением между полюсом коллективистического общества и полюсом индивидуалистического общества.

Развитие обществ определяется многими факторами, в числе которых экономика, идеология, политика, мораль, религия, внешнее окружение, доминирующие социальные мифы, коллективные верования и чувства, внутренняя энергия народа, политические партии и т. д. Специфические, изменяющиеся в ходе развития сочетания этих факторов обусловливают движение обществ по многим линиям исторического развития. Подробно описывается характер мыслей, чувств и действий представителей полярно противоположных обществ. Итогом является концепция двухполюсной, многофакторной, полилинейной, стадиальной человеческой истории.

УДК 93/94

ББК 63.3(2)

© Ивин А. А., 2018

© ООО «Проспект», 2018

Предисловие

Всемогущий, всеведущий и бесконечно добрый Бог сотворил мир. Слабый, ограниченный в своих знаниях и нередко несправедливый и злой в своих поступках человек создает свою историю. Мир, сотворенный Богом, оказался, как и следовало ожидать (впрочем, ожидать в тот момент было еще некому), «самым лучшим их всех возможных миров» (Г. Лейбниц). Иначе обстоит дело с историей, которую уже успел построить человек. Она оказалась едва ли не самой худшей из всех мыслимых историй. Она переполнена войнами и насилием, обманом и несправедливостью. К тому же она беспорядочна и запутана, как улочки средневекового города.

Бог потратил на свою работу по созданию мира шесть дней, а потом отошел в сторону, взглянул на созданное им творение и сказал: «Мир хорош!» Человек строит свою историю уже шесть тысяч лет (историю, имеющую письменность; история без письменности — не более чем догадки), но если бы он мог «выйти из истории» и посмотреть на нее со стороны, то непременно сказал бы: «Плохо, хуже некуда! И как все запутано!» Но из истории никто из людей не может выйти, сам взгляд человека на нее неминуемо оказывается историческим, связанным с его «сейчас и здесь».

Сравнение человека с Богом — всего лишь литературный прием, призванный подчеркнуть хаотичность человеческой истории, а также то, что ответственным за свою историю, какой бы она ни казалась, является только сам создающий эту историю человек.

Единственное, на что способен человек, — это придать своей собственной истории известную теоретическую упорядоченность. Он давно занимается этим, начиная с Античности, когда перешел «от мифа к логосу», от объяснений мира и собственной истории не в форме сказки с вымышленными богами и героями, а с помощью своего разума.

Результатом осмысления человеком своей истории стал новый раздел философии — философия истории. Она переполнена предложениями по упорядочению человеческой истории. К сожалению, ни одно из них не кажется в достаточной мере обоснованным. Все они плохо приложимы к реальной истории. Хуже того, они ее насильственно, как бульдозером, спрямляют или, наоборот, еще больше запутывают. Она становится похожей уже не на центральную часть какого-то современного города, а, скорее, на его заброшенную окраину, забитую фанерными и картонными жилищами бедняков.

В этой книге предпринимается новая попытка упорядочить человеческую историю, сделать ее хотя бы отдаленно похожей на ясно спланированные и хорошо освещенные улицы современного европейского города. Насколько автору удалась идея переосмыслить философию истории в новом ракурсе, судить читателю.

Ключевые идеи, высказываемые далее, автор уже представлял в своих книгах: «Введение в философию истории» (М., 1997), «Философия истории» (М., 2000), «Философское измерение истории» (М., 2016) и др. Здесь эти идеи конкретизируются и снабжаются дополнительными аргументами. Вводится также ряд новых идей, касающихся прежде всего многофакторности исторического развития обществ и цивилизаций, полилинейности и стадиальности этого развития. Несколько иначе, чем раньше, трактуются почти все центральные понятия философии истории, в частности понятие исторического прогресса.

Глава 1.
Новая концепция человеческой истории

1. Об истории человечества

Человечество прошло путь от примитивного первобыт­ного общества, добывавшего огонь трением, до современ­ного постиндустриального общества, запускающего кос­мические спутники и готовящегося к полетам на другие планеты. Постоянное развитие — одна из наиболее фунда­ментальных характеристик человеческого общества. Рас­сматривать его вне истории, отвлекаясь от его непре­рывного изменения, — все равно что рассуждать о жизни отдельного человека, абстрагируясь от того, что он в опре­деленный момент рождается, затем взрослеет, старится и умирает. Всякое общество есть результат предшествую­щей истории, точка пересечения разнородных, а зачастую и противоречивых тенденций, идущих из прошлого через настоящее в будущее. Теория общества, не принимающая во внимание исторически конкретное время его суще­ствования, его прошлое и его будущее, является не просто абстрактной и малополезной, а пустой и вредной.

Из многих тысячелетий человеческой истории более или менее точно известны только последние шесть тысяч лет. Истоки человечества покрыты глубоким мраком, и о них можно только догадываться. Будущее человечества не­определенно. Трудно сказать, что будет даже спустя 100 лет, когда окажутся исчерпанными запасы нефти, газа, угля и т. п., а численность человечества удвоится или утроится.

Никакой общепринятой концепции человеческой истории не существует. Нет даже относительно устойчивых исторических школ, развивающих какое-то общее и обоснованное представление об истории. Едва ли не у каждого крупного философа и социолога, затрагивающего общие проблемы хода истории, имеется свое решение этих проблем.

В этой ситуации естественно воспользоваться развиваемым автором представлением об истории как о движении обществ и цивилизаций между двумя относительно устойчивыми полюсами: коллективизмом и индивидуализмом1. Эта концепция двухполюсной истории уже показала свою плодотворность в философской антропологии, философии науки, социальной философии и ряде других областей2.

В дальнейшем концепция двухполюсной истории была конкретизирована автором путем введения трех важных новых идей, объясняющих динамику движущих сил развития обществ и цивилизаций и изменчивость их исторического пути: представления о многофакторности развития обществ и цивилизаций, представления о полилинейности этого развития и идеи стадиальности известной нам истории3. Результатом явилась новая концепция двухполюсной, многофакторной, полилинейной, стадиальной истории человечества. Поскольку идея двухполюсности исторического развития является в этой концепции центральной, такое истолкование истории можно сокращенно называть концепцией двухполюсной истории.

2. Коллективизм и индивидуализм

История движется между двумя полюсами, одним из которых является коллективистическое общество, другим — индивидуалистическое общество. В индустриальную эпоху коллективизм и индивидуализм вступают между собою в непримиримую то «горячую», то «холодную» войну. Если бы в будущем один из этих типов общества был полностью вытеснен другим, это говорило бы в известном смысле о конце истории.

Всякое конкретное общество или находится на одном из двух полюсов (в непосредственной близости от него), или, что бывает гораздо чаще, с той или иной силой тяготеет к одному из данных полюсов. Формы коллективизма и индивидуализма меняются от эпохи к эпохе, отдельные общества дрейфуют от коллективизма к индивидуализму и наоборот, но две крайние точки, между которыми разворачивается история, остаются почти неизменными в своей глубинной сути.

Идею двух полюсов истории можно пояснить такой простой географической аналогией. Два географических полюса Земли — Северный и Южный — почти не изменяют своего местоположения. Отдельные страны находятся или в непосредственной близости к этим полюсам, или в каком-то отдалении от них. Дрейф материков может приближать какую-то страну к одному из полюсов, отдаляя ее тем самым от другого полюса, но он не меняет ни положения самих полюсов, ни деления земной поверхности на Северное и Южное полушария. На самих полюсах в конкретный исторический период может не находиться ни одна из стран. Но тем не менее все страны делятся на находящиеся в Северном полушарии и находящиеся в Южном полушарии, и одни из них ближе к одному полюсу, в то время как другие ближе ко второму полюсу. Эта аналогия поверхностна, но она помогает уяснить в первом приближении идею биполярности человеческой истории.

В дальнейшем главное внимание будет сосредоточено на анализе коллективистических обществ, описании их структуры, стиля мышления и социально-психологических особенностей. Промежуточные между отчетливым коллективизмом и отчетливым индивидуализмом общества требуют самостоятельного анализа, тем более важного, что такие общества составляют подавляющее большинство. Однако своеобразие любого из промежуточных обществ не может быть успешно проанализировано без учета того, к какому из двух возможных полюсов оно тяготеет.

3. Многофакторность и полилинейность развития обществ и цивилизаций

Движение конкретных обществ к тому или иному полюсу в конкретный период времени диктуется многообразными, по преимуществу устойчивыми факторами.

Их можно разделить на внутренние и внешние. В числе внутренних факторов: коллективистический, индивидуалистический или промежуточный характер общества; уровень его экономического развития; его человеческие и природные ресурсы; обширность общества и его национальный состав; национальный дух, устойчивость или, напротив, нестабильность общества; его консерватизм или готовность к переменам; его религия, мораль; представляющиеся ему наиболее целесообразными перспективы будущего социального развития; господствующая в данном обществе идеология, его традиции и доминирующие социальные образцы; существующие в нем политические партии или группировки; предыдущая история общества и т. д. Ко внешним факторам относятся: окружение общества; его прошлые и будущие отношения с приграничными странами; его участие в разного рода международных блоках и союзах; агрессивность или, напротив, миролюбие в отношениях с другими обществами и цивилизациями, готовность идти на компромиссы и т. п.

В одних обществах доминирующим является один набор факторов, в других — другой, причем с течением времени сами факторы могут существенным образом меняться. Кроме того, в каждом обществе имеются достаточно жесткое ядро тех факторов, которые определяют развитие общества, и периферия, оказывающая гораздо меньшее воздействие на это развитие. К примеру, в обществах, идеология которых ориентирована главным образом на религию, всегда имеется крайнее и умеренное религиозные течения, являются обычными конфликты между представителями этих течений. В тоталитарных обществах обязательно имеется определенный, причем весьма жесткий социальный миф, подчиняющий себе и идеологию общества, и существующие в нем религиозные конфессии, и национальный дух общества. Такой миф лишает индивидов всякой автономии и делает их винтиками единой, слаженно работающей социальной машины. Сама эта машина тут же находит своих внутренних и внешних врагов и безжалостно преследует первых, намереваясь со временем добраться и до вторых.

4. Стадии истории

Стадии истории — это те весьма продолжительные промежутки ее развития, которые отличаются внутренним единством и связностью, особым темпом, собственным представлением о человеке и обществе и о направлении их эволюции. Стадии как фазы истории являются наиболее крупной единицей исторического времени. Они обычно включают несколько исторических эпох.

В истории отчетливо различаются четыре последовательные стадии: предыстория, история великих культур древности, история становления духовной культуры человека и общества и история переустройства мира с помощью науки и техники. Переход от одной стадии к последующей представляет своего рода длинный крутой поворот в развитии обществ и цивилизаций и занимает столетия. В частности, переходный период между доисторией и историей продолжался шесть веков (800–200 гг. до н. э.), переход от истории к мировой истории охватывал четыре века (ХIV–ХVII вв.).

5. Обоснование и рационализирование как две основные задачи научной теории

Выражаясь кратко, можно сказать, что то, чем занимаются ученые, сводится к двум основным задачам: обоснованию выдвигаемых идей и теорий и рационализированию мира с помощью этих идей и теорий. Понятие рационализирования в философию науки было введено только недавно4. Рационализирование изучаемого научной теорией фрагмента реальности — это набрасывание на него сети научных, достаточно строго определенных и связанных между собою понятий. Рационализирование позволяет объяснять, предсказывать и понимать исследуемые явления. Эта цель может быть достигнута только при условии, что научная теория является в достаточной мере обоснованной и, прежде всего, имеет убедительные эмпирические основания.

Между научной теорией и исследуемым ею фрагментом реальности существуют, таким образом, отношения двоякого типа. С одной стороны, теория черпает в изучаемых ею предметных отношениях свое обоснование. Это движение от предметного мира к теоретическому всегда дополняется обратным движением — от теоретического мира к предметному, или рационализированием. Обоснование и рационализирование являются двумя взаимодополняющими процедурами. Нужно не только привести теорию в соответствие с исследуемыми объектами, т. е. обосновать ее, но и осмыслить мир исследуемых явлений в системе понятийных отношений, без которой он остается непрозрачным, необъясненным и непонятным.

Рационализирование находит свое выражение в двух дополняющих друг друга операциях: объяснении и понимании. Изучаемые явления объясняются исходя из системы теоретических представлений о них; эти явления понимаются на основе тех ценностей, которые явно или неявно постулируются теорией. Операции объяснения и понимания составляют сущность процесса рационализирования, или теоретического осмысления, исследуемых объектов, подведения их под те схемы взаимных отношений, которые диктуются теорией. Операция предсказания является частным случаем операции объяснения. Предсказание представляет собой объяснение, направленное в будущее и касающееся тех объектов или событий, которые еще не наступили.

В сложных отношениях теории и описываемой ею реальности не только внешняя реальность меняет теорию, постоянно стремящуюся найти максимально твердые эмпирические основания, но и теория изменяет реальность, точнее, теоретическое видение последней. Анализ исследуемых объектов и их отношений — исходный пункт построения и обоснования теории. Теория находится в процессе постоянного приспособления к этим объектам и всегда опасается утратить связь с ними. С другой стороны, существующая теория, даже если она элементарна, является теми очками, через которые исследователь воспринимает мир и без которых он попросту ничего не видит. Объяснение и понимание мира на основе теории являются в известном смысле его изменением, а именно изменением его видения и истолкования. Исследуемая реальность заставляет меняться теорию, теория принуждает нас менять наше видение мира, давать происходящим явлениям новое объяснение и истолкование. Эта простая картина усложняется тем, что научная теория существует не в вакууме, а в системе других научных теорий своего времени, с которыми она должна считаться и которые способны как поддерживать ее, так и порождать сомнения в ее приемлемости.

Эмпирическое обоснование, черпаемое теорией из ее согласия с исследуемой реальностью, всегда дополняется теоретическим обоснованием, проистекающим из взаимных отношений обосновываемой теории с другими научными теориями и из всей атмосферы научного творчества. Теория существует, далее, не только в чисто научном контексте, но и в контексте культуры своего конкретного времени и своей исторической эпохи. Из контекста науки в целом и контекста культуры теория черпает свое контекстуальное обоснование. Это касается не только социальных и гуманитарных теорий, особенно тесно связанных с культурой своей эпохи, но и естественнонаучных теорий, в случае которых влияние культуры гораздо менее заметно.

Противопоставление обоснования и рационализирования оказывается, таким образом, относительным. Оно относительно еще в одном смысле. Удачное объяснение и глубокое понимание изучаемых объектов позволяют не только представить изучаемый фрагмент действительности как систему отношений научных понятий, но и являются в определенном смысле важным элементом процесса обоснования теории. Теория, позволяющая объяснять и понимать новые и тем более неожиданные объекты и их связи, представляется более обоснованной, чем теория, не дающая интересного и глубокого объяснения и понимания исследуемых ею объектов.

Последний момент, подчеркивающий относительность противопоставления обоснования и рационализирования, связан с тем, что утверждения теории взаимно поддерживают друг друга. Как говорил Л. Витгенштейн, в хорошей теории утверждениям трудно упасть, поскольку они держатся друг за друга, как люди в переполненном автобусе. Этот аспект обоснования научной теории не касается, конечно, рационализирования.

Рационализирование как истолкование предметов, свойств и отношений реального мира в терминах некоторой теоретической системы представляет собой движение от теоретического мира к предметному, теоретизацию последнего. Рационализированию противостоит обоснование — обратное движение от предметного мира к теоретическому, наделение теории предметным содержанием. Оба движения — от теории к реальности и от реальности к теории — тесно взаимосвязаны. Об обосновании говорится в тех случаях, когда мир, описываемый теорией, считается исходным и более фундаментальным, чем мир самой теории. О рационализировании можно вести речь, если мир, задаваемый теорией, берется как более фундаментальный, ясный, чем описываемый теорией фрагмент реального мира.

Концепция двухполюсной, многофакторной, полилинейной, стадиальной истории является научной теорией. Она отвечает двум основным требованиям, стоящим перед такими теориями. Она опирается на надежные, в том числе эмпирические, основания и позволяет объяснять и понимать исторические явления. Иными словами, она позволяет рационализировать человеческую историю и обосновывать те общие идеи, которые используются в процессе рационализирования.

Глава 2.
Коллективизм и индивидуализм как два полюса истории

1. Конкретизация понятий коллективизма и индивидуализма

Особый интерес к коллективистическому устройству общества, обнаруживающий себя далее, вполне понятен. Так были устроены общества в Древнем Египте, Древнем Китае, шумерская, индская, хеттская, арабская, андская, майянская и другие цивилизации. Коллективистическими по своей природе являлись западноевропейское феодальное общество и российское общество вплоть до XX в.

Большая часть человеческой истории — история коллективистических обществ. Индивидуалистические общества существовали лишь в античных Греции и Риме, а потом утвердились в Западной Европе, начиная с XVII в. В ряде европейских стран индивидуалистические общества в XX в. были заменены коллективистическими на довольно длительный период. История человечества — это главным образом история коллективистических обществ.

В. Парето, К. Маркс, Ж. Сорель и З. Фрейд соглашались, что в социальной жизни людьми в большей степени руководят иррациональные соображения, нежели разумные, и что свое поведение люди представляют рациональным по преимуществу задним числом. Сопоставление коллективистических и индивидуалистических обществ показывает, что в это представление о разумности человека нужно внести важное уточнение. Человек не только оправдывает себя задним числом, он также заранее готовится к будущему оправданию. Живя в определенном обществе, стремясь быть в согласии с ним и опасаясь его, он вырабатывает такой строй мыслей, чувств и действий, который представляется этому обществу естественным и разумным и который в другом обществе выглядел бы неестественным и даже иррациональным. Далее показывается, что стиль мышления, стандартные чувства и действия человека коллективистического общества настолько своеобразны, что остаются во многом непонятными для человека индивидуалистического общества, и наоборот.

Проблема классификации обществ, продуманной истории их развития остается пока открытой. Язык, который не обманывает историка, — это язык длительной временной протяженности и исторической связности. Выделение трех исторических эпох — аграрной, аграрно-промышленной и индустриальной — и противопоставление друг другу коллективистического и индивидуалистического обществ как тех двух типов цивилизаций, которые могут иметь место в каждую из этих эпох, позволяют уточнить оба центральных понятия истории — понятие длительной временной протяженности и понятие исторической связности. Коллективизм и индивидуализм не только универсальны и хорошо различимы, но и в определенном смысле измеримы, потому могут служить необходимой для изучения истории единицей исторического времени.

Коллективистическое или индивидуалистическое устройство общества определяет все сколько-нибудь существенные характеристики социальной жизни, начиная с государства, прав личности и ее автономии и кончая культивируемыми в обществе разновидностями любви.

Каждая новая эпоха воспроизводит коллективизм и индивидуализм, причем воспроизводит их в новой форме. Это означает, что ход человеческой истории не является прямолинейным, в частности, он не является, вопреки Марксу и его сторонникам, последовательным восхождением от предыстории человеческого общества к его истории, наиболее полно отвечающей «природе человека». Это не удивительно, так как даже история техники, по словам французского историка Ф. Броделя, — это никоим образом не прямолинейная история, в ней существует не единое действие, но многие действия, многие отступления и многие «сложности».

От философии истории, изучающей социальные системы с точки зрения общей концепции развития общества, иногда требуют, чтобы она давала оценку конкретных систем. Очевидно, однако, что поиски наилучшего социального устройства связаны с финалистским истолкованием человеческой истории.

Кроме того, с точки зрения общей концепции истории как движения между двумя полюсами — индивидуализмом и коллективизмом — вопрос о совершенном устройстве общества во многом утрачивает смысл. Индивидуализм, в частности капитализм, совершенен, если он требуется обстоятельствами места и времени. В другое время и в иных обстоятельствах более совершенным оказывается уже коллективизм или какая-то форма общественного устройства, промежуточная между ясно выраженными индивидуализмом и коллективизмом. Спрашивать в общей форме, что предпочтительнее: коллективизм или индивидуализм, — все равно что ставить вопрос, что лучше: пила или молоток, не определяя, для какого дела потребуется выбираемый инструмент.

Коллективизм индустриального общества (тоталитаризм) следует рассматривать не как временный отход некоторых обществ от некоей магистральной линии человеческой истории и не как исторический тупик, в который они попали по недоразумению или по злому умыслу недалеких вождей и политических партий. Коллективистическая форма устройства являлась для этих обществ естественным продолжением их предшествующего развития. Она была воспроизведением в современных условиях — но уже в современном виде, отличающемся особой жестокостью, — того коллективизма, который является постоянным фактором человеческой истории. Побуждения сторонников современного коллективизма были, можно думать, искренними. Однако мечта о прекрасном мире, построенном на началах разума и справедливости, привела к совершенно неожиданным результатам. Как сказал Ф. Гельдерлин, «что всегда превращало государство в ад на земле, так это попытки человека сделать его земным раем».

Сущность коллективизма

Термин «коллективизм» обычно означает признание абсолютного главенства некоторого коллектива или группы — например, общества, государства, нации или класса — над человеческой личностью. Перефразируя известное выражение, суть коллективизма можно передать принципом: «Все в коллективе, все благодаря коллективу, ничего против коллектива». Коллективизму, ставящему коллектив над индивидом, противостоит индивидуализм, подчеркивающий автономию личности, ее независимость и самостоятельную ценность.

Термином «коллективизм» обозначают и конкретные общества, решительно и последовательно реализующие принцип коллективизма. Характерным примером такого общества является тоталитаризм, подчиняющий все без исключения стороны социальной и индивидуальной жизни контролю государства.

Будем, таким образом, понимать под коллективизмом социальную систему, стремящуюся с помощью любых средств, включая и насилие, радикально преобразовать общество во имя достижения некой единой, подавляющей все другие цели и отрицающую во имя этой цели автономию индивида.

Коллективизм может быть теоретическим, существующим в форме более или менее разработанного проекта коллективистического переустройства общества, и практическим, существующим в виде конкретного коллективистического общества.

Сущность индивидуализма

Коллективизму противостоит индивидуализм, не намеревающийся решительно перестраивать общество ради какой-то универсальной, обязательной для всех цели и допускающий в широких пределах независимость индивидов. Индивидуализм может существовать как в форме теории, так и в виде реального индивидуалистического общества, возможно, не руководствующегося в своей жизни никакой теорией.

Примером античного индивидуалистического общества может служить Древняя Греция, и прежде всего афинская демократия. Практический древний коллективизм хорошо иллюстрирует древнеегипетское общество.

Термины «коллективизм» («коллективистическое общество») и «индивидуализм» («индивидуалистическое общество») широко употребляются с конца XIX — начала XX в., т. е. с того времени, когда социализм — ведущая форма современного коллективизма — начал превращаться из вопроса теории в дело реальной социальной практики.

Коллективизм и индивидуализм как две крайние, полярные формы социального устройства противопоставляются А. Бергсоном, Г. Лебоном, К. Поппером, Ф. А. Хайеком, З. Бжезинским, Р. Ароном и др.

В самом конце XIX в. Г. Лебон, в частности, писал о противостоянии коллективизма и индивидуализма: «Современные теории общественного строя при очевидном их различии могут быть приведены к двум взаимно противоположным основным принципам: индивидуализму и коллективизму. При индивидуализме каждый человек предоставлен самому себе, его личная деятельность достигает максимума, деятельность же государства в отношении каждого человека минимальна. При коллективизме, наоборот, самыми мелкими действиями человека распоряжается государство, т. е. вещественная организация; отдельный человек не имеет никакой инициативы, все его действия в жизни предсказуемы. Эти два принципа всегда вели более или менее напряженную борьбу, и развитие современной цивилизации сделало эту борьбу более ожесточенной, чем когда-либо. Сами эти принципы не имеют никакой абсолютной цены и должны быть оцениваемы лишь в зависимости от времени…»5. Уже здесь содержится ясное и достаточно общее противопоставление коллективизма и индивидуализма как двух крайних и вместе с тем универсальных типов общественного устройства.

В. В. Леонтович, автор фундаментального труда о либерализме в России, употребляет термины «коллективизм» и «индивидуализм» как раз для обозначения двух противоположных, отрицающих друг друга типов общественного устройства: «…за политической свободой как самодовлеющей целью нет ни социальной программы, ни правовых начал. При ней все возможности открыты. Если вступить на этот путь, то индивидуалистический правопорядок либеральной социальной конституции может быть заменен возрождением самых крайних форм административной системы и вмешательства власти и даже чистым коллективизмом. Замена индивидуалистического правопорядка коллективизмом, однако, означает гораздо больше, чем принятие некоторых новых юридических принципов: это — конец определенной цивилизации, глубокий разрыв всей культурной традиции. В этом хорошо отдавал себе отчет один из последних крупных представителей старой России Столыпин. Именно это имел он в виду, говоря Второй думе в 1907 г., что разрушение существующего правопорядка в России во имя социализма заставит впоследствии на развалинах строить какое-то новое, никому не известное отечество»6. Здесь движению России к индивидуалистическому обществу противопоставляется обращение ее к социализму как современной форме коллективизма.

Коллективизм и индивидуализм представляют собой два крайних, диаметрально противоположных способа общественного устройства. В чистой форме они проявляются только в немногих обществах. Остальные общества не являются явно коллективистическими или открыто индивидуалистическими, а только тяготеют — притом с разной степенью интенсивности — к одному из этих полюсов. Скажем, в современном мире к собственно коллективистическим странам относятся коммунистические Северная Корея, Куба и, возможно, ряд арабских стран, строящих «национальный социализм»; к открыто индивидуалистическим принадлежат либерально-демократические общества Западной Европы и Северной Америки. Остальные страны лишь тяготеют к одному из этих полюсов, находясь от них на самом разном удалении. Некоторые страны, и в их числе Россия, долгое время составлявшие ядро коллективизма, сейчас достаточно устойчиво движутся в сторону индивидуалистического общественного устройства.

Отношения между коллективизмом и индивидуализмом

Выделение коллективизма и индивидуализма как двух чистых форм (или полюсов) устройства общества не означает, конечно, что мировая история представляется как арена никогда не затихающей борьбы между данными формами. Коллективизм и индивидуализм противостоят друг другу как способы общественного устройства, но из этого вовсе не следует, что они непременно ведут открытую или тайную войну друг с другом. Коллективистические и индивидуалистические общества вполне могут мирно сосуществовать. Об этом говорит современная и почти вся предшествующая история. Противостояние коллективизма и индивидуализма сделалось особенно острым и дошло до войны только в XX в., когда мир стал особенно тесным, а коллективизм — особенно агрессивным. История не движется борьбой коллективизма с индивидуализмом точно так же, как она не движется ни борьбой классов, ни борьбой наций.

Двухполюсность человеческой истории очевидным образом не совместима с идеей гомогенности исторического времени, вытекающей из метафизики Просвещения, а затем и марксизма. Гетерогенность истории, неравномерность развития отдельных обществ и регионов, тяготение их то к одному, то к другому из полюсов истории связаны с изменчивостью факторов духовной и материальной жизни конкретных обществ, с плюрализмом культур, с многообразием социально-исторического опыта и т. п.

Романтизм и реализм

Интересно отметить, что противопоставление коллективизма и индивидуализма во многом сходно со старым противопоставлением романтизма и реализма в искусстве, и прежде всего в литературе.

Суть реализма — изображение мира таким, каким он является, или, как говорят, правдивое его изображение, избегающее как приукрашивания, так и очернения реального положения вещей. Реализм представляет жизнь в образах, соответствующих явлениям самой жизни. Он прибегает к типизации, но не судит существующий мир и живущего в нем человека с точки зрения каких-то высоких идеалов. Писатель-реалист видит несовершенство жизни и описываемых им людей, но избегает противопоставления им некой иной, более возвышенной жизни, в которой действовали бы совершенные герои.

Романтизм, напротив, делает предметом изображения не типическое, постоянно повторяющееся в реальной жизни, а необычное и, создавая особый мир воображаемых обстоятельств и исключительных страстей, показывает личности, особо богатые в душевном, эмоциональном отношении, сложные и сильные. Реальные люди кажутся романтику чересчур прозаическими, чтобы вызывать какой-то интерес.

Чтобы не создавалось впечатление известной искусственности описания романтизма и приуроченности этого описания к сопоставлению романтизма с коллективизмом, воспользуемся характеристикой романтизма, которую давал ему когда-то поэт К. Бальмонт. Он перечисляет ряд общих признаков романтизма как особой школы в искусстве, сложившейся к 30-м гг. XIX в. Ключевой среди этих признаков — любовь к дальнему: «Любовь к далекому, что связано с мечтой и достижением, — вот, быть может, первый из этих признаков. Романтик, воплощая в себе жажду жизни, жажду разносторонности, являясь четкой вольной личностью, всегда стремится от предела к Запредельному и Беспредельному. От данной черты к многим линиям Нового»7. Романтики намного раньше Ницше стали употреблять слово «сверхчеловек» и противопоставлять совершенного во всех отношениях будущего человека обычному, слабому и недостойному любви человеку. Реальная родина романтикам недостаточна. «Их родина — не их родина, а бег души к вечной родине мыслящих и красиво творящих. Это выражается в романтиках и внешне. Любя Землю, как планету не в частичном минутном ее лике, они жадно устремляются к новым, еще не познанным ее частям, к иным странам, к чужим краям»8. Каждый истинный романтик должен быть путником, ибо только в путях и странствиях завоевываешь мир и себя. Завет романтиков — «совершенный человек в совершенной природе» (Новалис). Бальмонт завершает свою заметку словами, прямо перекликающимися с определением коллективизма и противопоставлением древнегреческого индивидуалистического общества коллективистическому обществу: «В человеческой душе два начала: чувство меры и чувство внемерного, чувство безмерного. Древняя Эллада — это чувство меры. Пафос романтики и творческий огонь нашей современности — это чувство внемерного, беспредельного. Мы хотим пересоздания всей Земли, и мы ее пересоздадим, так что все на Земле будут красивы, и сильны, и счастливы. Это вполне возможно, ибо Человек есть Солнце и его чувства — его планеты»9.

Романтизм и коллективизм очевидным образом роднят следующие мо­­менты:

— реальная жизнь несовершенна и не отвечает высокому предназначению человека;

— особенно ярко несовершенство жизни проявляется в несовершенстве современного человека, который представляет собой только сырой материал для создания полноценной личности;

— необходимо перестроить все, начиная с самих основ, и добиться иной, совершенной природы и нового, совершенного человека;

— человек — это переходное существо, живущее не только в убогом настоящем, но и мечтою в прекрасном будущем, где все не только сильны и счастливы, но даже одинаково красивы;

— только будущий, совершенный человек достоин любви; ныне живущие, пусть и близкие нам, но слабые люди, не достойны ее.

Романтизм формировался примерно в то же самое время, когда начал складываться достаточно отчетливый социалистический коллективистический идеал. Романтики и теоретики социализма никак не были связаны друг с другом, однако они развивали сходные общие идеи, касающиеся совершенного мира и совершенного человека. «Воистину поразительно и таинственно то тесное внутреннее единство, которое каждая историческая эпоха сохраняет во всех своих проявлениях, — пишет X. Ортега-и-Гассет. — Единое вдохновение, один и тот же жизненный стиль пульсируют в искусствах, столь несходных между собою. Не отдавая себе в том отчета, молодой муз

...