Я услышала этот голос в одном из повторов передачи по радио, которое включаю автоматически каждый раз, оказываясь на кухне. Этот голос заглушал и струю воды, под которой я отмывала морковь от толстого слоя земли. Было это осенью 2014 года. В Москве. После успешной олимпийской кампании в Сочи. После Крыма. В атмосфере безысходности
Имя реальной женщины, стоявшей за образом героини романа Ри, — Хелена (Густавовна) Фришер. Она велела называть себя Хелла. Значит, отчество Иржи Вайль дал своей героине в честь настоящего отца Хеллы.
Внешность ее поражала. Вьющиеся черные волосы смотрелись беспорядочной, плохо расчесанной копной. Черты ее лица, как и весь облик, принадлежали иной культуре и другим, казалось, историческим временам. Она будто сошла с рельефа средневековых монет. В ее удивительных черных глазах полыхала неуемность.
«В углу нашего барачного отсека топилась печь. На ней готовили. Возле нее грелись. Отрешенно глядя на огонь, на кучке дров там подолгу сидела „коминтерновка“ — чешская коммунистка Елена Густавовна Фришер, в чью обязанность входило здесь шить куклам туловища
Поэтому этот текст запал мне в душу, врезался в память, засел в моей голове, когда я читала его на исходе осени 2012 года.
Это будто бы те же самые обломки и осколки, которые Иржи Вайль в «Москве-границе» поместил в самый конец грандиозного ноябрьского парадного шествия, написав об этом почти по-платоновски: «Когда они придут на Красную площадь, трибуны уже опустеют, вокруг них будет та же пустота, в которой проходит вся их жизнь, их выкрики на площади не достигнут ничьих ушей, разве что вспугнут ворон и галок на кремлевских башнях. Они пройдут по площади и разбредутся по своим лачугам, чтобы доживать в них свою бессмысленную неорганизованную жизнь».
Редактор еженедельника «Литературная газета» от 11 июля того же года жаловался: «Но почему же читатели не знают этого замечательного города, в который съезжаются люди всего мира, пытаясь понять, что же такое эта красная Москва <…>. Тот, кто любит живую жизнь, не может не любить Москвы. Тот писатель, который хочет знать нашу действительность, не может не жить жизнью московских большевиков, московских пролетариев. <…> Тема Москвы — это тема боевой перестройки, тема международного звучания, тема мировой революции».
Ведь сопротивлялся он и советскому гражданину Андрею Платонову, который всего на год старше Вайля и в романе «Счастливая Москва» запечатлел советский мегаполис начала 1930-х — как раз того же периода, что и в книге Вайля.
А я тем не менее, глядя на легкие конструкции деревянных киосков и павильоны скандинавского типа, на ретротележки с мороженым, столы для пинг-понга и шахматные доски, гамаки и парусиновые шезлонги, лишь непроизвольно вздохнула: «Как прекрасна Москва… Как прекрасна Москва, какой удивительный город».
И по спине у меня опять пробежал холодок.
«Москва 30-х годов была городом страшным», — писал Варлам Шаламов, имея в виду прежде всего голод, а также начинающиеся репрессии и повсеместный страх.