Оглавление

1. Где же Лизонькa?
2. ПРИВЕТ
3. КОТЫ
4. УЖИН
5. ГУЛЯТЬ!
6. ПРИКЛЮЧЕНИЕ НА СВОЮ ГОЛОВУ
7. ДРУЗЬЯ
8. «СОВЕТ В ФИЛЯХ»
9. В ПОЛИЦИИ
10. НЕНУЖНАЯ ВСТРЕЧА
11. МЁДУШИ
12. УСАДЬБА
13. ХОЗЯИН
14. ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ
15. ЗНАКОМСТВО С ДОМОМ
16. ГДЕ ЖЕ ЛИЗОНЬКА
17. РАССПРОСЫ
18. ШАХОВСКИЕ КНЯГИНИ
19. ФОНД
20. ЗВОНОК ВЕРЕ
21. КОШАЧИЙ УТРЕННИК
22. В ГОСТЯХ
23. ЗАЦЕПКА
24. КОД
25. ВСЕ ИДЕТ СВОИМ ЧЕРЕДОМ
26. СЮРПРИЗЫ
27. КОЛБАСКИ ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ
28. ПРЯХА И ИЖЕ С НИМ
29. МАРФА АНДРЕЕВНА
30. РАЗМЫШЛЯЮ
31. МОБИЛЬНИК
32. НА ФЕРМЕ
33. СОТРУДНИЧЕСТВО
34. А Я ХРАБРЫЙ!
35. ПОДГОРКИ
36. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ
37. ЭПИЛОГ

ПРИВЕТ

Меня зовут Алиса. И мне уже «несколько за пятьдесят». Я все время чувствую какую-то нестыковку в этих двух фактах. В моем представлении человек, носящий имя Алиса — это существо всенепременно молодое и яркое, а если тебе «несколько за пятьдесят», то к этому имени должно что-то прилагаться, чтобы не вызывало недоумения, например — фамилия Фрейндлих, фамилия блистательной актрисы. И тогда уже все равно и когда ты родилась, и как выглядишь. На ближайшую обозримую вечность яркость и молодость подается в комплекте с именем. Увы — мне это уже не грозит.

В один прекрасный момент периода «несколько за пятьдесят» начинаешь понимать, что ничего уже не стоит начинать, а то, что уже начато — можно ведь и не успеть закончить, чтобы порадоваться сделанному. Как-то уже не ощущается будущее, не строятся планы, а если уж и приходится их строить, то с оговоркой: если успею…

Если посмотреть на себя со стороны, то у меня все распрекрасно — есть хороший дом, хорошо оплачиваемая работа, умница дочь, две маленькие внучки; еще, слава Богу, жива мама; замечательные друзья, сад с розами, кошки, которые настаивали, что они должны жить именно у меня, и чудный бежевый лабрадор Мартин — подарок друзей, единственное зверье в доме, попавшее ко мне в некоторой степени официально… Что еще надо, чтобы встретить старость!

Но — дом не достроен, перманентный ремонт забирает все деньги моей зарплаты и все остатки нервов, дочь живет далековато и с внучками приезжает редко, на мне одной забота о саде, животных, машине…. Дочь живет своей жизнью и не очень-то интересуется моими заботами… Хотя иногда делает вид. Работа вроде как раз по мне… но эту работу я получила всего три года назад, а надо бы лет на пятнадцать раньше, когда еще жив был муж, и я еще чего-то хотела от работы, кроме денег… Одиночество, постоянное перенапряжение, куча решений, которые я должна принимать, ежедневно и ежечасно, а решать уже ничего не хочется! Переусталость, постоянная слабость, головная боль, тоска… «И ску…, и гру…, и некому ру…».

Уныние, мерзкая плаксивая жалость к себе накатываются обычно по дороге с работы. В остальное время мой мозг занят. Я еду домой, и это не лучшее настроение за рулем! Надо как-то выбираться. Опять. И ведь я все прекрасно понимаю и даже учу других. Учу, что счастье — это штука, которая живет внутри! Всегда! Выдается всем в огромных объемах, принимает разные варианты ощущений — радости, участия, любви к родным, к дому, к запахам, к лету, к снегу, к маме…

Густые кипы зелени деревьев в парке на фоне упавшего темно-голубого неба, птицы, теплый тугой ветер весны — можно было захлебнуться… Ощущение полной гармонии мира! Огромные крылья за спиной. Полеты во сне. Весь этот дивный дар дается нам при рождении…

А потом тебя обижают, и ты обижаешься. Потом что-то недодали, недопоняли, не погладили или погладили против. А, главное — додали, допоняли, погладили кого-то другого — пусть даже правильно и вовремя! А мы заметили, зацепило, погрустнели, занесчастились, внутри завелась гадость, и шагреневая кожа счастья начала скукоживаться, морщиться, уменьшаться каждый раз, когда ощущаешь себя несчастным, обделенным, обиженным, иногда даже просто безрадостно уставшим.

Что-то пошло не так — слышен хруст сжимающегося счастья. Обидели — еще хруст… А вроде как по делу обиделся… А скоро уже и не слышно. И даже радость новой весны, прозрачности моря, густоты неба — все, скорее, ощущения по памяти! Из прошлого… Они не сбивают с ног, так — констатация факта… Просто приятный релакс. Ненадолго.

И большинство из нас подходит к возрасту «за» с таким маленьким клочком этого счастья, что его уже и не найти в куче накопленного расстройства, усталости, груза ответственности всякого рода, жалости к себе, а то и вообще откровенной гадости!

Но оно ведь есть, оно никуда не исчезает совсем! Просто закопано, запылено, усохло! Его надо вытащить, постирать, встряхнуть, заполнить ветром и солнцем…

И самое печальное. Очень мы все умные — особенно я… А вот способа, как все вернуть, не знаю.

Темнота, снег усиливается, легкий мороз, потоки реагентовой жижи на дороге. Мимо проносятся джигиты на небюджетных автомобилях, обдавая машину тучами темных брызг. Дворники деловито елозят по стеклу в попытке расчистить постоянно окатываемое грязью стекло. «И ску…, и гру…, и некому ру…».

Наконец, подъезжаю к дому, ставлю мою Сандеру, обзываемую «Санькой», в гараж, вхожу в дом, и… — тридцать килограммов отчаянного, захлебывающегося, визжащего лабрадорского счастья окатывают меня с ног до головы! Лобастая голова бодается и ласкает, глаза ищут глаза, лижутся руки и все, что можно достать открытого (напрыгивать строжайше запрещено), хвост вообще скоро оторвется, если там, конечно, мозоль не наросла… Надо проверить! Обнимаю Мартина, пытаюсь успокоить… Я с тобой! С тобой! Позади его вихляющегося зада, кругами, задрав трубой хвосты, ходят коты, вернее один кот и две кошки… Кот, именуемый Стэнли Кубрик, самозабвенно начинает драть половик, кошки — Маша и Чуня — урчат как холодильники, фланируют, изгибаются и кокетничают как чувствительные гимназистки позапрошлого века… Мартин лезет обниматься, сердце у него так стучит, что я каждый раз напоминаю себе спросить у ветеринара, сколько радости оно может выдержать.

— Только собаки умеют быть счастливыми, — грустно вплывает томная мысль.

— Мэ-э-а-а-у! — басом вопит Кубрик.

— И коты!

КОТЫ

У меня три «как бы моих» кота. И еще два — «как бы не моих». Статус отличается только тем, что «мои» могут гулять по всему дому. «Не моим» перемещение ограничено. Они как бы на пансионе, с медицинской страховкой и уборкой. Впрочем, остальные тоже — только апартаменты попросторней.

Кроме кошечки Чуни, которую я подобрала в луже слепым котенком по собственной инициативе, остальные пришли сами и оч-чень настаивали, что они мои и должны здесь жить. Я честно отбивалась, а они начинали болеть, страдать, беря меня измором. Взяли…

Из «не моих» — совершенно дикая кошечка Ляля и кот Кузя. Ляля живет в гараже, безумно обожает кота Кубрика, который отсылается в гараж каждую ночь — спать. Не подумайте чего неприличного — все кошастые стерилизованы: он отправляется спать в гараж, чтобы могла спать я! В противном случае ранним утром он начнет громко орать, требуя завтрака и внимания. Вместе с Лялей они смотрятся необычайно импозантно. Стэнли Кубрик — черно-белый, толстый, очень меховой, нахальный; и кошка Ляля — изящная, нежная, очень пугливая, гладкая и также черно-белая. Она вокруг него черно-белой лебедушкой плавает, изгибается, урчит, интересничает, — а он, в лучшем случае, профланирует мимо к миске, а то и оплеуху ей вкатит лапой; она, бедная, отойдет в сторонку и глядит на него преданными глазами. Иногда, правда, дожидается и ласки с его стороны — лизания головы между ушами… Дивная пара!

Гараж находится в доме, зимой достаточно тепло, но я все-таки кладу маленькое электрическое одеялко в качестве подстилки для Ляли. Как правило, Кубрик его не занимает: он толстый, меховой, ему и так жарко.

«Не мой» Кузя — имеет доступ в котельную и прилегающую комнатушку — пришел от соседей, где тоже был «не свой», а так — на постое. А потом соседи завели собаку, которая ненавидит котов. Ему пришлось уйти. Ошивался в соседних дворах, я его тоже подкармливала. В округе только частные дома, подвалов в открытом доступе — прибежища городских кошек — нет; и однажды, поздним вечером, в мороз, в свете уличного фонаря я увидела, как под елкой он зарывается на ночь в снег от холода… А что бы вы сделали?

Чуня — самая миниатюрная и самая старшая. Я ее подобрала почти сразу после смерти мужа. Уже прошло 14 лет…

Красавица и умница Маша — в предках были персы, она удивительно красивой раскраски — рыжее, белое и дымчато-серое. Морда ровно посередине прямой линией разделена на рыжую и дымчатую часть. Пришла беременная, исхудавшая до того, что слово «гладить» не соответствовало действию — рука переваливала по буграм хребта. Таких не бросают… Пристроили котят, стерилизовали… Так и живет.

Сейчас «мое» зверье уже уселось повыше на лестнице и осуждающе смотрит на меня сверху вниз, наблюдая за моими передвижениями по прихожей. Наконец, процесс прихода с работы — переодевание, мытье рук и другие сопутствующие действия — закончен.

— Ну, гаврики, ужинать! — взываю я.

Раз! — и небольшое стадо котов, преследуемое одной большой собакой, мгновенно взлетает на второй этаж, на кухню — ужинать!

УЖИН

Банка с кормом из курицы — на троих, на трех разных тарелках — котам. Мартину и мне — каша. Мне с молоком, Мартину с курицей. Надо успеть съесть, пока Кубрик не опустошил свою миску и не пришел клянчить добавки ко мне или Мартину.

Вид занятых делом, лопающих котов, тремя радиусами торчащих из одного центра с плошками, — живописнейшая умиротворяющая картина.

Первым получает еду Кубрик, потом — кисям. Мартин в это время терпеливо ждет и с презрением высокомерно наблюдает за тем, как поглощают пищу эти мелкие недоразумения, недостойные внимания хозяйки.

Наконец, получает и он, и ужин в тесном кругу моей семьи в полном разгаре.

Несколько минут проходят в урчании, чавканье и, ближе к завершению, подсматривании искоса друг на друга: а вдруг у кого-то что-то еще осталось.

Следующий номер нашей программы: коты — вылизывание, я — допиваю чай, Мартин — сидит у моих ног с поводком в зубах, пытаясь заглянуть в глаза — гулять?

ГУЛЯТЬ!

Гулять мне очень не хочется, сил нет совершенно, руки и ноги налились тяжестью, плечи трудно распрямить. Завтра опять в путь на Васильевский — разговоры, совещания, попытки убедить взрослых и умных людей, что есть другие способы выполнить их работу, позволяющие сохранить время и получить большую отдачу. Но для них это не главное, они много лет выполняли свою работу вполне успешно, зачем им слушать какие-то доводы заезжего молодца, вернее, престарелой молодицы, мало понимающей предметную область и требующей от них выполнения каких-то процессуальных правил, совершенно очевидно снижающих их собственную незаменимость. Ох…

Можно, конечно, выпустить Мартина побегать по участку, но в последнее время я уж слишком часто этим от него отделываюсь.

Я должна ему уже не меньше пяти прогулок за последнюю пару недель, причем две — за последние два дня подряд: очень стыдно! Душа скукоживается, когда отказываешь глядящей тебе в глаза чистейшей преданности. Хоть сил и нет совсем, но любовь все-таки определяется действием.

Я с трудом подняла себя с кресла — Мартин с надеждой заглянул в глаза. Заставила себя спуститься на первый этаж — Мартин помчался за мной, уже повизгивая, перегоняя и пытаясь поймать взгляд. Когда я начала одеваться, он уже не скрывал своего восторга, бросил поводок и крутился вокруг, вскакивая, приседая снова, не в силах поверить, что прогулка все-таки состоится.

Наконец, самое чудесное слово в мире произнесено: «Гулять!». Только владельцы собак знают, что происходит в собачьих душах в этот момент.

Мы вышли на улицу, и я ахнула! Снег усилился необыкновенно, превратив окружающее пространство в чудесный цветущий белый сад. Когда идет такой снег, мир сужается. Сад, улица, лес — все становится уютным, домашним и необыкновенно чистым. Ветер стих, и снег падал почти вертикально. Он падал ниоткуда, образовывался из темноты упавшего неба, именно с той высоты, которую позволял достать взгляд. Несколько минут я стояла, задрав голову, и не могла оторваться, наблюдая это чудо возникновения снега, завороженная фантастическим и немного жутковатым в своей нереальности зрелищем. Снеговые шапки на елях и соснах объединяли по несколько хвойных лап в одну, которые наклонялись под их тяжестью, превращая деревья в снежные бонсаи. Четкой белой графикой снег подсветил ажур крон деревьев. На каждой плашке длинного забора сидела белая шапочка, они были абсолютно одинаковые и превратили забор в идеальный строй солдатиков. Столбы, фонари с конусами света, заполненными снегопадом, казались душевыми стойками, изливающими снег. Стойки равномерно распределились по всей улице, и хотелось встать под каждую, как под снежный душ. А может, это настольные лампы около постели, которой стала сама улица, настолько милым и мягким был падающий вниз снежный свет.

Снег валил и валил, укутывая мир красотой и радостью, смягчая печали и боль усталости. Хотелось всего и сразу — и по-девчачьи кружиться и путаться в этих снежных занавесях, и не шевелиться, боясь спугнуть чудесную птицу, которая летала вокруг на снежных крыльях.

Как вспоминается зима летом? Грязь, длительность и однообразие. Целых полгода, а то и дольше, изменения в природе выражаются только сменой большего температурного минуса на меньший или совсем до оттепели, побольше снега — поменьше снега. Я бы, не задумываясь, променяла наш климат на какой-либо более теплый и благодатный. Средиземноморский — подошел бы… Надо только перетащить туда Питер… Впрочем — это уже будет не Питер…

Но в такие дни моя абсолютная нелюбовь к зиме становится гораздо менее абсолютной…

Снег толстым одеялом лежал на дороге, но он был легкий, воздушный, идти было весело, и мы двинулись по дороге к парку.

*

Мой дом находится в бывшей деревне, давно поглощенной городом, но во многом так и оставшейся деревней, предместьем большого города с частными домами. Узкие улочки, отсутствие тротуаров, ливневые канавы вдоль улиц. Домики в основном старые, хотя многие уже подновлены — или проданы, и на их месте уже обосновались современные коттеджи. Сады, огороды, парники, цепные собаки. Скотинку, правда, уже не держат, но куры и кролики еще встречаются, и часто, когда сон плохой и беспокойный, крики петухов окончательно избавляют меня от этого беспокойства. И, конечно, соловьи весной!

Наша деревня — это несколько улиц, идущих параллельно пригородной железной дороге, с ее южной стороны, и протянувшихся от одной железнодорожной станции до другой. Первая станция, та, которая ближе к городу, — это уже почти город. Большие дома и магазины. От нее отходит шоссе на кольцевую и через нее дальше в настоящие деревни.

Вторая — даже не станция: две платформы с южной и северной стороны железнодорожных путей — была в свое время создана исключительно для студентов и преподавателей университета, который лет сорок назад своими естественными факультетами расположился в полутора километрах от нее. Такой она и осталась. Какого-либо жилья там нет, только наши улицы своими окончаниями подходят достаточно близко к концу южной платформы.

Вдоль платформы для поездов из города, всего метрах в семи от нее, оставляя место только пешеходной тропинке, вздымается стена леса, вернее, лесопарка. Это бывшая усадьба Лейхтенбергских. В глубине обширного парка стоит великолепный особняк, а парк, огибая его, спускается дальше в сторону залива.

С другой стороны железнодорожных путей — вдоль платформы для поездов в город — тоже лес. И от дальнего конца этой платформы отходит в сторону дорога с давно разбитым асфальтом, по которой не ходят автомобили, разве что если надо кого-то подвезти или встретить. По ней к началу занятий с приходом электрички спешат толпы студентов и сотрудников университета.

Между двумя железнодорожными станциями всего километра два. Мой дом стоит на второй улице от железнодорожной ветки примерно посредине. Зимой, когда нет листвы, из окна дома видны проходящие электрички. В темноте это завораживающее зрелище. Светящаяся огнями лента поезда быстро проскальзывает среди заснеженных деревьев и скрывается из видимости, мерцая огоньками последнего вагона. Мне нравится смотреть на этих светящихся змей. И, хотя я и сама частенько езжу в этих же поездах, — когда я гляжу на них из окна, мне кажется, что это отсвет какой-то другой, незнакомой и непременно чудесной жизни.

*

Мы с Мартином немного не дошли до платформы, пересекли железнодорожные пути, и почти сразу нас втянул лес. Место глуховатое, особенно зимними вечерами. В будни в это время мы обычно сюда не ходим — жутковато, но красота вечера и чувство вины перед псом придали мне смелости для прогулки в парке около платформы, где совершенно безлюдно в этот час. Хотя падающий снег немного высветлял пространство, было темно… и все-таки слегка жутковато. Наличие крупной собаки не очень-то прибавляло мне мужества. Мартин удивительно добродушный и приветливый пес, и я не помню за три года нашего совместного существования, чтобы он облаял хотя бы одного человека. По-моему, в его представлении все, кто ходит на двух лапах, милейшие существа и всенепременно или друзья, или должны стать таковыми. Поэтому я мало верю в его функции защитника. Мне кажется, что если вдруг, не дай Бог, кто-то попытается напасть на меня — тьфу, тьфу — Мартин просто остолбенеет от удивления происходящим, если вообще поймет, что происходит.

Поэтому наше сегодняшнее гулянье, хотя и совсем близко к светящейся огнями платформе — глубже пары десятков шагов я не захожу — это мой настоящий подвиг ради Мартина, который безумно любит лес в любое время дня и ночи. Он с полным восторгом, на который только способна его молодая жизнь, мотался вправо и влево от тропинки, что-то рыл, почти закапываясь в снег, за кем-то гонялся в ночи, ловил снежинки, терялся из виду и вдруг возникал прямо передо мной с какой-то дубиной в пасти, предлагая мне закинуть ее подальше. Я закидывала, и он мчался за ней, но часто возвращался с другой совсем дубиной.

Наконец, я решила, что моя совесть чиста, и пора возвращаться. Я кликнула Мартина и обернулась, чтобы убедиться, что он бежит со мной. Он стоял на тропинке с палкой в зубах и печально глядел на меня.

— Марка, мне на работу завтра, давай скорее, — сделала я «строгий» голос. — Завтра пятница, скоро выходные. Вот в выходной придем днем и нагуляешься. В лесу по ночам только волки ходят и разбойники. Ты хочешь попасть к разбойникам? Я — нет! Ты же у меня еще тот защитник! Так что давай быстро за мной, и не будем искать приключений на свою голову.

И я развернулась по тропинке обратно к огням.

ПРИКЛЮЧЕНИЕ НА СВОЮ ГОЛОВУ

На выходе из парка Мартин догнал меня, но тут же отскочил в сторону и исчез за густым кустом, который рос в нескольких метрах от тропинки. Вдруг я услышала повизгивание пса, доносившееся из-за куста. Я, всеми силами стремясь домой, уже раздражаясь, приказала Мартину вернуться. Но пес не реагировал и продолжал тихонько поскуливать.

— И не надейся, я не пойду за тобой, там снег глубокий. Пошли уж скорей! — почти умоляла я. Бесполезно. Противный пес возился за кустом и не собирался выходить.

Обреченно вздохнув, я сошла с протоптанной тропинки и полезла к кусту, проваливаясь по колено в снег. Вдруг, не доходя пары шагов, я увидела ногу лежащего человека…

Это была стройная женская ножка в тонком чулке и в лакированной туфле на высоком тонком каблуке. Это было все, что я могла разглядеть с моего места, — остальное тело скрывалось за кустом. Еще был виден край шубки, прикрывающей колено до середины. Я стояла, полностью остолбенев, наблюдая, как снег ложится на ногу и не тает. Мартин выскочил из-за куста и, поскуливая, прижался ко мне. Я чувствовала что-то похожее на ужас, еще не успев осознать происходящее. Когда ко мне вернулась способность соображать, то первое, что пришло в голову, — позвонить в полицию. Потом я подумала, что женщина мертва, убита, причем недавно — снег не успел запорошить тело, и убийца, возможно, где-то рядом и может услышать, как я вызываю полицию. Но тут меня посетила третья, на редкость дубовая, мысль — «А вдруг человек просто упал, лазил по глубокому снегу в туфлях и свалился». То, что это бред, я диагностировала сразу, но он помог мне встряхнуться, и я уже собралась было пролезть немного дальше, как вдруг из парка донеслись низкие мужские голоса. Похоже, по тропе, приближаясь к выходу из парка, шли какие-то люди.

«Убийцы!» — мелькнуло в голове. И вот тут я поняла, что такое настоящий ужас. Такой можно испытывать только в детстве или во сне. Сознание полностью отключилось, в глазах почернело…

Сорвавшись с места, я даже не заметила, как очутилась за железной дорогой и нырнула в снег за железнодорожной насыпью. Несмотря на очень небольшое преодоленное расстояние, у меня было темно в глазах, и я успела совершенно запыхаться. Все-таки «несколько за пятьдесят»… Главное, что сработала интуиция, и я не помчалась дальше на открытое пространство. В этом случае выходящие из леса люди меня бы непременно заметили, несмотря на белую куртку и шапку, а убежать не хватило бы сил. Во мне не было даже тени сомнения, что эти люди представляют опасность. Позже, обдумывая произошедшее, я поняла, что подсознательно я боялась стать «свидетелем», которых, как известно, не оставляют. Но где же Мартин! Охваченная ужасом, убегая, я побоялась вслух позвать его за собой. Ох, слава Богу, он лежал рядом в снегу, виляя хвостом и радуясь, что с ним побегали, наконец. Мне было очень страшно, но возможность осознавать происходящее восстановилась. Тяжело дыша, я осторожно осмотрелась и попыталась высунуться из-за насыпи и посмотреть на другую сторону железнодорожного полотна. Насыпь довольно высокая, да еще на ее склоне заросли кустов, — поэтому, чтобы что-то увидеть, мне пришлось встать на колени и, раздвигая ветки кустов, осторожно высунуться.

— Закрой лапой нос и лежи тихо, — приказала я Мартину.

Сбежала я вовремя: как раз в эту минуту на освещенную часть тропы вышли два человека. Я разглядела двоих мужчин в черных куртках и черных круглых вязаных, с виду одинаковых, шапках. Впрочем, с моего расстояния, сквозь пелену густого снега, в боковом свете недалекой платформы, все цвета были черными, и вся одежда одинаковой. Они о чем-то переговаривались, но густой снег приглушал звуки, и, несмотря на тишину, я не могла разобрать ни слова.

Все, о чем я могла думать, — это как остаться незамеченной и при малейшей возможности убежать в сторону дома. Мне бы только добраться до начала улицы, которая была хорошо освещена.

Тем временем те двое, не задерживаясь ни на секунду, сошли с тропинки в глубокий снег и проделали необходимые несколько шагов по направлению к телу. Я могла заметить, что один был крупнее, выше другого и шире в плечах. Он скрылся за кустом и исчез из моего поля видения, но тут же появился, неся женщину на руках. С помощью напарника он переложил тело себе на плечо и понес как куль. Я смогла увидеть свисающие длинные темные волосы и руки без перчаток.

Мужчина добрался до дорожки, идущей между платформой и лесом, и направился по ней к дальнему концу платформы. Вдруг он остановился и осмотрелся — я нырнула в снег. Потом послышался окрик, в котором я разобрала слова: «Посмотри там… Сумку ищи». Тот, который поменьше, некоторое время что-то высматривал вокруг куста, потом, крикнув первому: «Есть!» — догнал его. В руках, насколько я могла разобрать, была небольшая женская сумка или предмет, похожий на женскую сумку. Через пару секунд они скрылись за платформой.

Скорее всего, они дошли по дорожке до ее конца, пересекли железнодорожные пути и вышли на начало дороги к университету. Похоже, там была припаркована машина, потому что я услышала звук заведенного двигателя, и через некоторое время все стихло.

Я откинулась на спину и боялась встать: а вдруг убийцы не уехали, и зачем-то вернутся. Почему-то я была уверена, что это убийцы, а женщина, которую они унесли, жертва. Но зачем им тогда ее уносить? Резонный вопрос. Спрятать? Зарыть? А может, она вовсе не жертва, и вообще не мертва. Но вот в это мне верилось мало. Перед глазами стояла картина стройной женской ноги в тонком чулке, на которой лежал и не таял снег. Нет, я явно начиталась детективов и мне все это померещилось! Да еще усталость, тревожные мысли… Мало ли что привидится…

Издалека послышался звук подходящей электрички. Я обрадовалась. Звук возвратил меня к реальности, и страх стал понемногу уходить. Я решила дождаться людей, которые сойдут на станции и пойдут в мою сторону, чтобы с ними вместе дойти до нашей улицы. Тогда страх развеется окончательно.

Из электрички никто не вышел… Я с трудом поднялась и почему-то направилась обратно, в сторону куста, чтобы убедиться в реальности происходящего. Обойдя его, я посмотрела на место, где лежало тело. След от него еще был виден, но совершенно ясно, что уже через час он полностью исчезнет под снегом. Я осмотрела все вокруг — ничего нет, только снег. В любом случае ничего не разобрать толком, света с платформы явно недостаточно. Даже если какие-то предметы и остались лежать вокруг места, где было тело, все уже занесло снегом. Мартин ходил вокруг меня, обнюхивая и снежную вмятину, и сам куст. Вдруг он, поскуливая, попытался залезть мордой прямо внутрь куста. Я присмотрелась и увидела небольшой предмет, застрявший между ветками. Им оказалась небольшая книжка, похожая на записную. Там же, в середине куста, валялся маленький карандашик на оборванной цепочке золотистого цвета. Я сунула книжку с карандашиком в карман, мы с Мартином развернулись и поспешили к дому.

Через пару минут мы уже были на нашей освещенной улице. Снег продолжал идти, но, казалось, природа не одобрила произошедшее, не соответствующее той красоте, которую она подарила, и погода начала меняться. Поднялся ветер, сметая кружево с крон, снег стал колючим, легкий мороз все больше ослабевал, проступало предчувствие оттепели. «На дорогах будет кошмар завтра», — уныло подумала я.

Дома я еле добралась до постели и, несмотря на изрядную порцию полученного перевозбуждения, уснула как убитая, чего со мной давно не случалось.

Утром в суете сборов яркость происшествия стерлась, но было ощущение другого состояния жизни — фоном все время проступала картина стройной женской ножки в лакированной вечерней туфле, и я совершенно не знала, что с этим делать.

Двигаясь в плотном утреннем потоке машин, я продолжала размышлять — стоит ли нанести визит в полицию, ведь ни одного факта! Кроме рассказа о моем вечернем приключении, мне принести нечего. Записная книжка, которую я нашла и успела мельком просмотреть, была совершенно новой и совершенно пустой. Ни одной записи, надписи, подписи и всего прочего, именуемого словами с этим корнем. Более того, как часто бывает у новых книг, красивая кожаная обложка была продублирована легкой бумажной, которая размокла от снега совершенно. Я не прикасалась к предмету голыми руками, но у меня были большие сомнения, что какие-либо другие отпечатки пальцев могли сохраниться на вымокшей бумаге.

Но, надо признаться, была еще одна причина, по которой я убеждала себя в бесполезности этого визита: я очень боялась. Я прекрасно помнила охвативший меня ужас, а любой публичный рассказ о моем приключении открывал меня как свидетеля. «Знают два, знает свинья» — вспомнила я. Я живу одна в большом доме, на довольно глухой улице. Сигнализации у меня нет. Я очень боялась открыться где бы то ни было и кому бы то ни было, что стала свидетелем преступления и видела преступников. И хотя, если подумать, я ничего толком не поняла и даже опознать бы никого не смогла, — но попробуйте, расскажите это тем двоим! Сильно сомневаюсь, что им это понравится, и они оставят этого самого свидетеля и саму ситуацию на произвол судьбы. Короче, страх прочно укоренился во мне.

Но, понятно, оставлять этого тоже нельзя. Я искала способы сообщить об увиденном. Можно написать анонимное письмо в полицию с описанием события вчерашнего вечера — но это будет еще более бесполезно, чем визит. Можно поговорить по телефону, не называя себя и объяснив, почему. Это пока мне нравилось больше всего. Но здесь есть опасность попасть на какого-нибудь недобросовестного или, напротив, особенно добросовестного дежурного, который не соединит анонима со следователем. И вообще, телефон в наше время прослушать ничего не стоит, если кто-то задастся этой целью.

В общем, я не знала, что делать. А если не знаешь, что делать, надо у кого-нибудь спросить.

Я решила поговорить с друзьями.

ДРУЗЬЯ

У меня есть друзья! Я не знаю, что точно означает это слово — друзья. Когда его употребляют в разговорах другие люди, мне не всегда кажется, что его можно применить к моим друзьям.

Мои — это несколько семейных пар, с которыми мы связаны многими годами жизни. Мы не очень часто звоним друг другу, еще реже видимся. Я даже периодически забываю поздравить их с праздниками и днями рождения. Потом звоню, извиняюсь, стараясь посмешнее выставить себя в этой ситуации. И они смеются вместе со мной, прощают мне не только это, но и мою взбалмошность, возбудимость, мои жалобы, слезы, забывчивость — и много еще всего, за что меня можно прощать! Мне с ними всегда есть о чем поговорить, и говорится легко. Можно поразмышлять о жизни и посетовать на нее, поплакаться на беды и печали. Теперь, когда мужа больше нет, — это мои тылы, и я стараюсь не беспокоить их слишком часто своими проблемами.

Когда я остро нуждаюсь в них — они рядом. Мои друзья не пойдут за меня в огонь и в воду, не предадут свои семьи, не разорятся ради меня, не отрежут себе руку. Но всегда подставят плечо. Они — мои психологи, кредиторы и советчики. Они знают всю мою жизнь, все мои беды, грехи, радости и успехи. Они вплетены в канву моей жизни. Они любят и жалеют меня. Сами они в меньшей степени дают повод жалеть себя, по двум причинам. Во-первых, все они мудрей меня по жизни и умеют воспринимать ее более философски, чем удается мне. Во-вторых, никто из них не одинок. Все они — пары. И все удачные. Одна из них — это Вера и Сергей.

С Верочкой Голубевой мы познакомились на первом курсе на картошке, куда отправляли на целый месяц весь набранный поток студентов. Я, родившись в ближайшем пригороде Питера, тогда Ленинграда, всю жизнь просидевшая за уроками и любимыми книжками, мало знакомая с подростковой тусовочной жизнью, чувствовала себя жуткой провинциалкой в окружении «продвинутых», не закомплексованных ровесников. Кровать Верочки была как раз напротив моей, когда мы жили в бараке на картошке. Увидев ее в первый раз, я была совершенно очарована. Невысокая, изящная, очень красивая, женственная и, главное, совершенно необычная девочка. Единственная дочь очень высокопоставленного родителя, которую привозили в совхоз на машине, всегда изумительно одетая, из поездок домой привозившая множество предметов, улучшающих комфорт нашей барачной жизни. При этом у нее не было ни тени явного высокомерия: дружелюбная ко всем без исключения, или, по крайней мере, сдержанная — она очаровала меня. Я смотрела на эту представительницу советской «золотой молодежи» как на отсвет какого-то другого мира, который был настолько далек, что даже не манил…

Она жила в районе города, который был ближе всего к этому пригородному совхозу, поэтому на выходные она отправлялась домой и несколько раз приглашала меня помыться и переночевать.

Я впервые увидела финскую мебель и сантехнику, японскую посуду в ежедневном обиходе. Поразилась, как, оказывается, все это удобно, продуманно, как облегчается повседневность. Причем было видно, что никакого фетиша из этого не делается. Просто родители имели к этому доступ, могли себе это позволить и получали от этого удовольствие. Ложась спать, она подошла ко мне в шелковой умопомрачительной ночной рубашке с двумя флаконами духов с вопросом: «Чем душиться будем на ночь?»

Французские духи я даже никогда не видела. А то, что на ночь можно тратить духи, да еще французские, было выше моего понимания.

Мы были в разных группах и на разных потоках, поэтому совсем не общались в институте и, встречаясь в коридорах, просто здоровались.

Мне всегда было приятно смотреть на нее. Она очень красиво и необычно одевалась и всегда выделялась в любой толпе. Высокая кичка, накрученная из темных блестящих волос прямо на макушке, глаза такого же цвета, всегда широко раскрытые, как будто в удивлении.

Все ее платьица, юбочки и кофточки были настолько милыми и привлекательными, настолько ей шли и выделялись из общего фона, что сразу привлекали взгляд. Я до сих пор помню ее вязаное, плотно облегавшее ее очень женственную фигурку коричневое платье, на котором были вывязаны осенние — желтые, красные и зеленые — кленовые листья. Позже выяснилось, что все это результат фантазии и золотых рук ее самой и мамы. Конечно, возможности семьи также играли свою роль. Много лет спустя Верочка показывала мне несколько отрезов чудесных тканей, привезенных отцом из своих зарубежных командировок и сохранившихся невостребованными. Ему всегда давались указания не покупать одежду, потому что обязательно купит совсем не то, что носят его девочки — жена и дочь. Одобрялись ткани, пряжа, дорогие мелочи.

У нее я впервые увидела бытовой калькулятор. Отец привез из командировки в Японию. Весь курс пользовался им, она никому не отказывала.

На третьем курсе мы обе вышли замуж и совсем потеряли друг друга. По окончании учебы мы с мужем были распределены на крупное оборонное предприятие. После месяца работы весь мой отдел и меня в том числе, как водится, послали в колхоз на какие-то работы. И в электричке рядом с моей начальницей я неожиданно увидела Верочку, с такой же тяпкой, как у меня. Первой реакцией был вопрос: «Ваша организация тоже в колхоз едет?». Этим вопросом я вызвала хохот моих сотрудников. Оказалось, что Верочка была распределена в тот же отдел, что и я. Ее более позднее появление на работе после защиты диплома было вызвано особенно долгим оформлением на работу, поскольку она провела последипломный отпуск за рубежами нашей советской родины, и первый отдел проявлял бдительность. Отпуск был отцовским подарком. И не просто по поводу окончания института, а его блестящего окончания — с красным дипломом. Да, ко всему прочему, Верочка была еще и умницей. И ее отец — стройный и высокий красавец — был директором по науке нашего объединения.

Было очевидно, что ее ожидала блестящая жизнь и карьера. И вполне заслуженно.

В отделе мы сблизились окончательно и уже навсегда. Мы вместе работали, бегали «по тряпочкам», вместе пережили схожие проблемы со здоровьем, вместе лечились, «делились» врачами. Признаюсь, я не только многому училась у нее, но и кое-что просто слизывала. Я научилась хорошо вязать, шить, перенимала ее отношение к одежде, к работе, к людям. Я была совершенно другой, чем она, и поэтому перемалывала под себя полученные уроки, которые считала важными. Она, безусловно, влияла на меня очень положительно, как, собственно, и все мои друзья. Сейчас это я очень хорошо понимаю и сожалею, что рядом с моей дочерью нет таких людей. Верочка часто была и жесткой, и обидчивой, мы, бывало, и дулись друг на друга, — но в целом это ни на что не влияло.

Через пару лет Верочка развелась с мужем, не выдержав высокомерия и снобизма как его самого, так и его родителей, также очень высокопоставленных личностей. И впоследствии вышла замуж за своего начальника, Сергея. Развод стал серьезным психологическим испытанием для нее, она заболела, долго лечилась. Потом родились дети, было безденежье девяностых годов, болезни детей. Она оказалась необыкновенной мамой, исключительно жертвенной и умной. Полностью погрузилась в дела детей и мужа, забросив диссертацию, карьеру и работу инженера вообще. Ради детей она получила второе высшее педагогическое, выучила английский, работала валеологом в каком-то институте. И, как все в жизни, делала все это талантливо и с полной отдачей. Была приглашена в какой-то институт преподавать, написала книгу по практической валеологии в соавторстве со своим руководителем по работе. Полагаю, что в действительности она и была ее настоящим и единственным автором… Сейчас она мама троих детей, очень располнела, внешне постарела. Похоронила маму: три года самоотверженно боролась с ее болезнью. Теперь заботится о совсем старом уже отце, таком же красивом, стройном и высоком, как раньше, — но начавшем стремительно терять память.

Но она осталась все той же Верочкой Голубевой, веселой выдумщицей, умеющей сделать праздник из чего угодно, все так же любящей «пройтись по тряпочкам», настойчиво добиваться решения любых проблем, жить «вкусно», азартно.

Всем моим друзьям — умным, талантливым, ярким — достались непростые и непредсказуемые судьбы, несмотря на очевидную, казалось бы, их предсказуемость на старте. Чтобы рассказать о них, нужно создать сагу. И, думаю, она была бы небезынтересна. Побарахтавшись немного в воспоминаниях, я достала телефон и выбрала номер Веры.

— Верочка, у меня все в порядке, но надо срочно встретиться. Когда вы дома? Я заеду после работы? — выпалила я.

— А что случилось? — Верочка оценила ситуацию — обычно мне хватало телефонного разговора.

— Нужно обсудить кое-что, срочно! Собираю совет.

— В Филях… — пробормотала Верочка, задумываясь… — Сегодня пятница? Могу только сегодня, выходные заняты. Сможешь?

— Принято! Только не готовь ничего…

После работы я поехала на совет.

«СОВЕТ В ФИЛЯХ»

— Алиссон! Как я рад тебя видеть, — Сережа облапил меня, не успела я войти. — Как доехала?

— С трудом! Кошмар — грязь, пробки, минут десять только поворачивала к вам на Космонавтов.

— Так, чай, зима! А этот поворот и правда тормозной, — Сережа забирает у меня куртку. — Я научу потом, как быстрее проехать.

— Антонова, — слышу голос Верочки из кухни. — Хватит обниматься, давай на кухню, а то мне скоро деда кормить. — У Веры сохранилась институтская привычка обращаться по фамилии.

— Ура! Еще и есть дадут, — радуюсь я.

— Ну, что случилось? — спрашивает Сережа, когда мы уселись за столом.

Рассказываю про свое вчерашнее приключение. И об ужасной, не отпускающей меня тревоге. Слушают, распахнув глаза.

— Ну, и что мне теперь делать? — я закончила рассказ, описав мои сомнения по поводу обращения в полицию.

— Н-да, Антонова, угораздило же тебя, — наконец произнесла Вера. — Ты уверена, что тебя никто не видел?

— Нет, конечно, может, кто-то на электричку шел и заметил мои перемещения — был момент, когда я ничего не помнила от ужаса. Может, с ними еще кто-то был, кто на стреме стоял — я не знаю. Когда я за насыпью сидела в кустах — вероятнее всего, меня не было видно; но мои перемещения бегом от куста, потом обратно, или просто как я гуляла с собакой до этого — мог видеть кто-то, кого не видела я. Сначала, потому что внимания не обращала; потом, потому что ужас напал.

— В полицию, конечно, надо идти… — задумчиво начала Вера…

— А ты уверена, что женщина была мертвой? — прервал ее дотошный Сергей.

— Пульс же я не проверяла! Но очень похоже. И не потому, что снег на практически голой ноге не таял, а по тому, как ее несли — как мешок! И эти болтающиеся руки…

Напряжение последних суток вдруг отпустило, и я разрыдалась, неожиданно для себя.

Сердобольный Сережа расстроился, вскочил, куда-то вышел, принес коньяку.

— Я за ру-у-у, за рулем, — всхлипывала я.

— Да, ладно, Вера, какая тут полиция! — громко возмущался он. — Ты посмотри на нее! Она и так еле дышит, еще эти ее ремонты, и работа, а полиция — это тебе еще одно приключение с осложнениями! Алиссон, брось ты все, забудь, тебя никто не видел, и ты никого не видела! Плохо, конечно, но ведь сломаешься! Сломаешься раньше времени — вон, будешь как наш дед в лучшем случае. Если вообще выживешь, когда бандюганы тебя вычислят. Выпей коньяку! — почти крикнул он.

— Ну что ты несешь, — тихо проговорила Вера. Она встала, подошла ко мне, взяла мою голову и притянула к себе. Упершись в мягкую толстую Веру, где-то между ее животом и грудью, ощущая ее мягкую руку на моей голове, я почувствовала себя дома, в настоящем доме, где любят, ждут, защитят… Мне стало тихо, уютно, и я не хотела вылезать…

— Алискин, солнышко мое, ты просто испугалась, но все пройдет, это нервы, все хорошо, ты с нами. Злые дядьки испугали бедную девочку. Давай коньячку выпьем, останешься у нас, переночуешь, завтра выходной, поедем к тебе вместе, — ворковала Верочка.

— У меня Мартин негуляный, — пробурчала я в Верин живот.

— Ох, Антонова, развела живность! Поросят всяких, — резко меняет тон Вера. Я прыснула сквозь слезы и отодвинулась от Вериного живота.

— Нет, правда, я поеду; я что-то расклеилась, — сейчас легче. Спасибо вам, дорогие.

— Куда ты в таком состоянии! — возопил Сережа.

— Ничего, я часто в таком состоянии; а сейчас мне и вправду легче. Вере деда кормить… Вы подумайте; я позвоню завтра, поговорим.

Верочка опять ко мне подошла, погладила. — А в полицию идти надо…

— Вера! — возмущенно воскликнул Сергей.

— И побыстрее, не затягивай, — не обращая внимания на возглас Сергея, продолжала Верочка, — вдруг там какие-нибудь следы остались. Ты же все равно не сможешь жить с этим. А в полицию тихонько сходишь, все расскажешь, — продолжала тихо говорить Вера, поглаживая меня по голове. — Завтра выспишься, выходной, зима, в саду работать не надо. Ничего не делай и пойди потихоньку в полицию. Никаких документов не подписывай. Просто расскажи все следователю и скажи, что очень тревожишься и не хочешь никаких заявлений писать. Отдай им эту головную боль — и все, и забудь. Мы утром приедем и вместе пойдем. Сейчас прости, из-за деда не могу с тобой. Но утром мы с Сережей приедем.

— Да что ты, Верочка, не надо! У тебя завтра дел по горло, к врачу надо с дедом. А в полицию я пойду, ты права, не смогу с этим оставаться… да, так и сделаю.

После всплеска эмоций я почувствовала жуткую усталость, до полного бессилия. Ох, гулять нынче Мартину по участку…

Ребята проводили меня до машины.

— Доедешь — позвони! — наставлял Сережа.

И снова дорога… Потоки реагентовой жижи… Мимо проносятся джигиты на небюджетных автомобилях, обдавая машину тучами темных брызг. Дворники елозят по стеклу в попытке расчистить постоянно окатываемое грязью стекло… Подъезжаю к дому, заезжаю в гараж, вхожу в дом…

Добраться бы до постели. Надо выспаться, мне завтра идти в полицию.

В ПОЛИЦИИ

Здание районного УВД находилось совсем рядом с моим домом — в конце параллельной улицы, упирающейся в «настоящий» город, около станции электричек. Большое современное здание было построено три года назад и вместило все разрозненные службы полиции района. Расположенное на углу двух улиц, своим основным фасадом оно выходило на перекресток. Большой стеклянный фронтон был украшен огромной двуглавой птичкой. Просторный двор был уставлен полицейскими машинами, а на крыльце всегда находился какой-то народ, в том числе и в форме.

Я поднялась по ступенькам и вошла. В холле я подошла к дежурному.

— Слушаю вас.

— Мне надо поговорить со следователем.

— А по какому, собственно, вопросу.

Я немного помялась:

— Мне кажется, я была свидетелем преступления.

— В таком случае вам нужно все описать сначала, подписаться, поставить дату и…

Я не дала ему договорить:

— Я ничего писать не буду. Мне надо поговорить со следователем.

— Каким следователем? — устало спросил дежурный.

— С любым.

— Ваша фамилия, место регистрации.

Я назвалась.

— А вы понимаете, что сегодня суббота, вообще-то выходной?

— Уважаемый полицейский, — я рассердилась, — вам что, не нужна помощь населения в наведении порядка в районе? Я тоже работаю, у меня только два выходных, и не надо говорить, что ни одного следователя в управлении нет.

Он вздохнул, поднял трубку, отошел от окошка в перегородке, отделяющего посетителей от дежурного, и о чем-то поговорил с невидимым собеседником. Потом подошел к окошку и выписал мне пропуск.

— 209 кабинет, следователь Пряха, — пробурчал он недовольно.

«Пряха! Прелесть какая!» — подумала я и пошла искать кабинет. На двери кабинета 209 была табличка «Следователь, майор Пряха Иван Авдеевич».

«Ох! Он еще и Ваня!» — я вздохнула, постучалась и вошла. Довольно большой кабинет, с письменным столом в торце, перед ним пара стульев, рядом сейф. Вдоль одной стены комнаты несколько шкафов со стеклянными дверцами ломились от папок. А вдоль другой — длинный стол в окружении большого количества стульев. Видимо, для совещаний.

Майор Пряха сидел за рабочим столом перед компьютером и одним пальцем что-то пытался вколотить в клавиатуру.

— Здравствуйте, посидите пять минут, надо закончить.

Я даже обрадовалась отсрочке, присела на указанный стул, незаметно рассматривала майора и настраивала себя на разговор. Я смотрела на следователя, пытаясь угадать, насколько он способен проникнуться моей тревогой и поверить в произошедшее. Мне очень хотелось убедить его открыть дело и начать расследование — или добиться его открытия, если не он принимает эти решения.

Однако первые впечатления не обнадеживали. Облик майора Вани Пряхи, на мой взгляд, полностью соответствовал его имени. Невысокий, насколько я могла судить по сидящему человеку, реденькие бесцветные волосы, круглое лицо, маленькие глазки непонятного светлого цвета… Нет, его внешность не была ни уродливой, ни неприятной. Она была никакой. Форма сидела на нем как-то странно, как будто с чужого плеча, и выглядела помятой. Мне, по десять часов в сутки сидевшей за компьютером, было удивительно смотреть, как он мучает технику, пытаясь что-то там закончить. Я чуть было не предложила ему помощь, но благоразумно сдержалась.

Наконец, он закончил свой тяжкий труд и обратил на меня внимание.

— Следователь, майор Пряха, — глухо представился он. — Что у вас случилось, — он заглянул в бумажку на столе, — Алиса Абрамовна.

— Аркадьевна, — поправила я

— Что Аркадьевна? — он не понял.

— Моего отца звали Аркадий, — пояснила я.

— Извините, — пробурчал он. — Так что у вас случилось?

— Мне кажется, что я была свидетелем преступления, ну, или его последствий…

— Расскажите подробнее.

Я рассказала подробнее, опустив описание красоты вечера и охватившего меня ужаса.

— Видите ли, я очень встревожена судьбой этой женщины. Я понимаю, что никаких следов там, скорее всего, не осталось, кроме вот этой записной книжки и карандашика, которые я нашла в кустах. Мне кажется, что при падении сумка раскрылась и из нее многое выпало. Именно поэтому второй человек задержался около куста, пытаясь собрать все рассыпанное. А книжка залетела в куст и ее не было заметно. Я бы тоже ее не заметила, если бы Мартин не нашел.

— Кто такой Мартин?

— Это моя собака.

— Вы же сказали, что были одна.

Я недоуменно посмотрела на майора.

— Мартин моя собака, мы с ней гуляли, — тоном терпеливой зануды повторила я. — Что бы еще заставило меня забрести к парку поздним вечером!

— А почему вы гуляете с ней в такое время? — полюбопытствовал майор.

— Я работаю в городе, приезжаю поздно.

— Покажите книжку.

Я положила книжку, уложенную в полиэтиленовый пакет, на стол.

— Посидите минутку, посмотрим, не осталось ли там чего интересного.

Он взял пакет и вышел. Вернувшись довольно быстро, он сказал, что никаких «пальчиков» на книжке не обнаружено.

— Не мудрено, бумажная обложка была совсем мокрая, вряд ли что-то могло сохраниться, — я пожала плечами.

— Хорошо, — подытожил Пряха. — Вы готовы подъехать к тому месту еще раз? — спросил он.

— Конечно! — обрадовалась я. Мне показалось, что это явный признак того, что следователь заинтересовался, и дело будет открыто.

Он вызвал оперативную группу, и буквально через десять минут милицейская машина припарковалась в конце нашей улицы. Мы прошли до железнодорожного полотна, и меня попросили указать на куст и остаться на месте, не переходя железной дороги. Майор с двумя полицейскими подошли к месту происшествия и приступили к работе. Через полчаса, оставив оперативников у входа в парк, он вернулся и попросил показать, где, по моему мнению, находилась машина, звук которой я услышала. Осмотрев площадку перед платформой, майор Пряха предложил мне вернуться в управление.

— Беглый осмотр места пришествия ничего не дал, — констатировал майор. — Ребята еще поработают там немного, но шансов найти хоть малейшее напоминание о том, что там лежало тело, мало.

— Я понимаю, — удрученно проговорила я. — Снегопад, оттепель, потом опять снег. Но оно там было! И, скорее всего, мертвое!

— А почему вы так решили? Что это было именно мертвое тело?

— Понимаете, на женщине были очень тонкие чулки. Даже в недостаточном свете огней платформы я смогла заметить родинку на ноге женщины, настолько они были прозрачные, тонкие. Снег ложился на ногу и не таял!

— Ну, это еще ни о чем не говорит. При сильном охлаждении увеличение теплопотерь с поверхности тела менее выражено. Мелкие сосуды поверхности тела спазмируют, и нарушается кровоснабжение кожи. Это, конечно, очень плохо, может наступить гипотермия, но это не означает, что человек непременно погибнет. Между прочим, гипотермии способствует и состояние опьянения. Может, женщина просто пьяная, вышла из электрички, упала в сугроб. Ее хватились родственники, предположили, где она может быть, нашли и увезли. И ничего зловещего здесь и нет вовсе.

Этот монолог дался бедному Пряхе с трудом. Говорил он очень неловко, плохо понятно и был даже трогательным, стараясь разъяснить мне тонкости человеческого замерзания. Бесконечные «это», «как это», «м-м-м», вставленные в речь, мешали восприятию и требовали напряжения. Но одно я поняла — дело открыто не будет. Я не стала убеждать его, что родственники не носят тело, как мешок с мукой.

Итак, мне вернули найденную книжицу, — и, потеряв полдня драгоценного выходного, я вернулась домой немного расстроенная, но все-таки с облегчением: я сделала все, что могла. Я позвонила Верочке и отчиталась о проделанной работе. Я не удержалась от описания следователя, и мы обе похихикали над зайкой-Пряхой. Настроение окончательно поднялось, напряжение последних дней спало, и мы с Мартином погуляли с большим удовольствием. В парк я не пошла, чем вызвала неудовольствие Мартина. Наглец встал на улице носом в сторону парка и поскуливал на все мои призывы, оглядываясь, но не двигаясь с места. Пришлось применить крайнюю меру — поводок. Я потянула его в сторону университета, и он ныл полдороги, пока я его не отстегнула, и успокоился, только вспугнув пару сорок и помчавшись за ними через кусты. Через пару минут он подбежал ко мне и уткнулся носом в колени, извиняясь. Я растрогалась.

— Ну, хорошо, милый, завтра утром пойдем в парк, но только когда станет светло, и желательно, чтобы на платформе было побольше народу. Надеюсь, никого ненужного нам мы не встретим.

Хвост вильнул и опять исчез в кустах.

НЕНУЖНАЯ ВСТРЕЧА

Всю ночь опять шел снег, но утро было прекрасным! Тучи разошлись, и впервые за много дней сияло солнце.

Злодей Мартин все утро напоминал мне о моем обещании. Сначала стягивал с меня одеяло, потом поругался с Кубриком и, наконец, демонстративно улегся посредине кухни на самом проходе и не спускал с меня глаз, пока я резала куриное мясо для кошек, пила кофе, убирала посуду. Он мешал проходу и не делал ни малейшей попытки убраться с дороги. В общем, лежал над душой. Выхода у меня не было! Закончив дела, я произнесла, наконец, заветное слово:

— Гулять!

Мы дошли до железнодорожных путей, я остановилась и прислушалась к себе: никакого предчувствия опасности, никакой тревоги или страха. Платформа была полна людей, собирающихся в город. На противоположной платформе, на стороне парка, куда приходили электрички из города, тоже были люди, солнце светило ярко, прекрасно освещая куст за путями, мимо него по тропинке вглубь парка скользнули пара лыжников и подростки с санями.

Пути перейти мы не успели, запищали предупредительные сигналы — подходила электричка из города.

И я, и Мартин, и мои внучки любим смотреть на проходящие электрички, только пес ведет себя неприлично — он машет хвостом, прыгает от восторга и громко лает, соревнуясь с поездом: кто громче.

Электричка прошумела мимо, и вдруг Мартин насторожился. Я проследила его взгляд и увидела на другой стороне путей, среди сошедших пассажиров, человека в черной куртке, по фигуре и походке очень напоминающего того, кого я видела и испугалась в тот злосчастный вечер.

Сейчас пугаться было нечего — позднее утро было солнечным и ярким, платформа полна людей, в парк по тропе идут люди, да и не видел никто меня, поэтому и узнавать некого. Но привлекать к себе внимание на всякий случай не хотелось.

Я натянула поводок, и мы с псом, пройдя небольшое расстояние до платформы, поднялись на нее и присоединились к ожидавшим поезда. Отсюда, с высоты платформы, было очень удобно наблюдать за подозрительной личностью. Большинство сошедших с поезда пассажиров уже перешло железнодорожные пути и направилось к улицам нашей деревни. Сама же подозрительная личность прошла немного дальше вдоль парка, подошла к тому самому кусту и начала внимательно осматривать снег вокруг. Нисколько не скрываясь, человек в черном присел и стал методично и неторопливо разгребать руками снег вокруг куста. Со стороны выглядело, как будто он что-то потерял и просто пытается найти. Теперь я уже не сомневалась, что это тот самый человек, который нес женщину. Таких совпадений не бывает.

Я подошла к расписанию — электричка в город придет через пять минут, все войдут в поезд, и я останусь торчать в одиночестве на высокой платформе как маяк, видимый со всех сторон. Надо срочно сваливать, пока поезд не пришел, и не дожидаться окончания его поисков. Да и Мартину трудно объяснить, почему, находясь около вожделенного для него леса, он торчит на платформе и до сих пор не разрыл ни одной норы и не грызет ни одной палки.

Я уже развернулась было к лестнице, чтобы спуститься и войти в парк с другой стороны платформы, как вдруг подозрительная личность отошла от куста, быстрым шагом перешла пути, поднялась на мою платформу и пошла в моем направлении. В груди непроизвольно екнуло, я быстро повернулась к нему спиной, взяла пса за ошейник и заняла место на платформе, где народ стоял поплотнее.

Личность, тем временем, быстрым шагом прошла мимо меня и окружавших меня людей. Я увидела его удаляющуюся спину. Он повернул голову, и я смогла заметить его профиль, правда невнятно и мельком. Я увидела черную щетину, прямой нос, жесткий подбородок. Быстренько отойдя от уже приготовившихся к посадке людей и проследив взглядом за удаляющимся человеком, я увидела, что, пройдя вдоль всей платформы и спустившись по лестнице с другого края, он подошел к стоявшей там машине. Машина завелась и, постояв еще пару минут, отъехала по единственной дороге, по которой можно подъехать к станции.

В этот момент запищали предупредительные сигналы, и вдали показалась электричка.

Конечно, я хорошо рассмотрела автомобиль и запомнила его номер.

*

Память у меня куриная, то есть никакая. Все время прогулки и по дороге домой я, как попугай, судорожно повторяла номер машины, чтобы донести его до бумаги, наивно полагая, что автомобиль может открыть полиции дверцу в коридор расследования моего происшествия. Увы, позвонив Пряхе по телефону, номер которого он мне любезно оставил, я поняла, что ошибалась, и происшествие так и осталось «моим». Я, похоже, рассмешила несмешливого майора своим предположением. Запинаясь и строя фразы по только ему понятным правилам, он втолковывал мне, что состава преступления нет, и я напрасно трачу его и свое время, подозревая бедного мужичка, который что-то потерял под кустиком, возвращаясь после баньки в соответствующем состоянии, получившего за это нагоняй от жены и пытавшегося восстановить мир в семье. Впрочем, это было только мое толкование его малопонятного спича.

— Иван Авдеевич, вы совсем мне не верите? — спросила я, наконец.

— Почему, верю. Я верю, что в стране коррупция и можно сажать каждого пятого чиновника, если не второго… Давайте рассчитаем всех на первый-второй и под каждого второго начнем копать… Понятно, о чем я говорю? На все есть правила и законы.

— Понятно… Но все-таки вы же можете определить владельца машины: вдруг он окажется страшным-престрашным бандитом, и у вас появится повод открыть дело? Это же не секретная информация, и вы не затратите на это много времени?

Пряха тяжело вздохнул:

— Да, могу, конечно… И не секретная, поскольку не является следственной тайной. Хорошо, наведу справки и позвоню вам, может, это вас успокоит…

— Да, именно этого я хочу! — воскликнула я.

Не прошло и получаса, как Пряха перезвонил и сообщил мне, что машина, десятилетний синий опель, принадлежит Семену Алексеевичу Коробову — женат, детей нет — зарегистрированному в деревне Мёдуши, Ленинградской области, и за последние десять лет провинившемуся перед законом всего один раз, превысив скорость, за что и был оштрафован. Штраф оплачен через два дня после его выписки.

— Теперь вы успокоились? — устало спросил он.

А что мне оставалось… Утро кончилось, пора было заняться уборкой и приготовлением хоть какой-то еды. Твердо решив выбросить все из головы и заняться делом, я уселась в кресло. На колени тут же забралась Машка и, включив урчальный аппарат, заглушающий шум холодильника, начала месить мои колени. В голове крутились мутные, плохо определяющиеся мысли. Мёдуши… Я знаю эту деревню. Примерно в двадцати километрах отсюда. Когда-то мы с дочкой ездили туда за грибами и набрали рыжиков.

Повинуясь все тем же малопонятным мыслям, я встала и кликнула Мартина:

— Вставай, лоботряс, выходные все равно пропали, сегодня твой день! Поехали в Мёдуши!

МЁДУШИ

Население Мёдушей составляет около ста человек. В паре километров от деревни расположено небольшое озеро. Мёдуши избежали участи многих маленьких деревенек, которые были покинуты своими жителями и в которых в лучшем случае остались доживать свой век несколько стариков. Произошло это благодаря близости к городу и, главное, тому, что на берегу озера было обустроено предприятие по выращиванию рыбы, где нашло работу большинство деревенских жителей. Какой-то советский чиновник районного масштаба, насмотревшийся подобных ферм в соседних скандинавских странах, решил, что у советских людей это выйдет не хуже, чем у буржуев, и надумал прославиться как рачительный хозяин. Закупив оборудование и мальков на деньги районного бюджета, лишив тем самым район новых дорог, ремонта школ и больниц, он настроил подобных ферм на всех прудах и озерах района. Однако все вышло, как всегда. Оборудование вскоре стало выходить из строя, рыбу воровали, мальки дохли, не получая необходимого ухода, поскольку на обучении работников было сэкономлено. Да и, правду сказать, зачем советскому человеку чужой опыт, советский человек горд, и не нужно нам было никаких уроков — невелика наука, сами с усами!

Рыбные фермы грустно окончили свое существование. Бюджет был опустошен, руководителя района срочно перевели на вышестоящую должность, а затраченные средства списали на полученный ценный опыт. Но некоторое время они все-таки просуществовали, и для Мёдушей это сыграло существенную роль. Рыбная ферма на соседнем озере продержалась дольше всех, проработав в каком-то виде до перестроечных времен. Затем ее постигла участь всех остальных хозяйств. Но времена уже были другие. Не все оборудование, пристани и садки успели сгнить, и ферма через некоторое время была выкуплена каким-то предпринимателем и восстановлена.

Я ехала по дороге, почти пустой по случаю зимы и выходного дня, и переваривала информацию, выкачанную из интернета. Нагулявшийся утром Мартин дрых на заднем сиденье. Разные мысли и воспоминания лезли в голову. Я вспоминала пустоту и разруху девяностых, думала о стариках и старушках в брошенных деревнях… И еще мне было очень жалко мальков.

Двадцать километров — это почти ничто для автомобиля на пустой трассе. Вскоре я увидела разрушенную церковь с поникшей маковкой и указатель «Мёдуши». Деревня располагалась вдоль дороги, как и огромное количество других русских деревень; но отличалась от прочих наличием второго ряда домов, через узкую разделяющую ряды улицу. И эта деревня так же начала преображаться, как преображаются сейчас многие из них — особенно расположенные около мегаполисов, жители которых скупают в деревнях дома для обустройства загородного жилья. Да и сами деревенские стали обновлять свои домишки, пользуясь появившимися новыми материалами и их относительной дешевизной. То тут, то там уже виднелись дома, обшитые сайдингом, с новыми крышами из ондулина или металлочерепицы. Ряд домов вдоль дороги разрывался небольшой площадью, в глубине которой располагалось типовое здание деревенского продуктового магазина. Точно такое же здание сельского магазина сохранилось даже в моей деревне и находилось на параллельной улице.

И все же чем-то эта деревня отличалась от многих, которые я только что проехала. Я припарковалась на площади и осмотрелась. Во-первых, внутренняя улица деревеньки и некоторые проезды между домами, которые были заметны с площади, были заасфальтированы и тщательно вычищены от снега. Во-вторых, здание затрапезного сельского магазинчика прекрасно отремонтировано, сделан пандус для колясок, крыльцо накрыто навесом. И — да! — заборы… Нет старых покосившихся заборов — непременного атрибута российской деревни. В Мёдушах почти все видимые заборы были новые, сделанные по одному образцу. Я обратила внимание, что деревенская площадь, если так можно назвать площадку перед магазинчиком, была также хорошо очищена от снега и обсажена ровным рядом живой изгороди, которую осенью тщательно подстригли. Стояли скамейки и урны! Последнее было совсем удивительно. Впрочем, может, я просто давно не бывала в деревеньках… только проезжала мимо, — а, проезжая мимо, много не увидишь…

Вдоль всех дорог в России — рыночки на ящиках, табуретках, а то и просто на земле на постеленной клеенке.

И Мёдуши были не исключение, но здесь для торгующих были сооружены небольшие прилавки с пластиковыми крышами, прикрывающие от дождя и снега нехитрый деревенский товар. Был разгар дня, и у прилавков стояло несколько закутанных бабушек.

Мой порыв приехать в Мёдуши был ничем не объясним. У меня не было ни одной мысли или идеи, что я, собственно, здесь собиралась найти. Даже если бы я и увидела знакомую машину, мне и в голову бы не пришло подойти и поинтересоваться… м-м-м, а чем, собственно? «Скажите, это не вы ли тащили женщину третьего дня около университетской платформы?».

Да я и расспрашивать никого не собиралась: «А не знаете ли вы Семена Коробова, он мне исключительно подозрителен!».

Напротив, все, что я знала точно — это что ни при каких обстоятельствах нельзя ни намеком выдать себя. Меня никто не видел, и никому и в голову не должно было прийти, что я интересуюсь кем-либо или чем-либо, имеющим отношение к тому происшествию или к его участникам. Я как бы приехала на разведку, зацепившись за единственную существующую ниточку, известную мне, связывавшую происшедшее с каким-то реальным человеком. Но что разведывать, я и представления не имела. Мне хотелось убедиться, что мое ночное приключение — не плод моего воображения, — на что явно, насколько он вообще мог быть понят, намекал Пряха. Что моя тревога — это не неврастения уставшей задерганной тетки. Впрочем, пусть неврастения, — но мне надо было убедиться в этом. Приключение не выходило из головы, мешало спать, воображение рисовало всевозможные сценарии происшедшего. Картины увиденного и пережитый ужас уже измучили меня совершенно. Я чувствовала себя в противной липкой паутине, которая вроде существовать и не мешает, но душит и сковывает каждое движение. Мне хотелось освободиться, и я интуитивно искала выход — лазейки, щелочки, проходы, в которые можно выскочить.

Об этом я размышляла, стоя у деревенского магазина. А вдруг в этой деревне что-то случилось, произошло какое-то событие, которое может быть именно той, искомой мною стрелкой, указывающей на выход из оплетшей меня паутины? Надо поговорить с местными жителями…

Бабушки с маленького рынка — вот кто мне нужен!

Оставив Мартина в машине, я подошла к прилавкам. Н-да, бабулек там как раз не было. Дородные румяные от мороза тетки торговали вязаными носками, маринованными и сухими грибами, разными соленьями и вареньями — я не очень обратила внимание на товар. Впрочем, одна бабушка была, расположившаяся у самого края ряда. Как два пузатых стража, перед ней стояли две трехлитровые банки с солеными огурцами.

Я взглянула на старушку — сердце мое екнуло и почти остановилось. Бабушка была исключительно похожа на мою собственную бабушку, мамину маму, моего милого ангела, мою бабунечку с Кубани, светлую память о которой я храню всю мою жизнь. Даже старенький пуховый платок был повязан точно так, как носила бабунечка — впрочем, наверное, как и очень многие деревенские бабульки. Старушка сидела за своими огурцами как нахохлившийся воробей на жердочке. Наверное, устала, бедная, такая родная…

В носу защипало, в глазах стало мокро. Я непроизвольно сделала шаг по направлению к ней, чем вызвала призывный оклик тетки, занимавшей место рядом:

— Дамочка! Дамочка! Так вам огурчиков? Берите мои! У баб Ани они мягкие и кислятина, а мои крепкие, острые; под водочку после бани — мужик крепче любить будет! Подходите, подходите, дешево отдам! — масляным голосом увещевала она.

От злости слезы мгновенно высохли! Я сделала восторженные глаза и громко возрадовалась:

— Да что вы! Кислые и мягкие? Мои любимые! Нигде не могу таких найти! Спасибо, что подсказали! Дай вам Бог здоровья! Баба Аня, а у вас только две банки? Я бы еще взяла парочку!

— Ох, доченька, дома еще есть, я недалече тут, — засуетилась бабушка, — не дотащить мне больше двух банок. Может, дойдешь, заберешь? А то подожди, я сбегаю…

«Доченька!» — Именно так обращалась к молодым женщинам моя бабушка.

Чтобы не защипало опять, я схватила банки и потащила к машине, за мной засеменила старушка. — Я недалече, недалече… Тут сразу за магазином…

Тетка еще минуту таращилась на меня в недоумении, потом, сбитая с толку, задрала подбородок и отвернулась.

Я положила огурцы на заднее сиденье, надела поводок на пса и, предупредив бабушку: «Подождите меня, я на секунду», — вернулась к прилавкам.

Держа Мартина на коротком поводке, я строгим голосом, но очень тихо объявила тетке:

— Гражданочка, а вы знаете, что нарушаете Закон Российской Федерации о рекламе? Вы позволяете себе некорректные сравнения с товаром другого продавца. Статья пятая! Это влечет наложение административного штрафа на граждан в размере от двух тысяч до двух тысяч пятисот рублей! Аккуратнее, аккуратнее, гражданочка…

Это был единственный пункт единственного закона, кроме правил вождения, который я могла процитировать. Просто как-то услышала разговор Верочки по телефону…

Я оставила обалдевшую тетку отмораживаться и поспешила к ожидавшей меня старушке.

*

Следуя за бабой Аней, я посматривала по сторонам в невнятной надежде увидеть знакомую машину в каком-нибудь дворе. Что бы я сделала, если бы увидела, даже не представляю. Но синей машины не было, как, впрочем, и какой-либо другой.

Дом бабы Ани находился сразу за зданием магазина. Такой же новый однотипный забор, как и большинство в деревне, а сам домик старенький: давно не крашенный, но с виду крепкий. А вот крыльцо к дому было новое, просторное, с навесом от дождя и пандусом для колясок.

«Ага!» — подумала я. — «Дети в доме есть, а значит, и родители. Что же заставляет ее торговать у дороги?».

— Баба Аня, я Мартина привяжу к крыльцу? — спросила я.

— В дом, в дом заводи, доченька, что же милой собачке мерзнуть!

Милая собачка в благодарность легонько боднула бабу Аню и завиляла хвостом. Любопытством Мартин переплюнет любую кошку. Я подозревала, что новый дом и новые знакомства были для него не менее интересными, чем прогулки по лесу.

Мы зашли в дом — чистенько, бедно… За столом, покрытым клеенкой, давно просившей замены, сидела девочка-подросток, лет двенадцати-четырнадцати, и что-то сосредоточенно писала в тетрадке. С ее левого и правого локтя на столе развалились две серые кошки. Они похлопывали по столу хвостами и сонно таращили глаза на тетрадку. Кошки блаженствовали — рокот их мурлыканья слышен был от двери. Но до моей Машки им далеко!

Услышав, что кто-то вошел, девочка подняла голову и посмотрела на нас. Нежное лицо, светлые волосы, распахнутые голубые глаза.

Российская, да и не только российская литература изобилует персонажами, описанными таким образом — «светлые пушистые волосы обрамляли ее нежное лицо».

Да, внешность девочки была, на первый взгляд, совсем обычной. В наших северных широтах много светловолосых девочек и мальчиков с голубыми или серыми глазами. Но я не могла оторвать от нее взгляд. Лицо просто лучилось радостью, светом, каким-то ощущением покоя. Я утонула в этих лучах, укуталась в них, мне стало тепло и спокойно — как будто дома, давно… раньше…

— Катенька! — воскликнула баба Аня. — Огурчики доченька у нас купила.

Она просеменила куда-то в соседнюю комнату, видимо, за другими банками.

— Ой! Собачка! Здравствуйте! А как ее зовут? Да вы проходите, пожалуйста, садитесь! — открыто улыбаясь, пригласила Катенька. — Вы не смотрите, что кошки на столе — они чистые, да и клеенка эта для них. Когда чай будем пить, я постелю скатерть.

Мартин подбежал к девочке знакомиться. Кошки, вытянув головы и перестав урчать, настороженно разглядывали большую собаку. Но и не подумали сойти со стола.

— А почему вы решили, что я беспокоюсь из-за кошек? У меня своих пять и, к сожалению, некоторые из них не поддаются никакому воспитанию и очень любят валяться на столе и именно на скатерти, на которой я пью чай. И страшно волосят при этом, — сказала я, подходя и присаживаясь. — И я всегда смущаюсь, когда заходит какой-нибудь гость и видит эту картину. Начинаю махать руками и возмущаться: «Ах! Ах! Безобразники!» — Подхожу к ним и тихонько глажу и прошу уйти. У меня есть специальные щетки для уборки их шерсти со столов, диванов, да и с людей, присевших на эти самые диваны.

Я рассказывала про своих кошаков, Катенька заливалась смехом, слушая меня, гладила Мартина, и мне было очень хорошо и спокойно. Прошло не больше пяти минут, но мне казалось, что мы уже давно сидим и разговариваем с удивительной девочкой, которая умеет излучать счастье и слушать взахлеб. Наконец, вернувшаяся баба Аня прервала нас:

— Вот, доченька, я в прихожей поставила три банки — ты возьми, сколько тебе еще хочется. А ну-ка, чайку, девоньки. Попьете с нами? Катенька, поставь чайник, а я чашки принесу; у нас и конфетки есть.

Катенька, немного оттолкнувшись, отъехала от стола. Инвалидное кресло! Как же я не заметила! От неожиданности глаза заполнились слезами и невольно вырвалось:

— Как же так!

Баба Аня, посмотрев на меня, грустно улыбнулась:

— Да, ножки у Катеньки парализованы, после аварии, — спокойно сказала она. — А ее родители в той аварии и погибли. Сынок и невестка.

— Вы так… так говорите об этом … — пробормотала я, пытаясь прийти в себя.

— Как? Спокойно? — улыбнулась баба Аня.

— Обыденно…

Баба Аня подошла ко мне, погладила по плечу: — Долго горевать грех, доченька. Вот и ты горюешь… Глаза у тебя больные… Нехорошо. Да кто мы такие, чтобы понимать, как нам лучше? У тебя детки есть?

— Да, — дочка, но она взрослая уже; у меня внучки…

— Вот когда она маленькая была, ты ее учила, наставляла. Сладкого много не разрешала, гулять без шапки не пускала, а она плакала — ведь плакала?

— Конечно. Рыдала, будто мир разрушился.

— Так он у нее и рушился! Понимаешь? Именно рушился! Но она же успокаивалась. А потом она стала старше и поняла, что мир на месте, и от такой ерунды плакать не надо совсем. Вот и мы так. Мы — дети, просто постарше. Человек и умирает ребенком. Мы думаем, что мир разрушился. Но мы же ничего не знаем. Для Бога мы дети. Только он знает, зачем нам все это и почему. Что же горевать. Хотя непослушные мы дети, горюем… Ох, горюем…

— Но как вы справляетесь!

— Так крест-то по силам дается, доченька! Взамен потерь что-то другое появляется… Вот нам помогают много, пенсия у меня хорошая, и у Катеньки… Да вот и огурчики продаю — мало-мало, а добавочка к пенсии…

— Да вы не думайте, что я ничего не умею, — с горячим чайником в руке в комнату въехала Катя. — Вот, посмотрите, какая у меня коляска отличная, сама едет или руками могу. А я и в огороде сама. Посмотрите, какие у нас грядки!

Катенька подъехала к окну, выходящему во двор, и поманила меня. Взглянув в окно, я увидела высокие грядки из плоского шифера, заваленные снегом. Расстояние между ними было достаточное для проезда Катиной коляски.

— А между грядками у нас плитка лежит, сейчас не видно из-за снега: коляска идет ровно и не вязнет. Вперед я на руках, экономлю батареи, а назад моторчик включаю. Я все сама в огороде делаю. Баба Аня совсем немного помогает.

— Я и с туалетом сама справляюсь, у нас везде ручки и приспособления, — восторженно хвалилась Катя. — А крыльцо наше видели? Арсений Андреевич в прошлом году сделал. И дрова нам Сеня привозит и раскладывает так, что мы почти не носим. И заходит часто. Я даже в магазин сама езжу, там можно въехать на коляске, и недалеко.

— Арсений Андреевич? Это кто? Сосед? Или родственник ваш? — скорее машинально, чем на самом деле заинтересовавшись, спросила я.

— Ну, не совсем… Хотя, конечно, сосед. Он живет примерно в километре отсюда, ближе к рыбной ферме. В усадьбе, — отозвалась баба Аня. — Да вы идите чай пить, уже все на столе.

Я обернулась — стол был застелен скатертью и на столе стояли чашки с дымящимся чаем, вазочка с конфетами, печенье. Катенька уже подкатила к столу, рядом с заговорщицким видом устроился Мартин, и все трое в ожидании уставились на меня. Я с радостью присоединилась.

Чай оказался с сухой малиной и мятой — с запахом лета, теплых листьев, скошенных трав…

— Катюшка малинку собирала и сушила, — рассказывала баба Аня, — мы малину посадили невысокую, обрезаем хорошо, вот она у нас и раскидистая, богатая на ягоды…

— Баба Аня, а кто у вас так деревню в порядок привел? Заборы, скамейки…

— А-а! Все спрашивают! Это Арсений Андреевич все заботится…

— Да что он, на все руки мастер, что ли?

— Да нет! — рассмеялась баба Аня. — Он рабочих прислал. Да и не сразу все сделалось-то. Сначала он площадь перед магазином в порядок привел, прилавочки вот нам поставил, чтобы не на ящиках сидели… Потом сельсовету помог магазин отремонтировать. И настоял, чтобы непременно для колясок удобно было. У нас на такую маленькую деревню три инвалида-колясочника. А уж потом и заборы нам сменил и дорожки заасфальтировал… А инвалидам всем коляски в самой Германии заказал и подарил. Но, кроме Кати — остальные это старики совсем…

— Да кто же он такой, ваш Арсений Андреевич? — меня уже пробрало любопытство.

— Здесь его и дед, и отец жили… Дом ему в наследство достался. Совсем развалюшка…

Баба Аня уселась поудобнее, сложила руки перед собой и рассказала мне историю появления в Мёдушах Арсения Андреевича Резникова. Впрочем, «появление» не совсем правильное слово… Он здесь часто бывал, навещая отца… А сам обосновался только лет пять назад. Его дед — Илья Алексеевич Резников — появился здесь после войны, построил себе дом в полутора километрах от Мёдушей, ближе к озеру, поскольку был нелюдим и любил рыбачить. Его мало кто помнил в деревне. Только несколько стариков вспоминали, что он продавал пойманную рыбу у дороги, где всегда торговали все деревенские. Он был, видимо, разведен, поскольку у него был сын, Андрей, который жил в городе с матерью. Сын приезжал только летом и всегда один. Когда Илья Алексеевич постарел и ослабел, Андрей стал приезжать чаще, привозил продукты, помогал. Их часто видели вместе на озере с удочками. Перед самой смертью старика Андрей почти месяц безвылазно провел с отцом. Сам и схоронил… Мать на похороны не приехала.

Получив дом в наследство, Андрей заколотил окна и двери и уехал домой, в город, и долгое время его в Мёдушах не видели. Появился он, когда на озере была построена рыбная ферма, и Андрей, как оказалось, был назначен заведовать рыбным хозяйством. Тогда-то его и узнали поближе в деревне. К этому времени он уже был женат и растил сына — Арсения. Жена, побывав в старом домике, категорически отказалась переезжать из города, мотивируя невозможностью оторвать сына от учебы, а себя от работы, и, конечно же, отсутствием удобств. Но Андрей — биолог по образованию, любивший Мёдуши, озеро, лес еще со времени своих посещений отца и увлеченный своей работой — не смог отказаться от предложения. Так и пришлось ему жить на два дома, — периодически наезжая в город, но основное свое время посвящая ферме, озеру и ремонту старенького дома.

Работал он увлеченно, и ферма по советским меркам была вполне благополучным предприятием, планы по поставке рыбы выполнялись и перевыполнялись, знамена победителей соцтруда завоевывались, и руководитель района горделиво отчитывался на всевозможных совещаниях, что его инициатива дает положительные результаты. Он нечаянно умалчивал, что ферма успешна только благодаря знаниям и упорству Андрея Ильича, его жесткому контролю за озером, недопущению пьянства и воровства, тому, что жители Мёдушей уважали его и очень держались за работу.

Почти все взрослое население Мёдушей работало на ферме. Муж бабы Ани также служил на ферме плотником. Он строил садки для мальков, загоны для взрослой рыбы, пристани.

Ферма работала даже после того, как все остальные хозяйства района уже закрылись. Андрей Ильич изо всех сил пытался сохранить ферму, бегал по начальству, выбивая финансирование, на свои деньги покупал корм для мальков; но в глухие девяностые такие маленькие, богом забытые деревенские предприятия мало кого интересовали. Рабочие фермы — как бы хорошо они ни относились к своему директору — после того, как зарплаты перестали выплачивать, вынуждены были податься на заработки в город. Семьи надо было кормить, ничего не поделаешь.

После закрытия фермы Андрей Ильич вернулся в город к семье, преподавал в Аграрном университете, но жить в городе уже не смог и через некоторое время вернулся в Мёдуши. Он устроился преподавать на биофаке в университете, благо ездить в университетский комплекс из Мёдушей было достаточно удобно. Писал статьи, пытался проводить исследования в еще не разрушенных садках брошенной фермы. И уже его сын, Арсений, приезжал навещать его, так же, как и он когда-то приезжал к своему отцу. История повторялась новым витком. Летом отца и сына видели иногда на пристанях старой фермы, где они подолгу беседовали, свесив ноги с мостков, купались, а иногда по вечерам сидели у костра тут же на берегу озера на территории фермы.

Арсений к этому времени давно окончил химический факультет университета, был женат, занимался бизнесом, как многие в эти годы. Он пытался организовать производство «каких-то пластмассок, которые придумал сам», как выразилась баба Аня. Видимо, он занимался производством полимеров, по собственным технологиям. По крайней мере, я так растолковала себе эту часть рассказа бабы Ани.

Иногда Арсений приезжал с женой и с маленькой дочерью, они жили у Андрея Ильича по нескольку дней, но никогда подолгу.

Андрей Ильич умер, не дожив нескольких дней до своего семидесятилетия, от инфаркта, случившегося в редкие дни его нахождения в городе. И, хотя ему была оказана вся необходимая помощь, — сердце, как оказалось, было исключительно изношенным, спасти его не удалось.

По завещанию он был похоронен на кладбище в Мёдушах рядом с отцом. Вся деревня была на похоронах. Количество пришедших людей, их искренние слова об умершем, теплота прощания, похоже, удивили его высокомерную, с точки зрения деревенских, жену. Впрочем, горе ее было искренним, и жители выражали ей теплое сочувствие, приглашали приезжать, предлагали помощь в ремонте старого дома. Она и правда приезжала с сыном и внучкой на могилку, ухаживала за ней, заходила в гости в некоторые дома, но помощи не просила, и дом стоял заколоченным.

Арсений не бросил бизнес после первых неудач: упорством он пошел в отца, — и настойчиво пытался наладить производство «пластмассок». На какое-то время жители Мёдушей потеряли его из виду. Жизнь потихоньку налаживалась, пустующие дома стали выкупаться, восстанавливаться. Появилось много городских, живущих в деревне только летом. Жители стали заводить коров, коз. Молоко, масло, сметана — все шло на продажу; также выручал лес, озеро, огороды.

И вдруг, лет шесть-семь назад, через деревню, по направлению к озеру, пошли вереницы машин, груженые строительными материалами. Появились и бригады строителей, которые жили во времянках около старой фермы и скупали все, что можно было купить у торговок на прилавках и в местном магазинчике. Пошли слухи, что ферму кто-то восстанавливает. Секрет раскрылся быстро. Дела Арсения Андреевича пошли в гору, он выкупил полуразрушенную ферму и намеревался возобновить дело отца. А потом появились и объявления о наборе работников. Дальше — больше. Машины с материалами пошли к старому домику, который был снесен, и на его месте стал строиться новый большой дом. Красивой решеткой был огорожен и начал обустраиваться участок. Ландшафтные дизайнеры за пару месяцев превратили заросший кусок поля в красивый и уютный сад. Было посажено множество деревьев-крупномеров, проложены дорожки, разбиты рабатки, заложен розарий. Плодовые деревья заняли отдельный участок сада, на том же участке нашлось место для аккуратной теплицы, разбиты грядки, дорожки вокруг них были замощены.

Не осталось в стороне и обустройство деревни. Старый асфальт — там, где он был — был заменен на новый. Были заасфальтированы все проезды между домами, отремонтировано здание магазина, посажены кусты вокруг деревенской площади.

Но особенно увлеченно баба Аня рассказывала о новом саде. Они с Катенькой как-то даже умудрились дойти до усадьбы — после всех изменений на участке Резниковых, к нему в Мёдушах прочно прикрепилось название «усадьба» — благо дорога была новая и ровная. Их пустили внутрь, и по уже мощеным дорожкам они обошли весь участок. Дом еще строился, но впечатление от преобразованного куска поля было огромным и осталось надолго.

При этом сам Арсений Резников редко появлялся на ферме и в усадьбе. По крайней мере, любопытствующим жителям деревни отвечали о большой занятости хозяина на своих заводах, расположенных в разных частях страны.

Еще через год строительство дома и его отделка были закончены, и хозяин переехал и обустроился в усадьбе.

— Арсений Андреевич очень заботится о наших Мёдушах, — продолжала рассказывать баба Аня. — И то сказать, и отец, и дед его почитай всю жизнь здесь прожили, душой приросли… Вот кровь и говорит. А деловы-ы-ые были оба, — протянула она, — Арсений в них пошел, только время ему другое вышло, силушку было где применить. Он как поселился здесь, так походил здесь по домам с этим своим… как его, запамятовала…

— Секретарем, — подсказала Катенька.

— Да-да, секретарем. Знакомился, значит. И еще предлагал всем заборы починить. Все, конечно, соглашались, задаром-то! Народ у нас небогатый… А нас с Катенькой даже и не спрашивал ни о чем… Пришел, посидел, с Катенькой поговорил… Ваню, мужа моего, вспомнил… По ферме еще отцовской запомнил… Про горе наше, похоже, рассказали уж соседи. Он ни о чем не спрашивал… А на следующий день приехали рабочие, стали крыльцо строить; да так с уважением к нам, все спрашивали, не мешают ли… Да куда там мешают! Сердце радовалось. У Катеньки-то коляска тогда старенькая была, тяжелая… Трудно было мне ее с крыльца спускать… Но не дома же девоньку безвылазно держать! То сама справлюсь, то соседи помогут! Но вывозили Катеньку! А тут такую дорожку сделали: она и сама стала выходить, — особенно летом.

— А скоро и коляску мне новую Лизонька привезла, которую Арсений Андреевич выписал, — восторженно дополнила Катенька. — Она легкая, удобная, мне совсем легко с ней! А еще Лизонька возила меня на обследование: говорят, можно операцию сделать. Я еще может, ходить снова буду!

Катенька разрумянилась от своей надежды и радости.

— А Лизонька — это… — начала я.

— Дочка Арсения Андреевича, — договорила Катенька. — Она часто ко мне заходит, только командировки у нее бывают по работе, вот уже несколько дней не видно и не звонит. Наверное, опять уехала.

— Вот видишь, доченька, — ласково продолжила баба Аня. — Хорошо всё у нас, справляемся…

— Ох, а сколько я вам за огурцы-то должна? — спохватилась я.

— Да сколько не жалко, — улыбнулась баба Аня. — А то бери так, доченька. Спасибо тебе, я и посейчас еще на базарчике бы торговала. И хотя за рыбкой много людей приезжает и к нам по дороге заглядывает, но все меньше, чем летом.

— Баба Аня, — вы простите, что я вас так называю, я не знаю, как вас по имени-отчеству, — пора мне уже. И вас задержала, и сама засиделась. Хорошо у вас. Но пора… А сейчас — могу я чем-то помочь? Я могла бы в магазин сходить, мусор вывезти; может, дрова принести?

— Да что ты, доченька; ты заезжай к нам, мы всегда рады будем. А если что нам нужно, то Семен Коробов — он работает у Арсения Андреевича в усадьбе — почти каждый день забегает. А «бабой Аней» я уже по гроб жизни буду, — рассмеялась она.

Коробов! Владелец темно-синего опеля! Работает в усадьбе! От неожиданности я не нашлась, что спросить у бабы Ани о нем. Тепло и уют их дома убаюкали меня. Мне казалось, счастье прошумело крыльями совсем близко. Не мое и не чужое, — вообще счастье, которое доступно всем, протянуть только руку. Но то ли руки коротки, то ли ухватить его духу не хватает. Увлекшись рассказом о Мёдушах, впечатленная судьбой этих двух женщин, их покоем и жизненной силой, я совсем забыла о цели моего посещения Мёдушей. Надо признать, что и цель была невнятная, но — вот он — Коробов! Единственная ниточка, связавшая мое приключение с каким-то реальным человеком. И что теперь делать, я не имела ни малейшего представления.

Распрощавшись с бабой Аней и Катенькой, оставив на табуретке в сенях «сколько не жалко» денег за огурцы, я подошла к машине, все еще находясь в некотором замешательстве. Пробыв в Мёдушах уже больше двух часов, я рисковала быть застигнутой теменью наступавшего зимнего вечера. И не в центре города, а на трассе, где освещены только деревушки, в двадцати километрах от дома, с невыгулянной собакой и с тремя банками кислых огурцов. Свет дня уже загустел, еще час — и наступит темнота.

На маленькой деревенской площади, с уже покинувшими ее торговками, еще не зажглись фонари, но в магазинчике освещение уже включили. Я стояла у своей машины, единственной на площади, и смотрела на отходящую от площади под прямым углом к трассе неширокую, асфальтированную и хорошо очищенную дорогу к ферме с установленным в ее начале указателем «Свежая рыба».

Пора было ехать домой. Я села в машину и направилась по дороге к усадьбе.

УСАДЬБА

Как баба Аня и говорила, километра через полтора от последнего дома в Мёдушах, прямо в поле, отделяющем деревню от озера и фермы, располагалась вотчина Резниковых. Я подъехала к участку, огороженному чугунной оградой, которая была слишком лаконична и изящна, чтобы быть дешевой. Этот участок среди поля, засаженный по периметру деревьями в тщательно продуманном небрежном беспорядке, выделялся как оазис в пустыне. Несмотря на отсутствие листвы, деревья мешали рассмотреть общий вид и планировку участка, но со стороны центрального въезда хорошо просматривался сам дом.

Я сама владелица дома, заложенного и спроектированного в глухие девяностые, когда ничего, кроме убогих кирпичных коробок, не получалось. Либо подводили архитекторы, либо не могли нормально реализовать проекты сами строители. Получалась либо помпезность, либо убогость. В моем случае было последнее. Назывались эти шедевры тогда непременно «коттеджами», что невероятно меня раздражало. Мне хотелось иметь хорошенький домик, а получился обыкновенный коттедж. Конечно, сейчас, когда культура строительства значительно выросла, можно многое исправить; и, может быть, мне и хватит денег и жизни на это. Но вряд ли.

Этот дом, который стоял сейчас перед моими глазами, казался мне архитектурным шедевром, если говорить об архитектуре небольших частных домов. Простота, сдержанность, гармония линий радовали глаз. Он представлял собой сочетание современности и классики. Темный кирпич и белая отделка напоминали бы о коттеджах Англии, но просторная терраса с безрамным остеклением, плоская крыша флигеля, широкие окна и очень лаконичное использование той самой белой отделки придавали дому очень современный вид.

Широкая мощеная подъездная полоса была проложена от общей дороги к просторной площадке перед домом и к навесу для автомобилей справа от дома. Под навесом стояли несколько автомобилей: очень серьезный мерседес, милый купер и старый синий опель, владельцем которого, судя по номеру, был Семен Коробов.

*

Я глазела на опель из машины — и глазела бы, наверное, еще некоторое время, соображая, что делать дальше — пока Мартин не захныкал, напоминая о себе.

— Прости, милый! — я вышла из машины, выпустила пса побегать. Все равно устраивать прогулку дома уже не успею. С радостным повизгиванием он помчался осваивать незнакомые места.

Я подошла ближе к решетке. Свет в доме не горел, хотя сумерки сгущались с каждой минутой; и было совсем не похоже, что его обитатели находятся внутри. «Воскресенье, вечер: нормальные люди ходят в театры, кино, к друзьям, — а не шастают по окрестным деревням», — подумала я.

Не успела я забыть эту мысль, как внезапно, даже немного испугав меня, вспыхнул свет, осветив дорожку к дому и террасу. Какая-то девушка выскочила из дома и быстрым шагом пошла по направлению ко мне, то есть к калитке ограды. Строгий деловой костюм, белая блуза, наброшенное на плечи пальто — она явно выскочила наспех. Я так откровенно рассматривала дом и машину, что приняла ее спешку на счет моего беспардонного любопытства — видимо, она увидела меня или в окна, или в камере видеонаблюдения и решила поинтересоваться, кто это шастает около дома.

Я смутилась, развернулась и пошла было к машине, стараясь не спешить, чтобы мои маневры не напоминали бегство, но вдруг девушка окликнула:

— Женщина, женщина!

Бедный, бедный гордый русский язык! Пламенные октябрьские революционеры среди множества бед, которые они натворили, — и которые мы разгребаем до сих пор, а большинство не разгребем никогда, — сотворили еще страшное ограбление русского языка, где навсегда исчезли все виды нейтральных обращений. Все сударыни, барышни, госпожи исчезли, утонувшие в революционной борьбе с буржуазными манерами — «А, етить твою мать, профессор! Иди сюда, выпей с нами!»

Эта потеря — отрыжка пролетарской культуры — навсегда заставит нас обращаться друг к другу по гендерному признаку или выискивать другие способы обращения к незнакомым. Дорогие мои донны, фрау, панны, синьоры и синьорины… Никогда, никогда нам не приблизиться к вашему очарованию, и останемся мы неведомыми женщинами и мужчинами, — по крайней мере, до момента знакомства.

Я обернулась на оклик, уже готовясь извиняться и оправдываться тем, что любовалась домом, как девушка опять обратилась ко мне:

— Вы по объявлению? По устройству на работу? — девушка запыхалась, ей было холодно, она говорила быстро и нетерпеливо.

— Д-да… — оторопело кивнула я.

— Так что же вы не звоните? Заходите, заходите, холодно…

— Я… я… Я с собакой!

— В этом доме живности больше, чем людей, — махнула она рукой. — Давайте и собаку!

Она нажала кнопку на пульте, и ворота отъехали в сторону.

— Заезжайте, ставьте машину под навес и проходите в дом, а я побегу, холодно.

Я окликнула пса, села в машину и припарковалась рядом с опелем. Мартин пробежал во двор своим ходом. Девушка исчезла в доме, и я немного рассмотрела опель. Машина как машина — старенькая, но чистая и совершенно не подозрительная. Никаких трупов или пятен крови не просматривалось.

Я прицепила поводок, и мы подошли к террасе, в глубине которой широкая, немного приоткрытая для нас дверь приглашала войти. Что мы и сделали.

Девушки нигде не было видно, и я остановилась, осматриваясь. Внутри дом был также безупречен в своей выверенной гармонии; и, главное, все было совершенно в моем вкусе. Просторная прихожая, пол покрыт светлой крупной плиткой; вверх уходила стильная современная дубовая лестница со стеклянным ограждением. Очень современно, ничего лишнего. Справа от входной двери стена была обшита дубовыми панелями, которые впоследствии оказались встроенным шкафом, слева три двери; из одной вышла давешняя девушка и пригласила войти.

Мы вошли. Комната оказалась просторным кабинетом с двумя большими столами, на которых возвышались мониторы известной фирмы. Системные блоки были, видимо, спрятаны в тумбах стола. Я присела на предложенный стул перед одним из столов, Мартин примостился у меня в ногах. Он был совершенно безмятежен. Он спокойно уселся рядом и весело смотрел на меня, ожидая распоряжений.

— Ложись и лежи тихо! — приказала я.

Девушка села за стол с другой стороны и представилась:

— Здравствуйте, меня зовут Светлана.

Светлана оставляла впечатление очень милой девушки — светлые волосы подстрижены в каре до плеч, серые глаза, приветливая улыбка. Тоненькая, высокая, стильно одетая, безупречный, почти незаметный макияж. Смотреть на нее было приятно.

— Алиса Аркадьевна. Здравствуйте, — ответила я.

— Где вы прочитали наше объявление?

Я замялась по понятным причинам. Впрочем, Светлана не стала дожидаться моего ответа:

— Но, в сущности, это неважно; давайте, по существу поговорим. Как указано в объявлении, экономку в дом мы ищем срочно, потому что наша экономка — Ольга Олеговна — к сожалению, вынуждена была на время уехать к матери. Сестре Ольги Олеговны, которая ухаживает за матерью, сделали операцию, ее надо подменить, и затянется вся эта неприятность не меньше чем на месяц. Поэтому в объявлении мы пока указали срок месяц, но этот период может затянуться. Раз вы пришли, значит, вас это устраивает? — она скорее констатировала, чем спрашивала, и затем продолжила:

— Дом большой, а хозяева слишком занятые люди, чтобы заниматься домашним хозяйством. Хозяин дома — Арсений Андреевич Резников, предприниматель. Елизавета — его дочь — экономист, работает в крупном холдинге, много занимается благотворительностью. Оба часто бывают в командировках, но, когда Арсений Андреевич в городе, он часто работает здесь, в том числе и проводит совещания. Поэтому безупречное содержание дома крайне важно и с деловой точки зрения. Его кабинет рядом с этой комнатой, которую мы называем офисом.

Я секретарь Арсения Андреевича; в мои обязанности, кроме всего прочего, входят кадровые вопросы. У него есть еще один секретарь, Константин; он обычно сопровождает Арсения Андреевича в деловых поездках, и сейчас они оба в очередной командировке. В доме на постоянной основе работают два человека — Семен Коробов и его жена Зоя Коробова. Раз в два дня приходит еще одна женщина — Мария Ивановна — готовить. Она живет в Мёдушах; а Семен и Зоя живут здесь, в домике слева от ворот, — Светлана махнула рукой по направлению к окну. — Константин бывает в усадьбе редко, он работает в городском офисе. Впрочем, в его обязанности входит отчетность по рыбной ферме, поэтому на ферме он появляется примерно раз в месяц и часто засиживается там допоздна, чтобы управиться за один приезд. Иногда, очень редко, это не получается, тогда он остается здесь ночевать — предпочитает прямо здесь в офисе; вот здесь на диване. Но я помню только единственный такой случай. Обычно во время приезда он торчит на ферме и в усадьбе не появляется.

— Зоя — на ней основная уборка в доме, — продолжала Светлана, — стирка и другие обычные домашние дела. Семен — это и сторож, и работа на участке, разъезды по делам, за покупками, мелкий ремонт в доме, и любая мужская работа. Все эти люди как бы ваши подчиненные, вы должны будете координировать и контролировать их работу. Все закупки: как продуктов, так и расходных хозяйственных средств, — должны быть под вашим контролем и отчетностью. Арсений Андреевич периодически будет просить вас рассказать ему о том, как идет управление хозяйством, что делается, как работают люди, и будет просить отчитаться в расходах. Иногда он просит меня проинспектировать работу, если очень занят; но это случается редко, — он любит сам быть в курсе всех своих дел.

Ну вот, кратко я вам все рассказала; а подробней об обязанностях экономки мы поговорим, если придем к соглашению. А теперь, если вы не против, — я бы хотела что-нибудь узнать о вас. Почему вы откликнулись на объявление, где вы работаете или работали, где живете, и так далее. Знаете ли вы, что такое резюме, или, может, у вас есть рекомендации. Пожалуйста, расскажите…

Пока она рассказывала об обязанностях экономки, я успела успокоиться и сложить в голове легенду, которая была довольно недалека от истины, поскольку я иногда подумывала о таком варианте моей дальнейшей жизни. Конечно, я не собиралась принимать никаких предложений о работе, но, чтобы хоть как-то прилично выглядеть в сложившейся ситуации, я, увы, должна буду поморочить голову этой милой девушке.

— Видите ли, — начала я, — я работаю очень небольшим менеджером в очень крупной компании. — Я назвала компанию.

У Светланы округлились глаза:

— Да-а, — протянула она. — Вы, конечно, знаете, что такое резюме… Но зачем же, скажите на милость, вам это нужно?!

Я задумалась. Как объяснить этой молодой девушке, почему, больше всего боясь потерять работу, я должна готовиться к моменту, когда я ее потеряю. Как объяснить, что такое возрастной ценз, усталость, заботы и уже неподъемные нагрузки. И главное, как сделать, чтобы правда ужилась с той выдумкой-лапшой, которую я сейчас повешу ей на уши?

— Понимаете, мне уже несколько за пятьдесят, и я уже сильно устаю на работе. Кроме того, я живу в пригороде, а работаю на Васильевском. Три часа дороги ежедневно. Это тоже, поверьте, непросто. Мне уже пора задуматься о чем-то полегче. У меня у самой большой дом, я знаю, как им управлять, как быстрее и экономнее его убрать, как ухаживать за садом, и так далее, и так далее. В радиусе двадцати километров от моего дома много таких вот загородных усадеб, хозяевам которых может понадобиться моя помощь. Вам нужна экономка на месяц — я могу взять отпуск и попробовать себя в этой должности.

— Вы, наверное, и языки знаете? — неожиданно спросила Светлана.

— Английский, — я удивилась вопросу.

— Не могли бы вы прислать мне резюме? — Светлана протянула мне визитку с ее телефонами и почтой. — Понимаете, решение все равно будет принимать Арсений Андреевич, я только должна подготовить кандидатов. Он наверняка захочет побеседовать с вами, прежде чем что-то решит.

— Я понимаю. У меня пока только один вопрос — вы ничего не сказали о жене Резникова. Она не живет в доме?

— Арсений Андреевич вдовец, — просто ответила Светлана.

— Ох, простите, — я смутилась.

— Нет, что вы, законный вопрос от человека, которому предлагают присматривать за домом и прислугой. Кроме того, это было очень давно.

Мне все-таки почему-то было неловко.

— Мне пора идти, Светлана, если у вас нет больше вопросов ко мне. Буду ждать звонка, спасибо.

Светлана проводила меня до машины, открыла ворота, мы попрощались, и я уехала из Мёдушей с твердым желанием никогда сюда не возвращаться!

*

Дома я залезла в ванную — отмокать. Очень хотелось смыть с себя нелепое приключение, которое заставило меня потерять выходные. Нелепое… Действительно, нелепее не придумаешь… Мотаюсь по деревням, что-то пытаюсь разнюхать, наврала с три короба… Нет, Голубева права: я свое дело сделала, полиции сообщила, меня ничто не должно мучить. Но ведь мучает, мучает! Каждую ночь я вижу свисающую руку женщины, — а, может, совсем молодой девушки, — болтающуюся за спиной странной личности в темном. Вижу стройную женскую ногу, на которую падает снег и не тает… Нет, я себя знаю: сколько бы я ни клялась себе никуда не лезть, как бы нелепо себя ни чувствовала, — пока я не упрусь в полный тупик, непокой мне обеспечен…

Но разве я сейчас не в тупике? Что, собственно, я могу еще сделать?! Пожалуй, есть только одна ниточка — Семен Коробов. Он меня не видел, опасности для меня нет никакой. Есть еще небольшой шанс в разговоре с ним что-то узнать, почувствовать и нащупать какую-то тропу, найти какие-нибудь факты, которых окажется достаточно для Пряхи, чтобы открыть дело.

Но для этого мне надо и впрямь устроиться работать в усадьбе. А что меня, собственно, пугает? Недавно законченный проект снял напряжение на работе, мои подчиненные заняты подчисткой хвостов — обычная практика. Это недели на две… Я вполне могу сходить в небольшой отпуск — не на месяц, конечно, но пары-тройки недель мне должно хватить, чтобы прийти к какому-то решению. Либо я найду факты для Пряхи, либо пойму, что придется смириться и сделать ничего нельзя. Да и почему бы и в самом деле не превратить мое вранье в чистую правду и не попробовать побыть в шкурке фрекен Бок. Или она была няней?.. Работа, как я поняла, не обязательно ежедневная, ехать недалеко и по пустой дороге… Да еще и денег заплатят — красота! К Голубевой, наконец, съезжу, сходим куда-нибудь…

Да и не совсем зря я потратила выходные — я вспомнила Катеньку с бабой Аней: на душе потеплело, я улыбнулась про себя… Хотелось бы их еще повидать. Да и сам Резников — видимо, личность незаурядная; любопытно…

Да! Меня же еще не взяли! Но почему-то я не сомневалась в успехе. Я обычно успешно прохожу интервью: проблемы, как правило, начинаются потом. Я вылезла из ванны. Мартин лежал на полу, сопел и поглядывал на меня, как будто ожидая моего решения.

— Что сопишь! Завтра на работу — давай спать, Мартик! Будем ждать приглашения на беседу с хозяином.

ХОЗЯИН

День прошел в обычной рабочей суете. Я отправила резюме Светлане — хотя и не понимала, как моя IT-ишная практика могла помочь им принять решение. Но на следующий день я получила вежливое приглашение приехать побеседовать с хозяином в ближайшее удобное для меня время. Мой рабочий режим позволяет мне сдвигать свой рабочий день к вечеру; поэтому после небольшой переписки мы договорились, что я приеду на следующий день с утра.

Уже рано утром я колесила в Мёдуши, ощущая нарастающее любопытство. Я не могла не признаться самой себе, что, кроме попытки найти факты, достаточные для открытия дела, меня все больше интересовала личность самого Арсения Андреевича. Услышанное от бабы Ани и несколько замечаний Светланы создали в моем представлении образ некоего благородного рыцаря, эдакой смеси Дон Кихота и Джеймса Бонда. А вдруг он еще и красавец? Вот будет потеха — Голливуд отдыхает! Но верить в киношные образы я категорически отказывалась, и мне было интересно, в чем подвох. Кроме того, это было первое собеседование в моей жизни, где меня совершенно не интересовал результат, и я чувствовала себя совершенно свободно, даже несколько азартно. Вера в то, что я смогу убедить Пряху открыть дело, постепенно истощалась, и сегодня утром я почувствовала некоторое облегчение от того груза, который давил на меня все это время. Впрочем, я еще не сдалась. Я решила не думать над этим и просто посмотреть куда выплывет…

Я подъехала к усадьбе, меня встретила Светлана, проводила в дом и попросила минутку подождать. Я разделась, присела на удобный диванчик, обтянутый светлым плюшем, и огляделась. Оглядевшись, развеселилась — на красивой дубовой лестнице, на одной и той же ступеньке в совершенно одинаковых позах сидели три пушистых белых кота и в упор смотрели на меня! Впрочем, из этой троицы двое, несомненно, были кошечки. Мое собственное зверье и значительное количество вылеченных и пристроенных кошастых обогатили меня достаточным опытом, чтобы не обмануться!

— Киси! — позвала я. — Подходите знакомиться!

Киси дружно мявкнули и не сдвинулись ни на шаг. Только кот сменил позу и лег задом ко мне, свесив хвост со ступеньки, но, выкрутив голову, продолжал таращиться на меня, не отрывая глаз.

— Ну, и что мы мнемся? — дружелюбно продолжала я. — Вот бояки! Давайте, угадаю как вас зовут…

— Маня, Нюся и Капитан, — услышала я голос Светланы. — Они любят дрыхнуть на этом диванчике после завтрака, а вы, видите ли, место их высочеств и заняли. Зоя все ворчит на них, что волосят на плюше, но сама же их и балует бесконечно. Вас пока немного опасаются и изучают.

Кошки внезапно встрепенулись и пошли волосить куда-то наверх.

— Проходите, пожалуйста, Арсений Андреевич вас ждет, — Светлана раскрыла передо мной дверь кабинета.

За большим рабочим столом перед установленными на нем мониторами восседал Арсений Андреевич Резников, владелец усадьбы, рыбной фермы, двух заводов и, возможно, еще чего-нибудь, что мне еще неизвестно. Филантроп, ученый и успешный предприниматель. Ага — не красавец! Уже хорошо!

«Впрочем, с „восседанием“ — это я переязвила» — призналась я самой себе. Товарищ спокойно сидел, откинувшись, в своем кресле, но сразу встал навстречу двум входящим дамам.

— Садитесь, пожалуйста, Алиса Аркадьевна, — голос оказался неожиданно низким. — Вам чай или кофе? — обратился он ко мне.

Я выбрала кофе и уселась в предложенное кресло напротив стола.

— Светлана, приготовьте, пожалуйста, — обратился он к Светлане. Она кивнула и исчезла из кабинета.

Арсений Андреевич расположился напротив меня.

Раздался телефонный звонок. Арсений Андреевич бросил взгляд на смартфон, лежащий перед ним на столе, и извинился: — Простите, нужно ответить…

Он взял телефон, встал и отошел к окну. Говорил он мало, в основном слушал. Я воспользовалась паузой и исподтишка рассматривала хозяина. Высокий, худощавый — есть такой тип худых жилистых мужчин, они всегда остаются худыми и жилистыми независимо от наличия или отсутствия излишеств. А в данном случае еще и тренажеры явно не игнорируются товарищем. Осанка не дрябленькая, и мышцы перекатываются под тонким пуловером: но на киношного Бонда не тянет — привычка потирать лоб двумя пальцами, очки в тонкой дорогой оправе не вписываются в образ. Скорее ботаник. Деловой ботаник. Очень правильный деловой ботаник. Зануда?

Вдруг от окна послышались ответы Резникова своему собеседнику. Я не прислушивалась, да и он не повышал голоса, был внешне спокоен, но тон был сухим и жестким, фразы рублеными и какими-то весомыми. Не зануда…

Арсений Андреевич закончил разговор и сел. Либо он хорошо держал себя, либо жесткий телефонный разговор не имел для него большого значения. Никаких изменений ни в лице, ни в поведении я не заметила.

— Алиса Аркадьевна, — начал он, — меня трудно чем-то удивить, но вы меня, признаться, удивили. С таким резюме, надежная компания — и вдруг в домработницы…

— Я полагала, что все-таки в домоправительницы, — рассмеялась я.

— Да, конечно, полы мыть не надо, — улыбнулся он. — Светлана мне передала ваш разговор. Но все-таки хотелось удостовериться. Очень необычное решение.

— Ну, скорее, не решение, а проба пера.

— Положим, и все-таки — вы меня простите — эта проба пера имеет еще какую-то причину.

Н-да, проницательный мужик! Не ботаник! Сейчас поймет, что казачок-то засланный…

— По крайней мере, мне так кажется. Вы боитесь потерять работу?

— И это тоже. Я боюсь остаться в недостроенном доме без возможности довести дело до конца. А я уже слишком много в него вложила, и труда, и любви… Жалко… Кроме того, опыт управления домом тоже интересно применить… Да и устала от офисной работы…

Я старалась держаться за легенду, уводя разговор от истинных причин.

— Я ценю вашу откровенность, поверьте, и уважаю ваше право на пробу пера. И мне действительно нужно кем-то заменить Ольгу Олеговну, пока она не вернется.

— Надеюсь, ничего серьезного с ее мамой?

— Просто старость; а сестра Ольги Олеговны, живущая с матерью, попала в больницу. За мамой нужно присматривать, да и сестру навещать в больнице. Такие ситуации обычно занимают некоторое время, поэтому мы с дочкой решили найти временную замену. Видите ли, мы с ней люди занятые, часто вообще отсутствуем дома. Вот и сейчас Лизонька в командировке. Дом используется и в деловых целях. И хотя основные переговоры проводятся в городском офисе, мне иногда удобнее заниматься делами дома. А все решения по ферме вообще принимаются только здесь. Обустраивать офис на ферме я счел нецелесообразным. А дом всегда требует внимания, как вы сами знаете. И должен быть в безупречном состоянии, потому что совещания с моими деловыми партнерами могут быть назначены в любой момент, хотя я и стараюсь заранее предупреждать Светлану. Люди, которые убирают дом и участок и заботятся о саде, не должны заниматься договорами о поставках земли и кормов для животных, приглашениями ветеринаров и сантехников, оплатой счетов и тому подобными вещами. Кроме того, кто-то должен согласовывать все работы. Пока этим занимается Светлана, но у нее есть своя работа, которая в результате оказалась в запущенном состоянии. Меня это категорически не устраивает.

— Я вас понимаю. Примерно то же самое мне уже разъяснила Светлана. А вы не боитесь нанимать людей «с улицы»? Почему не воспользоваться услугами агентств… Все-таки богатый дом — не боитесь?

Арсений Андреевич рассмеялся.

— Во-первых, в доме нет ничего ценного. Богатство дома в хорошем дизайне, качественной постройке, дубовых панелях и импортных унитазах. Если не будут сдирать дубовые панели со стен и выламывать унитазы, то серьезным ворам здесь делать нечего. А что до мелких воришек — дом на охране, и в усадьбе всегда есть люди, которым я доверяю. В агентства Светлана обращалась, но найти человека на короткий срок не так просто, присланных кандидатов было немного и все они нам, к сожалению, не подошли.

Давайте все-таки поговорим о вас. Расскажите о себе и о вашей работе менеджера, если не возражаете. Без технических деталей — они есть в резюме.

В этот момент Светлана принесла кофе и расположила чашки, поднос с печеньем и кусочками сахара перед нами.

Я не фанат кофе, но сваренный Светланой ароматный напиток оказался удивительно вкусным, о чем я с восторгом и сообщила Светлане.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Это мое хобби, я собираю рецепты приготовления кофе. Этот, например, я привезла из Мексики, меня научил один мачо, из придорожного кафе около…

Светлана хотела что-то добавить, но, взглянув на хозяина, поспешно закончила разговор и вышла. Я посмотрела на Арсения Андреевича, но выражение его лица ничего мне не сказало, он все так же улыбался и с видимым удовольствием смаковал кофе. Видимо, она улавливает настроение хозяина, и его молчание не безмолвно для нее. Мне стало не по себе. Но, начав рассказывать о своей работе, встреченных и решенных проблемах, я увлеклась и успокоилась. Арсений Андреевич слушал очень внимательно, задавал вопросы и казался заинтересованным.

Разговор продолжался не более десяти минут, когда новый телефонный звонок прервал нас. Резников, взяв трубку, коротко ответил, что перезвонит, и обратился ко мне.

— Ну, что же, Алиса Аркадьевна, я думаю, что вы нам подходите. Если вы готовы принять наше предложение, Светлана составит договор и оговорит с вами детали.

«Что же, — подумала я. — Вывело… Значит, так тому и быть. Приключение продолжается».

ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

По знаку зодиака я Весы. Уж не знаю, в этом ли дело, но Буриданов осел всю жизнь сидит во мне, морит голодом и умудряется оплетать меня вязкими сомнениями по любому поводу, что страшно портит мне жизнь. Любой выбор становится мукой: от выбора тряпок и унитазов до выбора, куда поехать отдыхать, или с какого пункта начать бесконечный список дневных дел. Самое интересное, что на рабочем месте этот осел явно спит! Не помню случая, чтобы там мне трудно было принять решение. Почему-то в большинстве случаев на работе всегда ясно, куда идти.

Сейчас же осел торжествует! Уезжала с собеседования с уже почти полным пониманием, что надо довести дело до конца и принять предложение Резникова, а теперь опять меня раздирают сомнения — «ну, куда я лезу» — с одной стороны, и — «нельзя останавливаться, пока не достигла тупика» — с другой. Пока я договорилась со Светланой, что еще подумаю не дольше пары дней и позвоню ей. И вот теперь мучительно пытаюсь принять решение. С одной стороны от осла — мой страх быть раскрытой, как свидетельницы потрясшего меня события, с той же стороны — дополнительные нервные нагрузки, от которых мне и так хочется куда-то спрятаться. С другой стороны — я прекрасно понимаю, что совесть не даст мне жизни, если я все брошу, не добившись открытия дела и начала расследования.

И посоветоваться не с кем! Друзья уже свое мнение высказали очень четко и, конечно же, они правы. Нельзя все брать на себя! Особенно в моем возрасте, с моими болячками и с моими нагрузками. После визита к Пряхе совесть должна была бы успокоиться. Но почему-то булькает, сопит и точит!

Следующие два дня прошли в муках. В итоге Светлана не дождалась моего звонка — позвонила сама. И тут, уже чувствуя себя виноватой, что подвожу людей, я быстро дала согласие, сама испугавшись в очередной раз своего решения. Но отступать уже было некуда, и, поговорив со Светланой, я быстро побежала договариваться с начальством об отпуске в две недели.

Через день с утра я колесила в Мёдуши принимать дела. Дорога была совершенно пустой, окрестные поля и редкие деревья по сторонам окутывал сырой зимний туман. Туманным было и ближайшее будущее… Мартин возлежал на заднем сиденье, предчувствуя целый день свободного гулянья. Ну, что же, усмехнулась я про себя, зато решается проблема прогулок с собакой по вечерам в состоянии мерзкой усталости; по крайней мере — на две недели.

Ровно в восемь я подъехала к воротам усадьбы. С другой стороны ворот я увидела спешащего в мою сторону невысокого молодого мужчину, держащегося очень прямо, сопровождаемого крупной — не меньше Мартина — черной дворнягой, которую украшал яркий алый ошейник. Мартин тут же перепрыгнул на переднее кресло и нетерпеливо поскуливал, предвкушая новые знакомства. Подойдя к воротам, мужчина окликнул меня вопросом:

— Вы, наверное, Алиса Аркадьевна?

Получив подтверждение, он улыбнулся и приветливо поздоровался.

— Здравствуйте, меня Светлана предупредила, но сама еще не приехала, проезжайте.

Ворота поползли вбок.

Собаки внимательно наблюдали друг за другом. Черная дворняга — спокойно, Мартин — нетерпеливо перебирая лапами и выказывая крайнюю степень нетерпения.

Я припарковалась под навесом, рядом с хорошеньким Купером. Мерседес отсутствовал. Видимо, хозяин уже отбыл в офис.

Молодой человек подошел ко мне, все так же приветливо улыбаясь.

— Здравствуйте еще раз. Меня зовут Сеня. Светлана попросила вас встретить. А это Альма, — представил он себя и собаку, — а вашего как зовут?

— Мартин. Надеюсь, они подружатся: ему не хватает компании.

Мартин уже выскочил из машины, и собаки внимательно обнюхивали друг друга.

— Альма очень дружелюбная и спокойная собака. Конечно, подружатся! — уверенно предсказал Сеня.

Мы наблюдали за собаками. Обнюхивание, наконец, прекратилось, и началось усиленное приветственное махание хвостами. Радостная морда Мартина повернулась ко мне, показывая, что он очень доволен и просится погулять со своей новой знакомой.

— Им можно погулять во дворе? Или вы не дозволяете бегать по усадьбе? — поинтересовалась я.

— Да что вы! — удивился Сеня. — Здесь зверью все можно! Пусть гуляют. А вас я провожу в дом.

— Гуляй, Мартин, — приказала я, и в сопровождении Сени пошла по направлению к дому, все время оглядываясь — как там Мартин. Мартин был вполне себе «как» — он был полностью увлечен Альмой и, пару раз взглянув на меня, уже не отвлекался от своей новой подруги, тянувшей его в сторону маленького домика, рядом с которым виднелась симпатичная будочка.

— Повела знакомить с окрестностями, — улыбнулся Сеня.

Мы вошли в дом, и, к моему удивлению, Сеня сразу повел меня в кабинет Светланы, где указал на стол, стоящий напротив стола Светланы, на котором стоял компьютер, принтер и другая сопутствующая офисная техника и приспособления.

— Это ваше рабочее место. В блокноте на столе телефоны всех наших поставщиков и обслуживающих фирм. Впрочем, Светлана сама вам все расскажет, она будет с минуты на минуту. Она редко задерживается.

— Спасибо, Сеня, — поблагодарила я.

Я подошла к столу и включила комп. На клавиатуре лежал листок бумаги с написанным паролем и предложением его сменить.

Компьютер был вполне серьезным, не хуже моего на работе. По крайней мере, с серьезным процессором и оперативкой, а монитор даже еще и покруче. Правда, монитор был один, но, возможно, здесь этого будет и достаточно.

Не успела я освоиться за столом, как дверь открылась, и торопливо вошла Светлана.

— Здравствуйте, извините, что вас не встретила. Возила маму к врачу. Как вы, осваиваетесь?

— Здравствуйте. Хорошая техника, но я пока еще ничего не освоила, — улыбнулась я.

— Давайте попьем кофейку, и я покажу вам дом и немного уточню ваши обязанности. В десять у нас небольшая летучка, я вас со всеми перезнакомлю, и к этому моменту, я думаю, вы уже осмотрите дом.

— Я уже познакомилась с каким-то молодым человеком — Сеней.

— Семеном?

— Так Сеня, который меня встретил — это и есть Семен Коробов? — от неожиданности я почти крикнула.

— Ну, да.

— А почему Сеня, а не Сема? — пробормотала я, смутившись своего восклицания.

— Не знаю, насколько я понимаю, он с детства Сеня, а не Сема. По крайней мере, я не слышала, чтобы его называли как-то иначе. Кажется, маленьким не мог произнести своего имени правильно, так и привязалось, что-то в этом роде; впрочем, я не помню — надо его спросить.

Таким образом, Семен Коробов, невысокий, щуплый молодой человек, со светлыми редкими волосами и приветливой улыбкой, ни с какой стороны не похожий на мужика, которого я рассматривала на платформе и который, спустившись, сел в темно-синий опель, принадлежащий Семену Коробову, оказался тупиком моего расследования. Это была единственная ниточка, из-за которой я здесь нахожусь.

Но в вечер возможного убийства — я полагала, что это все-таки было убийство — их было двое. Может, второй? Мне не нужно было вытаскивать свои воспоминания о том злополучном вечере — вся картина стояла перед моими глазами. Второй — невысокий, немного удлиненное лицо белым пятном выделялось между черной курткой и шапкой, сутуловатый. И хриплый низкий голос. Теперь я осознаю, что голос, который я слышала в лесу, принадлежал именно этому невысокому, и именно он испугал меня. Этот образ совсем не был похож на Сеню с его мягким тенорком, круглым лицом и очень прямой осанкой. Однако, не факт. Голос может меняться от простуды, а сутулость может и показаться. Человек все время что-то искал в снегу, наклонялся, мог и не распрямиться до конца за те несколько минут, пока я, трясясь от страха, наблюдала за ними.

— О чем задумались, Алиса Аркадьевна? — Светлана подошла ко мне, протягивая чашку, излучавшую изысканный аромат. — Сегодня по-турецки, лучший вариант для начала дня.

— Спасибо, Светлана. Удивительно вкусно. Вы меня сделаете фанатом кофе.

— Вы против?

— Я против попасть в его кабалу, — улыбнулась я. — Варить-то его я не умею, кто меня будет потчевать, когда закончится моя работа здесь.

— Ну, это не проблема, — рассмеялась Светлана, — я вас научу.

После кофе Светлана подсела ко мне и, подтянув к себе тетради, лежавшие на моем столе, стала показывать списки компаний, где они заказывали землю, навоз, удобрения, песок; компаний, обслуживающих отопление, сантехнику, газовое оборудование. Список клининговых компаний, чистящих ковры, деревянные лестницы и панели; в список входили также электрики, бассейнщики; те, кто обслуживал аквариумы; ветеринары и так далее и так далее. Я с ужасом смотрела на очень внушительный список, и передо мной вставали до боли знакомые проблемы, — пожалуй, кроме бассейнов и аквариумов. Я как бы посмотрела со стороны на эту часть моей жизни. Как же я самостоятельно справляюсь с этим? Впрочем, почему справляюсь? Увы, нет. В доме у меня постоянно не убрано, двор не мощен, животные не видели ветеринара уже несколько лет, прекрасная дубовая лестница не ухожена и давно требует реставрации, хотя еще и ремонт не закончен. За газ плачу непозволительно много, явно надо отлаживать автоматику, а еще лучше утеплить дом снаружи. И так далее, и так далее. Но держать подобный штат — это не про меня. Можно, конечно, уйти на пенсию и ухаживать самой, но где тогда взять деньги на оплату дома, на неизбежных электриков, котельщиков, сантехников? Тупик.

Судя по записям, дела были в безукоризненном порядке. Все прошедшие и предполагаемые закупки: земли, удобрений для участка, химии для дома, кормов для животных, туалетной бумаги, полотенец, салфеток и всего того, что является неприметными атрибутами функционирования дома как устройства для уютной и комфортной жизни, — были сведены в таблицы с указанием поставщиков или магазинов, цен, дат и тех, кто занимается данной закупкой.

— А почему вы не ведете это в электронном виде? Несравнимо удобнее, — удивилась я.

— К сожалению, наша безупречная Ольга Олеговна не уважает вести отчетность в компьютере, — сокрушенно пожала плечами Светлана. — При этом я не могу сказать, что она совершенно не принимает современную технику — интернетом пользуется ловко и по любому поводу… Арсению Андреевичу пришлось смириться. По-моему, это чуть ли не единственный случай, когда он не настаивает, хотя ему было бы удобнее, конечно, контролировать расходы, представленные в электронном виде.

— А он все контролирует?

— Скажем так — просматривает. Не часто, но регулярно. Если что-то вызывает у него вопросы, он их задает. Иногда в результате меняем поставщика или сервисную компанию, или еще что-нибудь; но в последнее время это случается нечасто… как-то все наладилось…

От документов и списков Светлана перешла к рассказу о порядке обслуживания дома.

— Основной порядок в доме наводит Зоя — жена Сени. На ней также стирка, глажка. Уход за животными они делят с мужем. Мария Ивановна — кухарка. Приходит из Мёдушей.

— А много животных? Я видела собаку и трех котов, — поинтересовалась я.

— Еще две милые кошечки живут в домике Сени и Зои, хотя доступ в дом им никто не закрывал. Они сами так решили. Одну Арсений Андреевич подобрал на дороге. Сбила машина. Месяц была в клинике. К счастью, ее удалось очень хорошо подлечить. Сейчас только немного прихрамывает. Но это не мешает ей ловить все, что обычно ловят кошки. Зоя расстраивается, когда она приносит синиц и свиристелей зимой, и старается не выпускать ее на улицу, когда кормит птиц; и вообще старается выпускать только по вечерам, когда уже темнеет, и птицы не прилетают в кормушки.

Вторую принесла Лизонька — три дня кошечка-подросток сидела на ступеньках офиса их благотворительного фонда. Это было в начале зимы. Ее, конечно, кормили сотрудники, но по договору аренды доступ в офис животным запрещен. Хотя, по-моему, один кот все-таки прижился в офисе фонда. Полулегально. Когда Лиза увидела кошечку, у нее, конечно, не возникло никаких других решений, кроме как сунуть кошку в машину и привезти сюда. Она пыталась ее пристраивать, но кошка оказалась настолько обаятельной и милой, что Лизонька решила отдать ее Катеньке и бабе Ане — это наши подопечные в деревне. Надо было только кошку стерилизовать и сделать все необходимые прививки. Сейчас уже все сделано и можно было бы и отдать. Наверное, Лизонька отнесет, когда вернется. Что-то и правда, затянулась ее командировка. Значит, скоро будет.

А этих троих, которых вы видели, подобрала Ольга Олеговна, прямо на трассе! Увидела из окна маршрутки, которая везла ее в Мёдуши, коробку на обочине. Ей показалось, что в коробке что-то копошится. Она вылезла — а там котята, пять штук, еще слепые! Представляете! Зима, мороз и слепые котята на трассе. Маршрутка уехала, и она под шубой несла их до усадьбы по морозу пешком два километра. Такая молодец! Только потому и выжили, наверное. Здесь уже вызвали врача. Еле откачали. Двоих впоследствии она себе забрала, балует их невозможно! А остальные трое здесь.

Кроме собаки Альмы, которую вы видели, есть еще Пес Барбос — маленький шпиц, это собачка Лизы. Когда Лиза отсутствует, он тоже живет у Зои с Сеней. Но это бывает крайне редко, потому что Лиза обычно берет его с собой в поездки.

Все это зверье может бегать где угодно по усадьбе и дому: Зоя только следит, чтобы грязь в дом не таскали. Пес Барбос ходит в комбинезонах, но все равно лапы моются после каждой прогулки. Альма обычно целый день на улице с Сеней. По вечерам Сеня ее моет, если на улице грязно.

Теперь животные — тоже ваши подопечные. Просмотрите, пожалуйста, последние даты прививок, посоветуйтесь с ветеринаром — телефоны все есть. Мне кажется, что прививки какие-то нужно было сделать зимой. Альме и Псу Барбосу, кажется. Кошкам — не помню.

— Вы, наверное, подумаете, что у нас проходной двор — продолжала рассказывать Светлана, — но на самом деле в доме строгие правила по сохранению покоя хозяев. Обслуживание именно хозяев должно быть сведено к минимуму. Никто не ходит в фартучках с наколками и не подает кофе в постель. Хозяева вполне способны сами разогреть обед и убрать посуду. Кухня напичкана самой современной техникой.

Поэтому, во-первых, все работы ведутся только в отсутствие хозяев; но даже если Арсения Андреевича и Лизы нет дома, все текущие работы — уборка, готовка, мелкий ремонт — должны быть закончены до четырех-пяти часов. Сеня закрывает все двери, и дом ждет своих хозяев с работы.

Во-вторых, мы беспокоим хозяина или Лизу, только если есть срочные вопросы, которые требуют немедленного решения. Арсений Андреевич сам подойдет и попросит рассказать, как дела, когда у него будет возможность. Конечно, когда он работает дома, дом убирается, — но только верхние этажи, и никакого мелкого ремонта не ведется.

Она рассказала мне, что Мария Ивановна готовит обеды для всех в доме — и для хозяев, и для обслуживающих дом, и секретарям, и гостям.

— Рядом нет ни столовых, ни кафе, — разъясняла Светлана, — только магазинчик в деревне, поэтому это лучший способ решить вопрос с питанием всех работающих в доме в течение рабочего дня.

Светлана еще битых полчаса рассказывала мне, когда проводятся генеральные уборки, когда освежающие, когда меняются белье и полотенца, как обслуживают регулярных деловых гостей Арсения Андреевича, когда приходит готовить Мария Ивановна, как закупаются продукты, и так далее, и так далее. Голова пошла кругом, хотя все эти схемы и не могли меня испугать, потому что распределять активности и следить за их исполнением — это моя работа. Кроме того, почти все, о чем говорила Светлана — это задачи, которые я решаю в своем доме практически пункт в пункт, только гораздо менее аккуратно. Я уже увидела, что землю они закупают очень дорого — я тоже работала с этой фирмой, но уже давно нашла дешевле и не хуже; что закупки химии для прачечной они делают не оптимально — у фирмы, с которой они работают, есть дисконтная программа: надо только настроить оповещение о проводимых дисконтах, а объем закупок это позволяет; и так далее — надо все внимательно перешерстить…

Я поделилась своими соображениями со Светланой и попросила позволения поработать с тетрадками некоторое время. Светлана рассмеялась:

— Вы сами теперь распределяете свое время, Алиса Аркадьевна. Похоже, мы взяли правильного человека!

— Даже не сомневайтесь! — отшутилась я.

— Ну, пойдемте, познакомитесь с домом, потом на летучку.

ЗНАКОМСТВО С ДОМОМ

Итак, дом. Первый этаж — прихожая и три комнаты. Одна комната — кабинет хозяина — совмещена с небольшим санузлом. Еще две комнаты — поменьше. В одной, которую называют офисом — рабочее место Светланы и теперь уже и мое. Еще в одной комнате, также исполняющей функции офиса, но почему-то так не называемой, располагается второй секретарь Арсения Андреевича, когда бывает здесь, что, как я поняла, случается очень редко, поскольку его основное место работы — городской офис. Он также сопровождает хозяина в поездках. В этой же комнате еще один стол — для деловых партнеров хозяина, когда он предпочитает принимать их в усадьбе.

Еще на первом этаже находились так называемая рабочая кухня и большой санузел, который, кроме своих основных задач, также выполнял функции прачечной. В этом санузле стирают, моют животных, ведра, обувь — короче говоря, очень технический санузел.

Под лестницей размещалась небольшая кладовка, где Зоя хранит всю необходимую для уборок утварь и химию. Я бы ни за что не догадалась, где она располагается, если бы мне не показали. Кладовка была совершенно скрыта от глаз такими же деревянными панелями, как и просторный гардероб в холле прихожей. Светлана разъяснила мне, что кладовая всегда должна быть закрыта на ключ, который есть у Зои; а для всех остальных есть дополнительный ключ, который висит в нашем со Светланой офисе на вешалке для ключей. Кладовые всегда запирают по настоянию Лизы, чтобы случайно туда не могли проникнуть животные или дети — подопечные или самой Лизы, или благотворительных фондов — которых она, бывает, приглашает в усадьбу.

Я все еще была обескуражена тем, что ниточка, которая привела меня в усадьбу, оборвалась так внезапно и так быстро. И это если выражаться очень мягко. А если описать мое состояние максимально верно, то я чувствовала себя абсолютной идиоткой, ввязавшейся в странную, надуманную самой себе ситуацию, за версту отдающую авантюрой.

Тем не менее, я следовала за Светланой, стараясь быть максимально внимательной, пытаясь компенсировать этим чудовищную глупость, в которую я вляпалась, и соответствовать ожиданиям, на которые рассчитывали и эта милая девушка, и сам хозяин усадьбы. Опыт обслуживания собственного дома, присущий мне занудный перфекционизм и жуткая злость на саму себя помогали мне замечать многие недочеты, которые можно и нужно было поправить, пока они не стали зиять и быть заметными всем.

Мы поднялись на второй этаж. Просторная гостиная — еще один шедевр работы дизайнера и вкуса хозяев. Все очень просто — дубовый паркет, однотонные обои, которые как бы обрамляли несколько великолепных гравюр, уютная мебель. Примыкающая к гостиной кухня-столовая — островок минимализма и современной техники — с неожиданной великолепной венецианской люстрой, хотя и несколько осовремененной. Эта необычная для среднестатистического обывателя, коим я и являюсь, композиция смотрелась совершенно потрясающе. Классика и современность удивительно гармонично дополняли и смягчали друг друга.

Небольшие санузел и буфетная завершали ансамбль второго этажа. Я заметила, что в моей голове снова начали роиться слова из статей по архитектуре и дизайну, щедро поглощаемых мною на этапе планирования собственного дома. Муж посмеивался надо мной в то время и предлагал опуститься с небес на землю. Спустилась, Женька, спустилась… ниже некуда.

Трое старых уже знакомцев — Маня, Нюся и Капитан — в великолепно-вальяжных позах, которые могут принимать только кошастые, возлежали на обеденном столе аккурат под венецианской люстрой.

— Вам и это разрешается, киси? — на всякий случай спросила я, подходя к столу.

— Пока Зоя не видит, — ответила за кошаков Светлана. — А при Арсении Андреевиче они себе этого не позволяют, хотя балует он их больше всех.

— Умные очень, — констатировала я.

Меркьюревской Барселоной затренькал телефон Светланы. Светлана взглянула на звонок:

— Алиса Аркадьевна, пожалуйста, осмотрите третий этаж сами. Арсений Андреевич просит переслать некоторые документы. И через полчаса спускайтесь в офис, на летучку.

Она улыбнулась и убежала вниз.

Я поговорила с котами — надо же познакомиться поближе; еще раз осмотрела кухню, записала себе вопросы к Зое. Гранитные столешницы не такие уж неуязвимые — надо узнать, чем Зоя их чистит. Пора было подняться выше. Стоило мне ступить на лестницу, как Нюся спрыгнула со стола и заторопилась за мной. «Ага», — подумала я, — «все кошки любят спальни!»

На спальном этаже все было предсказуемо и очень красиво. Просторный холл, французское окно на противоположной от лестницы стороне; за окном видна терраса, на которой лежал снег; снега было немного — террасу явно периодически чистили. Пространство стен между дверями в спальни занимали книжные шкафы-стеллажи из дерева теплого медового цвета — кажется, из ореха. Я прикоснулась к боковым пилястрам — дерево отозвалось теплом и доброжелательностью. Полюбовавшись на шкафы библиотеки, я взглянула на книги — технические и художественные: детективы, фэнтези, классика. Я заметила, что на первый взгляд все книги старые, новых жильцов на этих полках, похоже, не появлялось несколько лет. Видимо, перешли на ридеры, планшеты, что неудивительно — веление времени. Искушение в 200 граммах девайса иметь целую библиотеку, настраиваемые шрифты и подсветку трудно преодолеть, да и зачем? Я уже лет пять не покупаю бумажных книг, хотя читаю не меньше.

В холл выходили четыре двери. Крайняя справа от лестницы была спальней хозяина. Я только заглянула и не стала ее осматривать — слишком приватно, я еще не готова в одиночку лазать по чужим мужским спальням. Попробую позже с Зоей или Светланой.

Я открыла следующую дверь. Судя по идеальному порядку, абсолютной обезличенности, отсутствию каких-либо мелких вещей в комнате, это была гостевая спальня. Я прошла внутрь и осмотрела комнату и примыкающий небольшой санузел. Светлана разъясняла мне, что комнаты, в которых в данный момент никто не проживает, убираются реже; но количество пыли, скопившейся в этой комнате, заставило меня подумать, что период невнимания к этой комнате слишком уж затянулся. Я сделала пометки у себя в блокноте.

Около следующей двери уже сидела Нюся и терпеливо ждала, когда я ей открою дверь, что я и сделала. Нюся с благодарным мявом шмыгнула в комнату. Я тоже вошла. И остановилась, полностью очарованная. Своими серыми мягкими тонами, которые перекликались со старо-розовыми и брусничными, комната успокаивала, укутывала уютом и теплом и в то же время была какой-то веселой. Это явно была комната Лизы — самая просторная из спален. Старая игрушка — медвежонок — сидела на небольшом диванчике, портрет Арсения Андреевича в рамке стоял на письменном столе, там же стопкой лежали журналы и папки. На туалетном столике, перед которым стояло кресло, обитое серым плюшем, стояло несколько баночек, флакон с духами. Косметики было странно немного для молодой девушки; но я быстро вспомнила, что Лиза в командировке — и странность стала понятной. Несмотря на отсутствие хозяйки, комната явно убиралась чаще, чем гостевая. Немного осмотревшись, я взглянула на часы — оставалось пятнадцать минут до летучки; я решила поторопиться: спуститься заранее, — и стала искать Нюсю, чтобы не оставлять кошку в закрытой комнате. Куда запропастилось это сокровище?! Я посмотрела под кроватью, под диваном, в санузле — нигде нет. Может, выскочила уже?

— Нюся, мне пора идти! — позвала я и услышала ответный мяв. Красавица возлежала на рабочем кресле перед письменным столом. Я подошла, намереваясь забрать кошку с собой, и увидела, что она умудрилась разместиться в кресле вместе с сумкой хозяйки, которую та оставила на кресле.

Я взяла кошку на руки, непроизвольно взглянув на сумку. Сумка была открыта, и часть содержимого просматривалась. Ничего странного в этом содержимом не было, но что-то насторожило меня. Что именно, я не поняла сразу, но уже через минуту все стало ясно — все предметы в сумке были свалены в одну кучу.

Порядок в дамской сумочке — вещь редкая, даже для аккуратных дамочек. Я вспомнила пани Монику из «Кабачка 13 стульев»: «Ужасно удобная сумочка, — сокрушалась героиня Ольги Аросевой, — но никогда в ней ничего не найти!» Но этот ворох вещей и вещиц, торчащих из дорогой кожаной сумки, не подходил под описание «непорядок». Я опустила кошку на пол и позволила себя заглянуть в сумку. Дамское портмоне, несколько блокнотов, брошенных в сумку так неаккуратно, что оказались полуоткрытыми и листы смялись, автоматический карандаш застрял между зубьев щетки для волос. Косметичка была открыта и пуста — все содержимое валялось, видимо, в глубине сумки; тюбик помады застрял между листочками блокнота. Крышка от флакона с духами существовала отдельно от самого флакона. Но что самое странное: все карманы сумки — и внутренние и наружные — были пусты. Все именно было свалено в одну кучу. Создавалось впечатление, что все вещи из сумки вынимали, в том числе и из кармашков, а потом просто смахнули рукой обратно в сумку.

Я наклонилась и посмотрела вдоль поверхности стола. Вот оно! Край стола был свободен от пыли. Как будто вещи разложили на краю именно этого стола и потом просто взмахом руки смели обратно в сумку. Я попыталась повторить жест, занеся руку над столом и имитируя смахивание воображаемых вещей в сумку. Очень похоже! След на пыльной поверхности остался бы точно таким же. Возможно, Лиза торопилась и, перекладывая нужные вещи в другую сумку, с которой она уехала, уже не нашла времени убрать остальные аккуратно. «Все равно странно, — я продолжала размышлять, — я бы просто оставила все на столе, если бы так торопилась».

Уже не раздумывая, я стала вынимать предметы из сумки и раскладывать их на краю стола. Дамское портмоне — с деньгами, кредитками. Два блокнота со смятыми листами, щетка для волос; флакончик духов — я вернула крышку от флакона на место; ключи от машины, ключи от дома, водительские права. Я собрала всю косметику обратно в косметичку и также положила на стол. Далее из сумки появились автоматический карандаш, мобильник, записная книжка. Записная книжка! В дорогом кожаном переплете, с небольшим золотым карандашиком, прикрепленным к книжке на тонкой цепочке! Точь-в-точь такую же Мартин достал из заснеженного куста в лесу! Только та была новая, и цепочка порвалась; эта же служила хозяйке долгое время, была заполнена записями под завязку, с затертой кожаной обложкой.

Охваченная странными и очень нехорошими предчувствиями, я подошла к встроенным шкафам и, открывая поочередно дверцы, быстро осмотрела содержимое. Рассматривать внимательно уже не было времени, но в одном из шкафов на нижней полке я успела заметить дорогие дорожные чемоданы на колесиках. Командировка? Я вспомнила беспокойство Катеньки из-за отсутствия звонков от Лизы, Светлана обмолвилась о «затянувшейся командировке», Пес Барбос не был взят хозяйкой, вопреки обыкновению, в поездку. Чемоданы — в шкафу, портмоне, мобильник, планшет — в сумке. Да где же ты, Лизонька!

Времени не оставалось. Я быстро смахнула уже отрепетированным жестом разложенные на краю стола вещи, записную книжку сунула в карман и вышла из комнаты.

Я спустилась в холл и увидела Светлану, которая направлялась к лестнице — видимо, решив поторопить меня. Мое возбужденное состояние наверняка отразилось на моем лице, потому что Светлана тревожно спросила, все ли в порядке.

— Я, кажется, забыла выпустить кошку Нюсю из спальни, — я перевела стрелки на невинное животное.

— Да вот она за вами идет, — рассмеялась Светлана. Я оглянулась: Нюся с безмятежным видом сидела на нижней ступеньке.

— Пойдемте, все уже собрались.

Я постаралась отогнать взбудоражившие меня мысли перед знакомством; первое впечатление — это очень важно.

Мы вошли в комнату офиса. Сильный ароматный запах кофе — Светлана потчевала собравшихся. Но прежде всего я увидела визжащего Мартина, бросившегося ко мне.

Я наклонилась к нему: — Соскучился, малыш?

— Ну, как он? Не умучил вас? — обратилась я к Сене, и, подняв голову, — ко всем: — Здравствуйте!

— Да что вы — еле увел в дом, Альма ему свои норы показывала, — с улыбкой ответил Сеня.

— А как с лапами у нас, — забеспокоилась я и задрала Мартину лапы.

— Все уже вымыто! — отозвалась молодая светловолосая женщина.

— Вот, навалила дополнительных проблем на вашу голову, — я изобразила сокрушение, не очень-то сокрушаясь.

— Что вы, он умница. Вот Альма все время брыкается.

— Спасибо, Зоя. Я ведь не ошиблась? Вы — Зоя? А вы Мария Ивановна, — обратилась я к пожилой женщине, сидящей чуть в стороне от Зои и Сени.

— Ну, вот так неформально и познакомились. А это Алиса Аркадьевна, — представила меня Светлана. — Некоторое время она поработает с нами, пока Ольга Олеговна не вернется.

— Очень приятно, — откликнулась Зоя. Мария Ивановна промолчала и только кивнула головой.

Зоя была высокой — выше и крупнее мужа — светловолосой молодой женщиной: простое лицо без косметики, веснушки на вздернутом носу, хоть и приглушенные по случаю зимнего времени, но все равно видимые и придающие лицу девчоночий вид, который усиливала и прическа — волосы были стянуты в тугой хвост на затылке. Мне она очень понравилась. Мне здесь вообще все и всё нравилось! Правда, нет — не все. Мария Ивановна — пожилая дама неопределенного возраста, вся в химических кудряшках, — имела довольно насупленный замкнутый вид. Впрочем, первое впечатление хоть и важное, но не окончательное. Посмотрим.

— Все! — поставила точку Светлана. — Теперь я могу заняться своими делами. А то Арсений Андреевич по головке не погладит. Сегодня меня нет — хозяин вызывает меня в городской офис; я убежала, — отрапортовала она и, схватив сумку, выскочила за дверь.

Я постаралась взять инициативу в свои руки.

— Мы будем впредь проводить такие маленькие встречи, каждый день за утренним кофе не более 10 минут, дольше не вижу смысла. А сейчас вы мне просто расскажите, каковы ваши планы на сегодня.

— У меня уборка офисов — первый этаж, — бодро отчиталась Зоя.

— Зоя, вы обратили внимание на ржавчину в унитазе в санузле в кабинете?

— Еще бы! — Зоя всплеснула руками. — Обращаю на нее внимание каждый раз при уборке. Вывожу вчистую, через неделю опять на месте!

— Причина — ржавая вода и плохая прокладка в бачке. Сеня, вы можете сменить сами? Или мне вызвать сантехника?

— Я посмотрю, — сказал Сеня.

— И еще — возьмите пробу воды; конечно, до фильтров. Я отвезу в город. У меня есть подозрение, что фильтры в дом неправильно подобраны. Иначе откуда ржавчина? Впрочем, может, вы это делали недавно?

— Да нет, забор воды на анализ делали только перед заселением.

Поговорив еще минут десять, мы разобрали все дела на сегодня. Я пока старалась не вмешиваться в епархию Марии Ивановны, которая просидела молча все время нашего обсуждения. Затем я попросила Сеню показать мне завтра усадьбу и окрестности во второй половине дня, на что он согласился, как мне показалось, с удовольствием.

Все ушли, оставив мне Мартина, который давно уже лежал около моего кресла и дрых без задних ног. Он казался совершенно освоившимся в новом месте, чего нельзя было сказать обо мне. Возбужденная и нашим первым разговором, и моими первыми распоряжениями, но более всего — странными подозрениями и предчувствиями, поселившимися во мне после осмотра спальни Лизы, — я не могла сосредоточиться. Стараясь всеми силами отстраниться от ненужных сейчас раздумий: вроде как на работе, — я уселась за стол и попробовала вникнуть в дела, начав с самого простого: созвонилась со своим поставщиком земли, договорилась, что со дня на день пришлю заявку; нашла телефоны ветеринара и договорилась о его приезде. Затем сформировала себе в компьютере табличку для занесения заявок и расходов. Я не собиралась использовать тетрадки — эти амбарные книги. Просто пережиток какой-то! Да и пишу я уже не так быстро, привычнее по клавишам тюкать.

Потом, вздохнув, углубилась в изучение этих самых амбарных книг. Через некоторое время мой блокнот уже пестрел кучей вопросов и замечаний, о которых я хотела поговорить со Светланой. Или теперь уже я должна это делать напрямую с хозяином? Или вообще никого не спрашивать? Надо будет выяснить степень моей независимости у Светланы.

Мою работу прервала Зоя, заглянув в комнату.

— Алиса Аркадьевна, пообедаете с нами?

— А который час?

— Да уже половина второго.

Зарывшись в амбарные книги, я и не заметила, что сижу с ними больше двух часов. «Достаточно для первого раза», — быстро уговорила я сама себя и поднялась из-за стола.

Мы с Мартином последовали за Зоей на кухню на первом этаже, предназначенную для прислуги, зверья, массовых заготовок осенью, да и для самого хозяина и секретарей, когда они работают здесь в усадьбе.

На кухне уже были Зоя с Сеней, топталась Альма, сновали кошаки; Сеня привел Пса Барбоса — умильно потешного шпица, который сидел на подоконнике, наблюдая за всеми. Впрочем, слово «сидел» подходит относительно. Просто он находился на подоконнике. Он сидел, привскакивал, потявкивал, прижимался к подоконнику, заваливался на бок, крутился вокруг своей оси — в общем, был в постоянном движении, но почему-то не спрыгивал.

«Как же Лиза путешествует с этим волчком?» — подумала я.

— Как вам наша юла? — спросила Зоя, нарезая хлеб.

— Замечательная юла, очень даже шустрый малыш! — похвалила я песика, который, казалось, понял меня и сильно замахал хвостом, вытягивая ко мне морду.

— Вообще-то он спокойнее, просто сегодня для него выпал тяжелый день — баня. Я его мыла с утра. Если это делать по вечерам, он перевозбуждается и плохо спит.

— Зоя, расскажите мне про эти обеды. Мне Светлана сказала, что обеды хозяин оплачивает, но кто закупает продукты — мы поговорить не успели, — попросила я.

— Все очень просто. Закупает продукты Мария Ивановна вместе с Сеней. Затем она готовит и приносит сюда обед к половине второго. Если мы хотим — мы обедаем, если нет — пару дней обед хранится. Если за эти дни он оказался невостребованным — съедает Альма, если что-то остается — в деревне всегда найдутся собачки. Подогреваем и убираем сами — кто первый подойдет. Очень часто к нам присоединяется Арсений Андреевич, особенно в те дни, когда Мария Ивановна не работает: тогда ему лень подниматься на второй этаж и себе что-то разогревать, и он обедает с нами.

— Хорошо у вас! — выдохнула я.

— У нас хорошо, — без улыбки повторила Зоя.

Вот только что у вас тут творится?! И где же Лизонька!

ГДЕ ЖЕ ЛИЗОНЬКА

После обеда все разошлись заканчивать дневные дела. Сеня разобрал бачок и уехал покупать новую прокладку. Мария Ивановна, наготовив на два дня, хмуро попрощалась и ушла домой в Мёдуши. Альма с Мартином разлеглись на теплом полу кухни. Пса Барбоса Сеня унес в домик, чтобы не мотался под ногами.

Мы с Зоей поговорили о завтрашней уборке и продолжили заниматься своими делами. Я вернулась к амбарным книгам.

Но сосредоточиться я уже не могла. Еще не оформленные в мысли предчувствия мешали работать, просвечивая сквозь листы амбарной книги, терзая, как нерешенная задачка: несделанное важное дело, от которого так много зависит, — в том числе и жизнь этого счастливого уютного дома с налаженным бытом.

Устав сопротивляться, я поднялась на третий этаж и еще раз осмотрела комнату Лизы. В шкафах я не увидела никакого беспорядка в ее вещах, который почти неминуем, если человек собирался в спешке. В ванной лежали ее зубные щетки, в том числе и в дорожном несессере, расположившимся в шкафчике. Украшения, которыми, видимо, пользовалась Лиза, лежали в большой шкатулке, которая стояла на просторной каменной столешнице раковины. В основном это была бижутерия — дорогая, надо сказать, но бижутерия. Некоторые вещицы были очень узнаваемы, от известных дизайнеров.

В проходе, ведущем в ванную, в стене я увидела небольшой сейф, который даже не пытались прикрыть картиной или каким-нибудь зеркалом. Более того — дернув за ручку, я его открыла и… не увидела ничего, кроме двух коробочек с маленькими золотыми колечками. Больше там ничего не было.

Я достала из кармана записную книжку, вынутую из сумки. Мне не терпелось домой — сравнить ее с новой, найденной в парке. Но я и сейчас понимала, что книжки абсолютно идентичны! Как будто хозяйка, полностью исписав старую, служившую ей верой и правдой, к удобству которой она привыкла, купила еще одну — точно такую же! Но значит, там, в парке, была Лиза Резникова! Конечно, конечно, — книжка не уникальна. Но это была дорогая книжка, за версту видно! Сколько их может продаваться в нашем городе в день, в месяц, в год? Более того, если предыдущая служила хозяйке несколько лет — а, скорее всего, это так, судя по ее состоянию и заполненности — то вполне вероятно, что она вообще заказная! Вряд ли в течение нескольких лет абсолютно одинаковые предметы такого типа продаются в магазинах. Впрочем, может, в дорогих брендовых это и так. Может, и не в России. У меня таких знаний нет. Надо это проверить каким-то образом, а здесь без Пряхи не обойтись.

Но я не верю в совпадения подобного рода; особенно если учесть, что ниточка от парка привела меня именно в этот дом, — хоть сама и оборвалась. Правда, подсунув мне другой кончик.

Далее — командировка. Без мобильника, чемоданов, собаки, зубной щетки, дебетовых и кредитных карт, кошелька, денег. Ерунда какая-то. Хотя, конечно, всему могут быть объяснения. Но опять же — слишком много совпадений. С другой стороны — никто не беспокоится отсутствием Лизы. В крайнем случае, выказывают лишь небольшое удивление. А Арсений Андреевич — ее отец — вообще совершенно спокойно говорил мне о ее отсутствии и скором прибытии.

Из документов присутствовали только права. Паспорта не было.

Надо выяснить, когда Лизонька уехала! Я спустилась к Зое. Она домывала прихожую, ворча на кошек, которые разлеглись на их любимой плюшевой танкетке. Их опять было трое, и Капитан опять лежал задом наперед, свернув голову — занятный кот!

— Зоя, — обратилась я к ней, — я сегодня осматривала дом; мне кажется, спальный этаж требует вашего пристального внимания! Вы не против переключиться на него завтра?

— Вы меня как будто просите, Алиса Аркадьевна, — улыбнулась Зоя. — Конечно, завтра начну там, договорились.

— Там гостевая уже превысила пылевой порог, да и комната Лизы просит пылесоса. Но главное — гостевая. Лизина комната подождет. Когда Лиза уехала? Недавно? Комната пока в приличном состоянии.

— Кажется, в прошлую пятницу или в четверг вечером. Точно не знаю. По крайней мере, в пятницу ее уже не было, когда мы все пришли.

Так, время совпадает. Какой ужас! Неужели это все-таки была Лиза!

*

Мой первый рабочий день в усадьбе и последний день рабочей недели подходил к концу. Я проверила хозяйскую кухню — все было аккуратно разложено по кастрюлькам и контейнерам. Зоя закончила уборку; приехал Сеня, выпустил отоспавшихся собак, заменил прокладку и приготовился закрывать дом. Мы с Зоей оделись и вышли, поджидая его на крыльце.

— Как вы, не устали, Алиса Аркадьевна? — спросила Зоя. — У вас очень печальный вид, — улыбнувшись, объяснила она свой вопрос.

— Устала, да что вы! Просто немного напряженно — первый день, незнакомо пока все.

— А мне понравилось! Я прекрасно отношусь к Ольге Олеговне, не подумайте ничего плохого, — но с вами как-то спокойней, что ли? Вы не дергаете! И такие мелочи замечаете! Я бы в жизни не увидела!

Я не увидела неискренности в этой откровенной лести. Похоже, Зоя — вообще человек очень прямой: в обоих направлениях. Мне показалось, что и неприятные ей впечатления она высказала бы так же легко, не стесняясь.

— Вы мне льстите, Зоя! — отшутилась я. — Я, наверное, еще не вошла в роль! Скоро буду дергать!

Мы обе рассмеялись.

Вышел Сеня, и ребята проводили меня до машины. Увидев нас, примчались Мартин с Альмой. Мы с псом сели в машину, попрощались и поехали. Я торопилась домой: мне нужно было привести в порядок мысли и сравнить записную книжку, которую я нагло стащила, с той, что была у меня.

Я совершенно не представляла, что же мне делать дальше! После разговора с Зоей мое подозрение, что девушкой в парке была именно Лизонька Резникова, значительно усилилось и не отпускало. Но как это доказать? Лучший вариант — напрямую спросить Арсения Андреевича, где именно в командировке находилась его дочь. И как с ней связаться. Интересно, как он отреагирует на мое любопытство. Полагаю, не ответит, если сочтет его неуместным или опасным. Но можно было бы понять по его реакции, насколько искренне он уверен в том, что его дочь в командировке.

Скорее всего, он действительно знает, что с Лизой! Но по каким-то причинам скрывает это. Но почему?! Как все это странно! Если Лиза, то есть, если предположить, что девушка в парке — это Лиза, мертва, в чем я не сомневалась, то почему скрывает это, а не ищет убийц, не обращается в полицию! Если же я ошибаюсь, и каким-то непостижимым образом все переплелось совершенно случайно — и одинаковые записные книжки, которые найдены в парке и в усадьбе, и след, который привел меня именно сюда — то мой вопрос о командировке совершенно не будет тревожным для хозяина!

А если он замешан в чем-то совсем злодейском, в каком-либо криминале, жертвой которого оказалась его дочь? Н-да, в голову лезут уж совсем фантастические мысли!

Есть еще вариант — узнать, в какой конторе работает Лиза, поинтересоваться там, в какой город она откомандирована, на какой срок и с какой целью. Но, увы, это возможно только через Пряху.

Я была настолько возбуждена сегодняшними случайными открытиями, что мне обязательно нужен был собеседник, и даже Пряха сейчас бы подошел! Может, все это его заинтересует. Тем не менее, я поборола искушение позвонить ему прямо сейчас, в дороге. Я чувствовала, что он отметет все мои доводы, а свое чутье и тревогу я ему передать не могу. Но, возможно, Лиза жива, и в опасности! А я со своими сомнениями ничего не предпринимаю!

В таких спутанных мыслях и сомнениях я доехала до дома. Не переодевшись и не накормив котов, чем вызвала их крайнее недоумение, я выложила обе записные книжки на стол, включила лампу и, напялив очки, внимательно их рассмотрела!

Конечно, никаких различий. Совершенно одинаковые вещицы, только одна послужившая, а другая совершенно новая. На внутренней стороне задней обложки в самом низу было незаметное тиснение. Название фирмы? Бренда? Тиснение было настолько мелким, что я не могла разобрать буквы со своим зрением. Эта проблема была бы решаема с помощью мощной лупы, которые используют на работе наши инженеры в электронном отделе при монтаже плат, но я не видела смысла для себя заниматься сейчас именно этим. Когда я заинтересую Пряху этим расследованием, они все вычислят сами и будут искать продавца и выяснять, кто купил обе книжки. Мне же все было ясно и так. Я сама предпочитаю покупать те же самые обиходные вещицы, к которым привыкла, взамен уже истрепавшихся или утерянных. Не меняю магазины, которым доверяю, выбираю привычные сорта чая, сыра, корм для животных и так далее. Я понимала Лизу, и мне не требовалось доказательств, что две одинаковые записные книжки, обнаруженные в разных местах, каким-то образом связанных друг с другом, принадлежат одному человеку. И этот человек — девушка в парке и дочь хозяина усадьбы в одном лице!

Кошки долго бы терпели равнодушие хозяйки к бедным голодным животным, но только не Стэнли Кубрик! Требовательные мявы раздавались каждые полторы секунды, пока не сменились истошным криком оголодавшего существа, перед которым держат миску с едой, а есть не дают.

Пришлось встать, переодеться и заняться котами. Накормив бедных обездоленных зверей, я вернулась к столу.

Я стала внимательно рассматривать старую записную книжку. Возможно, там и было что-то важное для меня, но вычислить это я определенно не могла, — по крайней мере, сейчас. В основном — деловые записи, типа ежедневника — не забыть, напомнить, позвонить… Записи каких-то размеров — высота, ширина, глубина, записи каких-то расходов. Телефонных номеров мало, оно и понятно — все нужное хранит мобильник. А это, видимо, временные, разовые, случайные, не предполагаемые для регулярного использования. Все как обычно — как у меня, моих подруг, моей дочери.

Что же мне со всем этим делать? Не знаю… Не знаю!!! Что же делать?! Надо будет порасспрашивать обитателей усадьбы. Поговорить с Зоей, Сеней, попробовать разговорить Марию Ивановну. Мое любопытство о жизни в усадьбе вполне оправданно и не будет вызывать подозрений. Главное, не переборщить! Любые события, случившиеся недавно, привычки хозяев могут дать мне в руки какие-либо новые ниточки, подозрения, или факты, — достаточно убедительные, чтобы можно было ими заинтересовать следователя.

Мартин и кошки давно уже спали, а я все сидела и размышляла о том, куда я впуталась, зачем, и куда меня все это приведет.

РАССПРОСЫ

Понедельник начался уже почти привычно. Мария Ивановна уже колдовала на хозяйской кухне. Я, Сеня и Зоя собрались на общей, чтобы не мешать Светлане, и за чаем поговорили о делах на предстоящий день. Я попросила Сеню показать мне сад, парники, огород — хотелось определить необходимое количество плодородного грунта, навоза, торфа для заказа. Конечно, можно было воспользоваться цифрами из амбарной книги, из предыдущих заказов, — но, принимая ответственность за все траты, которые мне придется сделать здесь, я должна была все проверить сама. Кроме того, в данном случае я не доверяла чужому опыту, предпочитая свой.

Поговорив с Зоей об уборке гостевой спальни и основной кухни — ее сегодняшней работе — я посетовала, что не смогла открыть одну дверь на третьем этаже.

— Это кладовая, где свалены все остатки обоев, всяких красок, тряпок — все, что осталось от ремонта. Ключи есть только у Ольги Олеговны, — ответила Зоя. — Она все ворчит, что не находит времени все пересмотреть, вычистить и выбросить. Но — по секрету — она не любит выбрасывать хорошие вещи, пусть и остатки, — усмехнулась она.

— Ну и хорошо, — а то я думала, — что-то важное пропустила. Оставим это ей разбираться, — успокоилась я.

Зоя ушла наверх, а мы с Сеней вышли во двор. Погода совершенно соответствовала концу зимы в Питере — хмуро, сыро, то ли легкий мороз, то ли оттепель. Ветер бы завершил картину, но ветра не было, что делало погоду вполне сносной и пригодной для прогулки. Альма с Мартином носились как угорелые, залезая в кусты, выкапывая норы в снегу под кустами.

— Надо будет с ними пройтись до фермы после обеда. Хотите? — предложил Сеня, как будто услышав мои мысли.

Надеясь на возможность спокойно поговорить, я с энтузиазмом согласилась.

Работа продолжалась. Я осмотрела парники, сад, высокие грядки за домом.

— До Зои никто огородом не занимался, на грядках никто ничего не высаживал, да просто и некому было; Арсений Андреевич хотел привлечь кого-нибудь из Мёдушей; но появилась Зоя и все взяла в свои руки, — с гордостью рассказывал Сеня, — теперь у нас своя зелень, огурчики.

Грядки, как, впрочем, и все в усадьбе, были обустроены умно и красиво. До самого обеда мы обсуждали с Сеней закупки по саду для предстоящего сезона. Я села на своего конька и с удивлением увидела, что многие мои так называемые «садовые находки», которые я пытаюсь использовать у себя на участке, чтобы было дешевле и легче обслуживать сад, вполне применимы и здесь, в дорогой усадьбе, где есть и обслуживающий персонал, и нет недостатка в деньгах.

Вернувшись в дом с собаками, мы застали сердитую Зою, разогревающую обед, которая ворчала, что гостевая была страшно запущена, пыль въелась в ковры и в шторы, которые ей пришлось снять.

— У Ольги Олеговны конек — без конца вылизывать кухню, все остальное как получится, — продолжала ворчать она.

— Не расстраивайтесь, Зоенька! — я попыталась ее унять. — Сейчас пообедаем, сходим на ферму, возьмем рыбу. Мария Ивановна приготовит. Я просмотрела записи, рыба готовится редко — почему?

— Да на ферму ходить некогда! — усмехнулась Зоя. — А покупать, когда своя ферма под боком, глупо как-то.

— Ну, вот и попытаемся восполнить этот пробел! А завтра устроим постирочный день, я тоже подключусь!

Зоя, похоже, успокаивалась так же быстро, как и загоралась.

В кухоньку заглянула Светлана.

— Света! Заходим, заходим, обед! — строго скомандовала Зоя.

После обеда Светлана ушла в офис, а мы, взяв собак, двинулись в сторону фермы.

— Давно вы здесь поселились? — полюбопытствовала я.

— Сеня давно, он еще за стройкой присматривал, место-то глухое.

— А Зоя появилась вместе с ландшафтным дизайнером, работала в ее бригаде. Ну, и я не смог ее отпустить, — продолжил, улыбнувшись, Сеня.

— Ну, положим, я и сама была не против, — откликнулась Зоя.

— Сеня, я как-то видела вашу машину на рынке у станции, — соврала я. — Но за рулем были не вы. Ею пользуется кто-то еще?

— Да кто только ею не пользуется! — Сеня взмахнул руками. — Да вот — перед вами одна из них! — он с улыбкой указал на Зою.

— Но там вроде был мужчина!

— Даже Арсений Андреевич иногда пользуется; правда, редко. Иногда за грибами ездит по осени, любит он по лесу походить. Но чаще его секретарь — Константин, когда его хозяин на ферму посылает по делам. Свою машину бережет, пижон! Правда, он здесь редко бывает. Иногда Светлана — у нее своей машины нет. Если она допоздна задерживается, я ей предлагаю взять, а на следующий день она просто на ней на работу приезжает, в усадьбу. Еще сантехник, иногда гости хозяина, ребята с фермы, да всех и не упомню! Дубликаты ключей висят на кухне на первом этаже.

— А разве это не ваша машина?

— Моя, конечно; но ремонт, бензин и даже страховку хозяин оплачивает, — так что мне жаловаться не приходится. Да и используется она в основном по делам усадьбы. Разве что мы с Зоей в город выберемся, по магазинам или в театр, или в кино. Ну и в лес, конечно, за грибами.

«Да-а… — подумала я, — здесь тоже тупик».

— Расскажите мне про обитателей усадьбы. Как-то хочется соответствовать порядку, укладу, привычкам. Светлана, конечно, кое-что рассказывала, но по-деловому, быстро… — Я пыталась разговорить ребят. — Вот, например, Лизонька, она часто в командировках? Кем она работает?

— Лизонька экономист. Два года назад окончила университет с отличием и работает в какой-то крупной компании; может, даже в банке; мы, честно говоря, не очень интересовались. Но, по-моему, волонтерством она увлечена гораздо больше, — с готовностью откликнулась Зоя.

— Волонтерством?

— Да, она только и говорит о своих ребятах. Она сотрудничает с разными фондами, которые занимаются помощью больным детям. Да и сама помогает, как может. У нее и в Мёдушах есть подопечные. Катенька! Сеня был у них вчера: они рассказали, что знакомы с вами, и очень обрадовались, что вы сейчас здесь работаете.

— Да, мы очень интересно познакомились, — я рассказала, как покупала у бабы Ани соленые огурцы, чем поставила в тупик ее конкуренток — соседствующих торговок.

Сеня с Зоей заливались смехом.

— Это вы Надьку Петровну ошарашили, — смеялась Зоя. — Противнющая баба!

Посмеявшись вместе с ними, я вернула разговор к интересующей меня теме:

— Катенька рассказывала мне, что Лиза ей врача нашла, и что она ждет ее очень.

— Ну, обычно она недолго отсутствует. Чтобы больше недели, как сейчас, я что-то и не припомню. Ее компания имеет разные связи с подобными организациями по всей стране, — но у меня есть подозрение, что Лизонька сама напрашивается в командировки: это дополнительная возможность в свободное время посещать больных детей в местных интернатах; там она выясняет, какие есть проблемы, передает всю информацию в разные фонды. По крайней мере, когда она возвращается, то иногда рассказывает о разных больных детках, часто очень возмущается бездействием тамошних чиновников. Правда, мы видим ее не очень часто: в выходные мы стараемся не появляться в доме, ездим в город, возимся на участке, да и у себя когда-то убирать надо…

— Надо же, какая она молодец! — не могла не восхититься я.

— Да, она очень милая.

— А где она берет деньги для своих подопечных? Отец помогает?

— Ну, наверняка, она его трясет, — рассмеялась Зоя, — хотя его и трясти особо не надо. Но не подумайте, что она какой-то синий чулок: у нее и друзей много, и театралка заядлая, и одевается как конфетка, и с таким вкусом! И бабушку не забывает. Очень часто у нее бывает и остается ночевать у нее в городе иногда.

— Маму Арсения Андреевича? Она, наверное, уже очень старенькая?

— Как-то мне трудно назвать Анну Витальевну Шаховскую старенькой бабушкой! — фыркнул Сеня, вступая в разговор, — хотя, конечно, она уже сильно в возрасте. Это княгиня! Хоть и не сама, а по первому мужу; но она, по-моему, это давно забыла. Ее золовка — кажется, так называется сестра мужа — вот настоящая княгиня и полная противоположность Анне Витальевне. Совершенно простая женщина. А Анну Витальевну я просто боюсь! Я иногда ей отвожу что-нибудь по просьбе Арсения Андреевича или приезжаю помочь в чем-нибудь — обычно мелкий ремонт; так просто стараюсь сделать дела и свалить побыстрее, хотя никто мне там ничего плохого не сделал! Я и сам рад помочь! Но когда я там, я чувствую себя каким-то крепостным и когда прощаюсь, хочется поклониться барыне! Воздух там такой, что ли! Очень высокомерная старуха!

— Вот уж глупости какие! — возмутилась Зоя, — меня бы никакая высокомерность не смутила!

— То-то ты перед их визитом сервиз начищала, боялась пылинку пропустить! — усмехнулся Сеня. — А потом в город смылась, вернее, мы оба смылись — торопила так, как будто на поезд опаздывала!

— Они были с визитом?

— Да! Полторы недели назад, в четверг утром. Суматоха, конечно, была, — ответила Зоя.

— А что, Анна Витальевна редко здесь бывает? Почему суматоха? — я насторожилась. Мое приключение в парке тоже произошло в тот злосчастный четверг.

— Да нет, довольно часто, но обычно ее привозит Арсений Андреевич, и всегда в выходные. А тут сама приехала, на такси! Арсений Андреевич был дома! А суматоха — потому, что Лиза в этот день вечером уезжала в командировку: не поехала на работу, собиралась в дорогу, — ей еще и благотворительный вечер надо было посетить; а тут бабушке захотелось вдруг срочно увидеться. С нее станется! Впрочем, мы с Сеней воспользовались выходным днем — все работы в доме были отменены, только утром я парадный сервиз протерла — и умотали в город; а когда приехали вечером, около пяти, еще засветло — уже никого не было. В доме вообще в этот день никого не было, кроме хозяев. Всех отпустили!

У меня на языке вертелись еще куча вопросов, но тут я внезапно поняла, что увлеклась и потеряла бдительность. Мой пристальный интерес к Лизе может вызвать как минимум настороженность, если Сеня все же один из участников моего приключения. Представить себе на добрейшем и милом Сене даже малейшее пятнышко криминальной пыли было совершенно невозможно, но я напомнила себе, что должна быть очень осторожной, если не хочу попасть в «свидетели преступления», которых, как известно…

Я судорожно соображала, на что переключить разговор, и тут помог душка-Мартин. Они с Альмой мотались по заснеженному полю, сопровождая нас. Мартин, по обыкновению, таскал какую-то дубину и пытался заставить Альму тоже потаскать что-нибудь подобное. Он подбегал к ней и бросал палку перед ней. Но Альма явно не поддавалась на провокации, и обиженный пес вспомнил, наконец, про меня, про своего постоянного спарринг-партнера. Подбежав ко мне, он бросил дубину у моих ног и попятился, махая хвостом и пристально глядя мне в глаза в ожидании продолжения игры. Я подтянула пса к себе, присела и потрепала его замечательные уши. Мартин тут же облизал мне нос, замотал головой, вырвался и опять уставился на меня в ожидании. Я подняла палку и, размахнувшись, закинула ее как могла далеко. Оба пса, перегоняя друг друга, помчались в сторону упавшей палки. Мы рассмеялись. Я пыталась обтереть нос салфетками, когда Сеня сказал, показывая пальцем на строения, видневшиеся из-за голых деревьев, густо растущих вдоль берега озера:

— Ну, вот и наша ферма. Пришли. Не устали?

Дорога, по которой мы шли, почти уперлась в берег озера и круто сворачивала вдоль него. Ферма представляла собой несколько длинных и довольно широких построек, примыкающих непосредственно к озеру. От полей, окружающих озеро, ее отделяла высокая естественная лесополоса, которая, собственно, опоясывала все озеро, иногда спускаясь очень близко к воде.

В воде озера у берега было построено большое количество садков разной величины: для мальков, подрастающих и взрослых особей. От озера были отделены нагульные пруды — для подращивания рыбы. Несколько садков были спрятаны под крышей одной из построек. В остальных строениях располагались перерабатывающий цех, холодильники и помещения для рабочих.

Все это заученным текстом, видимо, не в первый раз, нам рассказывал управляющий фермой, Алексей Александрович, а проще — дядя Леша, как к нему обратился Сеня. В силу очень почтенного возраста дяди Леши и явно давнего знакомства такое обращение было вполне приемлемым. Дядя Леша встретил нас у входа, сухо поздоровался и, отозвавшись на просьбу Сени, показывал нам хозяйство.

Было небезынтересно, но прогулка оказалась довольно долгой и утомительной для меня, и я слушала не очень внимательно, с печалью ожидая обратной дороги. Я ухватилась за предложение «прогуляться до фермы» в расчете позадавать вопросы ребятам в удобной обстановке; но теперь понимала, что это была явная авантюра с моей стороны. Похоже, все это отражалось на моем лице, так как Алексей Александрович вдруг умолк и обратился к Сене:

— А вы сюда пешком?

— Ну да, прогулялись.

— Давай-ка, милый, сбегай во второй блок, попроси Мишу, пусть вас на микроавтобусе обратно отвезет. А вы, дамы, пойдемте-ка со мной — рыбку вам подберем.

— Только не живую! — ойкнула Зоя. Я горячо присоединилась.

— Может, вам еще и несвежую? — хмуро откликнулся дядя Леша. — Не держим!

С пакетами, из которых торчали рыбьи хвосты, мы вышли из помещения склада и увидели небольшой микроавтобус с приветливо открытыми дверями, где уже сидел Сеня с собаками и махал нам рукой. Я облегченно вздохнула.

Обратная дорога заняла не более пяти минут. Зоя понесла рыбу в холодильник.

— Алексей Александрович все взвесил и записал, — поделилась я своими наблюдениями с Сеней.

— А как же! У дяди Леши порядок! Он еще с моим отцом на старой ферме работал, когда отец Арсения Андреевича управлял фермой. Утомили мы вас! Хорошо, что дядя Леша машину дал.

— Я просто не рассчитала свои силы. И легендарную ферму хотелось посмотреть. Я, правда, ничего толком не увидела от усталости, — виновато оправдывалась я.

Отмыв собак, мы разошлись по своим делам. Мне надо было сделать заказ, который мы просчитали с Сеней утром, наметить работы на завтра.

В офисе, где Светлана только кивнула мне, плотно занятая работой с какими-то документами, я уселась за стол, быстро сделала несколько звонков, внесла все заказы в таблицу и позволила себе задуматься над тем, что я услышала на прогулке. А что, собственно, я услышала? Да ничего интересного, с сожалением констатировала я. Конечно, приезд княгини, да еще в день, когда я обнаружила тело в парке, выпадал из обычного порядка вещей, но моей фантазии не хватало связать эти события. Узнать бы, зачем они приезжали, — может, что-то и появится; но как это сделать, мне не приходило в голову. Не могла же я, в самом деле, напроситься в гости к Анне Витальевне, на предмет позадавать вопросы типа: «А что это вам в голову взбрело, уважаемая княгиня, рвануть ни свет, ни заря в Мёдуши, когда люди в командировку собираются и вообще-то сильно заняты?» Н-да, опять тупик… Мне стало тоскливо.

Светлана закончила стучать по клавиатуре и сладко потянулась:

— Уф, закончила, наконец! А вы над чем задумались, Алиса Аркадьевна? У вас что-то усталый вид.

— Мы на ферму ходили, рыбы принесли на завтра.

— Ну, вы героиня! Я пешком туда не хожу! По крайней мере, зимой.

Я болтала со Светланой о всякой ерунде, соображая, как бы порасспрашивать об обитателях усадьбы, не вызывая подозрений в излишнем любопытстве! В голове крутилась масса вопросов — о Лизе, ее бабушке и, особенно, об Арсении Андреевиче! Что же он, интересно, делал в четверг вечером? Светлана наверняка могла бы знать… Но подступиться с такими расспросами было совершенно невозможно!

Тут я заметила какую-то фотографию на полке стеллажа за столом Светланы. Это была групповая фотка, где я сразу узнала Сеню, дядю Лешу, Светлану, хозяина и еще несколько незнакомых мне людей. Я попросила разрешения посмотреть.

— Два года назад одному из гостей хозяина так у нас понравилось, что он заставил нас всех сфотографироваться на память, а потом скинул фотку на почту, а я распечатала, — с готовностью разъяснила Светлана.

— А почему здесь нет Зои?

— Сеня с Зоей поженились месяцем позже, а работать у нас она стала еще через месяц.

Меня заинтересовала пожилая женщина в вязаной кофте с оттопыренными карманами.

— Так это и есть наша Ольга Олеговна! — рассмеялась Светлана. — Ах да, конечно, вы же ее не видели.

— Да, не видела… И представляла ее совершенно иначе. Моложе…

— Насколько я знаю, она ровесница хозяина. Кажется, они вообще одноклассники, или, может, однокашники по университету. Не знаю точно. Но то, что они были знакомы до строительства усадьбы и возрождения фермы, — это точно.

— Как странно: мне казалось, он не жил в Мёдушах до своего переселения в усадьбу, а она местная, насколько я поняла… Вряд ли они учились в одной школе. Университет — да, возможно. Значит, она тоже химик! Интересно!

— Да, она живет в одной из деревенек — здесь поблизости. Но я не помню, чтобы у нее кто-нибудь бывал из наших. Она никогда не просила помощи от хозяина. По крайней мере, мне об этом неизвестно.

— Возможно, ей просто не требуется? Может, у нее муж все делает.

— Не-ет, — рассмеялась Светлана, — она одна живет. Сама об этом как-то упомянула, правда по случаю, уже не помню по какому. Она не замкнутый человек, но о себе никогда ничего не говорит.

После рассказа Светланы личность моей предшественницы очень заинтересовала меня. Ровесница хозяина, а какая разница в облике! Типичная деревенская бабушка в вязаной кофте. Да еще работает почти прислугой у бывшего однокашника. Как же она здесь оказалась? Это был еще один вопрос, который я не осмелилась задать. Майор Пряха все ярче маячил на горизонте!

*

Следующий день начался уже совсем обычно. Я вливалась в колею бесконечных мелких и крупных в масштабах усадьбы дел, и их почему-то становилось все больше. Сеня занимался приемкой земли, Мария Ивановна — рыбой и пирогами, мы с Зоей — подготовкой к стирке.

Но день все-таки отличался от остальных. Хозяин работал в усадьбе! Забрав с собой кошек, он с самого утра не выходил из своего кабинета. Светлана моталась между кабинетом хозяина и офисом, из-за дверей то и дело слышались телефонные разговоры разной тональности. Работа, похоже, кипела.

Когда Мария Ивановна принесла на первый этаж кастрюлю дивно пахнущей ухи и целую гору пирожков к ней, мы с Зоей разбирали в прачечной белье и шторы на завтрашнюю стирку: сегодня, в день, когда хозяин в усадьбе, механизмы не включались. Этот запах ухи помог нам резко повысить производительность, и мы, закончив, поторопились в кухню.

Обед проходил как обычно: мы нахваливали Марию Ивановну и ее потрясающую стряпню, обсуждали дела на следующий день. Я предполагала завтра поехать в город — пора было отдать воду на анализ и заказать подбор соответствующих фильтров. Фирма, куда я хотела обратиться, была на другом конце города, и попасть в усадьбу завтра у меня было мало шансов.

Торопясь сегодня успеть сделать побольше дел с учетом завтрашнего отсутствия, я быстро покончила с обедом, кликнула Мартина и поспешила в свой офис. Но, пересекая прихожую, я внезапно увидела Арсения Андреевича, спускающегося вниз.

— Алиса Аркадьевна, очень рад вас видеть. Как вы — осваиваетесь? Трудностей нет? — радушным тоном спросил он.

После моих маленьких открытий я невольно представляла хозяина покрытым налетом гаденьких подозрений. Мне трудно было выдавить из себя ответное радушие.

— Здравствуйте, Арсений Андреевич. Работа есть работа. Трудности всегда есть, — сухо ответила я.

Моя сухость не произвела на хозяина ни малейшего впечатления.

— Алиса Аркадьевна, у меня к вам просьба. Кладовка около спален явно источает какой-то запах. По-моему, растворитель какой-то. Или банка с краской протекла. Ольга Олеговна там все остатки от ремонта хранит. Просто Плюшкин какой-то.

— Почему Плюшкин. Просто бережливая хозяйка, — заступилась я за предшественницу.

— И все-таки, не могли бы вы разобрать это скопище отходов? И поскорее: я и раньше чувствовал какой-то запах, но сегодня он несколько усилился. Не так уж сильно беспокоит, но… Завтра получится? Можно изменить ваши планы?

— Запах — это ужасно. Почему же я ничего не чувствовала? — заволновалась я. — Но мне объяснили, что ключи от этой кладовой только у Ольги Олеговны. Я не нашла их в столе.

— Обижаете, Алиса Аркадьевна! — удивленно произнес Арсений Андреевич. И достал из кармана связку ключей. — Я же вроде как хозяин дома, — ухмыльнулся он, — и уже заглянул туда. Но там такой кавардак, что я ничего не понял.

— Я отменю завтрашнюю поездку в город. Собиралась в фирму по очистке воды. Но запах — это ужасно! — повторила я.

— Вы завтра в город собирались? — неожиданно обрадовался Арсений Андреевич. — Но это очень удачно. Давайте ничего не отменять! У меня к вам просьба будет. Не могли бы вы заехать на Петроградку, к моей матушке — отвезти ей пироги? Она обожает пироги Марии Ивановны, а у меня, как назло, сегодня телефонное совещание важное, а завтра весь день клиенты, освобожусь крайне поздно, — почти смущенно просил всесильный хозяин. — Через пару дней я уезжаю на заводы — вот за время моего отсутствия вы с этим хламом и разделаетесь! Кстати, — тон Резникова неуловимо изменился, — я уезжаю на два дня, а приеду с моими директорами, в количестве двух: мы будем работать в усадьбе. Подготовьте все, пожалуйста, к их приему.

Я не поверила своим ушам. Совершенно легальное посещение Анны Витальевны! А вдруг она соблаговолит со мной поговорить, и разговор прояснит хоть что-нибудь в этой туманной истории с ее внезапным приездом в усадьбу, именно в день моего ночного приключения! Приключения, которое я не могу объяснить. Нет никаких предположений или подозрений, — только мои невнятные предчувствия.

Всякая появившаяся надежда поднимает дух. Я заканчивала дела в приподнятом настроении.

На следующий день, пораньше, оставив Мартина дома, я уже мчалась в город, стараясь поскорее покончить с делами и посетить княгиню!

ШАХОВСКИЕ КНЯГИНИ

Передо мной через дорогу прекрасный старый дом. На Петроградке не прекрасных домов мало. Перехожу улицу, вхожу в дом. Что-то меня потряхивает — Сенин страх перед княгиней невольно окутал и меня. С волнением подхожу к нужной мне квартире, судорожно пытаясь придумать, как бы мне там задержаться. Просто передать сумку и уйти совершенно не входит в мои планы. Придумать ничего не получается — я совершенно не знаю человека, с которым мне очень нужно поговорить, не могу догадываться о тайных тропах, на которые должна встать, чтобы Анна Витальевна согласилась бы сказать мне то, что мне важно услышать. Я не журналист, не следователь, не друг — прямые вопросы могут вызвать, как минимум, недоумение. Для нее я или прислуга, или помощница ее сына — в зависимости от ее восприятия понятия «экономка». Ничего не придумала… придется действовать без сценария, «на таланте».

Потоптавшись немного перед квартирой, мужественно нажимаю на звонок. Из глубины квартиры слышится звук шагов, открывается дверь, и Анна Витальевна Шаховская предстает предо мной в полном блеске ее фамилии. Я знаю от Сени, что Шаховская она по первому мужу, умершему очень рано. Но, выйдя второй раз замуж, Анна Витальевна не захотела расставаться с аристократической фамилией; и надо признать, что она очень ей подходит. Передо мной стояла невысокая сухонькая старая дама. Прямая осанка, посадка головы, взгляд надменный, жесткий. Седые волосы разделены на прямой пробор и убраны на затылке. Ухоженное лицо, красивые старые руки. На левой руке кольцо с крупным камнем. Она ниже меня ростом, но мне кажется, что она смотрит на меня сверху вниз. Они с сыном очень похожи, но такой взгляд в мужском варианте не вызывал у меня ощущения, что меня видят насквозь, что все мои намерения известны — и уж точно, что все мои тайные тропы не составляют для этой дамы никакого секрета, — как, впрочем, и интереса. Я напоминаю себе, что мне тоже «несколько за пятьдесят», я уже большая девочка — и нечего робеть как перед училкой. Но уговоры что-то не помогают; я реально нервничаю и не понимаю почему. Сценарий моих действий начинает рассыпаться…

— Здравствуйте, меня зовут Алиса, я работаю у вашего сына, — затараторила я.

— Арсений меня предупредил, проходите, — слышу в ответ. Дама отодвигается, и я прохожу в квартиру.

— Можно, я сумку на кухню отнесу? Там пироги Мария Ивановна вам передала, надо все сразу выложить, — я делаю попытку закрепиться на территории.

Получив разрешение, пробегаю на кухню, выкладываю коробки с пирогами на стол и не знаю, что еще придумать, чтобы задержаться и вызвать даму на разговор. Хотя мне все меньше этого хочется.

Я немного осмотрелась: тяжелый старомодный буфет, дубовый стол, покрытый кружевной салфеткой, открытые деревянные полки, — что-то из детства. Тем не менее, обстановка кухни кажется не просто старомодной, а нарочито старомодной: чуткой работой дизайнера, попытавшегося уважить вкус и чувства пожилой хозяйки. Видно, что все предметы мебели или совсем новые, или прекрасно отреставрированные. Современная техника в соответствующем стиле, все очень уютно и очень чисто.

Я потопталась на кухне еще пару минут, выкладывая пакеты и мисочки, не зная, что предпринять; но дурацкая незапланированная робость и внезапно ставшая очевидной бестолковость моих намерений вызвали непреодолимое желание сбежать и из квартиры, и вообще из этой истории. Как будто бы какая-то пелена спала с глаз; я посмотрела на себя со стороны и ужаснулась — ну что я лезу куда ни попадя, в свои-то годы, мне как будто своих забот мало! Стала очевидной вся неопрятность и авантюрность моей затеи, ее случайность: и я здесь чужая, и дело чужое, и люди чужие, и… княгиню я что-то побаиваюсь… Где я? И что я тут желаю узнать? Мне вдруг стало ужасно сиротливо и неуютно до слез! «Хочу домо-о-о-й!» — заорали мои нервы, мозг, чувства… Я метнулась обратно в коридор с намерением незамедлительно покинуть квартиру. Я удрала бы и без прощания, но при чем здесь старушка! Я заглянула в комнату — попрощаться с хозяйкой.

Анна Витальевна сидела в кресле и смотрела на меня неподражаемым взглядом. Я прощаюсь:

— Мне пора ехать… Может, что-нибудь передать Арсению Андреевичу?

— Милочка, — голосом героини Зои Федоровой из старого фильма Рязанова «Девушка без адреса» — «ми’очка» — картавя, произнесла дама, — а вы себя хорошо чувствуете? Что-то вы бледная.

Видимо, охватившая меня паника не смогла полностью убить остатки моего чувства юмора. «Ми’очка» — какая прелесть! Мне вдруг показалось, что сейчас последует продолжение: «Чего хочет Масик?» Я прыснула!

— Что с вами! — возмущенно отреагировала Анна Витальевна.

— Ради Бога, простите! Мне показалось, что сейчас вам ответят: «Масик хочет водочки!»

Анна Витальевна недоуменно уставилась на меня и вдруг усмехнулась.

— Меня всю жизнь преследует этот фильм, как Раневскую, с ее «Мулик, не нервируй меня». Отец Арсения все время меня дразнил. Но я думала, что молодежь не смотрит старые советские фильмы, — все так же картавя, произнесла дама.

«Это кто — молодежь?» — не разобралась я.

Жесточайшее напряжение сползло с меня, так странно принятое решение прекратить строить из себя сыщика укрепилось, и мне стало легко. Пришедшее ощущение освобождения от взваленных на себя обязательств раскрепостило, и я уже совсем спокойно собиралась покинуть княжескую квартиру.

— Нюрочка, ну что же ты гостей в дверях держишь! — в квартиру входила еще одна, очень высокая и очень старая дама — совершеннейшая противоположность Анне Витальевне. Высокая, очень характерно сутулившаяся — не от старческой немощи спины, а от многолетней стеснительности своего роста. Короткие волосы выбивались из-под довольно небрежно связанной шапочки с отворотом, такой же шарф свисал почти до пола поверх искусственной шубки не первой молодости. Причем шарф был синий, шапка фиолетовая, цвет шубы вообще не поддается описанию.

Поразительные, сине-голубые глаза, яркость которых была заметна даже в коридоре, лишенном естественного дневного освещения, смотрели на меня с неподражаемой мягкостью и сочувствием и — удивительно — с нескрываемым удовольствием, как будто я была ее долгожданным призом.

— Нюрочка! Ты опять испытываешь свои чары на людях? Посмотри, какая она бледная! Вы знаете, что она ведьма? — последний вопрос был задан мне.

— Ну что ты несешь, Марфа! — Анна Витальевна поднялась со своего кресла.

— Ведьма, ведьма! — весело утвердила Марфа. — Нет, мыслей она читать не умеет, но умеет их — как это сказать — смещать со своих мест.

— Ерунду говоришь! Но иногда надо бы и сместить мысли, чтобы разобраться в них и не наделать глупостей, — с уморительной картавостью, но с королевским высокомерием парировала — хе-хе! — Нюрочка… — Но вы и правда бледная; мы сейчас попьем чаю, и все встанет на свои места. Марфа, познакомься — это Алиса: она заменяет Ольгу Олеговну в попытках держать дом моего сына в приличном состоянии.

А это наша Марфа Андреевна — сестра моего первого мужа, потомственная княгиня Шаховская. Родословную ведет от Рюрика, а курица курицей! Даже не удосужилась выйти замуж, детей завести, чтобы не прервалась ее ветвь. Да и правду сказать, кто на ней женился бы — вы посмотрите на нее — она так и в молодости одевалась. Какие-то немыслимые тряпки, но даже их можно было бы носить как-то иначе! Все так же бегает по театрам и выставкам. То есть уже ползает! Причем пускают ее в основном по контрамаркам, а все деньги она тратит на бомжей и собак. В остальное время сидит на своем продавленном диване, со своей кошкой и со своими книгами! Ничего не изменилось!

— Нюрочка, один Господь знает, какую ветку и зачем надо продолжать, а какую лучше отрезать. И вообще, не морочь девочке голову, — отмахнулась княгиня. — Пойдемте, Алиса.

Марфа стащила с себя свои «немыслимые тряпки», и, шаркая, потащила меня в комнату, где Анна Витальевна уже расставляла чашки тонкого фарфора и раскладывала ложечки. Означенная девочка бросилась на кухню, разрезала пироги и разложила их на блюде, которое было в ближайшем доступе, и отнесла его в комнату.

Вкуснейший чай, заваренный Марфой Андреевной, окончательно успокоил меня. Я пила чай с непередаваемым чувством свободы, расслабляясь после странной паники, обрушившейся на меня всего несколько минут назад, и с удовольствием слушала великолепную княжескую перепалку — похоже, обычную манеру разговора старушек. Вдруг упоминание о Лизоньке насторожило меня.

— Что-то она уж очень давно не звонит; тревожно как-то, Нюрочка, — вздохнула Марфа Андреевна

— А тебе бы все тревожиться! Человек делом занят, а не на диване сидит! Вот доживет до наших лет — насидится, — строго произнесла Нюрочка.

— И все-таки что-то очень странное есть в том, что она не звонит так долго. Ты же знаешь, она очень внимательная девочка.

— И чувствующая красоту, — строго добавила Анна Витальевна, — несмотря на тесное общение с тобой. Но вот баловать ее не стоило, Марфа, еще раз повторю. Маловата она еще распоряжаться такими деньгами. Ну, отдала бы Арсению, он бы сохранил для нее.

— Отец, перед тем, как его забрали, просил мать сохранить ожерелье и отдать мне, когда мне исполнится восемнадцать лет. А Лизоньке уже двадцать пять. И дело правое, — грустно ответила Марфа Андреевна.

Я насторожилась. Ожерелье?

Мой молчаливый интерес старушки заметили.

— Представьте себе, милочка, эта тетушка подарила Лизе фамильное ожерелье Шаховских. Единственную ценность, которая у нее вообще оставалась, — продолжала Анна Витальевна в манере Зои Федоровой, строго глядя на Марфу.

— Да, ведь остальное мама обменяла на хлеб в блокаду. Но, Нюрочка, пойми: я уже старая, а никого, кроме тебя и Лизоньки, у меня нет. Тебе оно не нужно; а девочка так много тратит на очень важное дело. Шаховские всегда занимались благотворительностью и считали это одной из важнейших составляющих своего долга перед Россией и Богом! А я никогда никому не смогла помочь за свою убогую жизнь. Мне хотелось успеть.

После осторожных расспросов стало ясно, что две недели назад Марфа Андреевна и Анна Витальевна посетили Мёдуши. Они взяли такси, отказавшись от помощи Арсения, и приехали нарядные и расфуфыренные, со всей подобающей княгиням помпой.

На помпе настаивала, конечно, Анна Витальевна. Марфа Андреевна, конечно, уступила. Прислуге и секретарям был дан выходной.

Разумеется, они бывали в Мёдушах регулярно, но этот визит был официальным и требовал особой подготовки.

Целью визита было официальная передача в дар Лизоньке изумрудного ожерелья князей Шаховских, известного всем коллекционерам и музейщикам, и хранимого Марфой Андреевной в сейфе одного из банков.

Лиза могла распорядиться ожерельем по собственному усмотрению. Но по ее желанию и по договоренности с Марфой Андреевной Шаховской ожерелье было предназначено к продаже, а деньги должны были поступить в благотворительный фонд для оплаты нескольких серьезных операций для детей, особенно опекаемых Лизой, в том числе и для Катеньки.

— Ну, хотела бы его продать, так и продавала бы; положила бы деньги в банк, проценты тебе бы не помешали. Ты и сама инвалид! — продолжала настаивать на своем Анна Витальевна. — А Лизе и так бы все потом осталось. Тогда и потратила бы в твою честь на своих больных. А тебе бы хоть полегче стало.

— От чего полегче, Нюра! Зачем мне деньги, у меня хорошая пенсия, блокадная, — возразила Марфа. Она наклонилась к чашке, спрятала глаза, затихла…

— Понимаешь, Нюрочка, они ведь сейчас больны. Сейчас! Им нужно сейчас — а не потом, когда я умру.

Я слушала их разговор, и разворачивающаяся передо мной картинка наполнялась смыслом.

Анна Витальевна не была недоброй, но ее прагматизм и практичность не могли помочь ей понять, что воевала она сейчас как раз против того, к чему сама стремилась всю свою жизнь. Истинный аристократизм Марфы был далек ей и непонятен, и она, подменяя его высокомерностью, раздражалась, что та, рожденная в изысканности и благородстве, превратила свою жизнь в сплошную и никому не нужную жертву. Считала Марфу опустившейся, никчемной, ничего не добившейся в этой жизни.

Я сидела молча, глядя на Марфу Андреевну Шаховскую, удивительную старушку с голубыми яркими глазами. Она смотрела в окно и улыбалась. Весь мир — это зона ее ответственности, любви и служения. Княгиня!

Их помпезный визит в Мёдуши был сопровождаем самим ожерельем, представителем банка, охранником и нотариусом, закрепившим передачу драгоценности. После оформления официальные лица были отпущены. Лизе были вручены ключи от ячейки банка и код, дающий возможность оными ключами воспользоваться. Она отправлялась в очередную командировку, а после ее возвращения ожерелье должно было быть продано одному из известных меценатов, который собирался передать его в один из музеев страны.

— А код: как вы передали код? Разве он не является строжайшим секретом? — поинтересовалась я.

— Конечно же! Я его и не знаю! Это запечатанный документ, который банк поручил нотариусу передать новой владелице. Небольшая такая тонкая бумажка.

— Бумажка! Скажешь тоже! — сердито отозвалась Нюрочка. — Это серьезнейший документ! Надеюсь, Лизонька его хорошо спрятала.

— Она должна была его запомнить и уничтожить. Я надеюсь, она так и сделала. Я свой помнила назубок! — похвасталась Марфа. — Впрочем, это, конечно, излишняя предосторожность. Нужен не только код, но и ключи.

— Скажите, пожалуйста, а еще кто-нибудь знает о том, что Лизе была передана такая ценность? — спросила я с нарастающим невнятным беспокойством.

— Вообще-то это не секрет; я даже хотела пригласить корреспондента, — но Лиза и Марфа так воспротивились, что я не стала настаивать.

Под разговор старушек мое тревожное состояние нарастало — я категорически не помнила никаких ключей ни в сумочке, ни в сейфе в комнате Лизы! Равно как и ничего похожего на «небольшую тонкую бумажку» с кодом. И сумку кто-то тщательно обыскивал. Но сам этот факт, конечно, ни о чем не говорил. Все это могло находиться у отца Лизы или еще где-то. Но женщина в парке была найдена именно вечером того же дня. Я не могла не связать эти два события.

— Анна Витальевна, а Лиза уехала в командировку в тот же день?

— Нет, на следующий, но очень рано, почти ночью. В этот день она должна была присутствовать на благотворительном вечере, который устраивал Фонд, и она очень торопилась. Могла бы, конечно, и отложить ради такого случая! Мне кажется, что она вообще не оценила этого события. Современной молодежи явно не привили чувства благодарности, — обидчиво констатировала Анна Витальевна.

Все мои благопристойные мысли сбежать из этого приключения совершенно забылись. Мне казалось, что в решении этой задачи появилось исключительно важное, ключевое звено. И этот ключ — ожерелье Шаховских. Хотя здравый смысл это решительно отвергал. Мне с трудом представлялось, что кто-то, даже имея обе части — ключи от ячейки и код — смог бы забрать ценность из банка. Я совершенно не имела представления о правилах работы с сейфовыми хранилищами. Ну, что же, интернет нам поможет! Но сначала стоило заглянуть и в сам Фонд, поговорить о том самом благотворительном вечере; а, главное, там я могла получить сведения, куда именно уехала Елизавета Резникова в командировку полторы недели назад.

Я попрощалась со старушками. С Марфой — запросто обнявшись и с удовольствием приняв ее приглашение зайти в гости и побеседовать об исключительно важных моментах воспитания котов; а с Анной Витальевной — поклоном, которому я попыталась придать самый благородный антураж. Усевшись в машину, я достала планшет, нашла адрес офиса Фонда, куда и направилась.

ФОНД

Старый Петербургский Особняк. С большой буквы. Я стояла как раз перед таким. Расположенный на набережной, небольшой, изысканный, дополняющий и украшающий ряд таких же особняков, тесной лентой обрамляющих широкое белое полотно замерзшей Невы.

Я несколько раз была в Италии. Старость и запущенность некоторых дворцов Рима и, в особенности, Венеции не только не портили их очарование, но усиливали его; и мне трудно себе представить полностью отремонтированные палаццо дожей. Очевидная их древность и замшелость пряной специей придавала остроту и вкус этому яркому и живому городу, где прошедшие века вплетены в канву настоящего, сохраняя время неизменным. «Хранилище времени» — называл Венецию Бродский.

Петербургу замшелость не к лицу. Он задевает совсем другие рецепторы, нежели красота итальянских палаццо. И этот небольшой особняк, очевидно, недавно отремонтированный, радовал своим чистым фасадом и неяркой свежей краской. Правда, неизвестно, насколько реставрация проникла вглубь особняка, и что там с его интерьерами. Около парадного входа с тяжелой дубовой дверью — красивая металлическая панель, представляющая пару организаций Министерства Культуры, находящихся в этом здании. И небольшое временное объявление под панелью о существовании в этом же здании Фонда. Пора войти и посмотреть, хотя я и не успела придумать легенду, дающую мне право естественным образом поспрашивать о Лизе. Ну, куда-нибудь да выведет…

Припарковаться, правда, было негде, и я несколько минут стояла, прижавшись к тротуару и мигая аварийкой, пока не поняла, где же бросить мою разлюбезную «Саньку» и быть за нее спокойной. Для этого пришлось сделать пару звонков знатокам города, помучить навигатор и покататься по параллельным улочкам раза три, пока не нашла местечка.

Я вошла в здание, и душа порадовалась — реставрация проникла внутрь, и великолепная лестница приглашала скинуть соболя на руки лакея, откинуть вуаль и, шурша шелками, подняться наверх, поправляя длинные перчатки.

Однако консьержка, сидевшая за стойкой при входе, на вопрос о Фонде указала на небольшую лестницу справа, ведущую вниз, в полуподвальный этаж. Шелка пришлось убрать и, стягивая с головы платок, на локте пронести тяжелые корзины со снедью с базара на кухню или в кладовую. Хотя это вряд ли. Для кухарок и прочей прислуги наверняка существовал черный ход.

Тем не менее, я спустилась и оказалась в небольшом коридорчике с дверями по обе стороны. Табличка на одной из них извещала, что я у цели. Постучавшись, вхожу. Маленькая комнатка с двумя какими-то потертыми, но впечатляющих размеров офисными столами около полуподвального окошка. Вдоль свободных стен составлены разные ящики и коробки всех размеров и мастей и пакеты, пакеты, пакеты… На столах всевозможная аппаратура — компьютеры, факсы, принтеры, несколько телефонных аппаратов. Стопки бумаг, папок, органайзеров и прочей канцелярии.

Две девушки, не заметив мое «здравствуйте», одновременно говорили по телефонам, заглядывали в мониторы, что-то пересылали на принтер, забирали отпечатанное, складывали в разные папки и, видимо, занимались еще какой-то важной благотворительной работой, суть которой я пока не поняла. Тут же вспомнился Полыхаев из «Золотого теленка» — живой и резиновый одновременно — но я немедленно одернула себя за неблагородство мыслей. Я сразу обратила внимание, что весь этот аппаратно-разговорный шум совершенно не слышался в коридоре, и порадовалась за надежные стены особняка.

— Вы к кому? — меня, наконец, заметили.

— Мне нужно поговорить с кем-нибудь из работников Фонда, — начала я выдумывать легенду.

— Простите, много звонков; минутку, вы по какому поводу?

— Мы бы хотели сделать взнос… — начала я. Две Серны Михайловны встрепенулись.

Но ёрничала я совершенно напрасно, девушки были милы и приветливы; работа во всевозможных фондах на девяносто процентов состоит из секретарско-канцелярской работы и держится на таких вот стойких воодушевленных солдатиках. Они пригласили меня присесть, бережно сняв с единственного незанятого папками стула замечательного дымчатого кота, который тут же перелез на одну из коробок и снова заснул.

Девушки представились — Ольга и Настя — и переспросили, чем они могут быть мне полезны.

— Наша компания хотела бы поговорить о вкладе, но прежде меня просили уточнить некоторые детали. Хотелось бы понимать, куда именно, вернее, кому именно может быть оказана помощь, — продолжала я складывать легенду. — Нам порекомендовали ваш Фонд, а он пока не очень известен. Мы только знаем, что вы пытаетесь помогать интернатам с детьми с проблемами опорно-двигательного аппарата.

— Да, у нас наладились связи с некоторыми интернатами, в разных регионах, мы знаем их нужды, входим в попечительские советы. Но вы правы, наш Фонд пока недостаточно известен, и нуждающихся в помощи деток пока значительно больше, чем наших возможностей ее оказать. Поэтому мы рады любой поддержке. Мы, конечно, рекламируем себя — устраиваем благотворительные вечера и разные акции, где рассказываем о нашей работе, о детках, которым удалось помочь. На одном из радиоканалов рассказывали о нашем Фонде, но пока всего этого недостаточно: мы ведь только недавно начали свою работу; вернее, недавно оформились как Фонд. Но у нас уже есть вот это помещение, и у нас есть возможность совсем недорого арендовать прекрасный зал на втором этаже этого здания для благотворительных вечеров. Вот, неделю назад мы провели очень интересный и успешный вечер.

В это время раздался очередной звонок и одна из девушек — Ольга — отвлеклась. Судя по разговору, требовались замечания по новому сайту Фонда, находящемуся в данный момент в разработке.

Другая девушка, Настя, смущенно извиняясь, предложила выйти с ней прогуляться по набережной.

— Похоже, это надолго, — сказала она, кивая в сторону Ольги, — нам будут мешать разговаривать, а звонок тоже важный. Нам задерживают работу уже на неделю — много замечаний, к сожалению. Я и подышу немножко, передохну и вам все расскажу.

В комнате и правда было несколько душновато, и я согласилась. Мы вышли, Настя достала сигарету, щелкнула зажигалкой, но почти не курила и позволяла сигарете сгорать самостоятельно, без участия ее легких. Мы медленно двигались по набережной, не могу сказать, что наслаждаясь погодой, — было сыровато, хотя вполне приемлемо для питерской зимы, — но воздух был свежий, ветер стих, ранний зимний питерский вечер еще только подступал, и было еще вполне светло.

Из рассказа Насти следовало, что Фонд был учрежден неким промышленником, Протосовым Леонидом Сергеевичем, которого собственное горе — дочь была поражена церебральным параличом — окунуло в мир детей-инвалидов. Огромная любовь к дочери, неусыпная забота, упорство, даже упрямство родителей, годы лечения и, конечно, деньги сделали почти чудо. Девочка уже совсем незначительно отличается от сверстников. Полного выздоровления никто не обещает, но результаты в лечении замечательные и надежда на полноценную жизнь все увереннее. За годы лечения бедный отец насмотрелся на такое количество страдающих детей — только не обремененных любовью, вниманием и, конечно, деньгами, — что идея Фонда не заставила себя долго ждать. В основание Фонда была вложена крупная сумма, закуплена оргтехника, снято помещение, создан устав, наняты несколько штатных сотрудников, организована реклама…

Настя с воодушевлением рассказывала о развитии Фонда, об успехах и неудачах, о волонтерах, перечисляла поименно деток, которым удалось помочь… Светлые волосы выбивались из-под смешной вязаной шапочки с ушами, обрамляя круглое милое лицо с блеклыми по случаю зимы веснушками. Глаза наполнены светом. Я смотрела на нее и совершенно пошло завидовала. У нее еще все это есть — тугой ветер, яркое солнце, крылья за спиной… Она работает с больными детьми, пробивается сквозь стены из волокиты, бюрократии, живет среди горя родителей, страданий детей, а поди ж ты — сколько воодушевления в ее рассказе, радости в ее глазах…

— А кто вам посоветовал к нам обратиться? — неожиданно прервала она себя.

— Елизавета Резникова. Она служащая Фонда?

— О, Лизонька — нет, она не в штате Фонда. Волонтер. Более того, она работает с разными фондами. Она опекает детей, живущих в семьях, которые сами мало что могут дать своим деткам, кроме любви; а иногда даже и любви не могут, как это ни печально. По роду своей работы она часто ездит по стране, и в этих поездках такие семьи и Лизонька как-то находят друг друга. Если это связано с нашим направлением, она обращается к нам. У нас уже накопилось много связей с клиниками, врачами, у нас есть юристы, помогающие нам, мы связаны с различными органами опеки.

Ведь это так непросто — выделить деньги на лечение. И дело даже не только в их наличии или отсутствии. К нам нечасто обращаются с просьбой профинансировать какую-либо операцию для ребенка в случае, когда уже проведено обследование, уже есть договоренность с клиниками и назначена приблизительная дата. Мы в основном работаем с детьми из интернатов — и родных, которые боролись бы за них, нет. Как правило, прежде чем реально помочь деньгами, нам надо сначала получить права на оказание помощи ребенку, организовать обследование, найти врачей, клиники, обеспечить проживание, проезды. Вы даже не представляете, как сложно иногда реально помочь.

Лизонька исключительно нам помогает, она находит спонсоров для Фонда, просто разовых жертвователей. О нашем Фонде, благодаря ей, знают уже во многих городах. Она очень помогает нашей работе с домами детей-инвалидов. Поэтому мы считаем ее своей и всячески пытаемся помочь ей нашими связями с клиниками, наши юристы ее консультируют. В общем, поддерживаем друг друга. Вот и сейчас она в командировке и по нашей просьбе должна обсудить с местными врачами программу помощи одному воспитаннику интерната.

— А когда она уехала? — поинтересовалась я.

— Сразу после благотворительного вечера, примерно неделю назад; можно сказать, прямо с него. Только вот что-то не написала и не позвонила: замоталась, наверное…

— Может, она заболела? — я попыталась не уйти от темы, — вечер утомительный, потом сразу поездка…

— Возможно, — пожала плечами Настя, — у нее еще небольшой инцидент вышел на вечере; расстроилась, наверное.

— Инцидент? На вечере?

— Один посетитель на вечере ее очень уж утомил, пришлось ей ретироваться срочно через черный ход, я ей еще шубку приносила, чтобы никто не заметил ее ухода. Ведь парадная лестница — это тоже зона приема, — с усмешкой сказала Настя. — У нас очень респектабельная публика — но Лизонька привлекательная девушка; я не удивляюсь, что кто-то забыл о цели своего присутствия на вечере.

Разговор приблизился к цели моего посещения; но Настя замолчала — а я совершенно не представляла, как его продолжить и узнать детали бегства Лизы через черный ход, не раскрыв себя. К счастью, Настя продолжила:

— Я сейчас вспоминаю, что упал и разбился бокал с шампанским, Лизу даже зацепило как-то; ерунда, конечно, царапинка, но расстроить может. Она была очень испугана и рассеянна, я бы даже сказала, в какой-то прострации. Может, она именно поэтому и сбежала. Я не могла ей уделить больше времени, у меня было много обязанностей на вечере. Она, правда, меня успокоила: сказала, что все в порядке, я могу идти к гостям…

— А в особняке есть черный ход?

— Да, и самое важное, что выход на него есть из женского туалета!

Я рассмеялась:

— Кухарки заходили с базара сразу в туалет? Как интересно, а посмотреть можно?

— Конечно; только все не совсем так. Пойдемте, я вам все покажу.

Мы вошли обратно, чудесная лестница приняла нас и подняла на второй этаж в объятия не очень большого, но величественного зала для приемов. Зал был пуст и темен, тусклый свет зимнего питерского предвечерья волшебным фонарем высвечивал проекцию огромных окон, за которыми как будто под ногами простиралась величественная река в оправе гранита и лента дворцов на противоположном берегу. Плоской графикой на фоне окон выделялись темные силуэты люстр. Строгие колонны, уже плохо различимый рисунок паркета уменьшили меня в кэрроловскую Алису, отведавшую отвара, и мне не хотелось возвращаться обратно. Живя в этом городе, я, конечно же, видела залы и величественней, и роскошней, — но гармония не имеет размера, — и каждый раз, встречаясь с совершенством, хочется слиться с ним.

Но Настя вытянула меня из зала. В обе стороны при выходе из зала расходились два коридора; Настя повела меня направо. В конце две двери друг напротив друга — две туалетные комнаты.

— Изначально туалетная комната в этом коридоре была одна — для кавалеров, для дам — в коридоре левого крыла. Разумеется, они требовали переделки под современные стандарты. Но оказалось, что оборудовать современный санузел в другом коридоре невозможно, не нанеся ущерба зданию, — рассказывала Настя, — поэтому небольшое помещение, ведущее на черный ход, превратили в новый санузел для дам.

Настя открыла дверь — нормальный санузел: четыре кабины, большое зеркало. Дверь крайней кабины, с надписью «Служебный», немного шире остальных. Настя открыла эту дверь — и оказалось, что это действительно служебное помещение, где слева и справа на стеллажах лежали тряпки, перчатки, запасы туалетной бумаги. А прямо напротив — находилась дверь на черную лестницу.

— Понятно теперь, как мы тайно сбегаем, если нельзя пройти по лестнице у всех на виду? — рассмеялась Настя.

Мы побалагурили с ней по этому поводу пару минут.

— Спасибо вам, Настя, что уделили мне столько времени, но мне еще надо вернуться в офис, — я постаралась закрыть тему, чтобы не показать своего основного интереса, хотя меня распирало задать еще кучу вопросов.

Однако, когда я уже спустилась вниз и стаскивала бахилы, которые меня заставила надеть консьержка при входе, меня вдруг осенило — на женщине в парке были вечерние туфли! Правда, сейчас я уже сомневалась в этом. Возможно, не туфли, а какие-то модельные сапожки, которые мне показались туфлями. Но, по крайней мере, никаких высоких сапог на ней не было. И я не удержалась от вопроса:

— Вы ей и обувь туда принесли? В служебную комнату?

Настя недоуменно посмотрела на меня.

— А я ведь действительно не принесла ей обувь, только шубку и сумку, — медленно сказала она, вспоминая. — Как же она ушла? Наверное, ей все-таки пришлось спуститься к нам в офис. Или она заказала такси и вышла к машине в туфлях. Тогда ее сапожки где-то в комнате, вы же видели этот беспорядок… Но я их не видела.

Я хотела было предложить поискать, но это было бы крайне странно с моей стороны. Я возвратила мысли Насти к легенде моего посещения. Она еще рассказала мне о видах вкладов в Фонд, схемах работы со спонсорами и напоследок выдала мне массу брошюр и реквизиты Фонда.

Закончив визит, я вышла на набережную. Было уже совсем темно, хотя еще не поздно, и мой рабочий день еще бы не закончился. По этой набережной, мимо этого особняка я каждый раз еду с работы, и еще две недели назад не догадывалась о том, что буду гулять здесь, посещать этот особняк, искать признаки идентичности некой Лизоньки, которую никогда не видела, с некой женщиной, чье тело я увидела мельком в парке, даже толком и не разглядев.

Немного снега, много реагента, всего пара градусов мороза превратили набережную в плюющую грязными брызгами трассу, одевающую автомобили в серо-коричневые робы.

Я нашла свою «Саньку» и поехала домой привычной дорогой…

Темнота, легкий мороз, потоки реагентовой жижи на дороге. Мимо проносятся джигиты на небюджетных автомобилях, обдавая машину тучами темных брызг. Дворники елозят по стеклу в попытке расчистить постоянно окатываемое грязью стекло.

Я очень устала, очень устала. Устала скрываться и врать, держать все в себе, устала бояться, устала вспоминать о той несчастной, лежавшей там, в парке, под падающим снегом. Но эта картина встает передо мной, как только я закрываю глаза. Я устала от нее и устала подозревать всех подряд. Я не знаю, что делать дальше… Смены настроения, внезапно накатывающая тревога и отчаянное желание все бросить, пока меня не раскрыли. Но видение всегда со мной, и я понимаю, что ничего не смогу сделать. Как будто какой-то мощный поток выдернул меня из моей привычной, хотя и не очень счастливой жизни, и затаскивает в воронку водоворота, тащит меня; и не куда-то к счастью, а всенепременно к ужасу и краху.

Что же делать? Мне нужен помощник, соратник или просто советчик. Женька, Женька, где ты… Я уже постарела, я одна, я очень устала без тебя… Где ты… Я хочу домой, в свою жизнь… Которой давно нет… Да и была ли? Я не помню…

Дворники елозят по стеклу в попытке расчистить постоянно окатываемое грязью стекло…

Подъезжаю к дому, заезжаю в гараж, вхожу в дом. Необузданно счастливый Мартин, стадо котов, ужин — баночки котам, каша Мартину и мне, прогулка. И вот я сижу в кресле в полном бессилии и отупении. И ску…, и гру…, и некому ру…

Итак, варианта два — друзья или, ох, Ваня Пряха.

Друзья — опять потрачу гору сил, чтобы преодолеть их убежденность в напрасной трате сил, нервов, в откровенной дурости, совершенно, казалось бы, мне не свойственной. Плохо они меня знают… Я опять не смогу убедить их, что бросить все не получится, что это выше моих сил и мучает. Наконец они смирятся, и дадут несколько советов. Просить их о большем я и не посмею.

А Ваня может вообще послать меня куда подальше. Да и мне не хотелось бы видеть его еще раз.

Беру телефон и звоню Вере.

ЗВОНОК ВЕРЕ

— Верочка, привет. Время есть «на поговорить»?

— Пять минут, деда кормить надо.

— Нет, мало.

— Тогда жди, перезвоню.

Уже легче. Быстренько убираю со стола, ставлю чайник — очень хочется пить. Собираюсь на работу, завтра надо выехать рано. Разговариваю со зверьем.

— Мартин, ты завтра опять едешь со мной. Ты рад?

Мартин все понимает и радостно подруливает ко мне бодаться. Я наливаю чай, сажусь в кресло, Машка прыгает мне на колени. Включается маленький трактор — Машка подлезает мне под руку: гладиться.

Звонок.

— Ну, что, Антонова. Опять устроила себе кузькину мать? — Вера очень проницательна. — Ну, не учит тебя жизнь, горе мое. Что там у тебя опять?

— Да учит, Верочка, учит; только я, видимо, двоечница. Не знаю, что делать дальше; надо посоветоваться.

— Давай, все накормлены и некоторое время не будут трогать.

Очень кратко рассказываю о событиях дня. Ожерелье, благотворительный вечер, побег в туфлях.

— Не кажется ли тебе, что связка прослеживается очень четко! Похоже, это была точно Лизонька Резникова. Включи свою инженерную логику! — предлагаю я.

Вера молчит, размышляет…

— Моя инженерная логика говорит, что попасть с набережной в пригородный парк ночью зимой еще надо постараться, учитывая отсутствие сапог и очевидность, что в туфлях на высоком каблуке зимой далеко не уйдешь. Нет, Антонова, очень натянуто. Да и с чего ты взяла, что твоя дама под кустом именно молодая дама? По красивой ножке в чулке? Да еще увиденной в темноте. Ножка, может, и красивая, а дама какая-нибудь грымза под шестьдесят, типа нас. Надень мне чулки и туфли на шпильке и выстави ногу из-за куста — тоже вполне ничего себе будет; а дальше лучше не смотреть. Все в соответствии с возрастом и тремя детьми! Нет, Антонова, натянуто, хотя, признаю, фактишки интересные.

— Давай представим, — продолжала рассуждать Вера. — Первое, Лиза уходит с вечера в одних туфлях — кстати, тоже еще неизвестно: может, она все-таки вернулась в комнату офиса за сапогами, — но предположим! Ее действия — взять такси и ехать в Мёдуши! Без такси не получится — до метро далеко, разве что маршрутку поймать — там ходят маршрутки?

— Н-не знаю… Те, которые я знаю, идут с моста прямо на площадь. Тех, которые сворачивают на набережную, что-то не припомню.

— Да и вообще трудно представить, что Лизонька Резникова в норковой шубке, в вечернем платье, предположим в туфлях, торопясь в командировку — кстати, поезд или самолет — ты в курсе? — выбрала бы общественный транспорт для передвижений поздним вечером, причем за город! Экономит для своих подопечных? Ну, совсем глупо, так она сама подопечной станет!

Второе, если она взяла такси, то чего ради она не доехала до Мёдушей? Решила с десяток километров пешочком прогуляться и попросила высадить у поворота? Где там у вас поворот на Мёдуши?

— Прямо у станции электрички — только не той, где мы с Мартином гуляем, а у предыдущей. Дорога резко поворачивает под девяносто градусов от железнодорожных путей.

— Значит, она вылезла из такси около предыдущей станции, прошла по улице сквозь вашу деревню, а то и вовсе по шпалам — заметь, в туфлях — дошла до следующей станции, причем до станции не дошла десяток шагов, свернула в парк — и там ее огрели по голове?! Ну не стыкуется, Алиска. Дама под кустом приехала на электричке, другого варианта нет! Или ее под куст уже принесли!

— Зачем!?

— Временно спрятали! Огрели заранее и спрятали! Чтобы потом забрать. Там темно, не видно, никто не ходит в это время года и суток. Только ты одна шастаешь!

— Нет, это что-то глупо совсем, я выбираю электричку, — расстроенно говорю я.

— Вот то-то же! А мы только что определили, что вероятность приезда Лизы на общественном транспорте стремительным домкратом стремится к исчезающе малой величине. Следовательно, дама под кустом и Лиза не одно и то же лицо!

— А может, она вернулась за сапогами? И все-таки воспользовалась общественным транспортом?

— Ага, а потом опять переобулась в туфли, чтобы прилечь за кустом?!

— Но машина-то из Мёдушей! — я уже почти сдалась.

— Антонова! Ты меня утомляешь! Короче, два дня тебе «на закончить дела». И возвращайся на работу! Тебе это приключение за свой счет уже недешево обошлось. Потеряешь в итоге работу! А тебе еще дом достраивать! Вспомни, сколько нам лет. Вежливо уволят на пенсию и не посмотрят на твою ценность. А вот про ожерелье и впрямь интересно! Тебе надо идти к этому твоему — Петя, Кузя — как его?

— Кузя — это кот. «Этот мой» — Ваня Пряха.

— Вот-вот. Все ему рассказать, свалить на него все. А то или сама лопнешь, или тебя лопнут!

— Верочка! Ну что такое Ваня Авдеевич Пряха, он как будто вчера из глухой деревни, да еще милиционер! Он говорит-то с трудом. Ты бы на него посмотрела!

— Так, Антонова, не мели чепухи! Во-первых, он майор, следователь! А это уже подразумевает высшее юридическое! Во-вторых, если из глухой деревни и высшее юридическое, то уже неординарный товарищ! В-третьих, он не артист, ему надо уметь выстраивать следствие, а не очаровывать твой снобизм!

— Мэау-у-у, — рыдаю я, — не пойду к Пряхе, лучше так все брошу. И какой я сноб, у меня мама из деревни!

— Именно из таких, у которых мама из деревни, снобы и получаются… Антонова, спокойно! Итак, два дня «на успокоиться» и иди в полицию. А то приеду и сведу сама. Что-то тут и правда нечисто. Я имею в виду Лизоньку. В наше время от человека нет известий в течение недели, все волнуются, а отцу хоть бы хны! Он еще и успокаивает всех.

— Понимаешь, Вера, я ведь детективов начиталась за свою жизнь! Первый и самый очевидный подозреваемый всегда потом отпадает и оказывается наиприятнейшим человеком! Я все это понимаю, но в данном случае абсолютно все указывает на то, что он не просто совершенно не волнуется по поводу Лизы, но в курсе абсолютно всей ситуации. И что с Лизонькой, и где она, и почему не звонит. А раз так, то он и инициатор всего происходящего с ней. Всего того странного и необъяснимого, что связано с усадьбой.

— Ну и оставь Ване Пряхе с ним разбираться! Впрочем, на работу уж не возвращайся, догуливай свою неделю. Отдохнешь, ко мне, наконец, приедешь, в Буше сходим, там новые пирожные стали делать!

Вера умеет быть убедительной. Я помолчала…

— Вера… а если я не смогу?

Теперь замолчала она. Она все понимает.

— Тогда разговаривай. Разговаривай и спрашивай, интересуйся всем. Сходи в деревню к бабе Ане. Поговори о поварихе, экономке. Старушки обычно всегда все знают. Только очень аккуратно, естественно. Что-то должно быть, должно быть… Проверь маршрутки, ходят ли по набережной и куда. И, конечно, тебе бы кого-нибудь своего в этой компании… Кому можно доверять. Есть кто-то, кому ты могла бы открыться?

— Всем! И никому…

— Тогда сама. Только подумай над моим предложением. Оно самое здравое. Но его никогда не поздно принять. Думай! Все! Деда надо спать отправлять. Пока, завтра позвоню.

Голубева исчезла как чеширский кот.

Я немного успокоилась, отнесла Кубрика в гараж к Ляле и отправилась спать. Оставшиеся коты, задрав хвосты, прошествовали передо мной в спальню. Мартин уже давно сопел на диване.

Верочка, конечно, права. Ее убежденность, что пора уходить из этого дела, в очередной раз настроила меня на то, что и правда пора сваливать! А то ведь и лопну… или меня лопнут. Я решила, что дам себе несколько дней на «поразговаривать» и после сообщу Светлане об окончании моей работы в усадьбе.

Успокоив себя этой мыслью, я легла и по привычке перебрала в уме завтрашние дела. Хотя хозяин будет работать в городе, кладовую разобрать все равно не получится — завтра приезжает ветеринар. У Зои — чистка мебели в гостиной, весна скоро — зверье линяет.

И в самом деле, пора бы навестить бабу Аню. Я с первого дня моей работы в усадьбе собиралась побывать у них еще раз, но первые дни прошли в некоторой нервозной суматохе, пока я не освоилась. Да и не дело с первых же дней линять с работы в послеобеденное время. А посещать вечером после работы пожилую женщину и ее внучку, которые наверняка рано укладываются, я не хотела.

Но уж завтра непременно! Всю мою работу второй половины дня: отчеты по работам и расходам, планирование следующего дня, — можно сделать дома. Да, завтра непременно к бабе Ане. Повидаться, посплетничать. Но прежде всего — завтра утром ветеринар. Утро будет отдано кошкам.

КОШАЧИЙ УТРЕННИК

Утренний чай и разбор предстоящих дел занял немного времени. Зоя, напевая, потащила пылесос в гостиную, Сеня поспешил во двор: с минуты на минуту приедет ветеринар, — встречать. Я спешно готовила кухню к осмотру зверья. Постелила специально приготовленную клеенку на стол, принесла переноски из кладовой и пошла искать котов по дому. Маню и Нюсю нашла сразу — сидели на любимом диванчике в прихожей. Капитана же искали по всему дому — умный кот чуял неприятности и скрывался. А если кот захочет скрыться — он скроется обязательно. Но только не от Зои. Она раскопала его в кладовой и притащила на кухню. Воющего Капитана, поглаживая и успокаивая, поместили в переноску — и как раз вовремя. В дом входила крупная полная дама, с толстым кейсом в руках. Сзади, согнувшись под солидного размера и, видимо, веса сумкой, следовал Сеня. Ветеринарша — я заглянула в блокнот: Вероника Викторовна, — поздоровалась, грузно опустилась на стул и отдышалась.

— Сеня, — поторопила я, — давай своих кошек сюда. И Пса Барбоса! Донесешь?

Сеня поспешил в свой домик, за живущим там зверьем.

Вероника Викторовна, отдышавшись, деловито встала, вымыла руки и взялась за работу.

Коты поочередно были извлечены из переносок: уши, глаза, зубы тщательно осмотрены, животы промяты, под хвостами исследовано, всевозможные мазки взяты. Сеня, принеся оставшихся кошек, не ушел из кухни — требовалась помощь держать котов.

А из объемного кейса уже доставались шприцы, «бабочки», пробирки, жгуты и раскладывались на столе — брать кровь.

К концу процедуры мы с Сеней устали и перенервничали больше, чем сами коты. И только ветеринарша была невозмутима, строго указывая нам, что делать, и удивительно ловко управляясь с лапами, иглами, жгутами и пробирками.

Наконец, пять мучеников с перебинтованными бритыми лапами были выпущены из кухни в коридор. Наступила очередь собак. И все началось заново. Мартин тоже попал в этот водоворот, за компанию. Я не возражала — хотя догадывалась, что услуги Вероники Викторовны стоили недешево. Лучше заплатить, чем тащиться самой в клинику с Мартином; тем более, что еще неизвестно, когда дотащусь!

Наконец, осмотры закончились. Вероника Викторовна укладывала инструменты в кейс.

— Пса Барбоса и Капитана прошу привезти ко мне в клинику, — ветеринарша посмотрела в свой блокнот, — завтра к десяти утра. Требуется дополнительное обследование. Остальных — по результатам анализов: если понадобится. Я позвоню в любом случае. Все документы, результаты и диагнозы будут к этому времени готовы.

Вероника Викторовна выписала счет на клинику, отказалась от чая и, строго провозгласив: «На улицу никого не выпускать два часа!» — с помощью Сени покинула дом и направилась к машине.

Я, полностью вымотанная, присела на стул. На кухне творилось нечто невообразимое. Летали клоки шерсти, в миске лежали использованные шприцы, сбитая клеенка была в пятнах. В комнату заглянула Светлана.

— Я боялась, что вы не выдержите! Я бы ни за что! А Вероники вообще боюсь, как эти самые коты… А ведь если она лечение еще назначит какое-нибудь — через день приезжать будет. С этим справлялась всегда только Ольга Олеговна.

— Значит, теперь мне положено по штату, — промямлила я.

— Давайте я вам кофейку сделаю, — пожалела меня Светлана.

На запах кофе прибежала Зоя с пылесосом.

— И мне, и мне, я тоже вся в шерсти!

Я встала, мы с Зоей быстро прибрали в кухне. Колдовство Светланы над кофе тоже было закончено, и мы пристроились за столом на незапланированный брейк. Заглянул Сеня.

— Алиса Аркадьевна, я могу с вами поехать в клинику завтра, — предложил он.

— А то! — возмутилась Зоя. — Могло быть иначе?

Немного отдохнув, я пошла в офис к компьютеру — оплачивать счет за услуги ветеринара.

Светлана ушла в офис раньше и теперь раздраженно названивала кому-то и не могла дозвониться.

— Ну, что ж такое! За три года не помню, чтобы Арсений Андреевич вульгарно не брал трубку в рабочее время. Уже час не могу дозвониться. И это уже не первый раз на этой неделе.

— Светлана, ну, хозяин уже большой мальчик, он сам распоряжается своим временем. Может, он на совещании, — попробовала я угомонить секретаря.

— Он и на совещании всегда берет трубку и говорит, что занят и перезвонит, — не унималась Светлана. Похоже, что ее возмущала необычность ситуации больше, чем сам факт безответных звонков. — Трубку в рабочее время он берет всегда!

Как бы в ответ на ее возмущение раздалась мелодия Барселоны — звонил хозяин; и Светлана успокоилась.

Я усмехнулась и вернулась к своим счетам.

Закончив, я предупредила Светлану, что намереваюсь сегодня навестить подопечную Лизы и бабу Аню в Мёдушах. Не отрывая взгляд от монитора, Светлана кивнула, одной рукой вынула из стола коробку конфет, протянула мне — передать Катеньке — и опять углубилась в работу.

Я кликнула пса, предупредила Зою и Сеню и отправилась в гости.

В ГОСТЯХ

Вот я уже у знакомого маленького домика с новеньким крыльцом. Настроение стремительно улучшалось. Постучавшись, вхожу в незапертую дверь. Похоже, я угадала со временем: обед как раз заканчивался, дамы собирались пить чай. Баба Аня, увидев меня, смешно всплеснула руками: — Доченька, ну, наконец-то сподобилась! — и торопливо поспешила мне навстречу.

Мартин, повизгивая, уже мчался к Катеньке, которая повизгивала разве что не больше пса и уже распахивала ему навстречу руки. Мартин забрался передними лапами ей на колени и, вытягивая морду, лизал ей уши, нос, руки. Катенька заливалась смехом, увертывалась, теребила его за уши, за холку, целовала в нос. Мы с бабой Аней тоже смеялись, наблюдая за этим праздником жизни.

Дом счастья! Оно здесь везде. Здесь его гнездо, лежбище! Кухонные полотенца висели на гвоздиках счастья, смеялись чашки в стареньком буфете, весело кивали головками гераньки на окне, улыбаясь и подбоченясь, пыхтел на плите чайник, который баба Аня уже успела поставить.

Я доставала заранее приготовленные гостинцы: сладкий ликер из морошки, книги для Катеньки, конфеты от Светланы, печенье.

И вот мы уже сидим за столом, ароматный темный чай разлит по чашкам, Мартин уже успокоился, но от Катеньки не отходил. Они сидели рядышком и глядели на меня абсолютно одинаковым глуповато-счастливым взглядом. Катенька перенесла свою радость на меня:

— А мы, как только узнали, что вы здесь работаете, — от Сени, — так обрадовались! Так обрадовались! И все ждали, что вы к нам заглянете; но мы понимали, что не сразу: усадьба такая большая. Мы с бабушкой целыми днями что-то делаем, делаем, а все не переделаем. А ведь еще и огорода пока нет. Зима!

— Да все рвется помогать, — сетует баба Аня, — а тебе же учиться надо! Вот опять ребята сколько заданий со школы принесли, а она все помогать мне рвется!

— Я же все умею, бабушка, — смеется Катя, — мне не трудно!

— Да кто же говорит, что трудно! Просто приедет Лизонька, поедешь к врачу, операция, эвон сколько в школе пропустишь. Тебе надо вперед немного заглянуть в учебники.

Я сижу, слушаю, мне спокойно и тихо. Не хочется ни о чем расспрашивать, думать. Хочу просто слушать, пить чай, смотреть на их лица, на довольного Мартина, который не отходит от Катеньки и мордой подталкивает ее руку, чтобы не забывала гладить…

Но баба Аня сама вывела меня из кисельного состояния.

— Ты-то как, доченька, как работается, да ладишь ли ты со всеми, слушают ли тебя?

— Да ничего, помаленьку. Работа есть работа. Вроде слушают. Только вот мало я их всех пока знаю, может, кто недоволен, к Ольге Олеговне привык, — а я ее и не знаю совсем. Да и Мария Ивановна двух слов не скажет; Семен, который почему-то Сеня… Может, расскажете мне о них немного?

— А чего ж… — баба Аня сложила руки перед собой и оперлась ими на стол. — Сеня тутошний. Маленький был — говорил плохо, называл себя Сенён, так и пошло — Сеня да Сеня. Отец его — Витька — на ферме работал, да уволил его Андрей Ильич. За пьянку. Целый выводок малька как-то угробил, по пьяному делу. А работать-то тут негде больше… Так и то, Андрей Ильич его поначалу не уволил, а перевел в сторожа, и делу хода не дал; а то ведь и посадить могли. Но тот обиделся, пить еще больше стал. Что еще оставалось делать? Уволил совсем. Тот продолжал пить, у жены денег требовал, злобный ходил по деревне, просился на работу: кому что починить, огород вскопать, забор поправить, — так почти не связывались с ним. Денег возьмет, пропьет и не сделает ничего. А уж Андрея Ильича честил на чем свет стоит! Сильную злобу на него затаил. Так и помер, скорее от злости, чем от пьянства.

Сеня-то тоже поначалу как волчонок был: после смерти отца еще долго матери покою не давал, с компанией какой-то связался; в милицию попал за что-то — вроде как отпустили, но на учете был в милиции — вот как оно! Уж и не знаю за что. Да и что сказать, с такой злобой в одном доме жил. Потом подрос, вроде как отошел немного; отслужил, приехал к матери — а тут и ферма уже начала работать. Арсений Андреевич сам приходил к нему — звал на ферму; а потом, когда усадьбу начал строить — к себе забрал. А уж как Сеня женился — совсем славный мальчик стал; помогает нам, мы его любим.

— Мы Сеню очень любим, — серьезно подтвердила Катенька.

— Да кого ж вы не любите, — улыбнулась я. — А Мария Ивановна? Тоже из Мёдушей? Что-то она угрюмая все время. Я ее даже боюсь: вдруг обижена на меня за что-то…

— Маруся-то — да, тоже нашенская. Да она смурная всю жизнь! Отец рано помер, с матерью жила. Жених был, да из армии не вернулся. Потом мать слегла. Десять лет за ней ходила! Работала на ферме, учетчицей. Работу закончит — и бегом домой, к матери. Шагу из деревни ступить не могла. Наши-то, деревенские, если в город или Подгорки едут — к ней заглянут: не надо ли чего привезти. А продукты здесь в сельмаге в основном, да и огород, конечно, выручал. Так и жила, пока не похоронила. Очень мать любила, да и как ее не любить! Варварушку-то вся деревня любила. Веселая была, а уж как пироги пекла — я и не едала таких больше. На всех соседей, бывало, напечет, потом ходит, угощает. Маруся–то характером не в нее — веселой сроду я ее не видала; а вот стряпать-то, видно, в мать пошла. После смерти матери совсем темная ходила; с фермы ушла, на пенсию жила. Из дома редко выходила. Думали, помрет, и не заметим. Забегали к ней — да не очень она и привечала гостей-то. Ох, горюшко. А через некоторое время усадьба начала строиться, и Арсений Андреевич ее в поварихи позвал. Она ведь отказалась поначалу; но мы уж тут всей деревней ее уговорили попробовать. Она согласилась; но, скорее, не из-за уговоров, а из уважения к хозяину и его отцу. Арсений Андреевич ей дом поправил, памятник матери помог поставить — как не согласиться. Ну, вот теперь работает, вроде как прижилась в усадьбе, посветлела. И в город ездит за всякой надобностью, и в деревне знает, у кого что самое лучшее на огороде, покупает для усадьбы.

— У нас огурцы берет! — похвасталась Катенька. — А у Михалны — молоко самое сладкое!

— А вот Ольга Олеговна из города, да у нас про нее и не знают ничего, — продолжила баба Аня. — Она дочка того самого Баренцева, председателя нашего районного совета, который ферм-то рыбьих и понастроил.

«Ого!» — мявкнула я про себя. А баба Аня продолжала.

— Она с ним иногда на его «Волге» с шофером приезжала сюда — на ферму, когда он делегации привозил хвастаться. Ферма-то, стараниями Андрея Ильича, лучшая была. Такие важные оба. Одевалась она по тем временам как иностранка, наши девки завидовали… Как из другого мира приезжала, хотя деревня-то из-за фермы не из бедных была. Да она и сама порисоваться-то любила. Обязательно в деревне остановит машину, выйдет, в магазин зайдет — а что ей в нашем сельмаге делать-то было. Ну, это ничего, по молодости понятно.

— А где сейчас Баренцев? — поинтересовалась я.

— Да кто же его знает. Бабы говорили, что в перестройку посадили его; а может, и помер уже. Никто не знает. Знаем только, что после того как его сняли, его жена — мать Ольги — уехала на родину к себе, в Ярославскую область, а потом за ней и сестра Оли, Светлана: их двое у Олега Баренцева дочерей, — тоже к ней перебралась. А в те времена они в городе жили. Здесь, в соседних Подгорках, у них дача была: мы ее все знаем. Подгорки по дороге к Мёдушам деревня, а дом недалеко от дороги; в город на автобусе как едешь — хорошо видать. Подгорки деревня большая, там районная МТС была, трактора всего района ремонтировали. Магазин промтоварный был — универмаг! Мы туда ездили иногда. Да и на дом посмотреть. Дом-то на зависть — большой, просторный, с верандой; участок тоже немаленький. Забор закрытый, высокий, в деревнях таких не делали раньше. Да и что сказать — хозяин района! Да только я-то там давненько не проезжала, не езжу уже никуда. А бабы говорят, по сей день стоит. Аккурат первый в Подгорках, около дороги. Кажется, Ольга там и живет сейчас. На автобусе десять минут — недалече.

— А у Ольги Олеговны семья есть, не знаете?

— Да, говорят, был муж; но с мужем она недолго жила, разошлась, когда еще отец у власти был. Мы их и не видели никогда, и в Подгорках не видели. Они тогда в городе жили. Подгорские говорят — она совсем одна живет, и давно одна, еще до усадьбы. Ох, беда, беда. Плохо одному-то, каково ей, бедной. Болтают, что и сын вроде был — но по плохой дороге пошел, сгинул где-то. А кто говорит, что не успели они деточек-то завести. Хотя это слухи все, злые языки мелют. Вот была вся такая важная, а теперь одна осталась. Нехорошо-то как, ох, беда, беда. Жалко мне ее. Ладно, хоть к Арсению прибилась: все на людях. Ох, беда, беда… — запричитала баба Аня.

— Ну, баба Аня, у нее же образование есть, мама, сестра. Мне она представляется человеком, которому не надо куда-то прибиваться.

Но, похоже, баба Аня расстроилась… Я посмотрела на Катеньку; но та встревоженно глядела на бабу Аню, не понимая, что ее так огорчило. Надо было срочно исправлять ситуацию…

— Баба Аня, простите меня, что я так бесцеремонно расспрашиваю про всех подряд, — заговорила я, — расстроила вот вас… Вы сердечно жалеете всех, а в каждой судьбе есть за что пожалеть, и я…

— Да что ты, доченька, — прервала меня баба Аня, — не так одиночество страшно: всякому свой крест, — как злые языки, которые судачат. Судят, не жалеют…

— Но есть и другие: вы, Катенька, Лиза… И тысячи других… А те, что судачат — пусть их… Не будем о них думать.

Баба Аня подняла на меня глаза. Улыбнулась. Заулыбалась Катенька… Все встало на свои места.

— А что — матушка-то Арсения, заезжает в усадьбу? — поинтересовалась баба Аня.

— Да, конечно, заезжает! И, говорят, нередко. При мне, правда, пока не была, но мне самой удалось у нее побывать и познакомиться. Несмотря на некоторую высокомерность, мне Анна Витальевна очень понравилась; по-моему, она человек очень чуткий. А еще я познакомилась с ее золовкой — сестрой ее прежнего мужа.

Я рассказала о моем посещении Шаховских, и, особенно, об удивительной чудесной Марфе, с которой я уже пару раз перезванивалась.

Катенька и баба Аня смеялись, радовались, слушали — как могли слушать, смеяться и радоваться только они.

— Арсений Андреевич часто заезжает за ними и привозит на выходные, — продолжала рассказывать я. — Вот совсем недавно они приезжали, пару недель назад. Как раз перед теми выходными, когда мы с вами познакомились. Хозяин даже всех отпустил в этот день. Даже Сеню с Зоей.

— То-то я думала, чего Маруся так рано домой шла: я ж ее видела; как раз на рынок шла, — отреагировала баба Аня. — Да и Сенину машину видела раненько…

— Да, они с Зоей воспользовались случаем, поехали в город… Мне Сеня рассказал.

— А я видела Ольгу Олеговну, — вдруг отозвалась Катенька, — как раз в четверг, я помню. Ребята задания приносили.

— Что-то ты выдумываешь, Катюша, — хитро улыбнулась баба Аня, — разве ты Ольгу Олеговну знаешь?

— А вот знаю, а вот знаю! — довольно отозвалась Катенька. — Мне Сеня ее как-то показывал, когда мы с ним в магазин осенью ходили. А потом я ее из окна часто вижу вечером, когда она на остановку идет. А тут она от усадьбы днем шла, когда мы обедать садились. Я же у окошка все время.

— Ну, убедила, убедила, — рассмеялась баба Аня.

Я поинтересовалась учебой Катеньки — кто ей приносит задания, когда приходят учителя. Катенька с удовольствием рассказывала, какие у нее славные друзья и как они ей помогают. И с каким нетерпением она ждет, когда она сама сможет ходить в школу. Она была уверена в этом так же, как в том, что обязательно придет весна, надо только набраться терпения и пережить слякоть и морозы.

Начинало темнеть, и я заторопилась домой. После ласкового прощания и многочисленных обещаний заходить как можно чаще я вышла на крыльцо и пошла к машине.

За мной, опустив голову, прикидываясь старым немощным псом, вяло плелся Мартин — то ли еще не очнувшись от дремы, в которой он пребывал последние полчаса, то ли расстроенный тем, что мы уходим из дома, где ему было хорошо.

Погода была мерзкая. Противный колючий ветер, толкающий меня почему-то с разных сторон, бросал в лицо смесь чего-то мелкого и мокрого и выдувал из сердца остатки радости и покоя.

Мы сели в машину, поехали по черной пустой трассе. Салон нагрелся, но ветер остался внутри меня.

Привычное вязкое, глухое одиночество наваливалось на меня, накрывало толстым, плотным, подбитым ватой колпаком, под которым не видно моих слез, не слышно моего крика. Да и есть ли там я сама!

Я затрясла головой, отбрасывая морок. Не поддаваться… Не поддаваться! Надо переключить мысли на разговор с бабой Аней.

Итак, что я узнала нового…

Сеня. Я представила маленького озлобленного мальчика из неблагополучной семьи. Это всегда остается… Это не вымывается… Я еще не доказала самой себе, что второй человек — там, в парке — был не Семен; хотя тут моя интуиция молчала как партизан. Может, он затаил обиду, мстит за отца, за испорченное детство? Я еще раз затрясла головой — бред какой-то. Такие обиды понятны у подростков или у очень уж недалеких взрослых. Сеня недалеким не кажется вовсе, да и не взял бы хозяин такого в усадьбу. Если какая-то горечь и сидит у него в душе, то это что-то другое, чего баба Аня не знает. Да, с Сеней пока пусто…

Дальше — Маруся — Мария Ивановна. Здесь-то что? Да ничего! Ни одной зацепки и ни одной мысли!

Ольга Олеговна — ее я оставила напоследок. Да, это была бомбочка — дочь хозяина района! И работает прислугой у своего однокашника, сына бывшего подчиненного отца. Тоже одинока. Тут мне сложно даже представить, какая полифония творилась в ее душе. Сейчас и все эти годы. Могло рвануть во все стороны. Но могло и затихнуть. Она почему-то не уехала с матерью и сестрой из мест, где ее отец многие годы был полновластным властителем. У нее хорошая работа, с хорошим окладом: управляющая усадьбой — совсем неплохо! И живет рядом, в своем доме. Она хозяйственна, ответственна, любит животных. Не каждый ради котят вылезет из теплой маршрутки и пройдет пешком по морозу не ближний путь!

Да у любого человека есть свои боли и горести в судьбе: нет, кажется, здесь тоже копать нечего. Разговор с бабой Аней почти ничего не дал. Однако что-то в разговоре зацепило меня, и я никак не могла понять, что именно. Что-то не состыковывалось. Быстрая прокрутка разговора в голове ничего не дала. Ладно, может, всплывет позже…

Я размышляла обо всем этом и чувствовала, что размышляется как-то вяло, без энтузиазма, по обязанности, самой на себя наваленной. Тупик? Неужели все-таки тупик…

Надо завтра по дороге на работу остановиться в этих Подгорках, поглядеть на бывшую дачу Баренцева.

Есть еще записная книжка, которую я и не посмотрела толком. Надо закрыть все ниточки, чтобы констатировать этот самый тупик. Попробую сегодня внимательно просмотреть записную книжку Лизы. Внимательно! Попробовать просмотреть каждую запись, каждый телефон. Может быть, увижу что-то знакомое, или, напротив, нечто непонятное: что-то, за что можно будет зацепиться.

ЗАЦЕПКА

Покормив зверье, я расположилась за обеденным столом на кухне, разложила на нем обе книжки, приготовила лупу и попыталась сосредоточиться. Сначала я внимательно рассмотрела старую книжку. Кожа потерта, но выглядит очень благородно; понятно, что вещь не дешевая. Тоненький карандашик, висящий на цепочке золотого цвета, также выкрашенный в золотой цвет, уже несколько потускнел. Видно, что он несколько раз аккуратно затачивался.

Я открыла книжку и начала внимательно просматривать каждую запись: имена, телефоны, записанное время работы — то ли офисов, то ли магазинов. Там, где были названия фирм, я записывала. Может, удастся определить, как они могут быть связаны с Лизой.

Иногда попадались записи планов на день; но, к сожалению, нигде не было дат. Невозможно было определить, насколько они старые. Книжка заполнялась записями не последовательно — страница за страницей, — а хаотично. Исписанные страницы были и в начале, и в середине, и в конце книжки; при этом между ними попадались целиком пустые. Это, может, удивило бы полицию, но меня это не удивляло. Я сама заполняла свои блокнотики таким же образом. Просто для того, чтобы отделить свои мысли или дела друг от друга. Возможно, у Лизоньки были совсем другие мотивы — например, просто записывала там, где открывалось, наобум. Нет, пока эта бессистемность записей меня не удивляла; хотя я честно потратила некоторое время, пытаясь найти в этом некую сермяжную правду. Безрезультатно. Наверное, потому что сама в это не верила.

Просидев с книжкой не менее двух часов, и сделав не более двух-трех записей в своем блокноте, я выдохлась. Безнадежно. Безнадежно! Пора было заняться работой, которую я не доделала в офисе, прохлаждаясь у Катеньки и бабы Ани — надо внести все работы за день, все траты и все сделанные заказы.

Но сначала — перерыв, чай! Я встала и пошла ставить чайник. Кошки встрепенулись и потащились табуном за мной в надежде, что опять что-то перепадет — оглоеды!

— Нет уж — все, что положено, вы уже получили! Разжиреть хотите? Лечи потом вас! — разозлилась я.

Злиться на котов было совершенно не за что. Они не виноваты, что их бестолковая хозяйка ввязалась в авантюру, разрешить которую у нее кишка тонка!

Я часто покрикиваю шутливо на своих кошек, но они мало обращают на это внимания. Но тут они почувствовали настоящее раздражение и насторожились. Машка вздрогнула и забралась на табурет. Чуня убежала в комнату. Толстокожий Кубрик, кажется, ничего не понял, остолбенел и таращился на меня. Наконец, медленно отошел и поплелся под стол. К несчастью, его путь проходил мимо табурета, на котором восседала Машка… Расстроенная моим раздражением, Машка решила отомстить за это Кубрику и сверху лапой шмякнула проходящего мимо кота. Не ожидавший подвоха, кот тем не менее немедленно вернул удар — поднялась настоящая катавасия. После нескольких секунд махания лапами и истошных криков Кубрик сдался и попытался удрать на стол. Но то ли разбега не хватило: стол стоял рядом, — то ли вес не позволил, — но на стол кот не попал, и восемь килограммов лохматой черной туши, растопырив лапы, повисли на скатерти, которая угрожающе медленно стала сползать со стола вместе со всем, что на ней располагалось.

Впрочем, медленно это было только в моем восприятии — я остолбенела от происходящих событий и представляла всю драку как в замедленной съемке. На самом деле все произошло в считанные секунды — первой со стола грохнулась ваза. Следом свалилось все, что находилось на другой стороне стола. Сначала полетели записные книжки, затем мой блокнот, карандаши и ручки. Правда, все это свалилось уже не на пол, а на придвинутое к столу кресло. Но легче от этого не стало — записные книжки раскрылись и упали переплетом вверх. Старая записная книжка Лизы вывернулась, как цыпленок табака, а сверху ее окончательно пригвоздил свалившийся ноутбук, попав торчащей из корпуса флешкой аккурат в корешок переплета. Последним свалился на пол мой телефон, развалившись на составляющие.

Когда все затихло, и я очнулась, котов уже не было и в помине. Я еще постояла некоторое время, наблюдая за результатами разгрома и соображая, с чего бы начать ликвидацию последствий. Страшнее всего было подходить к приборам. Поэтому я начала с уборки осколков вазы. Я аккуратно смела и выбросила все видимые осколки. Затем притащила пылесос и прочистила пол от осколков невидимых. Так же аккуратно, загибая углы внутрь, подняла и свернула в комок скатерть. Комок сунула в приготовленный пакет — в скатерти тоже могли быть мелкие осколки; позже надо вытряхнуть прямо над мусорным контейнером. Достала свежую скатерть и, постелив, восстановила порядок на столе.

И только после этого с опаской собрала части мобильника. Небольшая трещина на краю корпуса меня не расстроила. Мобильник древний, и шрамы только украсят его. Будет гораздо хуже, если он не заработает. Но, получив обратно свой аккумулятор и крышку, мобильник послушно отозвался на пин-код: старая гвардия!

Пришла очередь ноутбука. Бедный комп стоял торцом в полураскрывшемся состоянии, упершись флешкой в практически раздавленную тяжестью компа записную книжку Лизоньки. Шнур питания выдернулся во время падения, дисковод раскрылся; крышка дисковода держалась на компе только одним концом. Похоже, ее крепление сломалось с одной стороны. Экран монитора был черным. Я осторожно подняла своего друга и соратника по одиночеству. В этот самый момент оторванный от питания ноут резко завопил, сообщая о разряженных батареях. Аккумуляторы на моем компе никакие, больше двадцати минут они не в состоянии поддержать питание ноутбука, который резко и противно голосит от бескормицы. Поэтому первым делом я водрузила его на стол и подсоединила кабель. Ноутбук разве что не зачмокал — противные звуки прекратились. Экран засветился. Я перезагрузила комп и занялась его частями. Задвинув дисковод, я попыталась поставить крышку на место. Пластиковый крючок крепления был сломан, но мне удалось укрепить ее; правда, держалась она на одном энтузиазме и плотно не прилегала к корпусу.

Я внимательно осмотрела флешку — она погнулась и была безвозвратно потеряна. Равно как и моя работа на сегодня. Достать все скачанные документы не представлялось возможным. Хорошо, если не повредился USB порт. Я поискала другую флешку и осторожно установила ее в разъеме. Комп уже перезагрузился, и я с облегчением убедилась, что падение закончилось с минимальными потерями.

Я начала собирать остальные предметы. Новая записная книжка Лизы совершенно не пострадала, только немного помялось несколько листочков. Что же касается старой книжки, то она была в плачевном состоянии. Листы были смяты, переплет вывернут и даже немного погнут наружу. Я рассматривала ее с огорчением — все-таки чужая вещь! Но изломанный переплет неожиданно открыл небольшой секрет. Переплет и корочки не были кожаными. Кожаной была только обложка книжки, пригнанная к переплету с обеих сторон настолько аккуратно и плотно, что создавалось впечатление полностью кожаного обрамления пачки страниц. А сами корочки книжки были сделаны из твердого пластика, который после аварии отошел от облегающей его кожи, обнаруживая щель между обложкой и корочками; и в этой щелке виднелся краешек кусочка бумаги…

Тайник! Тайничок! «Наверняка там скрывается ключ ко всей этой истории» — мысль, порожденная книжно-детективным воспитанием, немедленно промелькнула в голове. Я осторожно, стараясь не испортить книжку больше, чем она уже была испорчена, немного расширила щель и потрясла книжку над столом, пытаясь вытряхнуть содержимое. Полностью мне это не удалось; но край клочка бумаги высунулся еще больше, и мне уже удалось зацепить и вытянуть его пальцами. Вооружившись пинцетом, я вытянула еще несколько сложенных клочков бумаги.

Крушение ноутбука не произвело на меня такого впечатления, как эти четыре сложенных листочка бумаги. Ладони мгновенно вспотели; и, глубоко вздохнув, чтобы немного успокоиться, я медленно раскрыла каждый из них и… И ничего! Гири оказались не золотыми. Все те же номера телефонов, телефонный код Рязани, часы работы какой-то организации…

В последнее время я уже столько раз претерпевала фиаско, что успокоилась так же быстро, как и разволновалась. Совершенно очевидно, что аккуратная Лизонька, обнаружив щелку между обложкой и переплетом, стала использовать это местечко для разного рода записочек — которые всегда появляются, когда нет под рукой записной книжки. У меня такие записочки лежат между листами блокнота и вечно выпадают на дно сумки. А тут — и не потеряются, и держатся плотно.

Я даже представила себе, как Лиза ноготком аккуратно подцепляет кожаную обложку и просовывает туда случившиеся записочки. Возможно, это одно из достоинств этой записной книжки, которая заставила Лизу купить точно такую же новую.

Новая! А вдруг Лиза успела использовать ее с этой целью! Я быстро взяла с кресла новую книжку, пинцетом аккуратно подцепила обложку — это оказалось несколько труднее: новая кожа очень плотно прилегала к переплету, — но вполне возможно. В щели виднелся кусочек бумажного листочка, который я вытащила пинцетом и развернула.

На тончайшем сероватом листочке с логотипом банка был напечатан девятизначный код.

КОД

Код доступа к банковской ячейке! Недостающее звено! То есть — это звено в цепочке моих рассуждений, но они пока никак не решают загадку тела в парке. Еще очень далеко до полного понимания того, что произошло в тот четверг вечером с несчастной женщиной. Но для тех, кто уверен, что эта женщина и Лизонька Резникова одно и то же лицо, становится понятно, что именно искали под кустом и в комнате Лизы. Ключа от сейфа ни в сумочке, ни в комнате не было. Видимо, ключ уже был найден. И код — недостающее звено для тех, кто подбирался к ожерелью. Найти его и правда было бы трудно, — если вообще не невозможно, — даже если бы книжку нашли и забрали с собой, а не оставили лежать среди веток куста в парке. Кожаная обложка крепко прижимала тонкий листок и не давала никаких поводов подумать, что между переплетом и обложкой что-то может находиться. Листок был очень тонкий, а кожа достаточно плотная.

Вот если бы у искателей драгоценностей были коты…! Тогда — найди они книжку — у них мог бы быть шанс… Но котов у них, похоже, не было, и они все равно остались бы с носом!

Что же все-таки произошло в тот злополучный вечер… Пока я не могла себе этого представить. Более того, я сознательно гнала от себя все невольно складывающиеся из разных кусочков пазла картинки, которые возникали в моем буйном воображении. Все, что я хотела — это добыть достаточно фактов для открытия дела. Для того, чтобы попытаться самой представить всю последовательность событий, у меня не было ни опыта, ни возможностей — достоверных кусочков было слишком мало. Но моя фантазия с готовностью дополняла недостающее такими неожиданными, даже необычайными порой картинками, что я всеми силами не давала ей разгуляться. До сих пор.

Теперь же без наличия хоть какой-нибудь версии дальше мне не продвинуться. У меня, конечно, нет каких-либо знаний сыскного дела, наблюдательности и знания людей; но у меня есть инженерная логика, женская интуиция и неуемное воображение. Если гора не идет к Магомету… Картинку надо придумать, нарисовать, сложить факты один к одному, умножить два на два, разделить и вычислить результат.

Итак, я уверена, что женщина в парке и Лизонька Резникова одно и то же лицо. Лизонька получает в дар ценнейшее ожерелье. Некто охотится за этим ожерельем. И пытается заполучить его именно в день получения дара. Почему? Почему не раньше? В разговоре двух старых княгинь я не помню ни тени какой-либо тревоги за его сохранность, не промелькнуло ни одного намека на какие-либо непонятные события, которые могли бы происходить с Марфой. Например, кто-то проник бы к ней в квартиру, но ничего не взял; или что-то в этом роде. Это нужно бы выяснить. Я бы смогла это сделать, не навлекая на себя подозрений — в моем блокноте появилась запись номер один. Вопрос, почему некто пытается заполучить ожерелье именно в день передачи его в дар Лизе, пока откладываем.

В любом случае — именно в тот день он пытается это сделать. Или делает еще одну попытку. И, похоже, он заполучил бы драгоценность, если бы нашел записную книжку Лизы и узнал ее тайну. Кто мог знать о дне передачи ожерелья? Арсений Андреевич! Хозяин! Но при всей моей неприязни к хозяину, вызванной полнейшим отсутствием его беспокойства о затянувшейся командировке Лизы, и подкрепленной его заботами, чтобы беспокойство об этом не поселилось в головах домашних служащих, бабушки, Марфы, — представить себе, что он и есть охотник за сокровищем, — абсолютная глупость. Малейшее его пожелание — и бесконечно любящая отца Лиза отдала бы ему ожерелье, не задумываясь. Да и Марфа тоже. Кто еще мог знать? Представители банка? Охрана? Нотариус? Бабушка? Еще глупее!

Кто же?! Прислуга была отпущена рано, и всех работающих в доме видели уходящими. Причина неожиданного выходного была объяснена семейными обстоятельствами; даже Арсений Андреевич с Лизой узнали об этом только утром в самый день передачи. Так меня уверили старушки. Во-первых, они проявили осторожность; во-вторых, несмотря на то, что о намерениях Марфы передать фамильную драгоценность Лизе все давно знали, готовился сюрприз — Лиза остро нуждалась в деньгах на оплату лечения нескольких детей, и Марфа заторопилась принять участие.

Конечно, они и сами могли кому-нибудь рассказать о передаче ожерелья. Мне-то они рассказали! Но мне это было сказано уже позже, к этому времени печальное событие в парке уже произошло. Может быть, они все-таки успели кому-нибудь сообщить о даре именно между фактом передачи и благотворительным вечером? Я прикинула — на это у них было около четырех-пяти часов. В моем блокноте появилась запись номер два — найти способ выяснить это у старушек.

Итак, некто узнает о том, что доступ к сейфу находится у Лизы, и срочно пытается добраться до ключа и кода, пока Лиза не передала ожерелье в более надежные руки мецената. Некто следует за Лизой на вечер, заводит с ней разговор, пытается ухаживать, подливает шампанского; нечаянно разбивает бокал — осколки которого даже, кажется, задели ее. Но что-то у него не выходит; Лиза сильно настораживается и сбегает с вечера. Даже не потрудившись спуститься за обувью в офис Фонда. Видимо, она напугана, растеряна и не знает, что предпринять. Но почему она не просит помощи — хотя бы у сотрудниц Фонда, с которыми давно и хорошо знакома? Почему не позвонит отцу? Да мало ли как можно защитить себя на вечере, где полно солидных людей: известных меценатов, представителей городской администрации и еще Бог знает кого…

Следующее темное пятно — как Лиза попадает в парк. Проще всего добраться до парка с набережной на такси или машине. Иначе — на маршрутке, которая идет до вокзала, и затем на электричке. Я уже выяснила, что мимо особняка проходит маршрут соответствующего автобуса. Она прыгает в маршрутку, доезжает до вокзала. Предположим, есть удобный поезд, отходящий, что называется, «вот-вот». Она садится в поезд и… выходит на одну остановку позже той, от которой идут автобусы в Мёдуши.

Ерунда полнейшая! Не складывается картинка, не складывается… Ну, положим, такси она не взяла, потому что не могла ждать, а мимо как раз проходила маршрутка. Что называется, подвернулась. Положим, так же был удобная электричка — дольше такси вызывать. Но почему она промахивает нужную станцию и залетает в темный лес парка? Случайно проехала? Тогда лучше уж было доехать до следующей большой станции, и там взять такси, которые в изобилии стоят на площади перед вокзалом. Лизонька не могла этого не знать.

У меня разболелась голова. Я встала и подошла к окну. Метель совсем разыгралась, мороз явно усиливается… Зима уже не походила на умирающую, все пошло по второму кругу… Или уже по третьему. Ей никогда не будет конца… Темнота, хлещущий ливень снежинок в свете фонарей… Я представила себе девушку, вышедшую на глухой станции, в норковой шубке, без шапки, в вечерних туфлях. Густой снег, темнота, сплошная стена леса. Ей холодно, страшно, она не знает, что делать… Мне стало жутковато.

Есть еще одна странная вещь: в сумочке в Лизиной комнате был мобильник! Почему она не звонит никому? Разряжен? Не та сумка? А если та — то, может, мобильника в тот момент в сумке не было, и его вернули в сумку позже? Как же меня угораздило не заглянуть в мобильник на существующие вызовы!!! Впрочем, тогда подозрения у меня только зарождались. Надо будет заглянуть, если сумка все еще в комнате Лизы. Н-да, интуиция еле дышит, а хваленое воображение вообще бастует.

А может, тело девушки и правда положили под куст… Девушка уже была мертва или оглушена? Но почему именно в это место? На автомобиле к платформе можно подъехать только с другого конца. Не могли же тело вынести с электрички — кто-то бы непременно увидел. Впрочем, поздний вечер, народу уже мало… Преследователи все-таки проследили девушку, сели с ней в поезд. Каким-то образом заставили ее молчать в вагоне; далее могли сыграть, что девушке плохо, и как бы вывести ее из вагона; довести до ближайшего куста, оглушить или убить, положить в снег и уйти за машиной. Это было бы похоже на правду, если бы они потом тщательным образом не обыскивали куст, под которым лежало тело. Да и сумку могли бы забрать сразу. Выходит, попала она в парк одна, и сама дошла до куста.

Слишком много даже не просто нестыковок, а полнейшей несуразицы. Интересно, зачем вообще Лиза в первый же день потащила код и ключ от банковской ячейки с собой на благотворительный вечер? Даже если там и присутствовал нужный ей человек? Передача в дар, купля-продажа таких сокровищ — это непростой процесс, который никак не мог бы быть решен на вечере. И как отец мог ее отпустить с этим на вечер одну? Не знал, что она собирается взять это с собой? Но я нашла новую записную книжку в кусте в парке — книжку, в которой был спрятан код от ячейки! И некто знал или предполагал с большой вероятностью, что все составляющие доступа в ячейку были в сумке Лизы.

Уф, по-моему, я пошла по новому кругу… Я слишком многого не знаю, чтобы сложить эту мозаику. Я сделала несколько новых записей в блокноте: «получить список гостей, приглашенных на благотворительный вечер Фонда», «узнать, на чем приехала Лиза на вечер — на своей ли машине, не сопровождал ли ее кто-нибудь». Если сохранять свое инкогнито, то первый вопрос практически неразрешим; второй — тут можно попытаться кое-что разузнать…

Уже поздно, пора спать. Нужно выкинуть все из головы. Завтра на работу, никто не должен ни о чем догадываться. Все должно идти своим чередом.

ВСЕ ИДЕТ СВОИМ ЧЕРЕДОМ

Новый день начался уже как обычно с привычных — хоть и разнообразных — забот. Поездка к ветеринару с животными; вызов мастера по перетяжке кресел; споры с Сеней, когда рассыпать удобрения «под снег» вокруг плодовых деревьев… Все шло своим чередом… Все шло своим чередом… Уже почти две недели после моей прогулки в парке все идет своим чередом — а я, несмотря на всевозможные подсказки и улики, разговоры и пересуды, не сдвинулась с места! Не складывается картинка! Не складывается! И улик, достаточных для открытия дела, не набирается…

После обеда я зарылась в свою амбарную книгу, ввела все данные за вчерашний и сегодняшний день и продолжила исследовать записи Ольги Олеговны. Кончались запасы кормов для животных. Надо было найти телефоны поставщиков… Но сосредоточиться уже не могла. Я сидела, задумавшись, — но ни о чем, собственно, не думая, — слушала ворчание Светланы, что хозяин опять не берет трубку, когда он чрезвычайно нужен; что ей нужно согласовать билеты на поезд, — а он опять чем-то занят и рискует не уехать в запланированную командировку.

Я очнулась:

— Арсений Андреевич уезжает?

— Да, на три дня, — сердито ответила Светлана, — я билеты подобрала, а дозвониться ему не могу уже полчаса!

— А почему поезд, а не самолет? — удивилась я. — Времени не жалко?

— Арсений Андреевич не любит самолеты. Во-первых, в авиакатастрофе у него погибла жена — это было очень давно, Лизонька была маленькая; я об этом ничего не знаю, — поспешно добавила Светлана, правильно предположив мое смущение после своего ответа на мой вопрос, и пытаясь поскорее уйти от темы. — Во-вторых, он уверяет, что в самолете времени он теряет больше. В поезде он прекрасно работает, Константин его всегда сопровождает. Кроме того, поездки даже на дальний волжский завод — это всего сутки; он и выспаться успеет, и подготовиться к совещанию. Это позволяет ему быстро проводить эти самые совещания, и он редко задерживается долго на производстве. Правда, ездит довольно часто. Уверяет, что у него прекрасные директора, и нечего им мешать своим присутствием. Ну, а в-третьих, самолетами он тоже летает, если далеко: на конференции, к клиентам…

— Да и с багажом легче, по крайней мере, не потеряется, — поддакнула я, признавая разумность хозяина в оптимизации времени. — Я пару раз оставалась без багажа в командировках — жутко вспомнить.

— Ну, может и не потеряется, — усмехнулась Светлана, — а вот украсть могут. Месяц назад у Константина чемоданчик стащили в поезде.

— Стащили?! Как это возможно?

— Да легко! В какой-то мере он сам виноват. За километр видно, что его чудо на колесиках немалых денег стоит. Вот и приглядел кто-то! Да и что он там таскает — непонятно. Едет на пару дней, а и чемодан у него не самый маленький, и кейс еще. Костюмы, что ли, свои возит на совещания? Тогда он в перерывах переодеваться должен, чтобы все хоть по разу надеть! Арсений Андреевич только с кейсом ездит.

— А нашли чемодан-то?

— Да он и не подавал заявление. Да и что там искать-то — пару костюмов да зубные щетки? Только время терять. Документы все в кейсе были, ничего важного не пропало. Ну, теперь придется чемоданчик попроще купить для командировок.

Светлана беззлобно подтрунивала над секретарем, пока не раздался телефонный звонок.

— Арсений Андреевич, наконец-то, — обрадовалась Светлана и принялась быстро докладывать о забронированных билетах. Закончив разговор, она обратилась ко мне:

— Хозяин просил передать, что из командировки он приезжает с гостями, с двумя директорами его заводов. Просит вас все подготовить к их приему.

— А что именно нужно, не передал?

— Все стандартно: спальни, кабинет, фрукты; все на ваше усмотрение, — уже уткнувшись в монитор, ответила Светлана.

Я опять задумалась. Мысли неуклонно возвращались к событиям того злосчастного дня. С некоторым усилием я переключила внимание на работу. Конец дня, скоро приедет хозяин; пора уходить, ему еще в командировку собираться. Завтра суббота — но будем работать, готовиться к приезду гостей; надо оговорить с Зоей, Марией Ивановной и Светланой всю работу по организации приема. И — да! Пора уже поговорить со Светланой об окончании моего присутствия в усадьбе, как я обещала Вере… Но все уже завтра, завтра. Будем надеяться, что сюрпризов не будет.

СЮРПРИЗЫ

Я отлично выспалась, накормила зверье и себя — и мы с Мартином запрыгнули в машину и в прекрасном настроении двинулись в Мёдуши. Даже природа немного поднатужилась и выдала вполне себе неплохой денек. Впервые за несколько недель выглянуло солнце; ветер, завывавший всю ночь, стих; снег уже пожух и посерел — все-таки зима заканчивается. Хотя в Петербурге зима может заканчиваться несколько месяцев.

Мартин, предвкушая очередной веселый день с Альмой, тихонько повизгивал и периодически бодал меня в руку. При подъезде к усадьбе нас заметил Сеня, работающий во дворе, открыл ворота и, улыбаясь, помахал нам рукой. Альма галопом мчалась к машине — а Мартин уже не мог усидеть и стоял на сиденье, с трудом удерживая равновесие, и громко лаял. Под эти фанфары мы въехали в ворота и припарковались под навесом для машин. Мартин выскочил; Альма, не останавливаясь, резко изменила направление; и две собаки — темная и светлая — перегоняя друг друга, пошли нарезать круги вокруг дома. Сеня хохотал, глядя на них, — а из окна приветственно махала Зоя.

Я, поздоровавшись с Сеней, предложила ему поддержать компанию в чаепитии перед работой: ритуал уже успел сложиться.

За чаем я расписала Зое и Сене мои впечатления о двух пожилых дамах, о блестящем успехе пирогов, — умолчав, конечно, о своих переживаниях и своей осведомленности о подаренном ожерелье. Я передразнивала Анну Витальевну с ее упоительной картавостью, восхищалась удивительной Марфой Андреевной. Рассказала, как меня обозвали «молодежью»: как выяснилось, ребята не видели фильм «Девушка без адреса», подтверждая тем самым, что настоящая молодежь и правда почти не смотрит старое советское кино. А жаль…

На наше веселье из приемной вышла Светлана и присоединилась к нам. Двадцать минут пролетели незаметно. Но с призывом «надо на работу сходить» мы перешли к обсуждению предстоящих дел. Светлана, посетовав: — У-у, как скучно, — ушла к себе в офис.

Распределив задачи на предстоящие несколько часов и договорившись за обедом обсудить прием гостей, мы разошлись по местам рабочей дислокации. Сеня отправился во двор чистить дорожки и обкалывать лед под водостоками. Я с Зоей на третий этаж. Зоя взялась за генеральную уборку спален, пока хозяина нет. Я, вздохнув, направилась в кладовую, открыла ее хозяйским ключом и осмотрелась.

На двух стенах кладовой по обе стороны от двери были установлены полки, заваленные пыльными банками, наполненными чем-то пакетами, остатками обоев, старыми затирками для плитки, всевозможной химией для уборки, — и всем этим добром никто не пользовался, так как совершенно невозможно было что-то здесь отыскать из-за творящегося хаоса. Зоя давно уже хранила все для уборки в кладовой на первом этаже. На стене напротив двери были прикреплены крюки для швабр, шлангов пылесосов, которые здесь уже не хранились. Я в очередной раз удивилась, что среди так великолепно отделанного этажа, содержащегося в безупречной, — учитывая наличие некоторого количества кошаков, — чистоте, аккуратистка Ольга Олеговна не привела в порядок это помещение. Впрочем — я уже прониклась пониманием, какое бесконечное количество дел всегда существует в усадьбе; и уборка кладовой явно была не самым важным из них.

Постелив на паркет в холле большой кусок пленки, я начала складывать на нее то хламье, которое, по моему разумению, еще заслуживало возвращения обратно в кладовую — конечно же, после тщательной очистки.

Источник запаха я обнаружила довольно быстро. Початая бутылка какого-то растворителя оказалась без крышки; причем треснутая завинчивающаяся крышка лежала рядом, на полке. Вполне возможно, что крышка и раньше неплотно закрывала бутылку и по каким-то причинам в конце концов свалилась. Иначе сильный запах был бы обнаружен гораздо раньше. Но как же она могла свалиться в закрытой кладовке, куда никто не суется — и где ветра, как мы понимаем, не бывает? Или все-таки чего-то не понимаем? Или она от старости треснула и соскочила?

Я встряхнулась. Попытки анализировать каждый непонятный мне чих в усадьбе уже превращались в манию. Я порадовалась, что сегодня скажу Светлане, что я отказываюсь от работы. Порадовалась и расстроилась. Из-за своего вранья я подвожу людей, которые на меня рассчитывали! Но иначе я сойду с ума. Уже схожу! Вздохнув, я вернулась к своим баранам.

Попытка спасти хозяйское добро оказалась чрезвычайно утомительной. Уже через полтора часа я совершенно выдохлась — и, вытащив какой-то ящик, уселась на него среди разложенных банок, понятных и непонятных предметов, тряпок, нитяных и резиновых перчаток, закупленных пачками и давно уже забытых… Вдруг я вспомнила про мобильник Лизы. Я спешно встала, прошла в соседнюю спальню и осмотрела кресло у стола. Сумки не было. Я осмотрела шкафы, комод. Сумки не было.

— Зоя! — позвала я, — ты когда убирала в Лизиной комнате?

— Алиса Аркадьевна, — нравоучительным тоном отозвалась из санузла Зоя, — я убираю спальни хозяев один раз в неделю, когда они дома. В их отсутствие — раз в две недели и непосредственно перед приездом. Поэтому Лизина комната после ее отъезда пока не убиралась.

«Значит, после того, как я осмотрела Лизину спальню в пятницу, там уборки не было; и прислуге туда заходить было без надобности. Кто же мог унести сумку?» — ответ для меня был очевиден: хозяин забрал сумку дочери.

Я закрыла дверь и вернулась к своим банкам, стараясь не размышлять над исчезновением сумки. Помимо всего прочего, причина могла быть самая банальная.

Вздохнув и кляня себя, что ввязалась в эту реструктуризацию хаоса, я продолжила разбирать эту локальную авгиеву конюшню — склоняясь к мысли, что и убирать ее надо соответственно. Я перестала заниматься разборкой и начала просто сваливать все оставшееся в кладовой в большие пакеты; банки складывала в ящики. Дело пошло быстрее; но тут я дошла до нескольких открытых бумажных пакетов с гипсом, — о чем свидетельствовала этикетка, — довольно тяжелых и пылящих при каждом прикосновении. Приняв позу мыслителя, я задумалась — сразу ли бежать за Сениной помощью, или попытаться самостоятельно засунуть этот кошмар в пакет с мусором. Бежать было лень; я пододвинула пустой картонный ящик под полку с пакетами и попыталась стащить их прямо в коробку. Это мне удалось только частично. Пакет в ящик попал; но бумага лопнула, и маленькая пыльно-гипсовая буря окутала кладовую и меня заодно. Чертыхаясь, я выскочила и закрыла дверь в кладовую, спасая холл. Немного почистившись и проведав счастливого Мартина, я вернулась со злой решимостью последним рывком закончить этот кошмар. Я осторожно открыла дверь. Пыль улеглась, и второй пакет был готов к сбросу. Наученная опытом, я благоразумно решила предварительно замотать его пленкой. Но прежде надо было закрыть той же пленкой рассыпанный в коробке гипс.

Наклонившись к коробке, я вдруг обратила внимание, что среди высыпавшегося гипса торчат какие-то серые свертки. Мне стало любопытно; я вытащила один из них. Нечто было очень плотно упаковано в серую пленку, в форме сплющенного куска вареной колбасы. Пленка была укреплена широким скотчем, которым был прихвачен небольшой листок с трехзначным номером. Пакетов было всего пять штук. Я с подозрением заглянула в два других открытых пакета с гипсом. Видно ничего не было. Я осмотрелась в надежде найти что-нибудь, чем можно проткнуть гипс. Это что-нибудь нашлось в виде очень узкой и длинной отвертки. Я воткнула ее в мешок с гипсом — отвертка во что-то уперлась. Надев перчатки, я полезла в пакет и достала точно такой же серый сверток.

Небольшие манипуляции привели к появлению целой горки серых колбасок, — количеством пятнадцати штук, — и превращению моего синего рабочего халата в бело-серый. Я вдруг представила себя попавшей под дождь. Славная статуя была бы достойным завершением моей блистательной карьеры экономки.

Если бы эта горка лежала открыто на полке, то вряд ли бы она не разделила участь остальных банок, склянок и старых пакетов.

Упакуйте аккуратно какую-нибудь ржавую консервную банку из-под бычков в пакет; начертайте на нем несколько таинственных знаков; спрячьте сверток в мешок с картошкой, — и тот, кто найдет этот секрет, сломает голову над таинственным предназначением оной банки, пока не поймет, что его надули. И произойти это может совсем не скоро. В то время как единственным стремлением нормального человека, нашедшего просто ржавую банку, будет поскорее выбросить ее на помойку.

Осознав это, я одним махом закидала колбаски в мусорный пакет и продолжила очистку кладовой.

Однако предательское любопытство, подтачивающее меня противным червяком (а вдруг!), все-таки заставило меня вытащить одну колбаску и попытаться расковырять ее, чтобы убедиться, что там и на самом деле «ржавая банка». Ножницами я проткнула пакет; из дырочки посыпался белый порошок. «Уф, опять что-то строительное», — разочарованно вздохнула я, вспоминая Шуру Балаганова. Гири опять оказались железные; золота и бриллиантов пакетики не содержали. «Вдруг» не получилось, — впрочем, как всегда. Я похихикала над собой, затолкала колбаску обратно в мусорные пакеты — и, уже не отвлекаясь, закончила уборку.

Однако странное чувство, что я что-то упустила или недопоняла, росло во мне и не отпускало; я всеми силами старалась переключить мысли на работу; хотя сосредоточиться на уборке хлама — это еще надо суметь.

Тем не менее — я закончила. Результатом разбора кладовой были грязные пустые полки, небольшая кучка требующих протирки сохраненных предметов, и несколько мешков и коробок на выброс. А также я — уставшая, требующая срочного отмывания.

Я занесла все обратно в кладовую, чтобы освободить холл для уборки, и пошла искать Сеню, чтобы тот вывез приготовленные мной пакеты и коробки с мусором.

Но поговорить с Сеней я не успела — пришла Мария Ивановна, и мы в срочном порядке определили все, что требовалось приготовить, составили список покупок — начиная с продуктов и заканчивая тапочками для второго гостя. Завтра мы с Марией Ивановной отдыхаем; вся работа по подготовке переносится на понедельник. Сеня завтра все закупит, и к вечеру понедельника, к возвращению хозяина все должно быть готово. Дискуссии, возникавшие в процессе разговора, требуют отдельного описания. Сеня со Светланой участвовали в качестве подтанцовки — хотя иногда давали дельные советы.

Совершенно вымотанная, пропитанная запахом краски, я ехала домой с посапывающем на заднем сиденье Мартином. Странное чувство чего-то упущенного, потерянного из виду не покидало меня; но, просматривая час за часом весь прожитый день, — я не понимала, в какой именно момент оно зародилось. Исчезнувшая сумка Лизы? Бутылка с растворителем, оказавшаяся по какой-то причине открытой? Странные пакеты в мешке с гипсом. Что это? Очередные страшные улики! Ох, не много ли появилось таких мелочей, которые мое воображение и натянутые нервы возвели в статус улик — и находят их в любом куске старой тряпки.

Я представила себе, как ухмылялся бы майор Пряха, приди я к нему с этим набором наблюдений. Старая я детективша! Детективище! С ума сойти! Нет, лучше испытать немного позора и стыда, отказавшись продолжать работать, чем сходить с ума и зарабатывать невроз.

Дома я плюхнулась в кресло и включила телевизор — моего друга, разделяющего тоскливое одиночество. Кот, именуемый Стэнли Кубрик, не дал мне спокойно посидеть, хоть и был накормлен. Теперь его величеству надо было срочно выйти! Выпустив кота, я вернулась на кухню и нехотя, под привычный говор телевизора, стала убирать на кухне. Завтра выходной; но в понедельник будет тяжелый день: надо все закончить к приезду хозяина и поговорить со Светланой. Зато потом два дня можно не ездить в усадьбу — хозяин работает!

По телевизору шли новости: введение новых пенсионных законов, новый завод, авария на ТЭЦ; поймали торговцев наркотиками, каким-то образом провозивших пакеты с героином в покрышках автомобиля. Я обернулась к телевизору — как же они их туда запихали?

На экране бодрый полицейский фомкой снимал покрышки и демонстрировал наличие небольших пакетов в серой пленке, крепившихся к ободу колеса. Пакеты были серого цвета в форме небольших сплющенных вареных колбасок.

КОЛБАСКИ ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ

Героин! Боже мой, какая я серая! Любому современному подростку сразу пришло бы в голову, что, вероятнее всего, это тщательно спрятанный наркотик.

Я влезла в сеть — и за минуту Великий и Могучий выдал мне тонну информации о героине и схемах его поставок. Пары часов мне хватило, чтобы войти в тему.

Ай да Арсений Андреевич! Ай да злодей! Ай да владелец заводов, газет, пароходов… и банальный наркотрафик, фи! Это при наличии двух успешно функционирующих производств, научной деятельности, мамы-княгини, дочки — волонтера детских фондов, любви к животным и так далее… Как странно…

Стоп, а почему он? Он же сам дал мне ключи и попросил разобрать кладовую. Я же могла все чохом выбросить и не задуматься. Тем более что он сам просил об этом. Не сходится.

Но кто тогда? Ольга Олеговна? Да она курсирует только между усадьбой и собственной деревней! Ее видят каждый день! Ни с кем не встречается! Какой там наркотрафик! Славные Зоя, Сеня или Светлана? Или угрюмая Мария Ивановна с ее чудесной стряпней? Бред какой-то. Кто еще бывает в доме? Константин, секретарь хозяина? Управляющий с фермы? Гости, периодически останавливающиеся в усадьбе? Все это бывает редко, нерегулярно. И они уж точно не шастают по дому, тем более на третий этаж в запертую кладовую… Как-то не стыкуется с хранением такого серьезного груза.

Мысли метались в голове бешеной каруселью. Я выпила успокоительное и попыталась уснуть.

На следующий день, в воскресенье, я с трудом преодолела искушение вернуться в усадьбу и проверить мою находку. Объяснить мое появление в выходной день было решительно нечем! В понедельник я приехала в Мёдуши раньше обычного, и первым делом полезла в кладовую. Все было в том же положении, как я и оставляла. Я достала вскрытую упаковку, высыпала щепотку порошка на ладонь и уставилась на никогда не виденный мною героин. Так вот ты какой, северный олень! Фу, гадость!

Затем я высыпала щепотку в чистый, заранее запасенный пакет и, закрыв кладовую, оставила ключи при себе, а не как положено — в ящике стола в офисе.

За этот день мы смогли все подготовить. Собственно, никакого цейтнота не было! Я порадовалась, что в предыдущие дни мы спокойно убрали гостевую, все выстирали; белье застелено, полотенца развешаны, шторы водружены на место. Буфетная разобрана, хозяин без прислуги всегда найдет там чистые полотенца и салфетки. Работалось хорошо, спокойно.

— Когда хозяин кого-то привозит, мы обычно на ушах стоим, — радовалась Зоя, — а сейчас только с тапочками заминка, да продукты в другом наборе закупили. Вот что значит правильно организованная работа, — продолжала искренно льстить мне Зоя.

Я и узнавала, и не узнавала сама себя. Нервотрепка, неопределенность положения, какие-то бесконечные поиски и подозрения последних дней исчезли. Мне было ясно, что и как нужно делать. Я ощутила себя как на своей работе, где сомнения, если и бывали — то не мучительные.

Закончив рабочий день, мы ушли, оставляя усадьбу на пару дней — сегодня поздно вечером приезжает хозяин с гостями, и два дня мы не появляемся в усадьбе. Я села в машину и позвонила Пряхе.

ПРЯХА И ИЖЕ С НИМ

Иван Авдеевич Пряха, майор, старший следователь по уголовным делам, принял меня в своем кабинете на следующее утро. К моему удивлению, мне не пришлось ни настаивать, ни объяснять причину моего желания встретиться. Я потешила себя мыслью, что его совесть не давала ему спать и славно его помучила за то, что он, явно поверив в мой рассказ, так и не открыл дело и оставил меня с моей тревогой один на один!

Битых сорок минут я рассказывала ему обо всем, что я делала, видела, слышала за время, прошедшее с момента нашей последней встречи. В том числе и свои выводы. Скорее, домыслы.

Слушал Пряха гораздо лучше, чем говорил. Не перебивал, когда я путалась, на меня не смотрел, но видно было, что он напряженно слушает.

Он впервые в упор посмотрел на меня, когда я рассказала о находке в кладовой. В отличие от меня он, похоже, сразу понял, о чем идет речь, — но и здесь не перебивал и не задавал вопросов. Когда я передала ему пакетик с порошком, он достал нож из стола и на его кончик поддел небольшое количество. Прислонив к ножу подушечку мизинца, отправил то, что налипло, себе на язык. Потом встал, и, попросив немного подождать, вышел из кабинета. Вместе с пакетиком.

За пятнадцать минут, пока его не было, я вся извелась и посылала ему мысленно все возможные и невозможные приветы, которые приходили мне в голову.

Вернулся он не один. Высокий человек в штатском сопровождал его. Лет сорок — сорок пять. Красив, чисто выбрит, но уж слишком суров, как мне показалось. Может, просто озабочен, замотан…

— Полковник Громов, Илья Александрович, наркоотдел, здравствуйте, — отрекомендовался он и присел напротив меня. — Алиса Аркадьевна, мне тут Иван Авдеевич какие-то уж совсем невероятные истории рассказывает, если я, конечно, его правильно понял, — он, улыбнувшись, посмотрел на Пряху. Тот даже не подумал смутиться. — Поэтому я бы просил вас еще раз повторить ваш рассказ.

Я повторила все, что уже рассказывала Пряхе.

— Н-да, интересная история… У меня к вам несколько вопросов — не возражаете? — спросил полковник и, не дожидаясь моего ответа, задал первый вопрос.

— Вы собирались объявить секретарю, что заканчиваете свой эксперимент с работой экономки и возвращаетесь к своей работе. Вы это сделали?

— Нет. Я решила сначала поговорить с вами.

— Ваша основная работа позволяет вам продолжить ваш эксперимент?

— Еще неделя. Впрочем, если раньше не вызовут; но пока непохоже.

— Насколько я понял, вы в течение двух дней, начиная с сегодняшнего, в усадьбе не появитесь? Почему?

— Арсений Андреевич Резников, хозяин усадьбы, довольно регулярно работает дома, в том числе и проводит различные совещания. Современные средства связи вполне позволяют это делать в любом формате. Несколько комнат нижнего этажа превращены в офисы, прекрасная техника, мебель. С моей точки зрения, это прекрасное решение. При его общей занятости это помогает экономить кучу времени. Городской офис — для клиентов, партнеров и договоров. Домашний — для работы и общения с менеджерами его предприятий. Когда в усадьбе проводятся очные совещания, то все, кто обслуживает дом, должны все подготовить для приема гостей; но работы в доме, кроме исключительно срочных, — например, кран прорвало, — останавливаются. Только Зоя заходит дважды в день, чтобы подготовить обед, — в основном, разогреть, — и убрать посуду. Сейчас именно такие два дня. К нему приехали два директора двух его производств.

— То есть — у вас нет причины появиться в доме в течение этих двух дней?

— Если только Арсений Андреевич не вызовет.

— А по собственной инициативе?

— Моветон. Не принято. Это его дом и его правила.

— Ну, что же, видимо, ничего не поделаешь, — он задумался… — Наблюдение за домом мы, конечно, установим.

— Каким это, интересно, способом? — скептически поинтересовалась я. — Дом окружен полем, поле покрыто снегом. Ближайшие большие деревья растут вдоль берега озера в полутора километрах. В Мёдушах знают каждого человека и каждую машину, въезжающую на дорогу, ведущую к усадьбе и ферме. Вы что, посадите человека как галку на елку с биноклем в руках? Или вертолеты будут барражировать над усадьбой, сменяя друг друга и притворяясь, что просто мимо пролетают?

Громов ухмыльнулся.

— Ну, у нас все-таки есть некоторые возможности. Однако — я не спросил, готовы ли вы сотрудничать с нами.

«Спохватились!» — чуть было не брякнула я.

— А что мне остается делать? Я уже и так засланный казачок; хотя вы мало представляете, насколько эта ложь противна — особенно учитывая доброжелательность и расположение хозяина и работающих там людей. И вообще — мне в доме все нравится, начиная с отделки и кончая отношением к зверью. Что ж, буду теперь тем же казачком, — но уже засланным официально. Хотя, признаться, — несмотря на то, что наркотики — это ужасно и гнусно, но меня больше интересует судьба Лизы и той девушки в парке — если это не одно лицо.

— А вот тут я в основном все-таки соглашусь с Иваном Авдеевичем, — произнес полковник. — Никаких фактов, которые позволяли бы связать эти события с хранением наркотиков, я не вижу. Кроме одного. Все это связано одним местом — усадьбой. Недаром судьба привела вас в этот дом. И хотя интуиция бесконечно важна в следствии, — она должна чем-то подкрепляться. Пока этого подкрепления я не вижу.

— А я вижу, — уперлась я. — Чувствую.

Громов задумался, посмотрел на меня и обратился к Пряхе:

— Иван Авдеевич, ты знаешь, вся это история уже не кажется мне столь невероятной. Алиса Аркадьевна, — обернулся он ко мне, — мы вам признательны за готовность помочь. Но просим вас все свои действия согласовывать с нами.

— Ах, как я была рада согласовывать все мои действия с вами неделю назад. Ан тогда не надо было! И все это время я ничего ни с кем не согласовывала. А мне очень нужен был хотя бы собеседник, — вылила я на бедного Громова свои обиды.

— Простите. Мы не открыли дело. Но вы всегда могли обратиться к Ивану Авдеевичу за советом или просто поговорить.

Я уныло посмотрела на него, представила себе эти обращения и решила закрыть тему.

— У меня тоже к вам просьба. Вы не могли бы определить за это время, куда была послана в командировку Елизавета Резникова, и находится ли она там в данный момент. Но только умоляю, не расспрашивайте никого о ней официально, — например, на ее работе. Мы же не знаем, где сидит этот самый фазан! Он может насторожиться или даже вспорхнуть…

— Если он вообще существует. Мы, конечно, проверим всех обитателей усадьбы. Не беспокойтесь, аккуратно. Но с Елизаветой Резниковой это может быть непросто. В первую очередь проверим все аэропорты и вокзалы, всех зарегистрированных в четверг или пятницу пассажиров на все рейсы внутри страны.

— Аэропорты во вторую очередь, — сказала я. — Ни Лиза, ни Арсений Андреевич не любят летать. Мать Лизы погибла в авиакатастрофе много лет назад. Но это не боязнь самолетов как таковая. А неприятие их как место смерти дорогого им человека.

— Это важно. Спасибо. Алиса Аркадьевна, нам сейчас нужно подумать с майором о наших дальнейших действиях. И, скорее всего, мы попросим вас установить небольшие камеры в холле третьего этажа таким образом, чтобы можно было наблюдать за кладовой. Нам остается только надеяться, что владельцы и гости усадьбы не причастны к делу, и пакеты останутся на своих местах. Чрезвычайно важно найти хозяина этого добра.

Я категорически отказалась.

— Наркотики, конечно, мерзость; но ставить подглядывающие и подслушивающие устройства в доброжелательном, исключительно симпатичном мне доме из-за того, что какая-то свинья подложила в кладовую это самое добро, я не смогу. Кстати, напоминаю, ключи от кладовой мне выдал сам хозяин и просил все там убрать! Кроме того, разве это законно?

Полковник замолчал и пристально разглядывал меня, затем спросил:

— А что, хозяин дома химик?

— Химик, очень талантливый… — печально пробормотала я. Мне стало грустно.

— Алиса Аркадьевна, — мягко, даже как-то вкрадчиво, продолжил Громов, — героин производят из морфина, а иногда даже из опия-сырца, маковой соломки. Качественный героин синтезируют в лабораториях, из нескольких тонн опия-сырца получается всего несколько килограммов чистого героина. Как вы думаете, что легче спрятать при транспортировке, одну тонну или несколько килограммов? Поэтому лаборатории по производству героина, — которые, к величайшему сожалению, существуют и в нашей дорогой отчизне, — располагаются в большинстве своем в южных районах страны, ближе к границе, откуда идет контрабандой по горным тропам как чистый героин из лабораторий за границей, так и опий-сырец или морфин. Из лабораторий, небольшими партиями — примерно такого объема, какой вы обнаружили в кладовой — курьеры развозят его по всем городам и весям. Большие объемы, конечно, тоже транспортируются; но это реже и в основном в большие города — в Питер, в Москву… Поэтому так трудно перерезать все пути поставок. Героин, который вы обнаружили, очень высокого качества очистки. Нам уже приходилось задерживать курьеров с героином в такой же упаковке и такого же качества. Но это лишь звенья в транспортной цепочке, и след к лаборатории теряется. Очень важно выйти на эту самую лабораторию… У Резникова, кажется, заводы на юге?

— На Волге! — раздраженно отчеканила я. — Вы хорошо осведомлены!

— На южной Волге, — проигнорировав мое последнее замечание, продолжал Громов. — Алиса Аркадьевна, если нам удастся прекратить деятельность хотя бы одной лаборатории — представляете, сколько судеб будет спасено!

— Меня не надо убеждать в важности вашей работы. Вы что, собираетесь устроить обыск на заводах Резникова?

— Ну, что вы! Для этого у нас нет оснований! Пока… Нам нужно просто знать — кто придет за товаром, который лежит в кладовой усадьбы.

— Я подумаю…

— Вот и хорошо. Подумайте.

Мы обговорили еще некоторые детали нашего взаимодействия, и Илья Александрович церемонно проводил меня до самого выхода.

— Как вам удается понимать Ивана Авдеевича? — напоследок задала я вопрос.

Громов улыбнулся.

— Я понимаю, что вы имеете в виду. Возможно, вы удивитесь, но Иван Пряха лучший следователь, с которым мне приходилось работать. Поразительная интуиция, логика, трудоспособность. При задержании ему нет равных. Результаты допросов самые впечатляющие.

— Замечательно, и очень странно… — отреагировала я.

— Что странно?

— Почему же мне так трудно понять его? Почему его интуиция не сработала, когда я пришла к нему в первый раз?

— Во-первых, сработала. Он перерыл все вокруг этого самого куста и даже нашел вот это.

Громов достал из кармана пакет, в котором лежал обрывок новенькой позолоченной цепочки от карандашика.

— Но открыть дело он не мог. Что касается первого вопроса, — он задумался, — я думаю, он смущается. Я пару раз видел его в таком состоянии.

— Смущается! — поразилась я. — Но почему?

— Вы ему понравились…

Я посмотрела на полковника — он расплылся в улыбке.

— Как же это его угораздило! — пробормотала я. — Да я его вдвое старше! — Я была так поражена, что мое чувство юмора не сработало.

— Ну, положим не вдвое… — полковник продолжал дурить мне голову…

Я пристально посмотрела на него.

— А вы, оказывается… — помолчав, начала я, но он не дал мне договорить.

— Qui, madame! — Громов уже откровенно веселился.

Наконец, и меня проняло, — я расхохоталась.

Однако настроение не улучшилось, и я плелась домой, совершенно удрученная намеками Громова. Представить себе Арсения Андреевича причастным к этой наркотической мерзости я совершенно не могла. Но слишком подозрительными оказывались и его молчание о Лизе, и нахождение схрона в его доме, его заводы на юге…

Дома, занявшись делами, я немного отвлеклась от печальных мыслей и постаралась настроиться на конструктивный лад. Под конец дня я уже готова была попытаться воспользоваться свободным временем и поразмышлять, что же мне делать дальше.

Итак, мне пока не удавалось напрямую связать пропажу Лизы с наркотиками, найденными в кладовой. В любом случае, — наркотиками пусть занимается полиция. Пропажей Лизы мне опять не удалось их заинтересовать; хотя, возможно, они просто скрывают свою заинтересованность. По крайней мере, я теперь могу использовать возможности полиции получать некоторую информацию.

Но сейчас только один вопрос казался мне необыкновенно важным: кто мог знать о готовящемся даре Марфы Шаховской. Княгини уверили меня, что это был тщательно готовившийся сюрприз. Но в этом случае, — зачем Лиза взяла с собой на благотворительный вечер только что полученные ключи и код, как будто она уже готова была передать дар меценату? То есть уже были какие-то договоренности, и все решения уже были приняты? Впрочем, возможен другой вариант — Лиза просто положила ключи в сумочку и спрятала в привычное для нее место бумажку с кодом от сейфа, не предполагая никакой передачи в этот вечер.

Но кто-то знал, что Лиза держит все это при себе. И этот кто-то опять же мог действовать и наудачу. В любом случае, о даре кто-то знал — и, главное, знал о времени, когда это случится.

Мне бы очень хотелось поговорить еще раз с княгиней Марфой Андреевной. Вернее сказать, с княжной: она не была замужем, — но «княгиня» идет ей несравненно более, хоть разница и эфемерна. Именно ей я готова была открыться полностью. Но описывать ей мое приключение в парке со всеми подробностями виделось мне совершенно невозможным. Подвергать весьма пожилого человека подобным испытаниям, рассказывать ей о своих подозрениях: что мертвая, возможно, женщина в парке может оказаться Лизонькой Резниковой, ее крестницей и любимицей, — категорически не входило в мои планы. Однако разговор этот был совершенно необходим. Настроившись вести его как можно осторожнее, на следующее утро я позвонила Марфе Андреевне.

МАРФА АНДРЕЕВНА

— Алиса, голубушка, очень рада вас слышать, — услышала я в ответ на мое приветствие. — Спасибо вам, дорогая, за корм, который вы передали. Моя радость ест его с упоением и урчанием. Я непременно попеняю Лизе, что она не сказала мне, что ее подопечным закупается этот корм, а я о нем ничего не знала.

— Марфа Андреевна, я думаю, Лиза не в курсе. Корм сменили только неделю назад — конечно, при одобрении ветеринара. Если вашей кошке он нравится, я могу заказывать такой же и на ваш адрес.

— Ну, что вы, Алиса, — я вполне способна обеспечить мою Мусю самостоятельно. И даже настаиваю на этом. Тем более, что ветеринарный магазин совсем рядом, — возмутилась княжна.

— Ну, я же не предлагаю его оплачивать, Марфа Андреевна. Просто при больших закупках по интернету это будет дешевле.

— Ну, в таком случае, — конечно. Впрочем, полагаю, вы звоните совсем по другому случаю, — проницательно заметила Марфа Андреевна, — а я все лезу со своей старушечьей болтовней. Простите великодушно.

— Ну, что вы, — смутилась я. — Однако мне и правда хотелось бы с вами поговорить. Можно к вам подъехать сейчас, если этим я не изменю ваших планов?

— Да какие планы, Алисонька! Мои ноги сегодня особенно чувствительны к нашей дивной зимней погоде, даю им побездельничать. Приезжайте, вы несказанно меня обрадуете и скрасите сей незамысловатый день, — воскликнула Марфа Андреевна и назвала адрес.

Жила она на Фонтанке, почти напротив драматического театра. Пиковое утро уже миновало, — поэтому уже через полтора часа я пыталась припарковать мою «Саньку» на набережной поближе к нужному дому. Припарковаться удалось, поближе — не очень.

Я не торопилась заходить — не придумав еще, как мне говорить с Марфой Андреевной. Я стояла на набережной, рассматривая внушительное мрачноватое здание из темного камня, — что само по себе не очень типично для почти полностью оштукатуренного и окрашенного Петербурга. Так ничего и не придумав, я подошла к запертой двери парадной и набрала на кодовом замке номер нужной квартиры. Дверь незамедлительно открылась, и я вошла. Внушительная парадная с красивейшей когда-то лестницей явно была недавно отремонтирована; но этот ремонт только усилил впечатление запущенности дома. Рамы окон, ограждение лестницы, лепные карнизы были покрыты сотым, если не больше, слоем краски, — только подчеркивающим изъяны, нажитые прошедшими годами. Здесь давным-давно требовалось не наносить новые слои краски — а безжалостно сдирать старые, открывая изначальную красоту оригинала.

При строительстве дома лифта в нем не предполагалось. В шестидесятых годах, как и во многих старых домах Питера, лифт был пристроен к стене, смотрящей во двор. С трудом справившись с его тугими громыхающими дверями, я поднялась на третий этаж, который соответствовал не менее чем пятому в современных домах, и при выходе сразу уперлась в нужную мне квартиру. Массивная двустворчатая дверь, также покрытая тысячным слоем блестящей краски. На соседних квартирах висело сразу несколько звонков — коммуналки. Около нужной мне двери был только один.

Я не успела позвонить — дверь распахнулась, и Марфа Андреевна, улыбаясь и ярко сияя своими удивительными глазами, уже приглашала меня войти.

— Этот лифт своим скрипом и грохотом заменяет мне звонок, — смеясь, рассказывала она. — Я уже привыкла к нему, не прислушиваюсь; но когда кого-то жду, он меня безошибочно извещает, что гость на пороге.

Я слушала ее, с интересом рассматривая огромную, — как казалось из-за длинного, уходящего куда-то в невидимую сумеречную даль коридора, — квартиру. Марфа Андреевна провела меня в большую гостиную, уставленную старой мебелью. Антикварные диваны давно требовали перетяжки, мебель — серьезной чистки, а кое-где и реставрации. Я откровенно засмотрелась на старую люстру, спускавшуюся с высоченного потолка. Все было довольно запущенным; однако складом старых вещей гостиная не выглядела, даже была бы довольно изящной, если ее отмыть.

Марфа Андреевна заметила мое внимание.

— Наверное, вы думаете, что все здесь надо почистить, помыть — а то и вовсе выбросить?

— Помыть, почистить — да, но выбросить?! Да что вы! Я просто никогда не была в старых, по-настоящему старых квартирах — в которых живет ушедшее время. Чувствуется тепло поколений. Аура удивительная… Вы всегда здесь жили?

— Спасибо за добрые слова, дорогая, — расчувствовалась княжна. — Да, я всегда здесь жила, и блокаду здесь пережили, а мои родители и бабушка и революцию тоже. Наверное, таких немного осталось; вот и я уже последняя… Когда-то квартира занимала весь этаж и принадлежала моему деду, а собственный дом у нас был в Москве.

Вообще-то существует много ветвей князей Шаховских. Были у нас и военные, и земские деятели, и литераторы, и философы… Даже священники; может, читали что-нибудь от владыки Иоанна Шаховского? Любезно прислал авторский экземпляр своего «Апокалипсиса» маме. Потомки раскиданы сейчас по всему миру. Но все это дальние, очень дальние. Наша ветка мною и кончается. А ведь есть еще и дворянский род Шаховских. Я уж и не упомню все ветви, даже примерно. Если будет интересно, — у меня есть прекрасная книга о нашем роде и всех его ветвях: один из князей Шаховских, осевший во Франции, очень серьезно занимается изучением нашего рода. Приезжал лет десять назад — нашел меня, подарил свою книгу. Я, грешным делом, только пролистала. Это им на Западе все это важно: они хранят память и род, российские корни; а нам здесь выживать надо было — не до гордячества; да и Россия-то с нами.

После революции нас, понятно, экспроприировали; квартиру перегородили — но нам эту часть оставили. Мой отец служил у большевиков; он был крупный специалист, горный инженер. В юности, начитавшись Гарина-Михайловского, закончил Горный. Это, — правду сказать, — нас и спасло. Отца не трогали; и эта квартира осталась за ним и его семьей. Заграничные родственники, правда, его служения большевикам не поняли: долгое время никто не писал. Только после войны мама стала получать какие-то письма, — боюсь, и не найду их уже. В последнее время меня пару раз приглашали на дворянские собрания — но я не ходила. Не интересно мне это ковыряние в старых воспоминаниях. Служить России надо, — так говорил мой отец, — а не большевикам или еще кому-то.

В тридцать восьмом его все-таки забрали. Но просидел он только три месяца: сам умер от инфаркта. Мы с мамой его больше не видели. Квартиру нам почему-то оставили, и ничего не отбирали: ни книги, ни мебель… Это нас в блокаду и спасло. Мебель жгли; книги мама продавала. У нас были ценнейшие книги, ценнейшие. Все, что осталось, мама после войны отдала в Публичку. Нам было их не сохранить в должном состоянии; да мы и вообще старались избавляться от всего ценного. Мама же осталась одна с двумя детьми. Страшно было, что залезут, украдут. Мародерство и грабежи в войну — да и после — процветали. То, что вы видите, да еще в двух комнатах, — это все, что осталось от мебели со всего этажа.

— А драгоценности?

— Тоже ушли все в блокаду. Мама же не только нас пыталась прокормить, — но и домработницу нашу преданную, Иришу, и ее детей. Меня, брата и двоих детей Ириши маме все-таки удалось пристроить к какому-то детскому саду, — и нас вывезли на третий год блокады; а мама осталась — не могла оставить квартиру на растерзание мародерам. Ириша тоже осталась с мамой. Чтобы мы не потерялись, мама — можете себе представить — привела кого-то перед нашим отъездом, и мне и Иришиным детям сделала татуировки на ноге: имя, год рождения, адрес — улица и дом — максимально кратко; но было все равно очень больно! Брат был постарше, его эта участь миновала, а в нас мама сомневалась — что мы способны сохранить в памяти адреса, имена и фамилии. Мама очень боялась, что потеряемся. Я почти все забыла, — но боль помню, и мамины уговоры со слезами, что надо потерпеть. Сейчас надписи уже и стерлись почти. Мы, слава Богу, не потерялись, а сыграла ли татуировка в этом какую-то роль — уже и не помню.

А из драгоценностей только ожерелье и осталось. Уж не знаю, как его маме удалось сохранить в трудные годы. Моей бабушке, фрейлине, это ожерелье было даровано императором за военные заслуги ее мужа в Балканской кампании. Ему самому чин был жалован. Поэтому мама никак не могла его продать. Очень гордилась им.

Брат после войны выучился, женился, но очень рано нас оставил — инфаркт. По мужской линии у нас почти все страдали сердечными болезнями. Но с Анной Витальевной — его женой — мы больше и не расставались никогда. Она и сына в честь первого мужа назвала. Очень любила его. Сейчас она и ее семья — самые близкие мне люди. И квартиру я уже Лизоньке отписала. Арсений Андреевич столько раз предлагал все здесь переобустроить или хоть отреставрировать и почистить; но я согласилась только на кухню и ванную — слишком дорого мне все это, — она обвела жестом комнату. — Да и не хотелось добавлять забот Арсению Андреевичу, храни его Бог. С ремонтом ванной и кухни пришлось уж согласиться — совсем все сгнило.

— Но убираться-то трудно, поди?

— Так сейчас Зоенька с Сеней приезжают раз в месяц примерно, порядок навести, починить что надо. А помоложе была — сама как-то справлялась. Домработницу после Ириши мы так и не смогли завести. А мы с Муськой и не пачкаем вовсе, — усмехнулась Марфа Андреевна. — Муська, ты где? Иди, знакомься с нашей гостьей.

Муська, черно-белая пушистая кошка, вынырнула из-под какого-то дивана, но не приближалась, а стояла и смотрела на меня, вытаращив глаза.

— Ах, да что это я гостью без чая держу, — спохватилась вдруг Марфа Андреевна. — Дорвалась, старая, до собеседника!

— Марфа Андреевна, — остановила я ее, — я с удовольствием обойдусь без чая, если вы еще что-то расскажете из вашей удивительной жизни.

— Нет, — решительно отозвалась княжна, — без угощенья никак нельзя! И вы еще кухню мою не видели! Да и по делу, небось, приехали; вот за чаем и поговорим.

Под пристальным взглядом удивленной Муськи — «чего звали-то?» — я прошла за хозяйкой на кухню, ожидая увидеть что-то вроде кухни Анны Витальевны. Однако не сдержала восхищенного возгласа удивления, вступив в блистающий белый с серым минималистический пейзаж, приправленный островками полированной стали новейшей техники.

— А! Каково! — с гордостью откликнулась на мой интерес Марфа Андреевна. — Ломать, так ломать! Зачем воспроизводить старое, если все ломаешь! А здесь было сломано все! Мы с Лизонькой все это придумали: она журналы приносила, мы выбирали сами и цвета, и планировку.

— А с техникой справляетесь?

— А как же! Читать инструкции и пробовать, как все это чудо работает — увлекательнейшее занятие, Алисонька!

Я помогла отнести все необходимое для чая в гостиную: хозяйка категорически отказалась потчевать гостью в кухне.

За чаем мы продолжали разговаривать об Анне Витальевне, Арсении Андреевиче, Лизе, кошке Муське, — обо всех, кто составлял теперь семью удивительной женщины, — княжны Марфы Андреевны Шаховской. Я все не могла подступиться к цели моего приезда; Марфа Андреевна не торопила меня, как будто понимала, что мне трудно перейти к делу. Наконец, я набралась решимости.

— Марфа Андреевна, я хотела поговорить с вами об ожерелье.

— Ну, так давайте и поговорим, — очень просто отозвалась она, — но я чувствую, что-то вам мешает.

— Мешает, — честно призналась я. — Видите ли, я не могу пока назвать причины моих расспросов — просто в усадьбе меня кое-что удивило, но я совсем не готова вам об этом рассказать, пока не пойму сама. А без дополнительных расспросов понять вряд ли смогу. Я не уверена, что будет честно расспрашивать вас без объяснения причин. Более того, мне очень важно, чтобы о нашем разговоре никто не узнал. Вы можете не согласиться: малознакомому человеку сложно доверять; я все пойму!

Выпалив все это, я почувствовала небольшое облегчение. Будь, что будет!

Марфа Андреевна молчала, пристально, с каким-то даже сочувствием, разглядывая меня. Я опустила глаза, внутри поднималось мерзкое ощущение стыда. Ее доброжелательность, приветливость ввели меня, похоже, в заблуждение, что я могу вот так, по-свойски, обратиться к недавно знакомому человеку с совершенно интимными, в общем, вопросами. Захваченная, скорее замученная, попытками понять ситуацию, в которой я оказалась, я проявила безобразную фамильярность: у меня просто не хватило элементарного такта, — и эта простая с виду, но мудрая дама легко меня раскусила; сейчас она быстренько поставит меня на место и…

Я не успела сгореть окончательно.

— Лиза? — вдруг спросила Марфа Андреевна.

— Лиза в командировке, — потупив глаза, сухо ответила я.

— Я понимаю…

Еще немного помолчав, она добавила:

— Я доверяю не столько вам, сколько вашей тревоге, Алиса. Очень хочется ее развеять. Спрашивайте.

Я выдохнула:

— Марфа Андреевна, знал ли кто-нибудь, кроме ваших близких, что вы имеете и храните драгоценное ожерелье? — начала я издалека. — Где оно хранилось до того, как вы поместили его в банк?

— Да здесь, в квартире! До войны — не знаю точно, где; а после войны Ириша с мамой выломали несколько кирпичей в отделке камина — все равно дымоходы каминов замуровали сразу после революции; это же был буржуазный пережиток! Потом Ириша самолично замазывала швы и полностью перекрашивала камин, чтобы место ничем не выделялось. Мечтой мамы было отдать ожерелье в Эрмитаж — это же историческая вещь; но, пережив блокаду, она боялась еще каких-нибудь превратностей судьбы и хранила его на такие случаи. Мне она говорила, что это не просто ожерелье, а история России; и наказывала отдать его вместе с бумагами в Эрмитаж, когда я буду спокойна за свою жизнь.

— А с какими бумагами?

— А как же! У нас есть бумага, подтверждающая право владения, подписанная каким-то чиновником императорской канцелярии. Сама по себе эта бумага уже исторический документ. У нас хранятся вырезки из газет, где описывались события награждения и чествования героев Балканской кампании; там отмечено и наше ожерелье.

— Лет пять назад, — продолжала Марфа, — я уже была готова выполнить волю мамы. У меня есть приятельница — Раечка, которая всю жизнь отдала Эрмитажу. Я обратилась к ней за помощью организовать эту передачу. Оказалось, это не так-то просто! У меня появились эксперты, нотариусы; и ожерелье обросло еще пачкой бумаг, которые подтверждали его аутентичность и мое право владения. Та же приятельница рекомендовала мне поместить его в банк, вместе со всеми бумагами, и после завершения хлопот с оформлением бумаг еще раз подумать — и тогда уже спокойно принять решение.

Так что существование ожерелья, сама его ценность — вещь несекретная; люди, глубоко интересующиеся историческими сокровищами — коллекционеры, архивисты — конечно, все знают.

Я помню, через несколько лет после войны — мама в это время преподавала французский в школе и давала частные уроки французского — вместе с одной ученицей на урок пришел ее дед, — солидный такой господин, известный коллекционер, — и интересовался ожерельем. Он даже принес эти самые газеты; и в одной из них, — в светской хронике, — описывалась свадьба родителей и была фотография мамы в этом ожерелье. Он предлагал продать его ему, — на что мама ответила, что все обменяла на хлеб в блокаду. Господин посетовал, что она поторопилась; ведь сейчас он мог бы дорого заплатить за драгоценность. Настолько дорого, что до конца жизни мама и дети были бы обеспечены. Мама ответила, что — если бы она не обменяла его на хлеб — конец жизни для нее и ее детей уже наступил бы. Господин в войну явно был далеко от блокадного города, — но, возможно, замечание мамы его тронуло. По крайней мере, он больше ни о чем не спрашивал и даже подарил газету со свадебным портретом мамы и отца. Больше он не приходил.

А потом, уже после экспертизы, мое владение ожерельем стало чуть ли не официальным. Но никто никогда меня не беспокоил насчет продажи. Даже приятельница, с которой мы часто видимся, никогда мне не напоминала о нем.

Марфа Андреевна переключилась на рассказ о своей приятельнице Раечке, искусствоведе, которая всю жизнь проработала в знаменитом музее, не устроив ни личной жизни, ни какой-либо карьеры. В моем воображении вырисовывался классический портрет так называемого «синего чулка», но не просто «синего чулка», а петербургского синего чулка — особого вида людей: на них во многом держится музейное или библиотечное дело, которому они бескорыстно служат. Я не перебивала ее. Рассказ шел неторопливо, спокойно, слушать ее было чрезвычайно интересно, о чем бы Марфа ни говорила.

Она сидела на старом, «продавленном», как уверяла Анна Витальевна, диване, — и было видно, что ей очень уютно на этом диване, с этой кошкой, и с этой лежащей рядом раскрытой книгой, и с чашкой чая. Уютно вести неторопливую беседу с благодарным слушателем. Уютно в этой старой петербургской квартире, полной воспоминаний. Завтра она опять пойдет кормить бездомных собак, которых опекает; позвонит Анне Витальевне, может, еще каким-то своим приятельницам; к вечеру, возможно, сходит в театр. А если с театром не выйдет, то опять заберется на свой диван, с книгой и кошкой. А может, будет кого-то спасать весь день — кошек или бездомных, обустраивать им ночлег, кормежку…

— Я что-то отвлеклась, — вдруг прервала себя Марфа Андреевна. — Наверное, это не совсем то, что вы хотели услышать. Простите старуху, дорогая, — вы так слушаете хорошо, вот я и увлеклась.

— Ну, что вы, — это вы рассказываете замечательно. Да вы мне, в общем, ответили уже. О вашем ожерелье знали все, кому не лень, — усмехнулась я. — Только вот почему вы, начав дело передачи ожерелья, все-таки остановились?

— Очень уж Нюрочка отговаривала, а мне так не хотелось с ней спорить! — всплеснув руками, ответила Марфа. — Все считает, что могут наступить черные дни; хотя ну что может быть чернее блокады! А тут Лиза подросла, стала помогать больным деткам; и мне вдруг так нехорошо стало, — столько людей отдают иногда последнее, жертвуют свои гроши, время, — а я сижу на этих побрякушках, черного дня дожидаюсь. Абсурд какой-то: мама бы меня не поняла; стыдно было до слез, — перед всей своей семьей, перед всем родом стыдно!

Дальше Марфа Андреевна стала рассказывать еще более интересные вещи. Она увидела в новостях репортаж, где некий господин N — крупный промышленник — передавал Третьяковке вывезенную после революции коллекцию картин. Он выкупил ее на аукционе и вернул в Россию.

Заинтересовавшись, Марфа Андреевна навела справки о господине у Раечки, которая сообщила ей, что господин N хорошо им знаком; это известный меценат, который сосредоточил свою деятельность на возвращении утраченных в разные годы художественных ценностей в Россию.

— Я тут же позвонила Раечке и поинтересовалась подробностями — она в курсе всего, что связано с музеями и коллекциями. А в свое время она даже работала над созданием реестра утерянных в советские годы ценностей. То есть работала в отделе, который создавал этот реестр. Ценностей, утерянных по разным поводам и при различных обстоятельствах. Так вот, господина этого все музейщики знают, — хотя он и не очень выставляет напоказ свою деятельность. Попал на экран исключительно потому, что последний его дар был очень ценен, и его долго пытались вернуть в Третьяковку, — еще в советский период.

На вопрос: каким образом экспонаты возвращаются в родные пенаты, — Раечка объяснила, что музеи обычно отслеживают местонахождение, перемещение своих бывших экспонатов и заранее ведут переговоры с господином N и с другими меценатами в случае выставления их на аукционах. Некоторые из меценатов имеют и собственные службы, следящие за перемещениями ценностей.

Поразмышляв, Марфа Андреевна обратилась к Раечке с просьбой связаться с господином N с целью оговорить возможность выкупить для Эрмитажа ее ожерелье. Раечка горячо поддержала эту идею и обещала содействие. Но, поскольку дело это оказалось не быстрым и хлопотным, а ее стремление отдать на благотворительность ту последнюю ценность, которая у нее осталась, было очень страстным — «дорогая, оно мне просто жгло руки, особенно когда я видела, сколько сил тратит Лизонька на добывание денег на операции…» — она решила передать в дар Лизоньке на благотворительные цели само ожерелье, а не деньги, полученные за него. «Лизонька очень энергичная, целеустремленная, ей очень нужны деньги, она быстро его пристроит». Кроме того, хранение в банке было довольно накладно даже для «блокадной» пенсии Марфы Андреевны.

Лизонька, конечно, рекомендовала еще подумать, мягко убеждая ее, что каждый раз деньги в итоге находятся, что у нас много людей, готовых помочь, — особенно если дело касается больных детей. Однако, любя Марфу Андреевну, она понимала и принимала ее решение. Уговоры были недолгими, — и Лиза уже сама была готова связаться с господином N и вести с ним переговоры.

Таким образом, сам факт дара не был сюрпризом, — да и не мог быть. Но точная дата передачи оговорена не была. И тут стеной встала Анна Витальевна, которая совершенно не могла понять Марфу. «Ну, куда ты торопишься, — возмущалась она, — никуда твоя благотворительность не денется, зачем отдавать последнее! Завтра тоже будут больные дети, и им тоже нужны будут деньги!». «Значит, завтра найдется кто-то другой, кто отдаст фамильные ценности или просто заработанные деньги», — спокойно отвечала Марфа Андреевна. Принятое ею решение было твердым; она радовалась, что пришла к нему, и ее трудно было уговорить сойти с этого пути. Однако любовь к жене своего брата, их долгая дружба не позволяли ей просто отмахнуться от мнения Анны Витальевны. Она не торопилась; спокойно убеждала ее не просто в правильности этого пути, но и в его совершенной своевременности, — если не в запоздалости.

В конце концов, Анна Витальевна сдалась. И хотя и ворчала по этому поводу постоянно, — но сама настоятельно вызвалась организовывать некое действо под названием «Передача на благотворительные цели фамильной драгоценности князей Шаховских». Она связалась с нотариусом, который долгие годы работал с обеими княжескими особами по разным поводам, для подготовки документов; с банком, для организации охраны при перевозке ценности; и сама выбрала день передачи. Она настояла, чтобы ни сын, ни внучка не знали заранее, о чем пойдет речь. Она готовила серьезное светское мероприятие. Вся эта помпа совершенно не интересовала Марфу Андреевну; но она не перечила Нюрочке, радуясь, что ей удалось убедить ее в неизменности своего решения. Но удалось ей не все: Анна Витальевна не поддавалась на уговоры не вынимать ожерелье из хранилища — провести передачу ожерелья непосредственно в банке и не везти драгоценность в усадьбу. Анна была непреклонна: «Ожерелье должно увидеть свет в лоне семьи; и, в конце концов, я хочу хоть один раз увидеть фамильное сокровище Шаховских на шее Лизоньки».

Марфе пришлось уступить. Единственное, что она категорически запретила делать — вызывать корреспондентов, которые должны были осветить факт княжеского дара. Таким образом, светское мероприятие превратилось в семейное.

Наконец день был назначен. Анна заранее позвонила сыну, сообщив о визите и предупредив о важности оного, — и попросила его и Лизу освободить день для семейного мероприятия и подготовиться к нему. Что и было сделано. Спорить с Анной Витальевной — дело неблагодарное; хотя Арсений Андреевич и удивился буднему дню семейного мероприятия. Единственное, что не смогла отменить Лиза — посещение ею благотворительного вечера, проводимого Фондом вечером этого же дня. Но вечер начинался довольно поздно, и сие событие не должно было помешать Анне Витальевне осуществить задуманное в полном объеме.

Что случилось дальше, я уже знала. Почти… Поэтому я не прерывала Марфу Андреевну и продолжала внимательно слушать, надеясь узнать какую-нибудь деталь, которая могла пролить свет на некоторые темные моменты в событиях этого четверга…

Если опустить ее восхищенный рассказ о том, как она в очередной раз порадовалась прекрасному особняку усадьбы, великолепной сервировке, радости от встречи с Лизой и Арсением, — Марфа Андреевна поведала, что охранник был отпущен сразу; Арсений Андреевич обязался сам доставить всех и вся обратно. Нотариус был напоен чаем в столовой; далее они перешли в гостиную, где были исполнены все формальности по передаче сокровища в дар Елизавете Арсеньевне Резниковой. Марфа посетовала о чрезвычайно утомительной «бумажной» процедуре, — от которой она страдала, а Анна Витальевна получала несомненное удовольствие. Ожерелье обросло дополнительными документами, и нотариус отбыл. И только после этого и началось, собственно, «семейное мероприятие».

Лиза с помощью отца надела ожерелье, — и Марфа Андреевна восторженно рассказывала, как она была хороша в бальном платье с прекрасным украшением: «У меня даже мелькнула на минуту кощунственная мысль, что надо бы Лизе оставить его себе; но тут же стало стыдно, — и я уже спокойно радовалась красоте Лизы, которая и без этих побрякушек была очень хороша!»

Я подумала, что за «бальное» платье Марфа Андреевна приняла платье для коктейлей, в котором Лиза собиралась быть на вечере Фонда; но, похоже, эти слова были не из княжеского лексикона.

На семейном обеде говорили о князьях Шаховских — предках Марфы, отдававших себя полностью служению отчизне; о балах, про которые Марфе Андреевне рассказывала мать; о тяжелейших годах начала века, войне, блокаде. Плакали, радовались, фотографировались и «поедали отменного гуся, приготовленного Марией Ивановной».

Когда визит подошел к концу, Арсений Андреевич погрузил княжеских дам, дочь и ожерелье в машину, — и все поехали в банк: возвращать ожерелье на хранение. Затем он отвез Марфу Андреевну домой, Лизу на благотворительный вечер, и лишь потом — Анну Васильевну на Петроградку.

Он собирался пробыть у нее до конца вечера и заехать за Лизой, чтобы вместе вернуться домой.

— Марфа Андреевна, а кто-нибудь, — кроме нотариуса, представителей банка, — мог знать о назначенном дне?

— Да нет, что вы, дорогая! Нюрочка просто как одержимая сохраняла секретность и постоянно напоминала мне, чтобы я не болтала где ни попадя. А я, честно говоря, и не думала об этом вовсе. Я так была рада, что это дело Анна взяла на себя, и что ей это нужно зачем-то, что у меня просто вылетело все из головы.

— А не мог кто-нибудь случайно услышать о ваших приготовлениях? Может быть, кто-нибудь был рядом? Уборщица, например. Кто убирает у Анны Витальевны?

Марфа задумалась…

— Тоже Зоя и тоже нечасто… Мы в основном сами пока справляемся. А вы знаете, — вдруг воскликнула она, — ведь один раз и правда Сеня ремонтировал краны, кажется, на кухне, когда мы что-то обсуждали в очередной раз. Впрочем, я, пожалуй, и не вспомню, что именно; но точно что-то связанное с мероприятием.

«Все-таки Сеня…» — печально подумала я.

Мы еще поговорили с Марфой Андреевной, но уже на другие темы. Вскоре я стала замечать признаки утомления у старушки, хотя рассказывала она с удовольствием и удивительно интересно. Я засобиралась домой, чем вызвала ее явное огорчение.

— Алиса, ах, какой день вы мне подарили; спасибо вам, дорогая. Вы так слушаете, что мне самой интересно, — смеялась она.

Мы тепло простились, и я уехала домой — размышлять!

РАЗМЫШЛЯЮ

Разговор с Марфой Андреевной немного добавил к тому, что я уже и так знала. Но это немногое было очень важным. Прежде всего стало ясно, каким образом ключ и код от банковской ячейки оказались у Лизы в этот вечер. Просто надо было отвезти ожерелье в банк! И даже меры безопасности были более или менее продуманы — Арсений Андреевич твердо настаивал, что сам отвезет Лизу на вечер и привезет домой — никаких такси, никаких друзей. Мог бы, конечно, ключ и с собой забрать; но, видимо, не видел никаких опасностей для Лизы на вечере Фонда, где собиралось довольно представительное общество, целью которого было как раз отдать деньги, средства, оказать любую помощь Фонду! Да, пожалуй, можно понять хозяина, не беспокоившегося о дочери, в сумочке которой лежал доступ к значительному богатству.

Ах, Анна Витальевна, Анна Витальевна! Если бы вы только знали, как ваше сумасбродное тщеславное решение с помпой осуществить акт дарения ожерелья Шаховских отразилось на судьбе Лизы, ее отца, да и вашей собственной!

Далее — Сеня. Чем больше я размышляла, тем больше мне казалось, что сам Сеня, хотя и мог что-то услышать, но вряд ли мог услышать все сразу — и о факте дара, и о времени передачи, и о том, что охранник будет отпущен, и о том, что Лиза оставит код и ключ в сумочке. Маловероятно, что княгини обсуждали все детали дарения одновременно! Однако часть важной информации Сеня мог услышать, мог передать ее кому-то; мог, в конце концов, предположить на ее основе развитие событий и действовать наудачу — как сам, так и тот, кому он мог передать эти сведения.

Похоже, и здесь у меня информации совершенно недостаточно, чтобы даже начать подозревать кого-то.

Я попробовала еще раз представить себя на месте Лизы в тот вечер. Прекрасный зал, блестящее общество — по крайней мере, блестяще одетое — музыка, шампанское. Что же испугало ее так, что она спешно покинула вечер, скорее, сбежала, а еще вернее — убежала в панике, в таком страхе, что выскочила через черный ход в одних вечерних туфлях? Ее шубку в дамскую комнату принесла служительница Фонда, с которой я разговаривала, Настя. Надо точнее вспомнить, что же она говорила тогда… От Лизы не отходил какой-то молодой человек, который, вероятно, чем-то расстроил ее… Но этот факт не удивил Настю — такие вечера и существуют, в частности, для заведения новых знакомств и связей. Кроме того, Лиза была привлекательна, молодой человек был вежлив и не настырен, и они довольно дружелюбно разговаривали, пока вдруг не разбился бокал, и Лиза не рванула из зала… Ах, надо было подробнее поговорить с Настей об этом! Но тогда я была не готова задавать уточняющие вопросы… Во-первых, их у меня еще не было, — я просто пыталась собрать хоть какую-то информацию… Во-вторых, было бы очень странно, что будущего спонсора, — каковым я представилась, — интересуют детали вечера, о котором я как бы услышала в первый раз…

И все-таки надо поговорить с Настей еще раз. Надо или придумать новую легенду, или открыться ей.

А пока я попробовала представить, что Лиза делала дальше. Я представила, как я сама, — очень испуганная кем-то или чем-то, — выхожу на крыльцо особняка. Мне надо срочно убежать, уехать, скрыться! Ждать отца, звонить ему — или невозможно, или эта возможность просто вылетает из охваченной ужасом головы. Мимо проезжает маршрутка, тормозит, чтобы кого-то выпустить; я вскакиваю в маршрутку, расплачиваюсь и плюхаюсь на свободное сиденье. Вряд ли я понимаю, куда она идет; но это, отдышавшись, можно спросить. Какая удача — она идет на нужный вокзал пригородных электричек. Такое развитие событий очень вероятно; после разговора с Верочкой я проверила — мимо ходит маршрутка до вокзала.

Я выхожу из нее на вокзале; страх понемногу отпускает, — мне кажется, что я убежала, — от кого? — предположим, от предполагаемых преследователей. Можно взять такси; но ужас остаться один на один с шофером, мужчиной, возможно подставным от людей, которые напугали, и, — вполне логично предполагая, что я буду добираться домой в такси, — подогнали «свою» машину? Ну, не представляют они, что дочь Арсения Резникова может воспользоваться общественным транспортом! Да, я бы выбрала электричку. Но почему я проехала свою станцию?!! Это уж никак не укладывалось в моей голове. А может, мне стало плохо? Помнится, Настя говорила, что Лиза была в странном состоянии… Как же она выразилась? «В прострации». Может, я выпила слишком много шампанского? Может, мне что-то подсыпали в бокал? А может, это был наркотик? Наркотик!

Как может себя чувствовать человек после принятия наркотического средства, да еще с компании с алкоголем? Да еще непонятно какого средства! Поэтому я могу тут напридумывать все что угодно. Предположим, — Лиза поняла, что ей что-то подсыпали, и некоторое время она пыталась бороться с влиянием наркотика. Или он подействовал не сразу. Предположим, — когда она сбегала с вечера, ее «странное» состояние было вызвано страхом. Но, добравшись до электрички, — что при условии быстро подъехавшей маршрутки в это время суток у нее заняло бы не более пятнадцати минут, — она почувствовала влияние неизвестного средства; или даже не поняла, что происходит — почему ей странно, плохо, сонливо; ее состояние не поддается уточнению. Итак, есть вероятность, что одним из объяснений, почему Лиза проехала свою станцию, почему не позвонила отцу, — могло быть состояние одурманивания любого рода, как лекарственного, так и наркотического. Кроме шампанского и легких вин, на таких вечерах обычно ничего не предлагают. Поэтому алкогольное явно отпадает.

Итак, каким-то образом она осознает, что проехала станцию; спонтанно принимает абсолютно неправильное решение выйти на следующей — глухой — платформе вместо того, чтобы проехать дальше, где многолюдно и автобусы подходят прямо к станции. Как бы то ни было — она выходит на платформе и спускается с нее, утопая в туфлях в рыхлом снегу; но, не пройдя и десяти шагов, теряет сознание — и падает под куст. Или ее кто-то ждал и помог ей с падением. Хотя — второе почти невозможно. Организовать тотальную слежку, по всем фронтам, предположив все варианты развития событий — в том числе и ее побег с вечера, и выбор общественного транспорта, и выход на другой станции — совершенно нереально.

Но если это нереально — значит, ее не убивали!!! То есть, по крайней мере, не стреляли, не душили и не били по голове… Но тогда… тогда, возможно, она была жива, когда я ее увидела! И, возможно, ее уносили живую!!! И…

Мое воображение бурлило как кипящий бульон. Я встала, подошла к темному окну, пытаясь успокоиться. За темными деревьями бесшумно пронеслась электричка; я представила одурманенную испуганную девушку, которая плохо различает мелькающий за окном пейзаж.

Почему она не позвонила отцу?! А, может, звонила? И ведь у меня была возможность заглянуть в ее телефон в первый день моей работы в усадьбе! Даже в голову не пришло! Ищи теперь его… Впрочем, можно, конечно, заглянуть в комнату хозяина — после его отъезда все равно предстоит генеральная уборка. Никто, кроме него, не мог убрать ее сумку с кресла в Лизиной комнате! Значит — где-то у него; если не увез куда-то, конечно…

Мысли опять крутятся вокруг вопроса — кто же мог знать? Кто?! Сеня? Все-таки очень сомнительно, что он смог услышать обо всех деталях мероприятия, когда работал у Анны Витальевны. Кому-нибудь еще старушки проговориться все-таки не могли. Анна Витальевна — потому что обустраивала важное для ее тщеславия действо, одной из составляющих которого была строгая секретность — готовился сюрприз! Марфа Андреевна — потому что просто не придавала этому действу значения.

Вся прислуга была отпущена с утра, и в Мёдушах их ВСЕХ видели уходящими из усадьбы.

Светлана не приезжала в усадьбу в этот день. Константин там вообще бывает очень редко. Насколько я помню, он приезжает либо по особому требованию Арсения Андреевича, либо для составления ежемесячного отчета по ферме, но и в этом случае он работает с бумагами именно на ферме и в усадьбе появляется в эти дни крайне редко.

Я сделала над собой усилие и попыталась унять воображение… Завтра нужно идти на работу, Арсений Андреевич уже проводил сегодня своих гостей и опять отбывает завтра за ними вслед. Открытие новой линии требовало его непосредственного участия. Он уже звонил, просил приехать пораньше…

Я еще раз привычно удивилась бурной деловой деятельности хозяина, учитывая неизвестность судьбы Лизы. Но тут я противоречу самой себе. Хозяин знает, где Лиза, это несомненно. Возможно, он и не держит ситуацию под контролем, но знает! Почему скрывает — это вопрос; однако не сомневаюсь, что вполне логичное объяснение этому есть. В конце концов, — придя к выводу, что Лиза вполне могла быть жива там, в парке, и учитывая внешнее спокойствие ее отца, — может, и мне надо успокоиться уже? Все равно отпуск заканчивается, и я неизбежно должна вернуться на работу. Что с того, что я не знаю, ни где Лиза, ни что именно произошло. Но она жива; по крайней мере, могла быть живой там, в парке — эта версия казалась мне все более и более правдоподобной. Кроме того, и хозяин — ее отец — ведет себя вполне спокойно. Что мне до причин и следствий! Конечно, это только мои рассуждения и предположения; но что в этой истории я знаю достоверно? Да ничего! Как ее начало, так и сегодняшняя версия — это только мои ощущения и умозаключения. Если на их основе я смогла ввязаться в это приключение, то уж выйти из него тем более логично. По крайней мере, сейчас, после моих — пусть и надуманных — выводов, мне стало значительно легче.

Только вот наркотики в кладовой… Да, это уже реальный факт — пощупать можно. Хотя это уже другая история; возможно, и связанная с Лизой — но, как только девушка в парке смогла оказаться живой в моих рассуждениях, разве стоит мне интересоваться еще чем-то?! Люди полковника сидят на елках и, полагаю, сами справятся с поиском хозяина этого схрона. Скорее всего, я сильно огорчу Громова, выскочив из этой истории… Но и у меня сохранилась обида на то, что Пряха так безобразно кинул меня. Одну, гадать о бездыханном теле в лесу. Саму разбираться с этим как могу. Нет уж; пусть теперь вылезают сами!

Надувшись задним числом на Пряху, я отошла от окна и решила сегодня уже не рассуждать на эту тему. Ах, если бы у меня был мобильник Лизы, и я смогла бы проверить, был ли звонок отцу… Если верить своему чутью, да и глазам, что он в курсе сегодняшнего положения судьбы Лизы, то как-то же он должен был узнать, что Лиза была в парке. Почему-то сейчас этот факт казался мне чрезвычайно важным! Снежный ком вопросов значительно бы уменьшился… Попробую завтра осмотреть комнату хозяина, поискать сумку Лизы — вдруг мобильник еще там! Тем более, что это входит в мои обязанности… Почти.

МОБИЛЬНИК

Главным результатом моей виртуальной реконструкции вечера того самого четверга было понимание, что женщина под кустом — Лиза — могла быть живой! Почему мне нужно было проделать такой петлистый и нервный путь в моем расследовании и в моих предположениях, чтобы прийти к такому легко напрашивающемуся выводу! Пусть даже и бездоказательному, и только в качестве одного из вариантов. Даже рассуждения Пряхи на тему незамерзающих женщин не заставили меня поверить в такую возможность. Недоверие к Арсению Андреевичу опиралось на мою полную уверенность, что женщина в лесу — Лиза — мертва. Если же принять мою сегодняшнюю версию, то ситуация сильно упрощается… Кажется…

Но сейчас я мчалась в Мёдуши, и мне надо было выкинуть все мысли из головы. Два дня работы хозяина в усадьбе с гостями, сегодняшний его отъезд на производство, где открывается новая линия, предполагали множество хлопот по восстановлению обычного порядка — как в прямом смысле, так и в смысле рутинного течения жизни усадьбы, сохранение которого чрезвычайно ценит хозяин. Возвращение, тем не менее, запланировано уже на послезавтра. Представляю, какая будет суматоха твориться в усадьбе в ближайшие дни. К тому же сегодня визит к ветеринару: процедуры Капитану еще не закончены. Его везет Сеня, но подготовить кота и оплачивать счета мне. Кроме того, вечером приедет заказанный еще неделю назад мастер по перетяжке поюзанных котами диванов в прихожей. Генеральную назначу на завтра — не придется ли приглашать еще людей? А Мария Ивановна не смогла бы помочь? Пожалуй, нет — ей завтра весь день у плиты. Светлана будет на связи с производством целый день. Надо обсудить с Зоей… Мысли завертелись вокруг работы, и я не заметила, как докатила до Мёдушей. Мартин, соскучившись по простору и Альме, поскуливал от нетерпения уже с половины пути.

Меня встретил Сеня, очищавший подъезды к навесу для машин, забрал Мартина и сообщил, что они с Зоей будут на летучке через полчаса. Под навесом стояла незнакомая мне машина — Ауди — черная и дорогая. Не любопытствуя по этому поводу, я заторопилась в дом, памятуя, что хозяин хотел поговорить. В прихожей я увидела стильный чемодан на колесах, на открытой вешалке для гостей на плечиках висело незнакомое черное пальто от известного бренда — секретарь хозяина, Константин, в усадьбе. Событие редкое и потому притягательное. Хотелось посмотреть на еще одного человека из окружения Арсения Андреевича, который был так щедро окутан аурой едкой иронии со стороны Светланы и Сени за его чрезмерные, как им казалось, пижонство и снобизм. Но, надо отдать должное, его деловые качества они также выделяли.

Хотя я и приехала раньше обычного, хозяина в свободном доступе уже не застала — он был плотно занят с Константином в своем кабинете. Светлана моталась из кабинета в офис и обратно то с документами, то с кофейником, то что-то отправляла по почте и факсу — в общем, дым стоял коромыслом. Она торопливо, на лету махнула мне рукой, — и я поняла, что лучше сейчас никого не трогать и не напоминать о себе.

Я взяла блокнот и тихо поднялась наверх, обозревать предстоящий фронт работ. В кладовой, предварительно проверив свою «секретку» — прицепленная нитка была на месте — я осмотрела схрон и не заметила никаких изменений. Выполнив эту неприятную обязанность, я, наконец, приступила к делам.

Вниз я спустилась со списком работ и всевозможными замечаниями, которые надо было обсудить с Зоей. Она и Сеня уже входили вместе с Марией Ивановной, которая, торопливо раздевшись, заспешила наверх, на хозяйскую кухню — через пару часов надо было кормить отъезжающих. Мы же расположились в рабочей и обсудили дела на два дня вперед. Затем Сеня отправился в клинику с Капитаном на предписанные процедуры, Зоя — в гостевую, собирать белье. Мне же не терпелось осмотреть спальню хозяина, поискать сумку Лизы. Однако до отъезда хозяина сделать это было невозможно; и я отправилась в офис к своим обычным делам.

Завязнув в занудном составлении очередных списков закупок и сверке цен, я ощутила облегчение, что можно прерваться, услышав, как Арсений Андреевич с Константином вышли из кабинета. Я высунулась в прихожую — напомнить о себе и познакомиться с Константином. Хозяин представил своего секретаря. Означенный секретарь выглядел очень официально, но при этом казался вполне симпатичным, даже красивым молодым человеком, кого-то смутно мне напоминающим. Немного выше среднего роста, широкоплечий, не по моде чисто выбрит, жесткий подбородок, стального цвета глаза, темные волосы — его образ можно было бы наградить эпитетом «мужественный», если бы не бросающаяся в глаза какая-то лощеность, ненужная изысканность в облике и едва заметная брезгливость в выражении лица и в движениях. При представлении он улыбнулся уголками губ, церемонно склонил голову, здороваясь. Его голос также мне был смутно знаком. Скорее всего, его облик в целом был очень типичным, «рекламным», мелькающим на раскручивании каких-нибудь мужских аксессуаров или косметики, а потому и «смутно» узнаваемым.

Мария Ивановна уже звала сверху — обед готов. Секретарь с хозяином торопливо двинулись на кухню, Светлана вернулась в офис.

— Светлана, а что же вы? — спросила я. — Ведь с утра бегаете; пойдите, поешьте.

Светлана безнадежно махнула рукой:

— Да я уж с вами, — когда они уедут, наконец. Еще документы по первому производству надо подготовить.

«Да уж скорее бы отчалили, — работа стоит, — не сосредоточиться», — я мысленно согласилась со Светланой.

Отъезжающие как будто услышали наши призывы: трапезу закончили в рекордные сроки, и хозяин торопливо зашел в офис забрать последние подготовленные документы. Он просматривал бумаги, изредка задавая вопросы Светлане, когда неожиданно мы услышали истошный лай в прихожей и отчаянные крики Зои: «Альма! Назад, назад!».

Мы выскочили из офиса и увидели странную картину. Альма — воспитанная и умная собака — истошно лаяла на Константина, пытаясь наброситься на него. Зоя с трудом удерживала пса за ошейник, призывая попеременно то Сеню, то Альму. Мартин с совершенно изумленным видом сидел поодаль, не понимая, видимо, как можно лаять на людей; но в то же время из собачьей солидарности к подруге периодически вносил свою лепту в облаивание молодого человека.

Мне сразу стало ясно, что Сеня, вернувшись из клиники, притащил, как обычно в это время, собак в дом на мытье лап и кормежку. При этом сам вышел куда-то.

«Но сегодня-то мог сообразить, что подождать надо!» — раздраженно подумала я.

Константин машинально отмахивался от напрыгивающей собаки, не столько испуганно, сколько обескураженно, — видимо, он не ожидал ничего подобного. Мы уже было бросились на помощь Зое, но не успели ничего предпринять — секретарь вдруг резко шагнул к собаке, легко увернулся от ее пасти и ловко взял пса за ошейник. Отбросив Зоину руку, он отвернул от себя морду Альмы, жестко удерживая собаку на расстоянии вытянутой руки. В это время подскочил Сеня и с виноватым видом увел почему-то очень быстро успокоившуюся собаку во двор.

Все произошло за считанные секунды. Я ничего не поняла толком. Константин неторопливо направился в кухню, вымыл руки, вернулся у прихожую и принялся как ни в чем ни бывало надевать свое дорогое черное пальто.

— Машина пришла, Арсений Андреевич, — спокойно произнес он, повернулся боком, наклонился, чтобы взять чемодан и… И тут я его узнала!

Это был человек в черном, которого я видела на платформе. Этот человек тащил тело женщины на плече и это он напоминал напарнику, что надо искать сумку — я узнала голос.

Арсений Андреевич, мрачно глядя на вернувшегося Сеню, молча надел куртку, взял свой кейс, махнул головой, прощаясь, и они уехали.

Шок, который я только что испытала, пригвоздил меня к месту. Мне казалось, что моя голова искрилась от вырывающихся наружу гнева, презрения и отупляющего страха. Кажется, меня что-то спросила Светлана, Зоя громко выговаривала Сене, — но я слышала только шум. Подошел обалдевший Мартин и тихонько поскулил, тыкаясь мне в коленку.

— Кофейку не хотите? — я услышала голос Светланы. — На вас лица нет! Да, не переживайте вы так! Альма натаскана на защиту от чужих. Как только что выяснилось, Константина она никогда не видела, или видела издалека, и при этом рядом был хозяин — Сеня. Только хозяин своим приказом мог заставить ее не реагировать на незнакомца, а его не было. Куда ты смылся, Сеня?

— Как же я забыл про этого пижона, — сокрушенно расстраивался Сеня. — За Псом Барбосом ходил, куда же еще!

Еще пару минут назад я хотела ему гневно выговорить, что кормежка собак в предотъездной суете могла бы и обождать полчаса. Что этот «пижон» сам достойно справился с проблемой, не причинив вреда ни себе, ни собаке. Что надо предугадывать ситуацию, раз тебе поручена выдрессированная на защиту собака, что… Но я не могла вымолвить ни слова.

Светлана, уже ни о чем не спрашивая, принесла чашку отрезвляющего кофе, который я машинально взяла и пошла в офис.

— Нет, нет, обедать, обедать! — встала мне на дороге Светлана. — Надо успокоиться, прийти в себя; работа подождет. Все перенервничали…

— Да, да, вы идите, я сейчас, — я попыталась избавиться от всех и ушла в офис. Я села за свой стол и оперлась на него, обвив руками раскалывающуюся голову.

«Подлец, какой подлец, — крутилось у меня в голове. — Втерся в доверие, зарплату, судя по всему, приличную получает, просто враг! Просто враг! Надо как-то срочно сообщить Арсению Андреевичу. Надо срочно позвонить Пряхе! А может, и наркотики его? Да, конечно, его! Не может же быть, чтобы все были врагами. Затерся один гад! Использует хозяина по полной программе! Какое удачное место для схрона! Кто заподозрит известного предпринимателя в хранении наркоты! И третий ключ от кладовой, значит, есть! Но как он узнал!!! Как узнал про ожерелье!!!»

Какофония чувств, отрывочных невнятных мыслей распирала меня. Единственное, что я понимала четко, — что звонить в таком состоянии никому не надо. Надо успокоиться, пообедать, закончить дела, попытаться найти мобильник Лизы. А только потом, на обратном пути позвонить Пряхе. Но это понимание не могло остановить ни неутихающее сердцебиение, ни легкий тремор в руках, ни беспорядочность мыслей. Шок, страх и презрение были слишком велики.

Умные люди это не те, кто знает, как надо себя вести и что делать, в том числе и в отчаянных ситуациях. А те, кто именно так себя и ведет. Я так не умею.

И все-таки надо собраться, успокоиться. Я отпила кофе, отменного, как всегда. Надо еще немного посидеть, потом пойти ко всем — обедать. Меня не должны видеть в таком состоянии. Ага, я нашла правильный подход к себе! Я на работе, на ра-бо-те! Там — мои подчиненные. Там ждут дела, за которые мне платят. Стало легче. Откинулась на спинку стула, давая себе еще немного времени. Мысли потихоньку утихомиривались. Наконец, вздохнув, я поднялась, чувствуя себя готовой вернуться в мир.

И тут со стола Светланы раздался звонок мобильника. Я подошла к ее столу и из-под вороха бумаг достала звенящий мобильник — хозяина! Я взглянула на вызов — Константин. В этой суматохе с собакой Арсений Андреевич, похоже, оставил его на столе, когда просматривал документы со Светланой. И теперь Константин звонит, чтобы убедиться, что телефона нет в машине.

Я ответила на вызов:

— Да, да, он здесь. Возвращаетесь?

— Конечно! Разворачивайтесь! — последнее было уже сказано не мне.

Я опять уселась за свой стол. «Когда они уехали — минут семь-десять назад? Значит, через семь минут будут,» — уже вполне спокойно подумала я и вдруг вскочила: «Мобильник! Семь минут мобильник хозяина в моих руках! У меня есть всего семь минут, чтобы просмотреть вызовы!!!»

Схватив телефон, я стала судорожно просматривать звонки на последние дни. Потом поняв, что делаю не совсем то, прокрутила дальше на все вызовы трехнедельной давности. Телефон у хозяина крутой, памяти немерено, должны сохраниться! Да! Вот! Четверг! Начиная с 20:00. «Производство» — исходящий, «производство» — исходящий. «Круглов» — входящий, «Суровцев» — исходящий… Дальше, дальше… 21:30 — «Алексей Иванович», опять «Суровцев»… Ну, поздно же уже! Что так людей по вечерам беспокоить! Пообщался бы уж с мамой за чашкой чая! Ага! Вот!!! «Доча», входящий! Лиза звонила! Звонила! Умница!

Ладони у меня вспотели, сердце бешено колотилось. Я взглянула на часы. У меня еще минуты четыре. Так, звонок был в 22:40. Длительность 20 секунд. Всего! Дальше… Исходящий «Доча», еще исходящий «Доча», «Доча», «Доча» … Как крик отчаяния. Все без ответа.

Электричка подошла к платформе в 22:35 — это по расписанию. Возможна, конечно, была небольшая задержка. В это время мы с Мартином только шли по улице. Электричка прошла мимо, тормозя у станции, — но время я не засекла, конечно.

Рассуждать, впрочем, времени нет. Дальше… А дальше, минуты через три после последней «Дочи» — исходящий «Константин». Константин! Длительность 2 минуты. Дальше, через пять минут — исходящий «Константин». Дальше молчание минут пятнадцать. Исходящий «Константин», и еще через несколько минут Константин позвонил сам. Разговор 2 минуты. Затем перерыв в записях минут десять, и хозяин звонит по двум номерам, не занесенным в память сотового. Еще через пару минут исходящий «Вадим».

Прошло уже четыре минуты из расчетных семи, я выглянула в окно. Из окна офиса въездные ворота просматривались очень хорошо. Увы, расчет оказался неверен. Ворота открывались, пропуская машину. Я прокрутила дальше и успела только заметить, что звонки Вадиму и от Вадима были наиболее популярны первые дни, уже потом стали опять попадаться «производство», «Суровцев» и иже с ними.

В прихожей застучали каблучки Светланы. Взглянув на номер телефона «Вадим», я мгновенно засунула телефон под бумаги на столе Светланы и метнулась к своему стулу. Удивленная и обеспокоенная Светлана заскочила в офис:

— Хозяин вернулся! Я видела — въезжают. Что же случилось?

— Да просто телефон забыл в этой суете с собакой, — я постаралась ответить как можно равнодушнее.

Светлана подбежала к столу:

— Да и бумаги тоже! Сметы по первому производству! Ну, будет Сене нагоняй после приезда хозяина!

Она схватила телефон, бумаги и выбежала навстречу хозяину.

Я, наконец, смогла записать телефон неизвестного Вадима. Память у меня куриная. Как я умудрилась сохранить его в голове целую минуту — уму непостижимо.

Итак, Лиза звонила. И, скорее всего, сообщила отцу о своем местонахождении. И Арсений Андреевич вызвал Константина найти ее и привезти домой. Как все просто! Только что клейменный как страшный подлец и злодей, Константин превратился в спасителя и особо доверенное лицо хозяина! Я разозлилась непонятно на кого. Не-ет! Такие метаморфозы, переживаемые в течение всего двадцати минут, не по мне! Я просто не выдержу! Я почтенная пожилая дама! Моим нервам не по плечу такие прыжки на батуте! Не-ет, надо, наконец, все бросать, возвращаться домой к кошкам, к нормальной жизни, к своей — своей! — работе.

Я решительно встала и пошла на кухню — присоединиться к общему обеду, болтовне про «нехорошего» Сеню, к обязательным похвалам стряпне Марии Ивановны и к Мартину, который уже поскуливал у двери офиса, не видя меня в привычное время.

Суп был хорош, как всегда. Все болтали о чем-то другом, уже вдоволь побранив Сеню за непутевость.

«Интересно, почему же Константин? Почему не Сеня? — размышляла я. — Понятно, что с Петроградки Арсений Андреевич не мог сам приехать быстро, а надо было быстро. Однако, почему не Сеня? Видимо, Константин был ближе в тот момент, и хозяин об этом знал!» Тут меня осенило — ферма! Я опять создаю загадку на ровном месте! Светлана же рассказывала, что Константин раз в месяц готовит отчеты по ферме и сидит там обычно за полночь и именно по четвергам, чтобы все оформить в пятницу и выдать хозяину готовый отчет в понедельник. Константин исключительно зануден и редко изменяет своим привычкам.

Он приезжает в усадьбу, оставляет машину, переодевается — на ферме чисто, но все же не офис — и закатывается на машине Сени на ферму просматривать накладные, сметы, — ну, и что там еще можно рассматривать, чтобы включить в отчет. Сидит долго; один раз даже оставался ночевать в усадьбе — на диване в офисе, но уехал обратно уже очень рано и очень злой, из-за того, что не закончил работу накануне.

Я вскочила:

— Мне срочно надо отъехать на часик, простите, скоро буду.

Я выпрыгнула из-за стола и под изумленные взгляды честной компании выскочила из дома. Мартин успел среагировать и бросился за мной. Через 15 минут мы были на ферме.

НА ФЕРМЕ

С Мартином на поводке я шла вдоль построек фермы, наблюдая за деловой суетой рабочих и служащих. Стояла оттепель, которую трудно было назвать предвестником весны — поскольку такие предвестники в нашем дивном климате начинаются сразу после первых заморозков, и, перемежаясь с метелями и морозами, разнообразят пейзаж последующие полгода. Более серое, менее серое. Менее серое, более серое. Конечно, иногда бывают дивные деньки, с ярким солнцем и с белым сверкающим снегом; но серое все равно возьмет свое и займет львиную долю полугодового периода, называемого зимой.

Однако оттепель позволяла проводить некоторые работы на открытом воздухе, и людей было больше, чем в день моего первого посещения фермы с Зоей и Сеней.

За последние пятнадцать минут силы совершенно оставили мои тело и душу, — сказалось напряжение последних часа-полутора, — и я еле-еле брела вдоль построек фермы, надеясь увидеть управляющего, Алексея Александровича, с которым познакомилась в прошлый раз. Я уже собиралась спросить о нем у кого-нибудь; но тут в открытых воротах одного из ангаров увидела его самого, склонившегося над каким-то механизмом, назначение которого я не могла определить.

Я окликнула его:

— Алексей Александрович! Здравствуйте!

— А-а, Алиса… м-м-м…

— Аркадьевна — подсказала я.

— Добрый день, добрый день, — Алексей Александрович оторвался от своей железяки и направился ко мне, вытирая руки какой-то тряпицей. — Какими судьбами? За рыбкой пришли?

— И за рыбкой тоже. Но мне бы поговорить с вами пару минут; найдете время?

— Ну, как не найти! Что-то срочное? Пойдемте в контору.

Контора представляла собой две небольшие комнаты в одной из построек фермы. Стол, пара шкафов, забитых папками и книгами, небольшой сейф. На столе компьютер, факс, принтер — все, что полагается для ведения дел. Алексей Александрович провел меня в соседнюю комнату, где стоял небольшой диван, холодильник, стол, на столе электрический чайник, коробка чая, сахар и даже пряники в пакете.

— Это у нас комната для отдыха. Сторожа в основном пользуются, — разъяснил управляющий.

— А у вас их много?

— Ну, не один, конечно. Трое их на ночь. Делят дежурство на три части. Хозяйство-то не маленькое, поначалу что только не тащили, от мальков до досок. Потом наладилось: поставили хороший забор, крепкие ворота; собаки опять же у нас. Но, главное, — почти весь народ из Мёдушей на ферме начал работать; за свое признали. А когда народ за свое признал, чужие и шастать перестали. Но береженого бог бережет! Хозяин порядок навел, вот мы его и храним. А вы о чем поговорить-то хотели? Уж вы простите, что отечество сразу и не вспомнил, раньше с ходу все запоминал, а теперь вот… возраст, наверное, — память подводить стала…

— Да что вы, Алексей Александрович, я на вашем месте и имя бы не вспомнила. И, что самое печальное, так было всегда; я даже не могу похвастаться как вы, что хоть раньше лучше было. Как было плохо с памятью — так и сейчас плохо, только немного хуже, чем было раньше. Ваше имя в усадьбе звучит периодически — и то я у Сени проэкзаменовалась, правильно ли запомнила!

Алексей Александрович рассмеялся:

— Ну, успокоили, успокоили… Может, чайку?

Я согласилась на отсрочку разговора: мне надо было придумать предлог для моих расспросов. Объяснения что «очень надо, а зачем надо, сказать не могу», как я расспрашивала Марфу, здесь не прокатят.

— Алексей Александрович, мы со Светланой отчетность сейчас в порядок приводим и не можем найти сводку Константина по ферме за прошлый месяц. Он должен был ее в четверг три недели назад составлять. Вы не помните, он был здесь? Сам он в командировке сейчас, — там открытие линии, запарка, — не хочется звонить ему, спрашивать; а тут я за рыбой собралась — Светлана меня и надоумила вас порасспрашивать, — отчаянно врала я, надеясь, что никому в голову не придет проверять, какую такую отчетность мы со Светланой приводим в порядок.

Управляющий заварил крутой чай, налил мне в смешную пузатую чашку и придвинул мне пряники.

— Да был, конечно, был. По Константину можно календарь и часы проверять. Приехал уже в пятом часу, вот тут за компьютером, как всегда, устроился и работал.

— Ну, значит, и сводку, наверное, составил; куда ж она могла деться… А почему он так поздно приезжает, интересно? Отсыпается, что ли, с утра?

— Да нет, — махнул рукой управляющий, — народ ему мешает, шастает туда-сюда, да шум от лебедок и техники разной. Конторка-то, как видите, для работы не очень приспособлена. А с пяти часов народ расходится уже, тихо, — вот он и сидит до поздней ночи.

— А разве у него к вам вопросов нет, или вы с ним сидите тоже до поздней ночи?

— Ну, уж нет! Я ему, конечно, нужен, а как же! Когда он приезжает, я, конечно, подольше здесь; мы с ним сначала вопросы обсудим — я ему накладные, расходники и другие бумаги предоставлю, объясню, как и что, со всем разберемся, — да и то потом еще часа два с ним сижу: вдруг у него вопросы будут. Но к девяти уж я ухожу, он тут один со сторожами остается.

— Куда же тогда сводка делась! У Светланы никогда ничего не пропадает! Может, ушел, не доделав ее? Уже после вас? — продолжала я следовать своей легенде.

— Ну, я уж не знаю, — развел руками Алексей Александрович, — хотя, когда ушел, можно узнать.

Он достал телефон и набрал чей-то номер:

— Михалыч, здорово! А не вспомнишь ли ты — когда Константин последний раз приезжал, не ты ли первую треть дежурил? Что?! Да говори ты яснее, ты что там, жуешь, что ли! Ах, ты на ферме? Так зайди в контору! Да побыстрее!

Михалыч появился через пару минут и оказался невысоким крепышом, действительно что-то жующим.

— Прекрати жевать, Михалыч, раздобрел уже и так, скоро и сторожить не сможешь! — раздраженно приветствовал его управляющий. — Ты что на ферме-то крутишься? Отсыпался бы! Или дежуришь сегодня?

— Да нет, сегодня ночью дома сплю. За рыбой жена прислала, отпустишь рыбки-то, Саныч?

— Да уж отпущу, не отправляли еще. Вот познакомься, это Алиса Аркадьевна, Ольгу Олеговну заменяет, вопросы у нее к тебе. И прекрати жевать! — Алексей Александрович повысил голос.

Михалыч, впрочем, уже дожевал и, кивнув в знак приветствия, сразу заговорил.

— Да, был секретарь, — так ты же и сам знаешь, Саныч, — потом ты ушел, а он остался, как всегда.

— А долго в этот раз был?

— Да как обычно. Ну, может, раньше немного ушел.

— А вы не припомните ничего необычного? Он никуда не отлучался, когда здесь работал? — вступила я в разговор.

— Да нет, вроде… Хотя стойте, это же в тот день было, когда снегом завалило! Ну и ночка была, скажу я вам, мы с Лобастым — это пес наш, — пояснил Михалыч, — чуть ли не каждые полчаса выходили: ничегошеньки не видать было, снегу по колено, пока обход пройдешь — упаришься до пота! А пройти-то надо! Видимость никакая, того и гляди кто-то воспользуется. И все на мою треть вышло! Ребятам уже меньше досталось: снег поутих, хоть что-то разглядеть можно было.

— Да ты про Константина расскажи, а не про дела свои несчастные, — прервал его управляющий.

— Так я же и говорю! — обиделся Михалыч. — Константин этот здесь работал, я в обходе был, как раз закончил; входил сюда — и у него телефон затренькал: хозяин ему звонил. Около одиннадцати было или уже и одиннадцать — точно не скажу.

— А почему вы знаете, что именно хозяин? — прервала я рассказ.

— Так он к нему по имени обратился: «Арсений Андреевич», — усмехнулся Михалыч и продолжил, — так вот, секретарь поговорил с ним недолго — потом как вскочит, бумаги в шкаф, что-то на компьютере еще постучал — и выскочил, даже рукой не махнул. Уж как уехал, понятия не имею: снегу навалило, чистить-то только утром начали. Убил, наверное, Сенину машину!

— Понятно теперь, почему сводки нет, — помолчав, поддержала я легенду. — Спасибо вам, уж и искать теперь не будем, — дождемся приезда. Наверно, вызвал его хозяин зачем-то.

— Да уж, наверное, — подтвердил Михалыч, — и то, вскочил, как будто его ужалили. Ну, пойдем, Саныч, рыбки отпустишь: а то машина уйдет, — тогда у тебя не допросишься уже до завтра.

— Разобрались, Алиса Аркадьевна? — спросил Алексей Александрович, — ну, вот и ладненько. Пойдемте, а то и правда машина уйдет. Мы готовим на продажу строго определенное количество, и машина уходит к заказчикам. Кто местный или заезжий хочет купить — то только пока машина не ушла. А уж заказчик получает количество по факту. Так Арсений Александрович приказал, так и договора заключили. Чтобы местные и гости всегда могли свежую рыбку в первую голову получать.

Сунув пакет с рыбой в машину, я решила немного побродить вокруг фермы, привести мысли в порядок и успокоиться. Мартин, — хоть уже и нагулявшийся с утра, — бегал по полю, выискивая какие-то норы. Я с удовольствием наблюдала за ним, поймав себя на мысли, что давно не гуляю с ним и не вижу, как потешно он носится, роет ямы, нюхает ветер… Живет своей удивительной собачьей жизнью в своем полном гармонии мире. Он выгуливается без меня, со мной только завтракает и спит. В выходные я с чистой совестью выпускаю его на участок, зная, что в будни он нагуляется вдоволь. Я вдруг остро ощутила, что скучаю без прогулок с ним, без своего собственного ворчания, что я устала и не могу далеко гулять. Скучаю даже без своих угрызений совести, что лишаю пса полноценной прогулки, ограничивая ее только отведенной для него частью участка.

Я немного успокоилась. Да, все подтверждается. Константин, этот выдуманный мною злодей, был вызван хозяином на помощь Лизе сразу после его звонка. И среагировал он быстро — как и положено, когда надо спасти человека. И даже умудрился по дороге где-то помощника найти, правильно подумав о том, что в одиночку можно было и не справиться, особенно если бы искать пришлось долго. Причем Сеню не позвал; видимо, знает, что Сеня ранняя пташка и ложится рано: пока с постельки встанет, Лиза и замерзнуть может.

Я опять прикинула время прохода электрички, примерное время нашей прогулки с Мартином и сопоставила их. Да, он ехал не менее получаса, хотя здесь езды не больше пятнадцати минут. Впрочем, по такому снегопаду мог бы и дольше ехать. Прав Михалыч: убил, наверное, Сенину машину.

Мое представление о том, что случилось с Лизой, обретало законченность и форму. Нет, пожалуй, только форму. Ни о какой законченности не могло идти и речи. Напротив, единственный неизвестный подозреваемый сегодня сделался известным и неподозреваемым. Сегодня я утвердилась во мнении, что Лиза, несомненно, жива. Хозяин мог скрыть болезнь, командировку, даже преступление дочери, но никак — ее смерть. От матери, Марфы, ее подопечных. В то же время насильственные действия над Лизой все равно имели место быть! Даже если это всего-навсего подлитое в шампанское снотворное. Однако отец Лизы не обращается в полицию и прячет ее. Где, а главное — зачем?! Почему не обратиться в полицию?! Что он скрывает? Да, какая уж тут законченность.

Заболела голова. Сегодняшние потрясения не прошли даром. Загадок, кажется, стало еще больше. Мне надо обязательно обсудить все с кем-нибудь, — иначе я лопну! И этим «кем-нибудь» может быть только Пряха! Кроме того, нужно пробить телефон этого самого Вадима и выяснить еще кое-что, что я не смогу сделать сама. Должны же они мне помогать, в конце концов, раз сами не чешутся!

Я достала телефон и позвонила Пряхе. Они же просили меня сотрудничать!

СОТРУДНИЧЕСТВО

После работы я закинула Мартина домой и, оставив машину во дворе, прошлась до управления полиции пешком. Пропуск на входе мне был выписан, — но, к моему удивлению, кабинет Пряхи был закрыт. Разместившись на стульях около кабинета, я принялась ждать.

Он появился минут через десять в виде, сильно меня поразившем. Совершенно грязные брюки и ботинки, форменная куртка на плече разорвана. Без фуражки или шапки. Оттепель, конечно, но сыро, сильный ветер, да, чай, и не весна все же! Лицо усталое и помятое.

— Давно ждете? — не поздоровавшись, спросил Пряха. И, не дождавшись ответа, буркнул: — Простите, служба.

Он отпер дверь кабинета, пригласил располагаться, а сам юркнул в боковую дверь кабинета.

Я в это время переживала муки совести, что, как минимум неблагородно думала об этом смешном человечке, который вот сейчас, — очень уставший, после явно непростого рабочего дня, — пришел поговорить со мной — хотя и сказать-то мне нечего, кроме как поделиться своими находками, которые ничего не раскрывают и ничего толком не проясняют. И пришел он явно с какого-нибудь задания, может быть, опасного…

Мои мысли прервал сам Пряха, выскользнув из соседней комнаты, уже в значительно более приличном виде.

— Я позвоню Громову, он просил держать его в курсе, — сказал он, поднимая трубку.

Громов явился незамедлительно и, едва поздоровавшись, спешно спросил:

— Был гость?

— Не-ет, — я сильно сконфузилась. — Схрон до сих пор никто не трогал.

Полковник еще минуту молча наблюдал мою опечаленную физиономию, потом расхохотался:

— Ну, Алиса Аркадьевна, что же вы так расстроились — ну, не трогал и не трогал! Все равно потрогает, можете не сомневаться.

— Вот только я этого уже не узнаю. От отпуска два дня осталось.

— Ну, два дня — это срок! Но вы же все равно пришли к нам с новостями. Говорите! — приказал он и удобно уселся передо мной.

Я подробно рассказала о моей поездке к Марфе Андреевне, ее рассказах, о торжественной передаче ожерелья в дар, о моих выводах, что Лиза жива. И, наконец, о событиях сегодняшнего дня, включая мою поездку на ферму.

Меня не перебивали; а когда я замолчала, некоторое время все сидели молча, поглядывая на меня, как мне казалось, несколько иронично.

— Что скажешь, Авдеич? — наконец произнес полковник.

— Следа-а-ак! — произнес что-то, как всегда, загадочное Пряха.

— Но шутки в сторону. Блестящее, однако, расследование вы провели, Алиса Аркадьевна, — Громов уже знакомым мне движением наклонился ко мне через стол. — Вполне четкая версия, — хотя и не полная. Давайте подытожим. Итак, — согласно вашей версии, — он сделал ударение на слове «вашей», — преступник, — давайте называть его так, — каким-то образом узнает о планах семьи на текущий день — четверг. Он сам или его сообщник понимают, что имеют дело с редчайшей удачей, а именно: доступ к банковскому сейфу, где хранится бесценное ожерелье, будет находиться в сумочке молодой девушки в течение всего вечера. И хотя времени организовать какое-либо похищение практически в онлайн-режиме, как теперь говорят, у него совсем нет, — но и похищение-то, кажется, не стоит таких хлопот. Ну, право слово, что за труд вырвать сумочку из рук слабого создания. А еще лучше незаметно стащить, покопаться и вернуть. Это лучший вариант!

Полковник встал и заходил по комнате, сам увлекаясь моей версией. Он увлеченно продолжал.

— Выкрасть ожерелье в самой усадьбе, в тот короткий промежуток времени, пока оно там находилось, невозможно совершенно, даже если бы преступник там и присутствовал. Выход один — найти способ покопаться в сумочке Лизы после того, как отец высадит ее у здания Фонда. Причем заметьте, девушку надо было непременно вырубить, напоить, как-то одурманить, по двум причинам. Во-первых, чтобы иметь возможность незаметно пошарить в сумочке Лизы; а во-вторых, — если не получится незаметно, то есть она что-то заподозрит, — надо постараться вывести ее из игры до момента открытия банка. Иначе, обнаружив пропажу, она сообщит в банк и потребует блокирования сейфа. По договору с банком доступ к сейфу получает любой, кто предъявит ключ от ячейки и код доступа. И это логично. Девушка собиралась ожерелье продавать. Таскаться, простите, с ожерельем по меценатам неразумно, как вы понимаете; а так идет переоформление бумаг на ожерелье, и новому владельцу передаются ключи и код. И он уже сам решает, когда его забирать.

Далее. Проследив приезд Лизы Резниковой в здание Фонда и отъезд ее отца, преступник или его сообщник, — что, собственно, одно и то же, — проникают каким-то образом на благотворительный вечер. Первый вопрос, который возникает: как проникает? Авдеич, — он повернулся к Пряхе — завтра организуй нам список приглашенных гостей. Надо на него посмотреть. Хотя я думаю, что проникли они без приглашения, несмотря на охранников.

— Какие там могут быть охранники? — прервала я его. — Фонд только развивается, — у него и средств на охрану нет пока.

— Кроме Фонда там были еще и гости Фонда: промышленники, политики, известные журналисты.

— А они, конечно, не без охраны, — тихо пробормотала я, почувствовав себя редкой балдой.

Громов, совершенно не среагировав на мой конфуз, продолжал:

— И как-то они их обошли! Впрочем, у них было несколько часов в запасе, — можно было и приглашение организовать. Я бы попробовал.

— Но тогда их или его могли запомнить в лицо служащие Фонда! — сообразила я.

— Сомневаюсь, однако. Это возможно, если человек, организовавший приглашение, и человек, который его выписывал, — одно и то же лицо. Впрочем, если оно — приглашение — вообще было. Пока мы принимаем, что преступник попадает на вечер и знакомится с Лизой. А может, они вообще знакомы; и это дает ему больше возможностей, — Лиза будет чувствовать себя более раскованной.

— Это в зависимости от того, какой знакомый, — буркнула я.

Полковник задумчиво на меня посмотрел.

— А, пожалуй, вы правы, Алиса Аркадьевна… Иной знакомый может сильно насторожить. В любом случае, произошло нечто, что ее встревожило, а, скорее, испугало. Испугало так, что она срывается с вечера и описанным вами способом оказывается в парке. Она явно одурманена чем-то, что легче всего было подсунуть ей именно в бокал с шампанским. Но еще есть страх, который дурманит ее не меньше. Это оцепенение, вызванное страхом, тревогой, к моменту выхода из электрички ее отпускает, — и она, преодолевая дурман, который еще не полностью ее сковал, находит в себе силы позвонить отцу; а он уже вызывает своего секретаря. Секретарь появляется на платформе, находит Лизу и отвозит ее к отцу.

Лишенная всевозможных «вероятно», «наверное», «мне кажется», — моя версия, сформулированная полковником, выглядела яснее мне самой и вполне пристойно, даже почти бесспорно, — по той простой причине, что других версий пока никто не высказал. Я приободрилась. Но тут полковник продолжил:

— Но версия может считаться версией, если она отвечает на вопросы: кто, мотив и средство. У нас есть мотив, но он не привязан к вероятному исполнителю. Да и мотив… Похищение ожерелья. Это же не пара сережек. Это драгоценность, которая имеет историческое значение, известна коллекционерам и музейщикам. Куда ее деть, простите. Не в ломбард же сдавать. За похищением таких вещей стоят серьезные люди, которые имеют четкое понимание, куда эта драгоценность уйдет, кто покупатель. Такие похищения, как правило, заказные, а не спонтанные, как прорисовывается у нас. Они тщательно планируются, и важнейшая часть этого плана — это сбыт, — если, повторюсь, оно не заказное. Конечно, если у вора есть опыт сбыта драгоценностей, — может, и не имеющих исторической ценности, — то возможно, он на что-то и рассчитывал. Кроме того, надо понимать, что похититель, — даже владея ключом и кодом, и даже если ему отдадут ожерелье в банке, — в любом случае будет «срисован» банковской службой охраны. Если бы похищение ключа и кода удалось, то ему нужно было бы забрать драгоценность как можно скорее; времени на какую-либо подготовку масок, изменяющих внешность, или серьезного грима у него не было. То есть, — я вижу эту попытку похищения как авантюру чистой воды. И если все-таки принять этот мотив, то только предполагая, что похититель был в отчаянном положении, в котором пришлось хвататься за любую возможность раздобыть денег. Причем срочно. И много. Однако других вариантов у нас, к сожалению, нет, — поэтому пока нам все-таки придется рассматривать эту версию.

— Далее, возникает интересный вопрос — зачем Константин возвращался на следующий день обыскивать куст? — продолжил Громов.

— Ну, это же просто. Возможно, Арсений Андреевич не обнаружил в сумочке дочери чего-то очень важного, и естественно предположить, что это важное просто выпало.

— Ключа! Он мог не обнаружить ключа. Мы же не знаем, кто забрал его из сумочки Лизы.

— Или кода, который у меня.

— Да, вариантов уйма: два! Ключ и код. Все остальное или не существенно, или мы этого существенного не знаем и предположить не можем. Пока…

— Второй вопрос: а где Лиза? — внес свою лепту в рассуждения Пряха. — Куда еe отвез Константин, — а, может, сам Резников…

Я напомнила про выписанный телефон неизвестного Вадима.

— Он звонил ему раза три ночью и затем очень часто в последующие дни. Давайте проверим, Илья Александрович, Иван Авдеевич! Там и еще звонки ночные были, я не успела записать.

Полковник повернулся к Пряхе и кивнул головой. Майор взял трубку и начал с кем-то переговариваться.

— Но вернемся к вопросу «кто». На первый взгляд, круг очень сужен. Это люди, имеющие доступ в усадьбу. Пока остановимся на них, не задаваясь вопросом «как узнали». Вполне возможно, что есть очень простой ответ на этот вопрос.

Громов подошел к столу майора, — тот без единого слова достал из стола какую-то папку и протянул ее полковнику.

— Алиса Аркадьевна, мы, — как и обещали, — навели справки об обитателях усадьбы. Большая ее часть совпадает с полученной вами информацией. Нового очень мало, — но кое-что есть. Давайте начнем с Ольги Олеговны. По-моему, она интересовала вас больше всех.

— Конечно! — воскликнула я. — Дочь Баренцева! Всесильного хозяина района. И работает домоправительницей. Не все способны принять полностью подобные метаморфозы. Кроме того, она же единственный человек, который имел доступ в кладовую. Ну, в смысле официально имел, — поправилась я. — У хозяина ключи были, но он вообще не интересовался никакими кладовыми, — иначе зачем ему обслуживающий персонал.

— Итак, Ольга Олеговна Баренцева, дочь председателя районного совета Олега Баренцева. Закончила химический факультет университета. С Резниковым она действительно училась в одно время, но с разницей на курс. Поэтому их близкое знакомство связано, скорее, с рыбной фермой в Мёдушах, где управляющим служил отец Резникова, а Ольга с отцом, равно как и Арсений, бывали там довольно регулярно.

Сразу после окончания университета она вышла замуж, за Свирцева Сергея Сергеевича. Он был на несколько лет старше и работал в администрации района. Не удивлюсь, если брак был устроен самим Баренцевым. Надо отметить, что управлял Баренцев районом очень уверенно, слово поперек никто не мог пикнуть. При этом как-то умудрялся никогда не орать и не повышать голос. Но и к рукам успел прибрать немерено. Во время перестройки на него было заведено несколько уголовных дел за растрату, хищение и превышение полномочий. В то время он бы и выкрутился, пожалуй, но — умер. Смела его волна. Кто выплыл — тот высоко поднялся, но некоторых захлестнуло. Баренцев волны не выдержал. Дела закрыли, наворованное осталось в семье. Можно только предположить, в чем советские чиновники районного масштаба хранили свои сбережения; ну, не в банке же! Либо валюта, либо драгоценности. То есть, скорее всего, наша Ольга Олеговна человек чрезвычайно обеспеченный, — если, конечно, свою долю сохранила.

Ваша баба Аня все слышала верно: у нее и правда был сын, Свирцев Игорь Сергеевич. К моменту смерти отца Ольга Олеговна с мужем уже разошлись, отношения с сыном у Ольги Олеговны сильно разладились: они постоянно ругались, он все время где-то шлялся, пропускал школу, требовал денег. Обеспокоенная поведением сына, она денег не давала, — а избалованный достатком подросток пытался эти самые деньги раздобыть. Возможно, что и воровал у матери, — но она не заявляла ни разу. В конечном счете он связался с какой-то шайкой, занимавшейся чисткой квартир. Появились деньги, количество краж увеличивалось. Его поймали, вину доказали и посадили. Ненадолго, правда, на два года, из-за малолетства.

Отбывал он в колонии для несовершеннолетних под Воркутой. Мать приезжала к нему несколько раз в год. Когда выпустили, — он устроился в леспромхоз недалеко от Салехарда, но не на лесоповал или обработку леса, а в контору, делопроизводителем. Мы нашли кое-кого, кто его помнит: бухгалтера леспромхоза — некую Козыреву, которая была его непосредственным начальником. Она его запомнила и отзывается очень положительно. Смышленый, расторопный и очень дисциплинированный. Но, говорит, дикий какой-то. Ни с кем не общался, никогда на отвлеченные темы не разговаривал, из бесплатного общежития переехал к какой-то бабульке — в ее развалюхе снял у нее комнатушку. И очень часто ездил в Салехард, куда и к кому — никто не знал. Следов его пребывания в Салехарде мы не нашли. Нигде не засветился. Мать — регулярно приезжавшая в колонию, пока он сидел — в поселке леспромхоза, тем не менее, ни разу не появилась.

Потом он уволился, — сказав, что поедет в Москву учиться, — и уехал. И как выражается ваша баба Аня — сгинул. Никаких сведений о Свирцеве Игоре Сергеевиче за все последующие годы ни в Москве, ни в Питере мы не нашли. Он никуда не поступал, нигде не оформлялся на работу, никуда не летал. Всероссийский розыск мы не запрашивали, — пока не очень понятно, нужен ли нам этот розыск. А по общим каналам узнать ничего не удалось, в соцсетях не засветился. Ну, конечно, в то время и общих баз данных не было, — но все-таки человеку пропасть было затруднительно. Ольга Олеговна также мало путешествовала, в Москве за эти годы была только проездом к матери и сестре. Очень похоже, что нет уже его в живых, раз и мать не ищет.

— А фотография его в деле есть? — поинтересовалась я.

Громов протянул мне большую и четкую фотографию. У Игоря Свирцева было довольно приятное лицо, которое портили только какой-то странный, как будто свороченный влево, нос и несколько оттопыренные уши. Глаза, и правда, были какие-то диковатые, настороженные.

У меня была кошечка, которую я подобрала диким котенком, но так и не смогла приручить. Постепенно она перестала шарахаться в сторону, когда я входила в комнату, где она обитала; иногда даже брала корм из протянутой руки, — но при малейшей попытке взять кошку на руки ее пасть с шипением оскаливалась, и молниеносный выброс лапы с растопыренными когтями не раз больно царапал мне руку. При второй попытке кошка сигала в сторону и пряталась за шкаф. Вот у нее были такие же глаза. Казалось, обычные круглые глаза, как у всех кошачьих; но что-то непонятно-настороженное всегда в них присутствовало. Эти глаза говорили: «Я на страже, я все вижу и всегда готова удрать или дать отпор». И в то же время в них была какая-то трогательная беззащитность. Заходя в комнату, я старалась не делать резких движений, без особой надобности не пыталась ее поймать или потрогать. Я долго, без особой надежды пробовала ее пристроить в добрые руки, — но либо предлагаемые руки не казались мне добрыми, либо звонившие сразу отказывались, узнав, что кошечка диковата. После того, как она прожила у меня год, мне, — а скорее, ей, — все-таки повезло, и ее забрала совершенно замечательная семья, которую растрогала именно ее боязливость и незащищенность.

Вот и в глазах подростка, смотревшего на меня с фотографии, была такая же незащищенность. Незащищенность — не потому, что слаб, а потому, что вселенски одинок; из-за полного отсутствия кого-то или чего-то, способного защитить, укрыть, спрятать. Это одиночество таится внутри, не всегда соответствует реальности и заставляет всегда быть настороже, быть готовым удрать или защититься самому, ни на кого не рассчитывая. Всегда сам. Только сам. Маугли. Да еще этот нос, скорее всего, вызывающий у него массу комплексов со всеми вытекающими последствиями. Возможно, здесь проглядывал не только психологический слом, но и начало психической болезни. Может, он уже давно в соответствующей клинике, потому и найти его затруднительно. Впрочем, я не стала делиться своими предположениями с полицейскими.

— А что у него с носом? — спросила я.

— Драка в колонии, сломали. Месяц в лазарете отлежал. Ну и, сами понимаете, пластических хирургов в колонии нет: как поправили нос, так и поправили. Главное, чтобы дышать мог.

— Ну, пойдем дальше, — вывел меня из задумчивости полковник. — Вернемся к Ольге Олеговне. Жила в своей квартире в городе, работала учителем химии в школе, пока ее не пригласил Резников. Где они встретились, каким образом после стольких лет нашли друг друга — неизвестно. Возможно, случайно. Она переехала в дом в Подгорках, квартиру продала; так и живет здесь уже пять лет. Практически никуда не выезжает, только в город и, — нечасто, — к матери с сестрой в Ярославскую область.

— Кстати, мы навели справки, о которых вы просили, — майор прервал Громова. — В тот день, который нас интересует, Баренцева уехала в Ярославль поездом в шестнадцать ноль-ноль. В это время семья была в банке, — и вряд ли сама Ольга Олеговна имеет ко всему этому отношение.

— И все-таки, не могли бы вы запросить, обращалась ли сестра Ольги Олеговны к врачам, в какую больницу ее поместили, и какой диагноз был поставлен? — попросила я. — Хочется удостовериться, что Ольга Олеговна и вправду уехала к матери, а не куда-нибудь еще.

Майор, нисколько не удивившись, кивнул и сделал отметку в блокноте.

— Далее, Светлана, второй секретарь Резникова, — продолжил полковник. — Здесь все совершенно прозрачно. Отличница, как в школе, так и в университете. Из хорошей семьи. Мать — художник, работает в архитектурном бюро. Человек творческий, вольный, очень эмоциональный, даже взбалмошный. Отец — совершеннейшая противоположность — работал главным бухгалтером в одной солидной фирме. При этом семья была на редкость удачная — дружная, сплоченная. Но два года назад он скончался. Сердце. Проблемы с сердцем начались задолго до кончины. Обнаружился тяжелый порок. Несколько операций и самоотверженная поддержка семьи позволила ему протянуть довольно долго.

Светлана закончила филологический факультет, собиралась писать диссертацию, — но смерть отца, очень прилично зарабатывавшего, обездолила семью в том числе и в денежном плане, — и она отложила свои творческие замыслы. Устроилась работать у Резникова. В основном свободное время проводит с матерью, подругами, ходит в театры; но не забывает и свою диссертацию, регулярно бывает на факультете, общается с руководителем. Но вот что интересно, — «длинные выходные», отпуска проводит в путешествиях. Бывает и заграницей, но чаще внутри страны или в ближнем зарубежье — Алтай, Самарканд, Бухара, Бишкек. Иногда путешествует с матерью, но в основном в одиночестве. Алиса Аркадьевна, вам не кажется это необычным? Что говорит ваша интуиция?

Мне почудилась ирония в его вопросе.

— Я у нее спрошу, — ответствовала я. — А вы, часом, не поинтересовались темой диссертации Светланы? В чем она специализировалась в своей филологии?

— В отчете не отмечено, — полковник скосился на Пряху. Майор молча пожал плечами и записал что-то в своем блокноте.

Я вдруг поняла, почему полковник Громов не находит речь Пряхи невнятной или сбивчивой. Они просто разговаривают телепатически, как инопланетяне, даже жестов им не нужно. Взгляд, кивок, может быть, несколько слов, — и контакт полный.

— Мария Ивановна Сохина, — полковник достал новый листок из папки. — Сведения, полученные вами от бабы Ани, практически исчерпывающие. Удивительно простая история. Всю жизнь прожила в Мёдушах. Родители умерли, долго ухаживала за матерью; похоронив, устроилась в усадьбу кухаркой. Кулинарные способности и любовь к стряпне переняла от матери, — та, бывало, пирогами все деревню угощала. Не замужем, и не была: был когда-то жених, — как вам баба Аня и рассказала, не вернулся из армии. Но вот чего не знают в деревне. Жених не погиб, а просто женился по месту службы, да там и остался, забыв свою Маню. Вот и все. После смерти матери стала чаще выбираться в город, всегда одна, на маршрутке. Возможно, и не в город, а в соседние деревни. Более подробной информации нет.

— Семен Алексеевич Коробов, — перешел полковник к следующему документу. — Здесь та же история: сведения, полученные вами от бабы Ани, полностью совпадают с нашими. Мы только поинтересовались, за что он привлекался по молодости лет. Они с компанией таких же подростков обворовывали ларьки, повыраставшие в огромном количестве в то время первичного накопления капитала. Но судимости сняты, а из части, где он служил, характеристики пришли положительные. В армии получил профессию шофера, кем и работал, пока не начала строиться усадьба и его лично не пригласил Резников. Работал на строительной базе в Гатчине. Развозил стройматериалы по заказам. С момента прихода из армии до женитьбы, которая случилась два года назад, покупки билетов на поезда или самолеты не зафиксированы. А вот после путешествовал с женой дважды — в Тунис и в Египет.

Громов некоторое время смотрел на бумаги и затем повернулся к Пряхе.

— А кто готовил материал? Ты сам его смотрел.

— Фоменко, — ответил майор. — Я не успел еще просмотреть, только сегодня получил, я на выезде целый день.

— Надери-ка ты Фоменке уши, Авдеич. Вот смотри, как интересно. Статья, по которой осуждались Коробов и Свирцев, — одна и та же, в один и тот же год, возраст подростков одинаков! Однако один получает два года колонии, а другой — полгода условно. Дело Свирцева представлено крайне скудно, никаких деталей. И еще, — сведений о Семене Коробове за два года после армии, до того, как он устроился шофером, в документах нет! А ну верни-ка ты все это Фоменке и дай ему хорошую взбучку за формализм! И пусть еще раз проверит статьи, по которым осуждались подростки. Что за нестыковка такая!

Полковник достал следующий листок из папки.

— Зоя Коробова, в девичестве Васнецова. Родом из Воронежа, в Питере пыталась поступить в сельскохозяйственную академию, но не прошла по конкурсу. Домой не уехала, поступила в школу ландшафтного дизайна. Чтобы платить за занятия и за комнату в коммуналке, стала подрабатывать в фирме «Зеленый ключ», занимающейся ландшафтным дизайном и ландшафтным строительством. Окончив курс, так и осталась в этой фирме, и в этой же бригаде, но уже вела самостоятельно часть работ, — в основном, дизайн и проектирование огородов и садового хозяйства загородных владений. В фирме отзываются как об очень добросовестном, надежном работнике. «Крутого ландшафтника из нее бы не вышло: чувства стиля, фантазии было маловато, — но свою часть выполняла очень добротно. С дизайном — это да, корректировать приходилось; но технически всегда все было продуманно. Все системы: стоков, полива, аэрации и так далее, — были всегда рассчитаны грамотно», — Громов зачитал отзыв директора фирмы.

— За время учебы выезжала только один раз в Воронеж; похоже, тяжеловато было девушке с деньгами; а после того, как начала самостоятельно работать, уже через год и замуж выскочила за Семена Коробова, и обосновалась здесь.

— И, наконец, Константин Кротов, — продолжал Громов, — секретарь Резникова. Из Нижнего Новгорода, родители погибли, когда он был ребенком; воспитан теткой, сестрой матери. К настоящему моменту тоже уже скончавшейся. Окончил Нижегородский университет по специальности менеджмент. А магистратуру прошел уже в Петербургском университете. Вернулся в Нижний, поближе к престарелой тетке, а после ее смерти уехал на один из заводов Резникова. А тот уже перетащил его в Питер. Он и не секретарь его вовсе, а один из управляющих по делам с клиентами. Умеет обустраивать деловые взаимоотношения.

Громов на минуту замолчал, пересматривая только что зачитанные документы.

— Ну, вот, собственно, и все, что удалось быстро узнать о близком, так скажем, «усадебном» окружении Арсения Резникова и Лизы. Я не вижу здесь ни одной зацепки, которая может нас насторожить хоть в отношении причастности к схрону, хоть в отношении причастности к исчезновению Лизы. Конечно, уточним по Коробову и Свирцеву, однако вряд ли что-то может измениться.

В это время раздался звонок, и майор взял трубку. Затем вышел и вернулся через несколько минут с каким-то листком в руках.

— Вадим, — произнес он через минуту. — Этот номер телефона принадлежит Вадиму Озерникову, доктору медицинских наук, владельцу и директору клиники, которая так и называется «Клиника Вадима Озерникова».

— Ну, конечно! Лиза в клинике! — воскликнула я. — И именно в частной! Я, конечно, предполагала, что Лизе требовалась медицинская помощь, и пыталась обзванивать больницы в надежде выйти на ее след. Но ничего не нашла. Но в частные клиники я не звонила, они все равно не родственникам ничего не скажут! Надо ехать туда, срочно! Как же я сразу не догадалась.

Я обвела глазами полицейских, немного удивляясь, почему информация не произвела на них такого же впечатления, как на меня. Как будто эта новость ничего не значила!

— Ну, что не так? — разозлилась я на их молчание. — Почему молчите?

— Несанкционированный доступ, Алиса Аркадьевна, — произнес Пряха. — Мы не можем пользоваться этой информацией.

— Майор хочет сказать, — разъяснил полковник, — что, просмотрев записи входящих и исходящих звонков в телефоне Резникова, вы допустили несанкционированный просмотр частной информации. Это вообще-то запрещено законом.

— О, Боже! — охнула я. — Но ведь никто же не узнает… — робко предположила я, поглядывая на полицейских.

— Конечно, — улыбнулся он, — однако пользоваться официально этой информацией нельзя. Ну, давайте рассудим. Во-первых, если Лизу там прячут — вам ничего и не скажут; а мы туда соваться вообще не можем. Во-вторых, если Лизе там просто оказали медицинскую помощь, — то ее все равно там нет, и визит туда полиции, собственно, вряд ли что-то даст. А вот насторожить может. Сейчас у нас огромное преимущество, если нам, конечно, удалось его сохранить: никто не знает о наличии тайника с наркотиками в усадьбе, и что кто-то в курсе происшедшего с Лизой.

Илья Александрович повернулся к Пряхе:

— Что там еще, майор?

Майор зачитал напечатанное на листке:

— Озерников учился первые два курса на химфаке с Резниковым, потом увлекся фармацевтикой, а потом и медициной. На третьем курсе бросил химфак и поступил в медицинский. Терапевт, невролог, психолог. Считает, что именно эти специализации в медицине в основном ответственны за общее здоровье человека. В клинике есть терапевтическое отделение, неврологическое, есть небольшое хирургическое, гастроэнтерология и еще несколько. Тему его диссертации мне не выговорить, — он бросил на меня довольно ехидный взгляд. — При клинике есть кабинет психологической помощи. Называется «кабинет», но на самом деле это отдельное отделение, с довольно большой практикой. Несколько врачей, приличное количество пациентов. Кроме платных услуг, врачи клиники оказывают консультации и поддержку по заявкам МЧС при необходимости, и совершенно бесплатно.

— Но что же нам делать? — почти простонала я. — Я почти ничего не могу, кроме как догадываться; вы не можете, потому что дело не открыто, и у вас никаких полномочий нет. Как же вы собираетесь хозяина схрона найти? Мне только два дня осталось, мне на работу надо! Да и с Лизой ничего не понятно. Какой-то подлец ей все-таки что-то подсыпал! Вообще неизвестно, в каком она состоянии, даже если она и жива! И почему Резников ее прячет! Тупик какой-то!

Тут меня осенило вопросом:

— А почему за этим схроном так долго никто не приходит?!

Появление в канве истории Лизы слов «клиника», «медицина», «доктор» немного сняло тревогу и освободило в моем хилом мозгу немного места для того, чтобы, — пожалуй, впервые, — сосредоточиться на найденном в усадьбе героине.

— Это же не запасы на зиму, — возмущалась я, — это же огромные деньги! Миллионы, наверное! Вряд ли они есть у курьера, чтобы иметь возможность долго держать это в схроне. А если тот, кто это спрятал, это самое продает, — то как продает: в нарезку или куском? Если даже частями, то все равно должен уже проявиться.

Громов не среагировал на эмоциональность моего спича и отвечал вполне серьезно.

— Партии такого размера обычно разбиваются на части при транспортировке курьерами. Понятно, что чем меньше «кусок», как вы выражаетесь, тем легче перевезти. С другой стороны, — чем крупнее партию обязуется доставить курьер, нанятый наркомафией, тем выше оплата; причем растет она непропорционально. Поэтому наркокурьеры часто берут на себя обязательство доставить довольно крупную партию, но перевозят ее частями. Затем собирают все части вместе и сдают приемщику партии.

Поэтому у нас есть предположение, что хранящаяся в усадьбе Резниковых партия — это только часть поставки. Партия не собрана. Это пока единственное объяснение. Однако вы правы: уж больно долго лежит, — а это очень странно и опасно. И не потому, что могут обнаружить, — а потому, что ее нужно сдать как можно скорее, иначе… Законы в этом мире звериные. Возможно, возникли серьезные проблемы с перевозом следующей части или ее получением, или вообще случилось что-то совсем банальное: заболел, сломал ногу, потерял билет — да вообще все что угодно. Наркокурьеры работают всегда в одиночку, помочь ему некому. Но риск оплачивается исключительно высоко, поэтому и курьеры не переводятся. Как и сама наркомафия. В любом случае, мы ожидаем появления курьера в самое ближайшее время. В самое ближайшее!

Некоторое время я переваривала сказанное полковником. Ощущение тупика не проходило.

— Илья Александрович, — начала я, одновременно обдумывая то, что хочу сказать, — мне кажется, что пора все рассказать хозяину усадьбы. Кто бы он ни был и кем бы он ни оказался. Мы сможем закрыть сразу много вопросов с Лизой, получить разрешение поставить камеры, заручиться поддержкой, в конце концов. Вряд ли он останется равнодушным к тому, что кто-то использует его дом с преступными целями. Завтра вечером он возвращается. Послезавтра я сообщу ему, что покидаю усадьбу. Я могу попробовать.

— Если он сам не имеет к этому отношения, — парировал Пряха, но сразу добавил. — Что вероятно, конечно. И прежде всего потому, что сам попросил вас вычистить кладовую. Но, — тут Пряха вскочил из-за стола и нервно заходил по комнате, — надо учесть, что хозяин едва ли предполагал такое рвение со стороны Алисы Аркадьевны. Вы не понимаете, что предлагаете, — он повернулся ко мне. — Мы ничего не знаем о его делах, — возможно, он сам и не наркокурьер, возможно, он держит схрон по другим причинам, например, шантаж! Мы же не знаем, почему он прячет Лизу! Короче — это опасный шаг. У нас нет никаких гарантий!

Я испуганно посмотрела на Пряху, затем перевела взгляд на полковника. Громов встал и, насупившись, тоже заходил по комнате. Мы с майором как болванчики поворачивали головы, следя за его передвижениями.

Наконец, он остановился около стола, оперся на спинку стула и, наклонившись ко мне через стол, в упор посмотрел на меня.

— Но ведь Алисе Аркадьевне храбрости не занимать! — произнес он, повергнув меня в полный ступор.

«Чего мне не занимать?» — недопоняла я и почему-то испугалась.

— Вы о чем, Илья Александрович? Зачем мне храбрость? Я что, портняжка? — переспросила я, но Громов проигнорировал мой дурацкий выпад.

— Но только на этот раз мы снабдим вас соответствующей техникой, — вы уж не возражайте, пожалуйста.

— Какой техникой? Самонаводящимся на цель Макаровым с лазерным прицелом и ядерной боеголовкой? Я же оружие в руках не держала.

— Ну, почему сразу оружие. Прекрасное приспособление в виде очаровательной брошки. Камера там, конечно, плохонькая, но зато каждое слово будет прекрасно слышно.

— Я так понимаю, что мое предложение принято, — печально сказала я. После выпада Пряхи я поняла, что это самое мое предложение было верхом глупости и непрофессионализма, — что сразу отметил Пряха, но почему-то посчитал приемлемым Громов.

Пряха покачал головой и сел.

— Послушай, майор, ты, конечно, прав отчасти, — повернулся к нему полковник. — Риск есть, но есть и интуиция, что Резников не имеет к схрону ни малейшего отношения. А помочь он нам может очень значительно. А вот риск, что мы потеряем канал — очень велик. Подвергать опасности Алису Аркадьевну мы не собираемся. Но сделать намек, и посмотреть на реакцию Резникова, — почему бы нет? Давайте оговорим детали.

Мы все уселись за стол и еще час оговаривали детали.

Домой по причине позднего времени меня подбросил Пряха.

Засыпая, я вспомнила Громова. Храбрость, ну надо же…

А Я ХРАБРЫЙ!

С прицепленной на платье брошкой я колесила в Мёдуши. Кроме брошки, Громов наградил меня эпитетом, который меня невероятно озадачил и рассмешил. У меня еще вполне хватало чувства юмора, чтобы представлять себе себя. Назвать меня храброй, меня — взбалмошную, вечно сомневающуюся, всегда чего-то опасающуюся, с постоянными сменами настроения и мнений даму, эдакую трепетную боязливую лань, которая дергается во все стороны, не зная куда бежать, но все равно бежит куда-то, не очень-то распознавая цели — это значит оценивать меня с еще большей иронией, чем моя собственная. Даже на лесть это не тянет. Однако тут было и от чего насторожиться. Похоже, на данный момент у полиции и правда не было другого выхода, кроме как рассчитывать на меня. В надежде, что я смогу что-то увидеть или услышать. Что-то, что могло бы дать выход на курьера. Судьба Лизы, несмотря на внимательное рассмотрение моей версии, хоть и раскритикованной в пух и прах, полицию, похоже, волновала во вторую очередь. Иначе они бы предложили и свои варианты, чем просто критиковать мой. Ну, что ж, и у них, и у меня есть еще два дня. И хоть цели у нас некоторым образом разные, но я к своей ближе. Можно с большой уверенностью сказать, что Лиза жива, медицинская помощь ей оказана. Это больше, чем я могла ожидать в самом начале своего приключения.

Как бы то ни было, — но настроение Громов мне поднял. Я вспомнила сценку полугодовой давности, когда младшая двухлетняя внучка играла в страшилки. Она поднимала ручки, сжатые в кулачки, делала «страшную» мордашку, щуря глаза и морща нос и, наступая на меня, громко кричала: «У-у-у, я волк, у-у-у». Я должна была бояться. Я и боялась — трясла руками, втягивала голову в плечи и тоже громко восклицала: «Ой, боюсь, ой, боюсь, боюсь!» «Боялись» и все окружающие — моя мама, племянница и все, кто находились рядом. А вокруг этой галдящей толпы маршировала кругами, поднимая, как солдатик, свои прямые, тоненькие ножки старшая внучка — Лялька — и спокойно сообщала: «А я храбрый! А я храбрый!».

Я рассмеялась в голос, вспомнив эту сценку, и стала напевать: «А я храбрый, а я храбрый!». И только минуты через три я вспомнила о брошке, которую, согласно инструкции, включила сразу, как только села в машину. Я мгновенно заткнулась. Н-да! Стало противно-конфузно. Я фыркнула и быстренько постаралась перевести мысли на сегодняшние дела.

Как всегда, день перед возвращением хозяина и приездом гостей предстоял суматошный. Особенно если учесть, что мне надо было привести в порядок все свои дела с документами, записями, составить список уже подготовленных предстоящих заказов и список запланированных и оговоренных дел. До приезда Ольги Олеговны с этим придется разбираться Светлане; мне хотелось максимально облегчить ее участь.

Поэтому, вопреки обыкновению, в этот день я прежде всего привела в порядок все записи. Все разложила по папкам, папки назвала максимально понятно, расставила все даты, в отдельном файле обозначила, где что искать, в том числе и бумажные документы. В деле наведения и поддержания порядка в доме — порядок прежде всего.

Зоя с утра плотно занималась кабинетом, а в постирочной скопилась куча выстиранного и высушенного белья. До обеда еще оставалось время. Я, стараясь немного разгрузить Зою, погладила столовое белье и понесла солидную стопку в буфетную.

Буфетная и санузел размещались сразу справа от лестницы, — и это были единственные помещения на втором этаже, у которых есть двери: попросту говоря, эти помещения можно закрыть. А прямо вперед с лестницы начиналась просторная гостиная, которая отделялась от кухни-столовой солидной брутальной бетонной перегородкой, куда был вставлен чугунный камин. Стеклянные дверцы камина позволяли наблюдать за пламенем с обеих сторон, что было очень красиво — мне довелось один раз увидеть.

Оставив дверь в буфетную приоткрытой, я выгрузила свою ношу на небольшой столик и принялась раскладывать полотенца, скатерти и салфетки на полки бельевого шкафа. На кухне колдовала Мария Ивановна: погромыхивали кастрюли, противни, дверцы духовки, периодически шумел миксер и еще какие-то кухонные механизмы…

Почему-то было грустно; я остро ощущала, что мое пребывание в усадьбе отсчитывает последние часы. Несмотря ни на что, — этот дом обладал способностью укутывать и создавать ощущение покоя. Как это ему удавалось при наличии тайника со страшным схроном, при неясной и очень неприятной истории с дочерью хозяина усадьбы, а главное — с тем человеком, который все это устроил и, несомненно, вхож в этот дом, — совершенно непонятно. Видимо, земля, на которой стоит дом, человек, который его строил, дизайнер, который его сотворил, люди, обслуживающие этот дом, дела, которые обдумывались и решались в этом доме, были настолько напоены любовью и силой, что никакая мерзость не могла разрушить этот щит.

Я подумала об умнице Светлане — дежурит сейчас на телефоне, вся издергалась, небось. Еще бы: практически центр управления полетами — она все знает, все помнит; все документы, инструкции, спецификации и сметы — всегда под рукой и всегда в порядке. Ну, ничего, милая, сегодня все закончится. Через час запустят линию, она вздохнет спокойно и пойдет варить кофе по какому-нибудь особому способу — и обязательно на всех.

Зоя — громкая и смешливая, как ловко у нее все получается, — я бы и в ее возрасте не справлялась так быстро с делами. Практически одна делает всю работу по дому. Конечно, у нее все всегда должно быть под рукой; пылесосы должны быть всегда в порядке, с запасом свежих фильтров. Все посудомойки, стиралки, сушилки, парогенераторы должны быть лучшими и безупречно работать, вся бытовая химия, тряпки, порошки, лучшие немецкие швабры всех видов в должном запасе и на своих местах — это уже моя забота.

Впрочем, как же без Сени! Все дела по уборке, которые не для женских рук — на нем, не говоря уже о кранах, лампочках, стоках, котлах и также автомобилях, снеге, собаках и, уж с ходу и не вспомнить, о чем еще, — все это на милом отзывчивом Сене, у которого было непростое детство, но очень даже счастливая молодость; по крайней мере, похоже на то.

Константин! Несмотря на постоянную иронию Светланы и Сени с Зоей, мне очень понравился Константин, хотя я и видела его всего несколько раз. Дельные люди, именно дельные, а не деловые, сами по себе привлекательны, а думающие о красе ногтей привлекательны особенно. По крайней мере, в моих глазах. Хотя предубеждение против него еще не прошло, но без подогрева оно постепенно уходит, и «прыжки на батуте» для моих нервов в день отъезда теперь уже видятся как забавный эпизод.

А суровая Мария Ивановна, показавшаяся мне поначалу такой странной и подозрительной! Я с недоверием, даже с некоторой предвзятостью относилась к ней, — пока не увидела, как теплеют у нее глаза, когда она смотрит, как мы кидаемся на ее дивные пирожки и кулебяки и с удовольствием опустошаем кастрюли с супом. Как искренне радуемся и удивляемся ее искусству, осыпая ее похвалами.

Одиночество. Сухое, холодное, долгое. Без мужа, детей, даже в прошлом. Пустота как образ жизни. И вдруг — востребованность, нужность, возвращенная радость. Медленно, медленно тает то, что, казалось, не может растаять в принципе. Она сама еще боится этого таяния, не знает, что делать с поступающим теплом. Баба Аня говорила, что Мария Ивановна уже несколько раз помогала Лизе: готовила гостинцы в больницы, пекла печенье, пироги. Сначала по просьбе Лизы, а теперь и сама — готовит и отвозит или с Лизой передает.

Ольга Олеговна, хоть я ее ни разу и не видела, вызывала во мне особое чувство. Гордая дочь всесильного чиновника, пусть и местного масштаба, — и такая печальная судьба. Потеря семьи, сына — пусть даже он, возможно, и жив, но потерян все равно — это страшно. Очень. Уж я-то знаю! А вот живет, работает; такой порядок в доме, который содержится как хорошо отлаженный механизм! Это же еще и суметь надо. Несмотря на Зоину лесть, я-то понимала, что пришла на готовенькое: поддерживать уже великолепно отлаженное почти ничего не стоит.

Лиза, Лиза, я верю, что с тобой все будет хорошо, ты нужна многим, тебя ждут, ты вернешься, наконец, из своей командировки!

Я поняла, что стараюсь оградить, защитить от собственных мыслей и подозрений людей, с которыми мне было хорошо, которые мне нравятся, в конце концов! Но ведь это кто-то из них! Кто-то из них наверняка замешан в этой истории с Лизой и героином. Меня опять кинуло от грусти о расставании в трусливое желание убежать от этой истории. Н-да, обычная болтанка, все как всегда. Храбрый портняжка — н-да!

Тут неожиданный звук отвлек меня от моих размышлений. Кто-то под кухонный шум тихонько пробирался по лестнице вверх. Именно пробирался — шаги были очень медленные и едва слышны. Приоткрытая дверь не позволяла мне видеть лестницу, — и я осторожно выглянула. Зоя! Она уже миновала второй этаж и спиной ко мне поднималась на третий. Это была именно Зоя! Зоя, которая обычно шумно бегала по лестницам, сейчас шла на цыпочках, стараясь не привлечь внимание Марии Ивановны. Мое присутствие в буфетной, скорее всего, было ей неведомо: я сама сказала, что до обеда сижу в офисе. Я наблюдала за ней, отчаянно надеясь, что она идет не туда, куда я думаю. Вдруг она обернулась — я успела дернуться назад за дверь. Уже не пытаясь высовываться, я напрягла все свои подслушивающие устройства и… услышала то, что боялась услышать. Ключ поворачивался в замке.

На третьем этаже только одна дверь под замком — кладовая. Я машинально прощупала в кармане свой ключ от кладовой. Он был на месте. Что Зое нужно в кладовой, и откуда у нее ключи? Существует всего два ключа. Один — у Ольги Олеговны. Второй ключ — хозяина — сейчас у меня. Впрочем, это не повод для раздумий — сделать еще один ключ не проблема. Некоторое время мой ключ хранился в моем столе. Взять его и сделать копию — дело недолгое, и сделать это вполне можно было незаметно.

Что же делать, что же делать! Сообщить полиции? Пожалуй, пока рано. Я опять услышала звук поворачиваемого ключа. Дверь закрывали.

Отчаянно надеясь, что мои подозрения в причастности Зои к схрону беспочвенны, я решила «случайно столкнуться» с ней. Мне нужно было увидеть, выкажет ли она смущение или растерянность, поняв, что я знаю, что она открывала кладовую. Схватив корзинку с грязными полотенцами, я вышла из буфетной.

«Столкновение» произошло, как и полагалось, — «нечаянно».

— Алиса Аркадьевна! — выдохнула почти спустившаяся у двери буфетной Зоя.

— Зоя? — с не меньшим удивлением откликнулась я, с радостью отметив, что в руках Зои ничего не было.

— Я тут перчатки где-то оставила, бегаю по всему дому, ищу, — стала оправдываться Зоя на обвинения, которые ей никто не высказывал, — чем развеяла все мои сомнения в том, что ее визит в кладовую никак не был связан ни с ее перчатками, ни с тряпками, ни с чем-либо еще, — кроме мешков с гипсом, в котором были спрятаны героиновые колбаски.

«Ну, что, убедилась!» — зло подумала я. Стало противно и очень грустно.

— Я же раскладываю перчатки во всех кладовых, в постирочной, в рабочей кухне, Зоя! — раздраженно отреагировала я и устыдилась. Стоп! Пока еще никто ничего не доказал. Своим маневром я напугала девушку. Дернуло же меня вылезти. Еще, пожалуй, и спугну кого-то поважнее.

Надо было срочно исправлять ситуацию.

— Ну, ладно, оставили и оставили, возьмите новые, — я попыталась вывести совсем побелевшую Зою из опасной для нее зоны. — Вы вниз? Захватите, пожалуйста, грязные полотенца, я еще к Марии Ивановне подойду.

Я постаралась улыбнуться как можно дружелюбнее, и пошла на кухню. Зоя буквально рухнула вниз на первый этаж — через мгновенье ее уже не было на лестнице.

Мне совершенно нечего было делать около Марии Ивановны, и, покрутившись по гостиной, привычно сканируя возможный непорядок, я поднялась в кладовую, проверила мешки с гипсом, приспособила сорванную ниточку.

По инструкции мне давно пора было звонить в полицию. Я медлила, хотелось немного подумать. Все было неправильно, все не так! Зоя не вынесла ничего из кладовой. Зачем же она заходила? Проверить, на месте ли тайник? Но почему сегодня? Последние несколько дней ниточка, прикрепленная между дверью и дверной коробкой, хранила свою неприкосновенность. Если же ей понадобилось что-то другое, то почему она так растерялась? Чем была смущена? Может, она просто нашла ключи от кладовой и решила проверить, действительно ли они от кладовой? Но тогда зачем делать это в тайне? Зная Зою, еще несколько минут назад я бы не сомневалась, что в такой ситуации она громко оповестила бы всех, что нашла какие-то ключи, что они похожи на ключи от кладовой, наверное, их оставила Ольга Олеговна, и так далее, и так далее… Сейчас же все выглядело довольно странно.

Я спустилась вниз. Все уже собрались, кроме Светланы, — ее вахта должна была вот-вот закончиться, но пока из офиса еще доносился ее голос, что-то вещающий в телефон. Мартин и Альма, уже приведенные Сеней, с вымытыми лапами чинно сидели около стола, ожидая кормежки. Мартин обрадованно кинулся ко мне, уткнулся счастливо в колени и застыл. Вернее, застыло все, кроме вихляющегося вместе с задом хвоста.

Мария Ивановна уже спускалась по лестнице с кастрюлькой, за ней шествовали коты. Сеня кинулся помогать; собаки подскочили и, стараясь удержаться на кухне — правила Сеня установил строгие — топтались на одном месте, поминутно приседая и подскакивая.

Корм для животных готовился отдельно, но предвкушение общей трапезы, — этой маленькой тусовки, где собиралась на перерыв вся наша небольшая команда, включая обязательно присутствующих котов, — воодушевляла собак, да и не только их. Недаром хозяин, когда работал дома, предпочитал обедать на рабочей кухне вместе со всеми.

Появилась Светлана, все глаза обратились к ней с немым вопросом.

— Все, конвейер запущен, первая партия гранул будет отгружена через час! — сообщила Светлана последние новости с производства.

— Ура-а! — воскликнул Сеня. — Теперь мы в два раза больше сена для нашей коровы запасем!

— Ну и слава Богу, — откликнулась Мария Ивановна.

— Светлана, вам надо срочно поесть, вы совсем бледная, — я подошла к ней. — Как все прошло?

— Не без проблем, — отозвалась Светлана, — но все в итоге нормально. Завтра хозяин приезжает рано утром. Вы успеваете? Я могу помочь. К компьютеру я сегодня больше под страхом смерти не подойду! А есть и правда хочется! Но сначала кофе! Кофе!

Светлана вытащила турку из шкафа и принялась колдовать.

Сеня раскладывал корм животным, собаки в нетерпении крутились вокруг него, кошки, разложив на полу хвосты, во все глаза следили за Сеней, честно ждали своей очереди, Зоя разливала суп, Мария Ивановна резала хлеб, — а я стояла в дверях кухни, наблюдая за ними.

«Завтра последний день, последний день!» — грустно размышляла я.

Зоя все делала молча, что было так непохоже на нее. Я не хотела больше думать о ее непонятном посещении кладовой. Пусть в полиции думают. Но сообщать я почему-то не торопилась. Еще раз прокрутила в голове оставшиеся на сегодня дела.

— Сеня, съездите в Подгорки после обеда, купите цветов в кабинет, пожалуйста. Впрочем, нет; вы здесь важнее сейчас. Я сама после обеда съезжу, — объявила я, вспомнив, что уже несколько дней как собиралась заехать посмотреть на дом Ольги Олеговны. Не знаю, что я там собиралась увидеть, — но сегодняшние размышления об Ольге Олеговне, о ее недоброй судьбе взволновали меня. Захотелось посмотреть, как она живет. Да и цветы купить надо.

После обеда я оставила Мартина на Сеню и покатила в Подгорки за цветами.

ПОДГОРКИ

Деревня Подгорки была и впрямь совсем недалеко от Мёдушей. Но и не совсем на дороге, как описывала баба Аня. Вернее, кусок дороги был сделан заново на некотором расстоянии от деревни, — поэтому она оказалась примерно в километре от новой трассы. Старая дорога, впрочем, сохранилась, — и большой деревянный дом с застекленной верандой действительно стоял на этой старой дороге. Дом был необычный. И правда большой, двухэтажный, четырехскатный, с большим балконом. Кроме закрытой веранды, с другой стороны дома была еще пристроена открытая терраса. Так в деревнях не строили раньше. Да и сейчас не строят. Те, кто победнее, делают как и раньше, — без террас, веранд и балконов, — только материалы современные; а те, кто побогаче, выстраивают что-то несуразно помпезное, — с башенками и полукруглыми окнами.

Я вылезла из машины и прошлась немного вдоль участка. Видно, что о доме заботятся. Забор почти полностью заменен на новый. Старый еще остался с одной стороны участка, сквозь который я и рассматривала сейчас дом. Я увидела, что на участке сложены строительные материалы, доски, мешки с цементом, аккуратно укрытые от непогоды пленкой — дом ремонтировали. Одна стена обшивалась новыми досками, и видно было, что хозяева хотят сохранить общий облик старого дома. Вернее, хозяйка.

— А что вы, дамочка, здесь высматриваете! — вдруг услышала я вызывающий вопрос.

Это было неожиданно, я вздрогнула и повернулась. Довольно потрепанный старичок, в видавшей виды фуфайке, сощурившись, глядел на меня с подозрением.

— Вот приехала по делам в Подгорки, — дай, думаю, посмотрю со стороны, как живет Ольга Олеговна, — улыбнулась я старичку. Я решила не врать.

— Как живет, как живет! — пробурчал старик, недовольно, но уже не особенно вызывающе. — Тяжело живет. Сама и работает, и дом пытается сохранить. Да только для кого вот!

— А у нее разве детей нет?

— Да нет у нее никого. И не бывает здесь никого, кроме нее, да вот строителей еще.

— А почему стройка стоит? — спросила я.

— Дык, наверное, денег нет. Подкопит и строит… Частями. Ну, видать, скоро уж опять начнут. Неделю назад, да и позавчерась, кажись, как будто бригадир подъезжал, я видел. Готовятся… Ольги Олеговны нет — к матери поехала. Она мне иной раз и на бутылочку даст, вот я и присматриваю. А вы кто будете? Ольгу Олеговну откуда знаете? — опять насторожился он, вспомнив о своих обязанностях.

— Я ее сейчас заменяю в Мёдушах, на время ее отъезда.

— А-а, так вы в усадьбе работаете! — обрадовался старичок. — Так бы и сказали, а то я уж и всполошился, высматривает кто-то… Как бы чего не вышло.

— Да я, собственно, просто в торговый центр к вам, вот мимо ехала — любопытно было взглянуть. У меня ведь тоже дом свой…

— Ну, так бы и сказали, так бы и сказали…

— А что, бригадир этот не говорит, — когда начнут, вернее, продолжат?

— Не-е, — он ни с кем не разговаривает, важный такой. Я и вижу только его машину, — да и приезжает он только вечерами… Машина такая важная, черная, — чиновники на таких ездят, — мне и подойти страшно… Я тут приглядываю, — напомнил он, — вот и выхожу иногда пройтись около дома, — поэтому и видел. Но уж теперь точно скоро начнут…

Старик оказался словоохотливым. Он пустился в воспоминания о том, как сюда приезжал Баренцев с семьей и целой свитой прислужников. Какие здесь устраивались гулянки — любо-дорого было смотреть. В другое время я бы и послушала, наверное, — но сейчас я уже и не представляла, что интересного мне может сказать подвыпивший старик. Да и на работу обратно пора.

Я еле-еле отделалась от него — и, заехав за цветами в торговый центр, вернулась в усадьбу.

Когда я расставляла цветы в кабинете, заглянул Сеня.

— Здорово! А можно еще плакат приветственный сделать. Что-то типа «Поздравляем с новой победой».

— Плакат не надо. Пиво поставьте в холодильник в кабинете. И помойте машину хозяина. Если не успеете сегодня, то завтра с утра обязательно.

«Завтра последний день! Надо тортик купить», — подумала я. Было грустно…

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

Ночь я провела почти без сна. Бледное лицо Зои стояло перед глазами. Но анализировать происшедшее не было ни сил, ни желания. В полицию я так и не позвонила. С трудом соскребя себя с постели, я побрела в ванную. Душ и кофе немного взбодрили.

Вчера уже совсем поздно позвонил Пряха — и, извинившись за поздний звонок, сообщил, что сестра Ольги Олеговны к врачам не обращалась; видимо, это был просто предлог уехать к матери. Но при этом — она действительно была у матери, все время находилась в ее доме, только изредка гуляла и только с ней. Так что моя последняя надежда на какую-то зацепку испарилась как дым.

С чашкой в руках я подошла к окну. Было еще очень рано, темно. Утренняя электричка просверкала за деревьями огнями освещенных окон. Свет фонарей полосовала какая-то морось — то ли снег, то ли дождь. Зима все еще заканчивалась. Заканчивалась, заканчивалась…

Вот и мое приключение подходило к концу. Сегодня я должна поговорить с хозяином и все ему рассказать. Я не разделяла беспокойства Пряхи и была совершенно уверена, что Резников сам стал заложником ситуации. Я надеялась, что после разговора с ним мои предположения насчет судьбы Лизы подтвердятся окончательно, и напряжение, беспокойство за судьбу девушки в парке сойдет, наконец, на нет. Впрочем, не за судьбу, конечно, — а только за то, жива ли она, оказана ли ей врачебная помощь.

А если Пряха прав, и хозяин знает о наркотиках? А если его шантажируют, и Лиза продолжает оставаться в опасности? Возможно, он не может обратиться в полицию сам; возможно, его молчание — условие шантажистов… Нет, прав все-таки полковник! Он прав, что риск сообщить Резникову о том, что полиция в курсе и готова подключиться, оправдан. Да и нет тут никакого риска. По крайней мере, для меня. Конечно, Резников может все отрицать, опасаясь за дочь, — но я постараюсь убедить его, что я не подстава, и мои связи с полицией вряд ли кому-нибудь известны.

Ах, как мне вчера хотелось поговорить с кем-то, кроме полиции! Вчерашний разговор не снял ощущения, что я варюсь в собственном соку. Вот было бы славно поговорить с Верочкой, а еще лучше с Марфой Андреевной. Но я прекрасно понимала, что делать этого ни в коем случае нельзя. Марфа была довольно крепкой старушкой, но преклонный возраст — это как мина замедленного действия: не знаешь, где рванет. Положительные эмоции, радость и… свежий воздух — только это должны получать люди в таком возрасте. Я вспомнила старого Джолиона Форсайта, который в последние годы жизни тщательно оберегал себя от всего, что могло принести печаль или даже неудовлетворенность.

Хоть я и провела бессонную ночь, — но чувствовала себя совсем неплохо и была готова и к разговору, и к последнему дню. Обычный в подобных ситуациях мандраж отсутствовал. Расставаться с усадьбой было, конечно, грустно. Несмотря ни на что, мне было хорошо в Мёдушах. Даже обычная в это время года тоска куда-то ушла. Впрочем, — несмотря на что именно? На наличие героина в кладовой? На пропажу Лизы? Да, тревожно, — но в этот раз моя интуиция не спала и напористо взращивала во мне уверенность, что наркота не имеет к хозяевам усадьбы никакого отношения, что Лиза в безопасности, — и я спешила в Мёдуши на разговор с хозяином подтвердить эту уверенность и развязать полиции руки. С разрешения хозяина пусть они ставят свои камеры и ведут свои наблюдения с елок.

Меня, как обычно, встретил во дворе усадьбы Сеня. Оторвавшись от мытья хозяйского джипа, забрал Мартина и сообщил новость:

— Ольга Олеговна неожиданно вернулась! И прямо сюда! Чай пьет с Зоей на кухне. Говорит, прямо с поезда!

У меня немного отлегло от души. Я чувствовала себя прескверно из-за того, что вынуждена была уйти на неделю раньше обещанного срока и переложить все заботы на Светлану. Но в то же самое время я с удивлением ощутила странную ревность к старой домоправительнице. Она-то останется здесь! Белые коты будут тереться о ее ноги, и она будет ворчать на них за то, что волосят банкетки в коридоре; Зоя просунет свой веснушчатый нос в офис и спросит, стоит ли гладить шторы в гостевой или сами отвисятся. Это Ольге Олеговне Светлана предложит кофе, сваренный как-то по-особенному, и это она будет наблюдать, как Мария Ивановна с довольным видом, в предвкушении похвал, несет на рабочую кухню горячий бульон с зеленью и пирожками. Как моют собак перед кормлением, и как Арсений Андреевич, не желая обедать в одиночестве, заглядывает на кухню и весело спрашивает: «А может, и меня здесь накормите?». Мария Ивановна смешно взмахивает руками: «Я же уже все накрыла в столовой!» — быстро вскакивает и торопится наверх, чтобы принести обед хозяину.

Ох-хо-хонюшки! Эк меня приколдобило — и всего-то за неполные три недели!

Сеня продолжал рассказывать, что хозяин в хорошем настроении, обедать попросился со всеми, после обеда поедет в город, — а сейчас, захватив, по обыкновению, котов, работает в кабинете.

Последний ли или не последний, но рабочий день никто не отменял; и я поспешила в дом. Даже хорошо, что Ольга Олеговна здесь, — я смогу передать дела сразу ей, а не Светлане. Но прежде надо было настроить Зою на работу и попросить хозяина принять меня перед его отъездом в город.

На кухне слышался тихий разговор. Заглянув в офис поздороваться со Светланой и бросить сумку, я поспешила на кухню. За столом сидела немолодая дама, очень узнаваемая по своей фотографии, которая стояла в стеллаже в офисе… Даже вязаная кофта была та же, что и на фото. Ровесница Резникову, — выглядела она значительно старше хозяина. Расплывшаяся фигура, невнятная стрижка. Волосы крашеные… давно. Я попыталась представить нарядную девушку из «золотой» советской молодежи, у которой было все, о чем только мечталось обычным девушкам и парням того — моего — времени. Тряпки, дефицитные продукты, автомобили, любые вузы, заграничные поездки с «валютой», — о которой мы говорили с придыханием. И, главное — связи! Связи, без которых, будь ты хоть семи пядей во лбу, не получишь ни должности, ни степени, ни даже билетов на аншлаговый спектакль. Только если удача случайно повернется к тебе лицом.

А ведь они и не представляли, и не видели другой жизни. Видимо, непросто перенесла она конец восьмидесятых, девяностые. Ведь наличие пары квартир, отличной дачи, возможно, накоплений в виде драгоценностей, — всего того, что для обычного человека того времени представляло недостижимый уровень состояния, — это только жалкие остатки всего того, что они потеряли. Не все из них, конечно, потеряли; большинство выскочило на новые горизонты. Но у Баренцевых что-то не сложилось, — потом отец и вовсе умер; и вот он, крах прежней жизни: потеря связей, семьи, сына. Я опять пожалела ее, — хотя дама, сидящая передо мной, по внешнему виду жалости не вызывала. Вела себя она вполне уверенно, явно чувствуя себя здесь хозяйкой.

Я поздоровалась, представилась, поинтересовалась здоровьем сестры. Она вежливо и доброжелательно отвечала. Фразы она строила четко, ясно, как будто отчитывалась о проделанной работе. Чувствовались твердый характер и привычка управлять положением. Все-таки она уже пять лет держала в безупречном порядке обширное хозяйство, и, в общем-то, и организовала весь этот порядок. Мне было легко поддерживать то, что уже сложилось, следовало только держать этот самый порядок в накатанной колее.

Наконец, Ольга Олеговна встала, собираясь уходить.

— Ольга Олеговна, вы не задержитесь? — остановила я ее. — Я бы вам рассказала все, что я делала, что закупала. И хотя я не очень отходила от ваших правил, — тем не менее, могут быть вопросы… Может быть, не сможем больше пересечься.

Мне не хотелось сообщать о своем преждевременном уходе до разговора с хозяином.

— Нет, нет, Алиса Аркадьевна, — вежливо, но настойчиво отказалась она. — Я только приехала и сейчас очень устала и спешу. Я не сомневаюсь, что вполне смогу разобраться в ваших закупках, даже если не удастся встретиться.

Она встала, сняла со спинки стула пальто. Около ее ног я увидела большую пластиковую набитую чем-то клетчатую сумку-баул. Типа тех, с которыми еще десяток лет назад многочисленные челноки наводняли рынки и вокзалы. Интересно, она что, и ездила с этой сумкой? И с поезда прямо сюда? И полтора километра от Мёдушей пешком этакую тяжесть тащила… Или ее Сеня встретил? Я вспомнила разговор с Сеней. Нет, похоже, для Сени сегодняшний утренний визит Ольги Олеговны был неожиданностью.

Когда чего-то долго ждешь, поневоле заподозришь каждого, кто с большой сумкой выходит из дома. Я одернула себя от преждевременных подозрений, — но под благовидным предлогом выскочила из кухни и, стараясь не привлечь внимания Зои и Ольги Олеговны, нащупывая в кармане ключ, помчалась наверх, в кладовую.

Мешки с гипсом, которые я оставила на полке кладовой, исчезли.

Я застыла перед пустой полкой, не понимая, что же теперь делать. По инструкции, — я должна была просто сообщить в полицию, что мешки исчезли, когда в доме находилась прежняя домоправительница Резникова.

Но ведь это ничего не даст! В самое короткое время она могла бы избавиться от этих мешков, — и никто никогда не докажет, что это именно она хозяйка опасного схрона. Да и я этого не знаю! Я же не могу заглянуть в ее сумку. Или могу?

Я спешно закрыла кладовую и спустилась на первый этаж. Уже одетая, Ольга Олеговна, держа сумку в руках — явно тяжелую — прощалась с Зоей и с заскочившим в дом Сеней. У меня не оставалось выбора.

— Ольга Олеговна, уже уходите? — застыв на последней ступеньке лестницы, поинтересовалась я. Даже не я, а кто-то во мне выпалил этот дурацкий вопрос. Я бы придумала что-нибудь поумнее. Но этим «кем-то» я не управляла, и вопрос прозвучал как-то особенно громко.

Кажется, именно это обстоятельство мгновенно изменило атмосферу в холле прихожей. Я почувствовала себя стариком на берегу из сказки о рыбаке и рыбке. Черной бури еще нет, — но синее море явно потемнело.

Все молча повернулись ко мне.

— Да, пора, — спокойно ответила Ольга Олеговна, не спуская с меня глаз; тон был вполне дружелюбный.

— А с этой сумкой вы прямо с поезда к нам? Сумка-то, похоже, тяжелая. Такси брали прямо до Мёдушей? — продолжал кто-то во мне.

Ольга Олеговна не смутилась, но почему-то поставила сумку на пол.

— Да нет — домой я заезжала. А что вас, собственно, беспокоит? — ответ прозвучал уже не так дружелюбно.

Остановиться было уже невозможно. Но мне удалось вернуть управление, по крайней мере, над голосом.

— Меня беспокоит, что лежит в такой большой сумке, которую вы выносите из этого дома. Это ваши вещи?

— Это Зоя кое-что мне приготовила и передала, — ответила она, взглянув на Зою.

Если бы она назвала какое-нибудь другое имя, — например, Светланы, — духу продолжать расспросы у меня, скорее всего, не хватило бы. Но она назвала имя Зои. Я посмотрела на нее. Зоя молчала, но ее удивленно распахнутые глаза подтвердили мои предположения, — и я продолжила.

— Ольга Олеговна, — сказала я, окончательно спустившись с лестницы и стараясь быть максимально спокойной, — хотя я и обещала проработать месяц в усадьбе, — но, к сожалению, мне с понедельника надо вернуться на работу. Поэтому вас, скорее всего, попросят вернуться на неделю раньше. Тогда все заботы об этом доме в значительной степени лягут на ваши плечи. Но сегодня пока еще я отвечаю за порядок в доме — и, естественно, меня интересует вопрос, что выносится из дома, который находится, в том числе, и под моей ответственностью. Если вы мне просто сами покажете, — моя совесть будет чиста.

В голове застучали мелкие молоточки; они стучали и стучали, вынося мозг. «Что же я буду делать, если она сейчас вытряхнет содержимое сумки, — а там окажется пара старых курток, годных только для работы в саду. Какой позор! Останется только разделить судьбу инженера Щукина — пропадать!».

— Вы хотите меня обыскать? — язвительно спросила экономка, — да как вы смеете! Вам с понедельника уходить — вот и уходите, и не влезайте в дела, которые вас не касаются.

И тут произошло самое страшное.

— Не с понедельника! Алиса Аркадьевна покинет этот дом немедленно! Немедленно! Никто не смеет обыскивать людей в этом доме! Расчет получите на карту, — сзади меня раздался тщательно сдерживаемый, чтобы не сорваться на крик, голос хозяина.

Я обернулась. За моей спиной, в дверях кабинета стоял Арсений Андреевич, руки в карманах брюк явно были сжаты в кулаки. Лицо было бледным, злым и спокойным, взгляд неподвижен и направлен куда-то вперед. За бешеным стуком молоточков я не услышала, что он вышел из кабинета.

Я в ужасе отвернулась. В холле прихожей застыла немая сцена. Я теперь точно знаю, что означает, когда «горячая волна обиды накрывает с головой». Волна накрыла, сожгла, залила щеки, уши, нос, прокатилась вниз к пяткам. Ладони вспотели, пятки жгло как на горячем песке, на шее трескалась кожа как земля в пустыне, в глазах помутнело. Я перестала различать лица стоящих вокруг меня людей. При этом волна растопила какие-то мощные блоки в моей голове, вокруг меня замелькали люди, фразы, картинки. «Трубку в рабочее время он берет всегда!»…, «А вот знаю! А вот знаю! Мы как раз обедать садились…», «…предполагая, что похититель был в отчаянном положении…», «Черная машина, по вечерам приезжает, редко…», «Костюмы, что ли, свои возит на совещания?..».

Образы Светланы, Зои, Катеньки, полицейских, каких-то еще людей кружились вокруг меня, что-то говорили все сразу, но фразы почему-то не путались, а ложились как кусочки пазла на свои места, складывались в картину… Волна отхлынула, а картина осталась. Абсолютно бездоказательная, интуитивная, придуманная, — но четкая и ясная. Я подняла голову, — зрение понемногу возвращалось. Я огляделась. У всех, — кроме Ольги Олеговны и хозяина, который стоял за моей спиной, и я не могла и боялась его видеть, — глаза были широко раскрыты от ужаса и растерянности и глядели на меня с непередаваемым выражением. Светлана, видимо уже несколько минут как вышедшая из офиса, стояла с чашкой кофе, которую, сама того не замечая, наклонила так, что кофе потихоньку выливался на пол прихожей.

Сделав над собой усилие, я смогла восстановить дыхание и сдержать слезы, рвущиеся из глаз. Ах, если бы я смогла осознать, что то, что я собиралась сейчас сделать — это прямое нарушение моих договоренностей с полицией, что это совершенно бездоказательно, а главное — просто опасно. Но, — спроси меня в тот момент, что такое полиция, — я бы, наверное, и не вспомнила; поэтому я открыла рот и меня понесло.

— Светлана, — почти спокойно начала я, повернув голову к секретарю, — а ведь я вас обманула месяц назад. Никакого объявления о поисках экономки я не видела и не подозревала о нем.

Чашка, которую держала в руках Светлана, окончательно накренилась, выпала из рук и с грохотом разбилась о плитку прихожей. Светлана невольно отдернула ногу, куда попал оставшийся в чашке кофе, — но даже не попыталась наклониться и собрать осколки и все так же с удивлением смотрела на меня.

— Месяц назад, поздно вечером, гуляя с собакой в парке, я увидела тело молодой женщины под кустом. Был сильный снегопад, и ее засыпало снегом. Я думала, что женщина мертва, но не успела ничего предпринять, потому что из темноты парка появились двое мужчин, которых я страшно испугалась и спряталась за насыпью. Они забрали тело и увезли его на машине — темно-синем опеле, номер которой я запомнила.

Я опустила подробности второй встречи с Константином.

— Полиция отказалась возбуждать дело за отсутствием состава преступления. Не было ни следов, ни тела, ни заявления о пропавшем человеке. Не было ровным счетом ничего, кроме меня, — нервической, сильно немолодой дамы, — которой что-то привиделось. Но они любезно сообщили мне имя владельца машины с таким номером. Семен Коробов, проживающей в деревне Мёдуши Ленинградской области.

Я говорила, обращаясь почему-то к Светлане, но все слова были предназначены Резникову. Поворачиваться к нему я боялась, но спина моя чувствовала, что слушает он очень внимательно. Моя спина при этом чувствовала еще и то, что волна гнева, исходившая от хозяина, резко усилилась. Еще бы! Обнаружить, что в его доме прописалась шпионка, которая к тому же при всех рассказывает вещи, которые ему хотелось бы скрыть. И я уже почти догадалась — по каким причинам.

— Было выше моих сил забыть про эту находку, — продолжила я. — Картина засыпаемого снегом тела преследовала меня везде. И я поехала в Мёдуши, — просто так, наудачу. Надеясь, что что-то выяснится и разрешится само собой. Добрела до вашего дома, увидела знакомую машину. Тут меня окликнула Светлана, предполагая, что я пришла по объявлению.

Я осталась. Я полюбила этот дом. Он полон гармонии, доброжелательства, спокойной деловитости, где за делами не забывают окружающих людей и зверей. Здесь было хорошо. Но здесь не было Лизы. Когда человек на работе или в командировке, — в доме, где он живет, не образовывается пустота. Здесь была пустота, дыра. Кроме того, некоторые мелочи говорили, что ни в какую командировку Лиза не уезжала. Все вещи, которые просто необходимы молодой женщине, оставались в комнате, — равно как и чемоданы, сумка, документы. Для меня не осталось сомнений, что та женщина в парке — это Лиза.

Я говорила все быстрее. Каждой клеткой я ощущала, что сзади меня на море уже черная буря, «вздулись сердитые волны, так и ходят, так воем и воют…». Я боялась, что еще минута — и меня просто вытолкают из дома, не дав закончить. Говорить было почему-то легко, — слова свободно складывались в фразы, фразы ложились на свои места, четкими мазками рисуя картину, которая возникла передо мной.

— Но зацепиться, чтобы понять, что же произошло, было совершенно не за что. Каждый день меня преследовала картина засыпаемой снегом женщины в парке, которая теперь для меня обрела имя — Лиза Резникова. Для меня, — но не для полиции, которой мне нечего было предложить, чтобы она могла открыть дело и найти эту женщину — Лизу! Я побывала в Фонде, узнала о благотворительном вечере, с которого Лиза сбежала. Я поняла, что ей угрожали и напугали именно там. Но только испуг не мог ее заставить совершить тот путь, который она совершила, чтобы оказаться в парке, в стороне от дороги домой. Что это было, Aрсений Андреевич? — я резко повернулась к Резникову. — Алкоголь, наркотик?

В этот момент волна колоссального напряжения, бившая мне в хребет, отхлынула, сошла на нет, — и, повернувшись, я увидела совсем другого человека. Обмякшая фигура резко постаревшего человека, плечи опустились, кулаки в карманах разжались; отсутствующий, ничего не выражающий взгляд. Как будто он уже не в силах выдерживать этот груз боли и ужаса, который несет с того самого злополучного вечера.

Он долго не отвечал, все молчали, — застыв даже не в ожидании ответа, а в попытке понять, что происходит.

— Наркотики, — наконец прохрипел он. — Они накачали ее наркотиками! — Он закрыл лицо руками.

— Я так и думала. Сеня! — позвала я.

Он мгновенно понял, — и, не дождавшись продолжения, — отреагировал. Быстро схватив стоявший около него стул, подбежал к хозяину и бережно усадил его. Резников не сопротивлялся; да и не мог, пожалуй. Сеня встал рядом, держась за спинку стула, как страж.

Я отвернулась и безжалостно продолжила:

— Это еще не все. Вы попросили меня убрать кладовую, оттуда стал раздаваться заметный запах то ли ацетона, то ли какого-либо другого растворителя. Оказалось, что на полке кладовой стояла открытая бутылка растворителя. Что было крайне странно. Если крышка потерялась, то бутылку должны были выбросить уже давно, — так как запах жидкость выделяла пренеприятнейший, и такое обычно не оставляют. Но если бы это и случилось, то запах уже давно бы привлек к себе внимание, и инспекцию кладовой провели бы уже задолго до момента, когда Арсений Андреевич его почувствовал. Зоя, Ольга Олеговна — или я, наконец, — не могли этого не заметить. Но не заметили. Значит, запах появился недавно.

Внимательно осмотрев пол и полки, я обнаружила пластиковую пробочку от бутылки. Я попыталась закрыть бутылку этой пробкой, и увидела, что пробка треснувшая и плотно бутылку не закрывает. В такую еле заметную трещинку запах продолжает проникать, — хотя, конечно, значительно меньше. Видимо, пробка соскочила с бутылки по каким-то причинам, и запах стал сильно заметен.

Поворчав про себя, что кто-то додумался оставить бутылку с растворителем на спальном этаже, хоть и в плотно запертой кладовой, — а, тем более, с треснувшей крышкой, — я занялась дальнейшей уборкой, предполагая выкинуть весь строительный и вспомогательный материал вон со спального этажа. Во вскрытых мешках с остатками гипса совершенно случайно я обнаружила пакеты с каким-то веществом. Как оказалось — это был героин.

В холле прихожей повис страх.

— Что? Что! — возглас сзади меня опять заставил оглянуться.

Метаморфозы продолжались. Как будто и не было некоторого замешательства, расслабленности. Резников вскочил со стула и с тяжелым напряжением смотрел на меня.

— Героин, — жестко повторила я. — И, я полагаю, именно его сейчас пытается вынести в этой клетчатой сумке Ольга Олеговна.

Резников, не глядя на экономку, решительно направился к сумке, раскрыл ее, достал пакет с гипсом и засунул туда руку. Замедлив на мгновенье, он вытащил одну из колбасок, обильно рассыпая гипс. Некоторое мгновение он рассматривал пакет, потом в замешательстве взглянул на меня.

— C чего вы взяли, что это героин?

— Это установили в полиции.

— Почему вы мне ничего не сказали?

Я вздохнула:

— Арсений Андреевич, это героин высокой очистки. Это огромные деньги и тяжелейшее преступление. На подозрении были все. Простите… Я сегодня собиралась поговорить с вами.

Брезгливо бросив пакет обратно в сумку, он медленно вернулся на свое место.

— Кто же… Как же он попал в кладовую… — вопрос был задан в пространство. Похоже, хозяин не ждал от меня ответа. Он был совершенно подавлен.

— Опытные проверенные наркокурьеры сами выбирают схемы транспортировки. Часто они берут обязательство доставить определенную партию, но доставляют ее частями. Особенно, если есть возможность сохранять эти части на время в надежном месте, пока партия не будет собрана целиком. От объема партии сильно зависит вознаграждение за транспортировку. А риск практически тот же. Ваша кладовая и была этим надежным местом. Человек, который спрятал эту партию, позаботился о том, чтобы ее не нашли, — даже с собаками. В полиции выяснили, что крышка с бутылки растворителя была надрезана. Запах немного выходил. Недостаточно, чтобы его почувствовали люди из-за закрытых дверей кладовой, — но достаточно, чтобы сбить специально обученных собак. Подумали даже об этом.

Но случилась неприятность. Часть партии была потеряна. И этот героин застрял в вашей кладовой на более долгий срок. Надо было или собрать партию целиком, или вернуть стоимость утерянной части деньгами.

— Но Ольга Олеговна никогда не отлучалась из Мёдушей, — глухо проговорил Резников. — Кто?

— Вы помните украденный чемодан Константина? Его отказ обратиться в полицию? Полагаю, там была вторая часть.

— Константин?! — раздался возглас Светланы. — С чего вы взяли! Только из-за потерянного чемодана нельзя обвинить человека в таком страшном деле!

— А я и не обвиняю. Я предполагаю. Я описываю вам единственную на данный момент схему событий, которая объединяет все известные мне факты. А обвинять будет или прокурор, — или все окажутся невиновны, и следствие будет искать новую схему событий.

Поймите! — почти крикнула я, — мне надо было остановить вынос этой гадости из дома! Что я еще могла сделать, как не начать этот разговор!

Опять воцарилась тишина. Я мельком взглянула на Ольгу Олеговну. Она не изменяла ни позы, ни выражения лица. Я обвела взглядом прихожую. Зоя давно сползла по стенке и сидела теперь на корточках, закрыв лицо руками, Светлана немного расслабилась, но, не отрываясь, продолжала смотреть на меня, Сеня, понурив голову, все также стоял около стула, на котором сидел хозяин, крепко вцепившись в его спинку. Все остерегались смотреть на Ольгу Олеговну: еще никто не пришел в себя от совершенно обескураживающей информации, которую я впитывала частями, а на всех вывалила в полном объеме… Ну, или в почти полном.

— Я вас понимаю, — неожиданно я почувствовала на своем плече руку хозяина. — Продолжайте, прошу вас, — глухо попросил он, потом медленно вернулся на свое место.

Я продолжила.

— Деньги надо было возвращать. И быстро. Ольга Олеговна не могла оставить Константина в беде. Своего сына!

Зоя оторвала руки от лица и в изумлении уставилась на меня; остальные, кроме Ольги Олеговны, и так не спускали с меня глаз. Вопроса никто не задал, но он висел в воздухе.

— Константин ведь ваш сын, Ольга Олеговна, не так ли? Константин Кротов, он же Игорь Свирцев, ваш сын, которому вы отдали все — всю свою жизнь, все сбережения, которые оставил вам отец. Вы прятали в кладовой партии, которые он привозил вам в Подгорки. Вряд ли бригадир строителей ездит на «шикарной машине, на которой ездят чиновники».

— Сеня, — обернулась я к нему, — много лет назад вы были осуждены.

— Условно! — нервно парировал Семен.

— Условно. А Игорь Свирцев был осужден на два года колонии по точно такой же статье. Как это может быть? Полиция пыталась найти хоть какие-то зацепки в деле, которые бы позволили это объяснить. Пока безрезультатно. Однако, есть одно предположение, которое сейчас проверяется. Сделан запрос в колонию, разыскиваются свидетели, проходившие по делу.

Я опять повернулась к Ольге Олеговне.

— Игорь был осужден по другой статье? Не так ли? Возможно, хранение или распространение наркотиков. Следователь, который вел это дело, в те годы служил в наркоотделе. Это было большое горе для вас, Ольга Олеговна. Но вы надеялись, что его жизнь выправится. Игорь умен, смел и, представьте, честен. Он не должен расплачиваться за ошибки молодости. Но в то же время эта статья могла иметь очень серьезные последствия. Путь в вуз был ему однозначно закрыт. И вы сделали все, чтобы сыну не мешала эта статья в дальнейшей жизни. Все, или почти все ваши сбережения, сбережения вашего отца, были потрачены на сына. В девяностые за деньги можно было сделать многое. Почти все. Добиться его освобождения было бы неправильно — слишком много людей было бы вовлечено в эту процедуру. Тогда бы вы не смогли осуществить задуманное. В то время как заменить бумаги в деле было вполне реально, все зависело от количества денег. Бумаги были заменены. Дело превратилось в пустышку. У Игоря появились новое имя, новый паспорт. Пластические хирурги дали ему другое лицо. Только глаза его выдают. Выражение его глаз. Но заметить это можно, только если в течение какого-то, — пусть короткого, — промежутка времени есть возможность увидеть оба лица. У меня эта возможность появилась. Но я все равно не заметила, — только насторожилась. Что-то было странным. Только когда предположила, что Игорь и Константин одно и то же лицо, — эта схожесть сразу бросилось мне в глаза.

— Все равно это ничего не доказывает! — внезапно раздался голос Светланы. — Даже если ваши предположения верны — это не доказывает, что Константин замешан в деле с обустройством этого хранилища. Вообще весь ваш рассказ ничего не доказывает.

— Конечно, нет! — с жаром согласилась я. Не доказывает, даже если это именно так! Доказывать будет полиция, а не я. Проверит отпечатки пальцев, получит недостающие сведения, проведет генетический анализ — и, вполне возможно, все это окажется совершеннейшей сказкой.

Я немного помолчала, представив себе все последствия возможной ошибки.

— Тогда мне придется жить с этим тяжелым грузом непростительной ошибки, который я приняла за груз не менее тяжелой правды, и как-то выжить, — тихо произнесла я. — Мне очень нравится Константин. Мне вообще нравятся такие люди. Люди, на которых можно положиться, опереться. То, что я знаю о том, как он работал, как я теперь представляю его. Я очень надеюсь на ошибку.

— Как же вы смогли предположить такое о нем? Только потому, что у него украли чемодан?

— Глаза, Светлана. Мне трудно это объяснить даже самой себе. Представьте себе мальчика, который вырос еще при могущественном деде. Игорь не был ни жаден, ни властолюбив. Но его мир, надежный, спокойный, где он чувствовал себя в безопасности, — разрушился. Дед умер, житейские и денежные проблемы уже не решались как по мановению волшебной палочки, у матери рушилась личная жизнь, бабушка с тетей не захотели остаться там, где уже не были избранными.

Друзья из той среды, где он вырос, почему-то сохранили и свой достаток, и статус. Появилось много соблазнов, а деньги почему-то надо было все время просить у матери, которая сама находилась не в лучшем психологическом состоянии. Наверное, кто-то предложил что-то куда-то доставить. Он доставил, — появились деньги, — потом еще. Игорь был достаточно умен, чтобы не влезть в наркотический кошмар самому, — но почему бы не заработать, чтобы соответствовать своему окружению? Это немного прибавило уверенности. Уверенности и, — главное, — понимания, что теперь придется создавать свой собственный мир и положиться уже не на кого. Потом арест. Еще большее одиночество. Мать делала все, что могла, — но это уже не давало ощущения защищенности и опоры. Он уже выживал в этом мире сам. И создавал свой собственный мир, где чувствовал себя увереннее. В этом его мире все должно было делаться хорошо.

Он прекрасно учился в университете, уже под именем Константина Кротова. Прекрасно работал. Видимо, это вы, Ольга Олеговна, посоветовали ему устроиться на волжский завод Резникова, — хотя это неважно. И уже там его заметил Арсений Андреевич и привлек к работе в своих петербургских офисах. Хорошо работать, учиться входило в его понимание мира. Мне кажется, что все, за что он брался — он принимал в круг своей ответственности и отвечал за нее. Иначе не брался. Он сам отвечал теперь за свой мир, никому не доверяя, ни на кого не полагаясь. Дикий зверь охраняет свою территорию. Здесь, в его мире — все в порядке. Здесь он спокоен и уверен в себе. И полагается только на себя. Только на себя. У Константина глаза существа, охраняющего свою территорию. И, что очень важно, ответственного за нее.

Но, видимо, уверенности, покоя не хватало. Зыбкость этого его мира была налицо — он зависел от начальников, обстоятельств, случая. Это было невыносимо. Ощущение незащищенности, страх, что мир может опять сломаться в один момент — и он будет бессилен что-то изменить, — мучали его. Деньги всегда несут большую независимость. Возможно, он раздумывал о своем бизнесе, возможно, просто хотел уехать. Но, хотя и зарабатывал прилично, — на свое дело денег нужно явно больше. Может, в этот момент кто-то подвернулся, — вероятно, даже из старых знакомых, — предложил очень хорошие деньги. Я не знаю, как это случилось. Но случилось. Я еще раз повторю — это только мои предположения. Ольга Олеговна с легкостью опровергнет их, если захочет.

— Ольга Олеговна! — умоляюще выкрикнула Светлана.

Ольга Олеговна не изменила ни позы, ни выражения лица.

Я очень устала и присела на ступеньку лестницы.

— Вы отдали уйму денег, Ольга Олеговна, все, что оставил отец, — целое состояние, — чтобы сделать сыну новую судьбу. А ему нужен был хороший врач, психиатр, психолог, просто любящая семья. Как же вы этого не поняли!

— Но Константин спас Лизу, — тихо произнес Резников.

И, помолчав, добавил:

— Я боюсь своих догадок.

Я повернулась к Резникову.

— Вы, наверное, уже и сами поняли, что было причиной нападения на Лизу. В этот день Марфа Андреевна передала Лизе в дар фамильное ожерелье Шаховских. Ольга Олеговна тоже уехала в тот самый день. Ее поезд тронулся, когда вы еще были здесь, в усадьбе. О причинах приезда Анны Витальевны не знал никто. Впрочем, возможно, кое-что знали вы, Сеня?

— Я догадывался, что старушки что-то затевают, — откликнулся Семен, пожав плечами. — Я слышал, как они шептались, когда я починял какую-то мелочь на кухне у Анны Витальевны. Я слышал слова «нотариус», «такси», «дар». Я почему-то решил, что речь идет о квартирах, что они собираются переоформить свои квартиры на Арсения Андреевича или Лизу. И, когда они приехали, не очень-то удивился; но было немного странно, что такую, в общем-то, нередкую процедуру внутри семьи потребовалось оформлять таким торжественным способом. Мы еще посмеялись с Зоей, — решили, что у Анны Витальевны какая-то очередная блажь. Старушки вполне крепкие, а наследство и так перейдет ближайшим родственникам.

— Сеня! — возмущенно воскликнула Зоя.

— Простите, Арсений Андреевич, — Сеня просек свою бестактность, смутился и покраснел. Правда, Резников не обратил на отклик Семена никакого внимания и продолжал внимательно смотреть на меня, ожидая продолжения моих рассуждений.

— Я так и предполагала. Итак, Ольга Олеговна уехала. Уехала ухаживать за пожилой матерью, пока сестра находилась в больнице. Но полиция установила, что ваша сестра, Ольга Олеговна, вообще не обращалась к врачам. Зачем вам было обманывать хозяина при такой, в общем-то, естественной просьбе — отпустить повидаться с матерью? Но если бы вы попросили именно так, — то Арсений Андреевич мог бы настоять на том, чтобы отложить на несколько дней или даже недель ваш отпуск. В преддверии запуска нового производства было очень много работы у всех, в том числе и у секретарей; и заниматься поиском экономки на временную работу было совершенно некогда. И вы не смогли бы отказать. Но надо было снова спасать сына. Полагаю, вам срочно надо было ехать и попытаться убедить сестру дать вам денег из той доли, которая досталась ей после смерти отца. У вас не было другой возможности найти такую сумму.

И вы уехали. Уехали именно в тот день, когда Анна Витальевна и Марфа Андреевна настояли на приезде, чтобы передать в дар Лизе ожерелье Шаховских. О целях их визита заранее не знала даже семья. Но потом кто-то узнал! Кто-то узнал, что именно в этот единственный день у Лизы на руках будут ключи и код от сейфа. Потом она просто передаст все это благотворителю или спрячет в сейфе.

Я не сомневалась, что именно наличие ключа и кода на руках, вернее, в сумочке Лизы и было причиной нападения на нее. Именно нападения, — поскольку нападать можно разными способами. Но для этого кто-то должен был это знать. Кто!? Я долго не могла догадаться. Первыми, конечно, попадали под подозрение служащие в доме. Потом нотариус и охранник. Но служащих — всех, кто был этим утром в усадьбе — видели уходящими из усадьбы жители Мёдушей. День нотариуса и охранника был прослежен полицией по часам. Кроме того, нотариус — это старый друг семьи, который, если бы захотел, имел бы более надежные способы обогатиться за счет драгоценностей Шаховских. То же самое ожерелье один раз даже хранилось у него. Соседей Марфы Андреевны однажды обворовали, — и она стала бояться держать его дома. Передала нотариусу, пока решала, что же ей с ним делать.

Охранник работает в банке уже не менее десяти лет, и, если бы у него были преступные помыслы, он давно бы уже нашел способ их реализовать. Впрочем, я могу и ошибаться, — но в любом случае, полиция не нашла ни одной зацепки, — хотя до сегодняшнего момента на подозрении полиции находятся все.

— Вы же говорили, что полиция отказалась открывать дело, — раздался голос Светланы.

— Обстоятельства изменились. Были обнаружены наркотики, — и исчезновение Лизы уже не рассматривалось как глюки стареющей дамы. Хотя, — надо признаться, — они не очень-то были увлечены расследованием под кодовым названием «женщина в парке». А скорее, мне сообщали далеко не все из того, что я хотела бы услышать.

Арсений Андреевич поднялся со стула и медленно заходил по холлу прихожей.

— И все же мне кажется маловероятным, чтобы кто-то мог узнать о том, что Лиза будет некоторое время держать в своей сумочке ключи от сейфа банка именно в этот день. Очень трудно организовать за пару часов это самое нападение, — с учетом того, что Лиза ни разу не должна была остаться одна. Слишком много случайностей могло произойти. Скорее, старушки проговорились, впрочем, это тоже не сильно что-то меняет.

— Вы рассуждаете как бизнесмен, Арсений Андреевич. А люди, находящиеся в отчаянном состоянии, хватаются за соломинку. Я рассуждала так же, как вы. Понимание совершеннейшей несуразности любого предположения, которое приходило мне в голову, вводило меня в ступор. Кто мог знать заранее о планах княгини, кто мог знать заранее о том, что в сумочке Лизы некоторое время будет ключ к огромному богатству? Именно заранее, поскольку, — как вы и предположили, — за пару часов трудно организовать что-то, претендующее на успех. Так же, как и вы, я не учитывала, что в случае чрезвычайном люди ведут себя неподвластно логике. Но тогда под подозрение попадают и все те, кто мог узнать о цели посещения старушками Мёдушей именно в момент их приезда. Правда, и тут зацепиться было не за что: ведь всех работающих в усадьбе видели жители деревни, когда те покидали усадьбу, — я замолчала. Силы стремительно покидали меня. Возбуждение этого утра не прошло даром. И хотя сейчас я не волновалась, говорить было все труднее. Я попросила Зою принести мне воды. Стремительность, с которой Зоя исполнила мою просьбу, меня не удивила, — я хорошо представляла, что творится сейчас в ее душе.

Немного собравшись, я продолжила:

— А ответ у меня был давно. Просто я его не видела, пропустила мимо. Непростительная невнимательность. Катенька, внучка бабы Ани, видела Ольгу Олеговну, проходившую через деревню. Но дело в том, что проходила Ольга Олеговна не утром, а в середине дня. Катенька сказала: «Мы как раз обедать собирались». А обедают они с бабой Аней часа в два. И только поняв, вернее предположив, что попытка ограбить Лизу могла быть предпринята спонтанно, я вспомнила эту фразу.

— Где же вы были до двух часов? — обратилась я к экономке, не рассчитывая, впрочем, на ответ. — Полагаю, вас заинтересовал визит двух дам. Время до поезда у вас было. Подготовив все необходимое к приему, вы не вышли из дома, как остальные, а задержались под каким-то предлогом. Затем спрятались под лестницей, в кладовой. Гостиная и кухня — это открытое пространство, все разговоры на втором этаже прекрасно слышны на первом, если стоять у лестницы, просто выйдя из кладовой. Вы все услышали, все поняли и все передали сыну. Сами вы задерживаться не могли, рассчитывать на этот вариант можно было только как на нечаянную удачу. Деньги сестры были надежнее, — хотя, казалось, чего проще: выхватить сумочку у молодой девушки. Но вы понимали, что Лиза все время на виду. И просто сообщили сыну о еще одном возможном варианте достать нужную сумму. Стоимость ожерелья без сомнения значительно превысила бы долг, и оно могло быть легко принято в качестве компенсации за утерянный груз.

— Константин находился на ферме с середины дня до позднего вечера! — опять откликнулась Светлана, но уже не возмущенно, а печально и устало.

— Светлана! — тут уже возмутилась я. — Я же не претендую на истину в моем рассказе как на последнюю инстанцию. Знаете ли вы, как трудно существовать с видением умирающей в парке женщины, которую никто не ищет, и искать не хочет?! Как выматывает жить с бесконечными подозрениями и сумятицей в голове, постоянно пытаясь найти схему, в которую бы уложились все события и факты, разрозненно толпящиеся в мозгу?! И только сегодня у меня все сложилось. Все необдуманно, неточно, — и, возможно, неверно. Этого обычно и говорить-то нельзя, — но так сложились обстоятельства. Вы же сами видели!

И тут мне опять помог Резников.

— Светлана, — он подошел к своему секретарю и отечески погладил ее по плечу. — Сварите-ка всем нам кофе, очень вас прошу, — ласково попросил он.

Но эта ласка Арсения Андреевича принесла неожиданный результат. Несокрушимый секретарь хозяина разрыдалась и уткнулась ему в плечо. Зоя мгновенно вспорхнула, сбегала на кухню и принесла Светлане воды. Сеня как-то бессильно упал на стул, на котором только что сидел хозяин. Даже Ольга Олеговна, не сходя с места, подняла голову и вопросительно посмотрела на Светлану.

Светлана вскинула голову, помогая себе собраться. Обеими руками растерла лоб, поправила волосы и спокойно сообщила:

— Все в порядке. Сейчас будет кофе.

Она отправилась на кухню, а мы молча смотрели ей вслед. До меня наконец-то дошло понимание, сколько судеб я сейчас переворошила, сколько надежд разрушила. При этом совершенно бездоказательно, безответственно — а, следовательно, безнравственно. Возможно, можно было придумать что-нибудь еще, чтобы задержать Ольгу Олеговну с сумкой в доме, или хотя бы просто позвонить в полицию. Непростительное неблагоразумие! По крайней мере, можно было ограничиться рассказом о том, что в сумке наркотики. Хозяин уже сам позаботился бы, чтобы до приезда полиции никто бы не покинул усадьбу.

Но внезапно сложившаяся мозаика возбудила меня больше обиды, да и от обиды хотелось оправдаться, и… впрочем, какие уж тут оправдания.

Мне больше не хотелось говорить. Всем все ясно; а детали еще уточнять и уточнять. Но не тут-то было…

— Константин, и правда, находился на ферме, — задумчиво продолжил разговор Арсений Андреевич. — Это я вызвал его — вытащить Лизу из парка. Он был значительно ближе, чем я. Что он, собственно, и сделал. И заподозрить его в том, что нападение на Лизу — это его инициатива, очень трудно. Да и его связь с этим мерзким грузом… Мне нелегко поверить в это: у меня было множество случаев убедиться в его преданности. Хотя я допускаю, Алиса Аркадьевна, что ваш взгляд значительно более беспристрастный. Я признаю за вами определенное мужество, которое вы проявили, чтобы высказать нам этот взгляд, — хотя даже вы понимаете: все это совершенно бездоказательно. Но здесь есть человек, который может опровергнуть ваш рассказ, и предложить нам другую версию того, почему героин оказался в усадьбе и в сумке, которую она выносила.

Ольга Олеговна, вы можете нам что-нибудь разъяснить? — хозяин уже напрямую обратился к экономке.

Ольга Олеговна, наконец, вышла из оцепенения. Она подняла голову и взглянула на хозяина.

— Абсолютно все услышанное — выдумка этой дамы, — глухо проговорила она. Я предполагала, что за годы службы я заработала право использовать остатки стройматериалов, которые все равно надо было выбросить, для своего дома. Я попросила Зою сложить все в эту сумку. Откуда я знала, что там героин. Может, это она его туда подложила?

Зоя тихо ойкнула и опять сползла по стенке. Сеня вскочил со стула, дернулся по направлению к ней, но что-то его остановило, и он опять медленно опустился на стул.

— Возможно, и так. Зоя, — обратилась я к ней, — а что вы делали в кладовой позавчера? Вы были очень встревожены. Почему?

Зоя молчала, опустив голову.

— Не бойтесь, Зоя, — как можно мягче сказала я. — Что вас беспокоит? Это вы собрали сумку для Ольги Олеговны?

Зоя молча кивнула.

— Почему вы положили туда именно пакеты с гипсом? В кладовой есть и банки с краской, даже не открытые, и бутылки с растворителями, кисти, рабочие перчатки, пленки для укрытия от строительной пыли и еще много добра, оставшегося после стройки и отделочных работ. Почему вы взяли только открытые мешки с гипсом?

Зоя молчала. Она была напряжена и казалась чем-то напуганной, что было совершенно непохоже на нее. Сеня подошел к ней, погладил по плечу. Она резко одернулась.

— Оставьте ее! — резко повернулся ко мне Сеня. — Надеюсь, ее вы ни в чем не обвиняете? Пусть даже и в ваших видениях.

— Ну, почему же! — подала голос Ольга Олеговна. — Я не одна работаю в этом доме. Что же мне за всех отвечать только потому, что в сумку положили не то, что надо!

Возмущение, похоже, помогло Зое преодолеть непонятный ступор, и она воскликнула:

— Ольга Олеговна! Вы же еще из поезда позвонили мне и попросили посмотреть, не выбросили ли остатки стройматериалов из кладовой! Меня удивило, что вы просили сделать это незаметно для всех. Как будто хозяин пожалеет для вас — особенно для вас! — какие-то остатки. Я даже сказала вам, что он сам просил Алису Аркадьевну все там убрать и выбросить. После этого вы попросили проверить, сохранился ли гипс в мешках. Он вам зачем-то ужасно был нужен! Мне было очень противно скрыто что-то проверять, я совершенно не понимала зачем, — но я не могла вам не помочь! Я предположила, что вам неудобно просить о такой ерунде; может, вы боялись показаться мелочной, может, еще что-то; короче — я не знала, что и думать; но вы были такая потерянная перед отъездом, мне было вас очень… В общем, я согласилась. А сегодня утром вы попросили меня сложить в сумку эти пакеты и вынести к вам, вот и все! Что же вы сейчас-то говорите! — Зоя почти кричала, слезы катились градом по ее щекам.

— А где вы взяли ключ от кладовой, Зоя? — поинтересовалась я.

— Ольга Олеговна сказала мне, где он лежит, — помолчав, и уже спокойнее ответила Зоя. — В нижней кладовой в пустой банке.

В это время в прихожую вошла Светлана, держа на подносе несколько чашек с дымящимся кофе. Она поставила поднос на банкетку и отошла к к своему месту — к двери в офис. Приглашать кого-то присесть и попить кофейку было совершенно неуместно. Хозяин подошел к банкетке, взял две чашки и подошел ко мне.

— Так кто же пытался выхватить сумку у Лизы? — протягивая мне дымящуюся чашку, произнес хозяин.

— Я не знаю, — призналась я. — Предполагаю, что у Константина были сообщники. В любом случае он не мог показаться на вечере сам: Лиза бы несказанно удивилась, что он там делает. Это было бы совсем неразумно. Константин не собирался, видимо, ничего менять в своей жизни в ближайшее время, — «засветиться» не входило в его планы. Там же был кто-то еще в парке, кроме него. Какой-то человек, который искал сумку, когда сам Константин нес Лизу к машине.

— Он сказал, что это его хороший приятель, хотя, — уже позже, — я подумал о том, что никогда не видел около него никаких приятелей, и он никогда о них не рассказывал. Но тогда я подумал, что слишком невнимателен к своим сотрудникам, и попытался исправить это. Как-то при случае я спросил у него, как он проводит свободное время, куда ездит отдыхать. Но он ушел от ответа, как-то отшутился…

Я вздохнула. В этой истории еще очень много непонятного, и одна из загадок — почему Арсений Андреевич ничего не говорил о Лизе, фактически прятал ее в клинике. Но спрашивать напрямую я сейчас остерегалась. И так наворотила дел. Пора было вызывать полицию.

— Как бы то ни было, но ключ и код исчезли из сумки Лизы, — продолжил хозяин, — а ожерелье до сих пор в банке. Возможно, вы все-таки ошибаетесь, Алиса Аркадьевна. По крайней мере, по отношению к Константину.

Он отхлебнул свой кофе, и отошел от меня. Похоже, он все-таки мне не очень поверил.

— Ожерелье в банке, потому что код от ячейки у меня! — воскликнула я. — Книжка Лизы, в которую он был вложен, выпала из сумки, когда Лиза упала, и Мартин потом книжку нашел. А на следующий день я видела, как Константин тщательно обыскивает то место, где лежала Лиза.

Арсений Андреевич обернулся.

— Как вы вообще все это слушаете! — тут вдруг подала голос экономка. — Это сплошное вранье, домыслы, помыслы. Я больше слушать это не намерена.

Она развернулась по направлению к выходу, даже не попытавшись взять сумку.

— Стойте, остановите ее! — испугавшись, что она сейчас уйдет, воскликнула я. — Надо дождаться полиции. Если вы тут ни при чем, я первая буду просить у вас прощения, — но сейчас надо подождать.

— Еще чего! Меня даже здесь не было, пока вы тут хозяйничали. По какому праву вы вообще тут командуете?! И не сомневайтесь, — я подам на вас в суд за клевету, просьбой о прощении не обойдетесь! Я вас засужу!

Она быстрым шагом направилась к выходу. Я бросила умоляющий взгляд на Арсения Андреевича. Он посмотрел на Сеню и кивнул. Но Сеня не успел сделать ни шагу. Дверь внезапно распахнулась, — и майор Иван Авдеевич Пряха, собственной персоной, в бронежилете и прочей боевой раскраске, образовался в проеме двери. За ним маячили два дюжих молодца в аналогичном облачении, мало отличимых друг от друга. Их появление было настолько неожиданным, что все опешили, — и я прежде всего. Первой возникла мысль — кто же успел незаметно вызвать полицию. Ну не с елок же слезли, в самом деле. Второй вопрос — почему молчали собаки. «Их убили!» — бестолково подумала я в ужасе и крикнула:

— Где Мартин! Мартин где!

— Во дворе сидят с нашим кинологом, — собачью тушенку уминают, по двести рублей банка! Чтоб я так жил! — раздался знакомый голос.

В проеме двери нарисовался полковник Громов, в обычной форме, без бронежилета, оружия наперевес и прочих брутальных штучек. И даже казался еще более уставшим, чем обычно, — чуть ли не шаркал, входя в дом.

Не глядя на меня, он подошел к Резникову, представился и вежливо, но довольно сухо произнес:

— Резников Арсений Андреевич, мы вынуждены провести у вас обыск. У нас есть сведения, что в доме хранятся наркотические вещества.

Хозяин пожал плечами:

— Ищите… Рекомендую начать с этой сумки. — Он указал на баул, все так же стоявший около Ольги Олеговны.

Только сейчас я обратила внимание, что баул находился значительно дальше от нее, чем в момент, когда я подняла этот шум. В запале разговора никто не заметил, что она незаметно отодвинулась от сумки на довольно приличное расстояние, — настолько приличное, что слово «около» уже, пожалуй, не соответствовало истине.

Несмотря на шок, вызванный появлением полиции, я испытала облегчение. Действо кончилось. Можно уже ничего не говорить и ни о чем не беспокоиться.

Впрочем, кончилось, возможно, еще не все. Ко мне подходил полковник Громов. Подошел. Ничего не говорит. Вид печальный и злой одновременно.

— Ну, что же вы, Алиса Аркадьевна, — наконец произнес он.

Представляю, чего ему стоила эта сдержанность. Как хорошо, что я не служу под его началом.

— Мы же с вами совсем о другом договаривались. Вы практически сорвали операцию. Кротов исчез.

— Как же он узнал! — с удивлением подняла я на него глаза.

— Ну, кинуть СМС с одним словом «Беги!» не занимает много времени. Ольга Олеговна нашла время сделать это незаметно, пока вы тут раскладывали свои пасьянсы.

— Делала что могла! — возмутилась я такой несправедливости. — Откуда вы знаете, что я тут раскладывала! И как вы вообще тут появились? — вдруг удивилась я.

Громов взглядом показал на брошку, приколотую у меня на свитере.

Мама дорогая! Я совсем забыла про эту штучку. Вполне возможно, если бы я о ней вспомнила, — дело бы приняло совсем другой оборот. По крайней мере, пощадила бы свои нервы и сэкономила бы себе пару лет жизни. О, я несчастная! Так и помру дурой!

Неоднократно сдерживаемые за последние пару часов слезы предательски поползли по щекам. Как противно! Как противно! Теперь я видела, что натворила. Ну, куда я лезу, уже залезла! Даже если я и забыла про брошку, можно было бы просто позвонить! От меня не требовалось большего! Пинкертониха несчастная! Еще немного, и я бы завыла в голос.

Я ринулась к выходу. Меня никто не останавливал. Не оглядываясь, я выскочила из дома, крикнула Мартина, прыгнула в машину и покинула усадьбу. В машине я дала волю рыданиям, — чем несказанно удивила Мартина, который завыл вместе со мной. Ехать в таком состоянии было, конечно, невозможно. Две воющие твари в одной машине, у одной из которых полностью залиты водой глаза, резко ухудшая видимость — это уже слишком. Я выскочила из Мёдушей на трассу и, проехав немного, остановилась на обочине.

Когда я немного пришла в себя, я заметила взгляды из проезжающих встречных машин. Одна из машин даже замедлила ход, и две мужские личности внимательно смотрели на меня. И правда, несколько странно стоять на практически пустой трассе в середине буднего дня и заливаться слезами. Еще хуже, чем ехать. Я вытерла нос и поехала домой. Завтра воскресенье, надо как-то вытерпеть; а потом на работу — и все станет легче, все войдет в обычную колею; приключение закончилось.

Конечно, еще не все детали понятны в этой истории: непонятно, почему Резников скрывал Лизу, почему Ольга Олеговна решила забрать сумку именно сегодня. Скорее всего, она все-таки привезла деньги, покрывающие потерянную партию. Но все эти детали почему-то перестали меня волновать. Лиза жива, и слава Богу! Эпилог меня не интересует, и его явно не будет.

ЭПИЛОГ

Воскресенье я провела на диване в каком-то забытьи, — иногда засыпая, иногда пытаясь читать. Периодически вставала, чтобы что-то съесть или накормить зверье. В понедельник и правда стало легче. Я поехала на работу, — втянулась в привычные дела; и к концу дня уже возникали периоды, когда мерзкое чувство сотворенной глупости становилось почти незаметным. Никто мне не звонил, и казалось, что все на самом деле вошло в свою колею. Однако странное ощущение сиротства, вырванности из привычного ритма неприятной аурой окружало меня, и у самой вызывало удивление: как это я решилась на такое приключение.

В определенном возрасте обычная колея жизни, ежедневная рутина, отсутствие потрясений и всевозможных приключений — покойность, одним словом, — одна из составляющих счастья. Может, и не для всех, но для большинства — точно. Для животных привычный ритм жизни особенно важен. Корм, прогулки в определенное время и присутствие хозяина — это и есть счастье и покой.

Поэтому, когда я вернулась с работы и получила свою порцию восторгов по этому поводу, мы с Мартином честно пошли гулять! Оберегая свое только-только восстанавливающееся душевное равновесие, в парк мы не пошли, — а, выйдя через маленькую калитку, выходящую в переулок, двинулись в сторону университета по этому самому узкому переулку вдоль моего дома, который соединял две параллельные улицы. Людей тут не было, и я сняла поводок, чтобы дать Мартину побегать. Пес тут же удрал вперед и залез в кусты, выискивая что-то важное собачье. Было тихо, темно и довольно тепло. Уже совсем скоро придет весна, начнутся работы на участке; кошки и Мартин будут оставаться на день во дворе и встречать меня уже у калитки. Надо будет заехать за удобрениями, посмотреть, почем нынче грунт в мешках для подсыпки под розы, купить новый секатор; на майские праздники приедут дочка с внучатами — помогать… Я с головой ушла в приятные мысли…

Задумавшись, я не заметила, что Мартин, бежавший впереди меня, остановился, развернулся и пристально смотрел в мою сторону, нюхая воздух. Я крикнула:

— Ну, что, Мартин? Неужели уже домой захотел? Гуляй, гуляй…

Но пес не среагировал. Я удивилась:

— Что такое, дорогой? Ну-ка, беги ко мне!

Мартин стоял как вкопанный. Я насторожилась и обернулась.

Ко мне быстрым шагом приближался человек, силуэт которого был мне до боли знаком. Волна страха превратила меня в каменного истукана. Я не могла даже окликнуть Мартина, — да это и не дало бы ничего. Мартин не умеет видеть зло в людях. Но это зло приближалось ко мне быстрым шагом. Оно настигло меня, обхватило как клещами и занесло надо мной руку, в которой сверкнуло что-то стальное. Последнее, что я увидела — как добрейший и безобиднейший Мартин мчался ко мне в полном молчании, морда была искажена каким-то волчьим оскалом, из пасти текла слюна, полные ненависти глаза казались мутными. Пес сделал резкий прыжок; что-то ударило меня в грудь, и я провалилась в темноту.

*

— Алиса Аркадьевна, к вам опять гости, — торжественно и недовольно, как обычно, объявила моя сиделка Люся, просунув голову в дверь моей палаты.

Ее недовольство можно было понять. В клинике Вадима Озерникова были строгие правила, и на посещение нужно было получать разрешение от лечащего врача. За любые нарушения отвечала сиделка, — но даже если посещение было одобрено, сама Люся их явно не одобряла.

Первыми меня посетили полицейские. Громов и Пряха появились в палате, когда я еще не очень понимала, что со мной произошло. То есть я уже знала, что получила удар ножом в грудь, — но собака набросилась на нападавшего, сбила в сторону и ослабила удар, благодаря чему я осталась жива и даже не очень пострадала. По крайней мере, жизни моей ничего не угрожало. Ранение оказалось не опасным, но были потревожены сосуды, какие-то нервные окончания, задета кость, что привело к необходимости операции и длительного восстановления. Так, не ощущая сильных болей, и вполне способная двигаться, я была прикована к больничной койке, и за моей неподвижностью внимательно следила ответственная Люся.

Правда, я еще заработала сильнейшее нервное потрясение, из которого выходила гораздо тяжелее. Скорее всего, именно этому я была обязана строгим ограничением моей подвижности. «Физический и душевный покой прежде всего», — не уставал повторять мой лечащий врач при каждом осмотре. Я догадывалась, что вовсе не Люся, а лекарства являлись основным гарантом моего физического и душевного покоя.

Пряха с Громовым поведали мне, что уже через десять минут после моего бегства из усадьбы за мной было организовано наблюдение с целью охраны. Эти личности мужского пола, встреченные мной по дороге домой из Мёдушей, и были теми самыми охранниками. Весь понедельник, пока я была на работе, мне на участке ставили камеры, которые я, понятно, не могла увидеть в темноте, вернувшись с работы. Но охрана допустила оплошность из-за того, что я вышла не с центрального входа на участок, который был под наблюдением, а из маленькой калитки прямо в темный переулок, для наблюдения за которым просто не успели установить камеры.

Излагал в основном Громов, Пряха издал только один звук — что-то между бурчанием и рычанием — когда Громов, явно сдерживаясь, говорил об «оплошности». При этом полковник не преминул язвительно добавить:

— С вами, Алиса Аркадьевна, ничего нельзя предусмотреть заранее.

Я благоразумно промолчала.

Свирцев-Кротов был задержан через несколько секунд прямо на месте нападения. Иначе он, возможно, добил бы и меня, и Мартина. Он пытался оказывать сопротивление, — но самым сложным при его задержании оказалось оторвать от него пса. Как выяснилось при проверке телефонных переговоров и сообщений, Ольга Олеговна успела переслать значительно больше информации, чем слово «беги». Как этого никто не заметил — совершенно непонятно.

Мои мимолетные предположения о возможном психическом нездоровье Игоря Свирцева подтвердились. То хрупкое душевное равновесие, которое могло бы сохраниться надолго, — не ввяжись Константин в авантюру с наркотиками, — постепенно сходило на нет. Потрясение от потери партии, неудачные попытки раздобыть денег, а в дальнейшем и понимание, что все раскрыто, довершили дело: Константин перестал контролировать свои действия. Сразу после моего ухода именно Ольга Олеговна рекомендовала срочно установить наблюдение за мной, поскольку предполагала психический срыв у сына. Она давно видела его приближение и делала все, чтобы предотвратить его. Она всеми силами помогала ему, надеясь, что, если он сможет сдать партию, напряжение уляжется и не дойдет до точки невозврата.

Один раз после зоны Константин, тогда еще Игорь, уже пережил подобный кризис. После нескольких месяцев лечения в частной клинике его здоровье удалось стабилизировать. Мать сделала ему новые документы, и Игорь Свирцев бесследно исчез, превратившись в Константина Кротова. Именно на это лечение, новые документы и были потрачены все деньги, оставшиеся от бывшего хозяина района.

Суда над Кротовым не будет, он помещен в лечебное учреждение. Он замкнулся и показаний не дает.

Ольга Олеговна активно сотрудничает со следствием. Удалось найти и задержать сообщника Кротова в деле нападения на Лизу.

На мой вопрос, — удалось ли выйти на лабораторию и схемы транспорта героина, — Громов уклончиво ответил, что следствие продолжается. И я поняла, что мне уже не доверяли. Видимо, моя непредсказуемость произвела на них впечатление. А что они хотели от нервической дамы, в самом деле! Брались бы сами — я бы сейчас не лежала здесь с ножевым ранением и полной вялой апатии головой.

Впрочем, даже эти мысли были сонными и не вызывали никаких эмоций.

Полковник рассказывал мне подробности произошедших событий сухим официальным тоном. Я лежала в своей уютной апатии, вяло внимая. Вдруг Громов встал, подошел ко мне, наклонился и неожиданно взял мою руку и поцеловал ее. Даже мои лекарства не смогли предотвратить шока от его поступка. Я взглянула на Громова в полном изумлении.

— Мы очень благодарны вам, Алиса Аркадьевна. И я лично. Вы даже не представляете, как вы нам помогли. Мы годами пасли бы эту свору курьеров, если бы вы остановились после того, как увидели тело женщины в парке. Я выражаю вам благодарность от имени нашего руководства, — Громов опять перешел на официальный тон, — и хочу вам сообщить, что вы представлены к премии за мужество и настойчивость при оказании помощи следствию. Спасибо вам.

Пряха двинулся было к моей койке, но, видимо, изумление в моих глазах он принял за что-то другое и остановился на полпути.

Изумление схлынуло, опять сменившись полной апатией. Лекарство все-таки победило.

— Обращайтесь, ежели что… — произнесла я почти сонно.

Полицейские потоптались еще немного и ушли. Я мгновенно заснула.

Потом меня посетили Марфа Андреевна с Анной Витальевной, которые по каким-то неведомым причинам обошлись безо всякого разрешения. Чем они обаяли строгую Люсю, трудно предположить; но надолго этого обаяния не хватило. После того, как я выслушала некоторое количество сокрушений по поводу «куда смотрит полиция» и «до чего довели бедную девочку», — княжеские особы были выставлены сиделкой, невзирая на титулы.

Дочка бывала редко — она с детьми сидела у меня в доме и пасла котов и Мартина. Поскольку клиника находилась на другом конце города, а детей в клинику не пускали, ей было затруднительно приезжать, оставляя и их, и зверье надолго.

Без разрешения никого не пускали, но и каждого «разрешенного» гостя Люся встречала очень нелюбезно. Вот и сейчас, демонстрируя свое недовольство, она только приоткрыла дверь, жестко удерживая ее за ручку, — и новым гостям пришлось протискиваться, с опаской поглядывая на нее.

В палату входил Арсений Резников с букетом цветов. За ним просочились Зоя, Сеня и очаровательная, но очень бледная девушка, в которой я без труда опознала Лизу.

Я как зачарованная смотрела на Лизу, стараясь узнать в ней черты той девушки, которую несли как мешок сквозь снегопад. Бедная, бедная, сколько ей пришлось пережить… Я как-то внутренне потянулась к ней: мне хотелось ее обнять, поцеловать, успокоить — и успокоиться самой. Все хорошо, все кончилось хорошо!

Возможно, она почувствовала что-то похожее, — потому что быстро шагнула ко мне, опустилась на колени перед койкой, страстно обняла меня и расплакалась. Я как будто давно ждала этого, — слезы потоком потекли из глаз. Свободной рукой, не стянутой бинтами, я обнимала ее, — и мы обе рыдали, восстанавливая наши собственные миры, привычная гармония которых была прервана чем-то случайным и недобрым, что теперь сгинуло; раны заживали, мир снова восстанавливал свои краски. И краски эти восстанавливались в гораздо более ярком их воплощении. А может, просто на фоне тьмы все кажется ярче.

Нам никто не мешал. Даже строгая Люся тихонько вышла, закрыв дверь…

Сама Лиза совсем недавно покинула эту клинику. Ее накачали наркотиками, — сначала на благотворительном вечере, добавив что-то в ее бокал, — а потом и в машине, когда везли к отцу. Забрав Лизу у Константина, Резников сам отвез ее в клинику. В больнице были обнаружены следы от укола. Доза была не убойная для наркомана, но непривычный организм девушки не выдержал: Лиза впала в кому. Мало того, преступники распороли подкладку ее шубки сначала в поисках кода — ключ в сумке они обнаружили сразу — а потом заложили под подкладку некоторое количество пакетиков с разовой дозой наркотика, стремясь представить Лизу распространителем этого зелья. Видимо, чтобы попытаться переключить с себя на Лизу или ослабить на время внимание возможного следствия.

В больнице наркотики были обнаружены. Резников не мог предположить ничего подобного, поэтому не осматривал шубу дочери, отдавая Лизу на попечение врачам. Директор клиники, Озерников, был обязан доложить о факте нахождения у пациента наркотиков полиции; но Арсений Андреевич уговорил его отложить этот момент до выхода Лизы из комы. До того момента, когда Лиза смогла бы сама что-либо объяснить. Озерников долго сопротивлялся — его могли лишить лицензии и клиники. Но в итоге уступил другу, вернее, его горю, введя строжайшую секретность. О нахождении Лизы Резниковой в клинике знал только он и единственная сестра-сиделка, которая ухаживала за ней. Официально здесь не принимали по «скорой», поэтому обязанности ночного штата приемного покоя выполняли дежурные врачи, — в данном случае Лизу принимал сам доктор Озерников. Лиза была оставлена в клинике под вымышленным именем. Кроме того, не понимая, из-за чего Лиза попала в такую переделку, Резников просто боялся за ее безопасность, и соблюдение секретности как нельзя более устраивало его.

Лиза вышла из комы за несколько дней до моего злополучного выступления в усадьбе, — но говорить ей было еще трудно; поэтому к моменту, когда Лиза смогла бы что-то рассказать, рассказывать уже почти ничего не требовалось. Выписали ее несколько дней назад, когда я еще отходила от операции и почти непрерывно находилась под действием лекарств.

Скорее всего, лечение принесло, наконец, результаты, — и реакции моей нервной системы стали удовлетворять врача; но мне казалось, что именно после встречи с Лизой все ушло в прошлое, и я действительно пошла на поправку.

Еще через неделю я упросила Озерникова выписать меня. Могу себе представить, во что обходилось Резникову мое содержание здесь даже с возможными скидками по знакомству. Надо признаться, что я просила выписать меня пораньше не потому, что меня сильно беспокоили расходы Арсения Андреевича. Я просто почувствовала себя опять живой и стремилась поскорее вернуться туда, в жизнь. Я была уверена, что теперь это было бы лучшим лечением. Мне удалось убедить в этом Вадима Анатольевича, и через пару дней он меня отпустил.

Я никому не сообщала, — не хотелось никого беспокоить. Не хотелось шума и суеты, пусть даже и радостной.

Я спустилась с крыльца больницы прямо на аллею окружавшего ее парка. Прекрасная весна правила миром! Солнце — блистающее, яркое, улыбающееся, радостное, поющее, танцующее — обнимало меня и щекотало мне нос. Тугой теплый ветер весело толкался и заигрывал. Я раскинула руки, подняла голову и рассмеялась. Солнце ослепило меня, я зажмурилась. А когда открыла глаза, то в конце аллеи увидела двух белобрысых ангелов с огромными крыльями за спиной, которые неслись ко мне в распахнутых пальтишках, что-то громко крича и размахивая букетиками совершенно растрепанных несчастных тюльпанов. Дочка еле поспевала за ними, а впереди всех огромными прыжками мчался мой спаситель — лабрадор Мартин. Теплая волна захлестнула меня с головы до ног. Я закрыла глаза. Стой, мгновенье, стой!