Отец

Нет, никого на свете я всё-таки не люблю так сильно, как папу. Я буду его любить всегда.

Никогда я не сделаю ему никакой неприятности, никогда не подумаю о нем дурно.

Валентин Катаев

Мальцев Пётр Федорович родился летом 1894 года в городе Бузулук. Он был младшим среди двух братьев и двух сестёр, родившихся в казачьей семье. На фотографии времён Первой мировой войны запечатлены три брата с офицерскими погонами.

В начале той войны отец окончил школу прапорщиков, потом воевал на Западном фронте, где участвовал в минировании и уничтожении приграничных крепостей и укреп-районов при отступлении русской армии. Был ранен в грудь навылет и направлен в тыл на лечение. Болел долго тифом.

Кажется, он имел звание капитан. Я хорошо помню его офицерский кортик, который отец подарил моему старшему двоюродному брату Борису. Гражданская война закончилась для него знакомством с моей мамой и женитьбой. Лебедева Зоя Петровна в то время работала медицинской сестрой на пароходах и в тыловых госпиталях. Брак был зарегистрирован в канцелярии коменданта города Томска 22 марта 1920 года.

В удостоверении отца, выданном в январе 1920 года, написано, что он является командиром взвода конной сотни 267-го Горного стрелкового полка, входящего в 5-ю армию.

Некоторое время отец имел двух лошадей и занимался частным извозом. Перед моим рождением беременная мама ездила верхом на лошади, которую звали Орлик. Это были удивительно отважные и рискованные поездки, очень хорошо запомнившиеся моим родителям, а мне по их рассказам.

Отец был высоким и рослым, сильным и смелым человеком. Легко забрасывал на крышу сарая пудовую гирю, а когда она падала, то непременно ее ловил. Знал приёмы французской (римско-греческой) борьбы. Посещал цирк, увлекался схватками знаменитых в то время борцов.

Отец в составе артели ходил на север тайги мыть золото. И его поход, по словам матери, был удачным.

Когда я родился, отец служил в топографических отрядах и занимался землеустройством. В домашней библиотеке всегда были книги по геодезии и топографии.

В моей памяти сохранились поездки в города Канск и Барнаул, а также в районы Новосибирской области, где отец в летнее время работал землемером. Благодаря ему я знакомился с топографическим инструментом, держал вешки и рейки при нивелировке, забивал колышки.

Мы с мамой постоянно сопровождали отца в летних поездках. Для нас это было счастливое время. Мама называла отца Петрусик, а он её – Зайка, что утверждало семейное уважение и любовь друг к другу. Меня отец называл Вадим, а иногда и рифмовал: Вадим – никому не продадим.

Дома у нас всегда было ружьё с патронами, которыми я любил играть. Отец любил мне рассказывать про рыбалку и охоту. В своё время большую красную рыбу ловили с помощью багра и охотились на медведей зимой во время их спячки. Хорошо помню его рассказ о медведице, разбуженной в берлоге ёлкой-будилкой, про осечку ружья и подоспевшую помощь товарища. Очень любил рассказывать про охоту на волков в лунные зимние вечера. Для этого он с товарищем выезжал на санях в степь. В качестве приманки использовали, как правило, поросёнка. Если поросёнок слабо визжал, отец кусал его за уши.

Благодаря трудолюбию отца и его уважению к людям жили мы в это время хорошо и могли снимать квартиру в городе Новосибирске. С 1929 года мы жили на Коммунистической улице в маленьком холодном домике, стоящем на краю большого оврага.

Родители были людьми общительными и гостеприимными. В зимнее время, когда к нам приходили гости, обычно сослуживцы отца с семьями, чаще под Новый год, взрослые устраивали весёлое катание на санях по дороге, проходящей по оврагу и круто спускающейся к речке Каменка.

По вечерам отец обычно занимался калькированием (копировальными работами), а мама – домашними делами и мною. Помню в этом домике три комнаты, в каждой по одному окну, нехитрую обстановку. Ещё в доме были сени, в которых складывались дрова, нарубленные отцом. Большая поленница дров стояла и во дворе. Из сеней дверь вела на кухню, где была русская печь, а около дверей было место, где снимали и ставили галоши мы и наши гости. С этими галошами происходили часто забавные случаи: то терялись пары, то ребята засовывали в них липкие конфеты, то иногда они куда-то бесследно исчезали.

В следующей комнате стоял обеденный стол, диван с подлокотниками в виде львиных голов и несколько простых стульев. На стене висела репродукция картины Шишкина и два чучела куропаток. В спальне, кроме кроватей, стоял буфет, в нижнем ящике которого лежали мои игрушки.

Когда я учился во втором классе начальной школы, наша спокойная жизнь круто изменилась. То ли по высоким политико-экономическим соображениям, либо из-за подлого доноса, рождённого русской завистью, отец был арестован и сослан в город Нарым. (Постановление коллегии ОГПУ от 13 февраля 1932 года.) Затем его посылают прокладывать трассу БАМа, а вскоре отправляют на строительство Беломорско-Балтийского канала, где он был прорабом на первом и втором шлюзах головного участка канала.

Мама же вынуждена была искать работу. Чтобы прокормить себя и меня, она устроилась работать зубным врачом на железнодорожную станцию Болотное, куда мы и переехали жить.

Мама неоднократно писала письма и прошения о пересмотре судебного дела отца в различные организации и инстанции, в том числе «всесоюзному старосте» М.И. Калинину, но все старания были напрасны. Не помогло и обращение к Богу.

Перед окончанием строительства канала за успешное руководство работами на первом и втором шлюзах отцу разрешили свидание с семьёй. Мы с мамой незамедлительно приехали в зону, за колючую проволоку, где прожили втроём в маленькой барачной комнатке целую неделю. Может быть, это была вовсе не неделя, а всего два-три дня, но мне хотелось это счастливое время продлить как можно дольше.

Отец брал меня на стройку и лично показывал, что, где и как строится. Строительство шлюзов было практически завершено, однако взрывные работы ещё продолжались. Гранитные глыбы и ложе канала непрерывно взрывали с помощью зарядов аммонала, а заключённые так же непрерывно катили тачки, наполненные камнями, по дощатым настилам в отвалы.

Уставшие крестьянские лошади везли в грабарках по плохим дорогам всё ту же каменистую породу. Казалось, что этой тяжёлой работе нет конца, а подневольные люди будут выполнять её вечно.

Как вспоминают некоторые историки, строительство канала с использованием «дармовой» рабочей силы было предложено и обосновано некоторыми «очень сообразительными товарищами», которые затем занимали руководящие посты на многих стройках. В том числе: Н.А. Френкель, Л. Коган, Берман. Эти люди обладали фантастической памятью, были беспощадны, имели неограниченные права и умели приспосабливаться. Они раньше других поняли, как эксплуатировать заключённых и как руководить такими стройками. Для этого использовались все известные и малоизвестные методы «перевоспитания» каналоармейцев (заключённых).

Можно сомневаться, но канал протяжённостью в 227 км и только усилиями ОГПУ был построен за 20 месяцев, а введён в эксплуатацию 20 июня 1933 года.

В это время ОГПУ (Объединённое государственное политическое управление) возглавлял Ягода. На этой важнейшей стройке 1-й пятилетки «очищались трудом и перековывались» более 100 тысяч человек.

Для нормального функционирования канала было построено 19 шлюзов, 15 плотин и 51 дамба, а история перековки заключённых описана в большом литературном труде 37 известных авторов под редакцией М. Горького. В книге подробно описано само строительство и «перековка» врагов народа, вредителей, воров и других «нехороших» людей. За ударный труд некоторые заключённые (15 %) были восстановлены в правах, награждены орденами и почётными значками Беломорканала. Нужно отметить, что на строительстве канала «перековке» уделялось особое внимание, и поэтому неудивительно, что некоторые заключённые в дальнейшем занимали высокие должности или были ведущими специалистами в областях создания новой техники.

Охрана пропускала отца на все участки стройки, и он мне показывал устройство шлюзов, механизмы ворот, крепёжные ряжи, водосбросы и другие интересные сооружения. Пользуясь доверием руководства лагеря, он брал прогулочную лодку, и мы заплывали далеко от берега ловить удочками окуней.

Вода в Онежском озере очень прозрачная, и, когда отец учил меня рыбачить, было интересно наблюдать за поведением рыбы и её поклёвками.

Уезжали мы с мамой обратно в Болотное со станции Медвежья Гора в тот день, когда туда приехали члены политбюро ЦК ВКП(б). В нескольких шагах от меня, около своего вагона, беседовали Сталин, Калинин, Ворошилов и другие известные руководители страны. Первых троих я хорошо рассмотрел и запомнил.

На следующий год мы получили открытку, в которой отец каллиграфическим почерком писал: «УРА! Я СВОБОДЕН! СОБИРАЙТЕСЬ В МОСКВУ!»

Его освободили досрочно, наградили знаком «Ударник Беломорско-Балтийского канала» и направили уже вольнонаёмным на строительство канала Москва – Волга. Там, на севере Онежского озера, он оставил добрую память в гранитных камерах первого и второго шлюзов, а также приобрёл большой опыт как строитель и организатор строительных работ.

На строительстве канала Москва – Волга отец был назначен начальником отделения топографических разбивок Химкинского района канала. Топографические работы начинались на участке Клязьминского водохранилища, и, видимо, поэтому мы сначала жили в деревне Чиверево, а затем в Хлебникове.

Жили в маленьких комнатах. Мои родители дружили с хозяевами сдаваемого жилья. По утрам на служебной подводе отец уезжал на топографическое обустройство трассы канала и строительство объектов, связанных с каналом, в том числе Северного речного вокзала и порта, четырёхпутного железнодорожного моста (около города Химки), шоссейного моста возле Хлебникова и других объектов.

Домой отец возвращался уставший и, как правило, в грязных болотных сапогах, за которыми очень ухаживал, постоянно тщательно пропитывал жиром, чтобы они не промокали.

В моей памяти сохранились первые впечатления о людях, которые жили на будущей трассе канала. Все они были добрыми, мылись в русских печках на соломе, по вечерам долго гуляли и громко пели песни. Чаще всего пели про «златые горы и реки полные вина». И главное – все они были москвичами, так как постоянно говорили о Москве и либо там работали, либо ездили на московские рынки. Вагоны пригородных поездов были заполнены молочницами с большими бидонами молока и пахли вкусной колбасой, которую они покупали в столице.

Мы с отцом ездили мыться в центр Москвы, в Сандуновские бани. Там терпеливо сидели на полках в парилке, а заканчивали мытьё в маленьком бассейне. В буфете бани выпивали бутылку лимонада. Иногда отец покупал мне яблоки или апельсины. К пиву и водке он относился отрицательно. И только иногда, приходя домой мокрым и уставшим, он выпивал одну-две рюмки водки, настоянной на апельсиновых корках. И ещё это случалось в те дни, когда мама готовила вкусный обед. Он считал, что русские люди в подавляющем большинстве не умеют пить, а выпив, совершают непредсказуемые поступки и стремятся к заветной цели – допить и ещё выпить. Недоброжелательно отец относился и к курению.

В хлебниковской начальной школе я учился с Мишей Дуловым, Симой Коровкиной и Геной Морозовым. Требования в этой школе были значительно строже, чем в сибирских школах, и я на уроках чаще всего получал отметку «уд с вожжами».

Примерно через год после приезда на стройку мы получили отдельную комнату с балконом в двухэтажном бревенчатом доме. Этот дом стоял рядом с дорогой, с двух сторон которой росли старые ели, а сама дорога вела в богатое поместье Кузнецовых. Здесь были красивые постройки, большие конюшни и дом, построенный без гвоздей, который демонстрировался на Парижской всемирной выставке. Некоторое время в нём размещались классы котовской начальной школы, в которой я учился.

В нашем доме было всего десять комнат. Там жили в основном семьи бывших репрессированных офицеров. Рядом с нашей комнатой жила семья генерала Генерального штаба – молодая жена и их толстая вредная дочь.

Пожилой сосед иногда заходил к отцу играть в шахматы. Некоторые партии были долгими. Отец обучал этой игре и меня, но я шахматами не увлекался, старался подольше быть на улице.

Каждую зиму отец обязательно делал для ребят большую снежную горку, и мы с большим удовольствием катались и дурачились возле неё.

Посчастливилось мне наблюдать игру футбольной команды «Спартак» со сборной командой лагеря, состоящей из заключённых. Хорошо запомнился лагерный вратарь, «человек-пантера», который далеко прыгал и здорово ловил мячи. Однако легендарные футболисты братья Старостины, а их было половина команды, забили несколько безответных мячей и сломали ребро вратарю. После этого футбол как игру я перестал уважать.

В праздники отец водил нас в зону, где был большой клуб, в котором проводились торжественные собрания и концерты с участием известных артистов. Приезжали артисты Большого театра и московской эстрады. Мне почему-то запомнились выступления певицы Валерии Барсовой и баса Максима Михайлова.

В тёплое время года отец часто брал меня на строительство канала. Там я наблюдал за работой людей и техники, которая облегчала труд землекопов, помогал ему в землемерных работах: держал топографические рейки, забивал колышки, измерял расстояния с помощью металлической ленты.

Наиболее тяжёлым участком на строительстве канала была так называемая Глубокая выемка. Там нужно было глубоко копать и вывозить много грунта. Я смог наблюдать весь процесс работ на этом участке канала. После топографической разбивки участка верхние слои грунта заключённые вывозили в отвалы на тачках и грабарках, запряжённых лошадьми. Когда появился котлован, тачки из него вытаскивали с помощью специальных тросовых подъёмников с крючками. Эти агрегаты были созданы заключёнными и работали на электрической тяге. На заключительном этапе земляных работ на этом участке появились экскаваторы типа «Ковровец» и железнодорожные платформы с маломощными паровозами серии «Ов», в просторечии – овечка.

Когда экскаваторы начали тонуть в плавунах, а железнодорожные рельсы уходить под воду, которую непрерывно откачивали, отца привлекали к дежурству на этом участке как специалиста и организатора по борьбе с аварийной обстановкой.

Вскоре появились экскаваторы типа «драглайн», которые далеко забрасывали свои ковши и успешно справлялись с жидким грунтом.

Благодаря самоотверженной работе строителей канал длиной 128 километров со сложными гидротехническими сооружениями был построен и сдан в эксплуатацию 15 июля 1937 года.

Глубина канала 5,5 метра, ширина по поверхности 85 метров. На трассе канала вынуто около 200 миллионов кубов земли. На стройке работало 200 экскаваторов, а численность заключённых доходила до 192 тысяч человек. Канал имеет 240 гидротехнических сооружений: 11 шлюзов, 40 плотин, 8 водохранилищ и около 100 заградительных ворот.

История строительства вызывает чувство восхищения и грустную память о миллионах людей, связанных со строительством канала имени Москвы. Число погибших остаётся неизвестным в связи с таинственным уничтожением архивов НКВД в 1941 году, хотя, по некоторым данным, может достигать одного миллиона человек. Строительство канала возглавлял известный Л. Коган.

Отец несколько раз ездил с ним в шикарной американской автомашине с собакой на радиаторе и пояснял начальнику строительства некоторые особенности работ на Химкинском участке. После таких поездок отец рассказывал, какие он испытывал волнительные чувства при поездке в авто по сравнению с тряской на служебной телеге.

После окончания строительства для лучших людей стройки была организована поездка на новом теплоходе «Иосиф Сталин» от Северного речного порта до Икши и обратно. Отцу была выделена каюта люкс с передним обзором, на второй палубе. Большую часть каюты занимала широкая мягкая кровать, покрытая шёлковым покрывалом и очень удобная для наблюдения берегов и водного пространства. Мы отправились в путешествие втроём, были взволнованы и счастливы.

Отец в течение всей поездки рассказывал мне и маме о трудностях и особенностях стройки. Когда мы отплывали от речного вокзала, отец вспоминал, как сложно было по насыпному грунту осуществлять планировку парка, а затем высаживать взрослые деревья, как впервые строился четырёхпутный железобетонный мост и как Глубокая выемка сдерживала сроки окончания строительства канала.

После Химкинского водохранилища мы проплыли под мостами, а потом над заградительными воротами и только затем вошли в Глубокую выемку. Перед этим отец показал дачу Тухачевского и обратил внимание на большое количество ходовых береговых знаков. Когда мы плыли по участку Глубокая выемка, высокие берега почти закрывали пасмурное небо, а в каюте становилось мрачно. Но берега опускались, и обзор снова улучшался.

Пересекли старое русло реки Клязьмы, на траверзе слева была деревня Павельцево, а справа – старинный парк Котово. Отец вспомнил, как мы с ним наблюдали за взрывом временной перемычки реки Клязьмы перед заполнением водохранилища и как на нас сыпались куски породы и деревяшки, когда мы лежали на крыше сарая в этой деревне. Взрывы были настолько мощными, что, находясь в километре от перемычки, мы были вынуждены спрятаться от падающих сверху различных предметов.

Далее мы проплыли шоссейный мост в Хлебникове, где просматривалось Клязьминское водохранилище. Заканчивался большой участок канала, где топографическую разбивку проводило отделение отца. Дальше были ещё водохранилища и другие участки канала. Перед шлюзами наш теплоход развернулся и поплыл обратно. Стало пасмурно, и накрапывал дождь.

Для меня из всего увиденного на стройке канала остались загадкой особенности конструкции заградительных ворот, предназначенных для аварийного перекрытия канала. Хотя я наблюдал, как обрабатывались толстые брёвна из лиственницы, как они стыковались в треугольники, укладывались и поднимались из своего лежбища, а затем с помощью крепкой цепи удерживались в вертикальном положении, но я не понимал всей динамики их подъёма и способности удерживать большой напор воды.

Наша счастливая семейная жизнь закончилась постановлением тройки УНКВД СССР от 7 декабря 1937 года, которая осудила отца по 59-й статье на 10 лет и направила его на строительство Байкало-Амурской магистрали. Там он работал топографом и прокладывал пешком в болотистой тайге новую трассу магистрали от города Тында на запад к Байкалу. Больше я своего отца не видел. Из Тынды очень редко приходили грустные, заботливые письма, в которых писалось о трудностях работы на новой стройке.

С началом Отечественной войны строительство магистрали прекратили, а перед Сталинградским сражением были демонтированы и вывезены на фронт железнодорожные рельсы.

В связи с прекращением стройки отец был переведён в Коми АССР на участок по добыче нефти в районе города Ухта. 1944 год для отца стал последним. Плохое питание, постоянные унизительные отказы патриотически настроенным офицерам в создании специальных подразделений по борьбе с немецкими оккупантами, тяжёлая моральная лагерная обстановка сильно повлияли на здоровье отца. Мы получили уведомление, что он скончался в местах заключения 14 июля 1944 года. Кажется, это был день его рождения…

Я никогда не верил, что отец мог совершить необдуманные поступки, оскорбить людей или выступать против политической линии власти. Мама до самой смерти осталась беспартийным большевиком, а я убеждённым коммунистом.

Официально отца реабилитировали в 1969 году. Президиум Новосибирского областного суда 27 июня 1969 года отменил решение коллегии ОГПУ, а президиум Московского областного суда 6 июня 1969 года отменил решение тройки УНКВД. Справка о полной реабилитации № 201-69-5 от 20 ноября 2003 года была получена из прокуратуры Московской области.

Адвокат Арие, который помогал оформлять реабилитацию отца, сообщил маме, что отец за ударный труд был представлен к ордену Трудового Красного Знамени, но она отказалась от дальнейших хлопот по столь сложному делу.

Его трудолюбие, доброта и любовь к людям останутся в нашей памяти, а результаты практической деятельности в виде монументальных сооружений уже стали памятником этому человеку и миллионам людей, связанных общей судьбой.

Начало войны

22 июня 1941 года я был часовым на посту № 1 в штабе у знамени училища и денежного ящика. Через открытую форточку веяло свежим ранним утром, пахло сосной и сыростью от пола, вымытого курсантами. Тишину спящего лагеря постепенно, сначала робко и неуверенно, а затем с вдохновением и азартом начали заполнять птичьи голоса, среди которых слышались соловьиные трели.

Было обычное раннее утро, которое приносило радости нового дня, извещало о конце ночной смены и приятном завтраке в караульном помещении. (Усиленное питание всегда полагалось караулу за его особую службу.)

В то памятное утро я выключил на своём посту освещение и наслаждался пением птиц, свежим рассветом и тишиной, которая медленно таяла под влиянием нового дня. Всё было спокойно, привычно, обыденно. После сдачи поста я продремал бодрствующую смену, поспал около двух часов, позавтракал и был готов заступать на пост, когда вдруг услыхал страшное слово – ВОЙНА.

Пока для меня и для многих это было только слово, произнесённое по радиотрансляции. Мы слушали выступление наркома иностранных дел В.М. Молотова, недавно принимавшего представительную делегацию немцев и теперь называющего их врагами. Казалось, он должен был первым осознать тот хитрый и грандиозный обман, который так тщательно подготовили и реализовали немцы, а возможно, и предотвратить его в самом начале. Но теперь было слишком поздно – нужно браться за оружие.

Как я узнал позднее, в этот же день к верующим обратился митрополит Сергий. Он сказал:

«Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла Шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят ещё раз попытаться поставить наш народ на колени перед неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью Родины, кровными заветами любви к своему Отечеству.

Но не первый раз приходится русскому человеку выдерживать такие испытания. С Божьей помощью и на сей раз он развеет в прах фашистскую вражескую силу. Наши предки не падали духом и при худшем положении, потому что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своём долге перед Родиной и верой».

Нам выдали старые винтовки, новые противогазы. В лагере усилили караулы, учёба пошла ускоренными темпами. На разводе караулов, который всегда проходил очень торжественно, с большим духовым оркестром, комендант лагеря майор Иванов артистично, громовым голосом сообщал о немецких диверсантах, неизвестных личностях, задержанных без документов, о задачах шпионов, сигнальщиков и других пособников врага. Немецких парашютистов он обрисовывал примерно так: «светлые волосы, голубые глаза, стального цвета комбинезон, жёлтые ботинки с гетрами, сигнальный фонарь, парабеллум, гранаты, ром, галеты, шоколад. Стреляют без промаха. Могут появиться в лагере. Ваша задача их обезвредить».

После такого инструктажа некоторые курсанты отказывались идти в караул. Их желание удовлетворялось, но они оказывались реальным примером трусости и нарушения устава. Их фамилии повторялись на многих построениях.

Хотя фронт был далеко, но по ночам во многих местах вспыхивали таинственные огоньки, взвивались ракеты и задерживались подозрительные личности. Однажды наша рота была поднята по тревоге для прочёсывания леса в районе домов начсостава. Там, как говорили, по ночам раздавался кодированный свист, который и послужил причиной тревоги. Мы с примкнутыми штыками, но без боевых патронов, в кромешной темноте шли по лесу, натыкаясь на пни, корни и кусты бузины. Как хорошо, что не было боевых зарядов! Был только страх. В результате успешной операции пойманы трубач из музвзвода и жена преподавателя. Случайностей было много. Говорили, что кто-то стрелял в начальника училища, бесследно пропало два курсанта 9-й роты, застрелен курсант, находившийся в секрете.

В свободное от занятий время непрерывно рыли щели, которые также непрерывно осыпались и превращались в обычные канавы. Были изрыты все площадки, плацы, лес около палаток и берег реки.

Через месяц прозвучала настоящая тревога. Быстро одеваемся, хватаем противогазы, из пирамид – винтовки и в щели. Временами слышен звук моторов самолётов, но в стороне и очень высоко. Хочется спать, однако мелкий песок сыплется откуда-то сверху, попадая за шиворот, в глаза и рот. Если начинаешь ворочаться, то песок сыплется как из ведра. Перед рассветом, когда я уже уснул, проснулся от разрывов бомб и стрельбы зениток – немецкие самолёты бомбили железнодорожный мост через Оку. На следующий день в лагерь приехала взволнованная мама. Она рассказала, что над Лианозовом летало много немецких самолётов, которые в основном сбрасывали зажигательные бомбы. Сгорел наш сарай, в котором я любил читать книги и который для меня был детской крепостью. Одна бомба упала на крышу дома, прожгла карниз и догорела на земле. Наш дом остался целым. Последующие налёты немецкой авиации были менее интенсивными.

Выпускались мы досрочно, государственных экзаменов и зачётов не было. Сдали винтовки, получили продовольственные аттестаты – и по воинским частям. Меня направили в город Липецк, где формировались авиационные полки и шло обучение на новую технику.

Ночью 27 июля 1941 года я спал на своей кровати дома в Лианозове. Рано утром простился с мамой и поехал на Павелецкий вокзал, где должен был встретиться с такими же сержантами, как и я. Тревоги в эту ночь не было. От Красной площади до вокзала шёл пешком, любуясь тишиной старых улиц, открывая для себя то, на что раньше не обращал внимания. Город просыпался медленно вслед за солнцем, которое начинало играть в куполах церквей, в окнах верхних этажей домов и только потом освещать деревья скверов и площадей. Ласковое солнечное утро придавало даже знакомым улицам свежую обновлённость и красоту пробуждения. Дворники не спеша сметали с панелей мусор и осколки от зенитных снарядов. Первые прохожие не торопясь направлялись по своим делам, только маленькие дети вместе с родителями спешили в садики и на детские площадки.

Я шёл и наслаждался прекрасным утром, которое вело меня по Москве, указывая ту единственную дорогу, с которой трудно свернуть и по которой мне предстояло идти очень долго. Шёл я гордо и уверенно, в новых яловых сапогах, в новом обмундировании с голубыми петличками, на которых был один золотистый большой треугольник и два красных маленьких.

На вокзале вся команда из шести человек села на поезд и отправилась в Липецк. В вагоне ехало много беженцев, были и москвичи, спасавшиеся от бомбёжек, но больше всего было военных. Хотя нам было по 18 лет, но возможно, мы смотрелись уверенными и серьёзными. Пожилые женщины нас жалели, а девушки приятно улыбались и строили глазки.

После Ельца поезд бомбил одиночный немецкий самолёт, но всё обошлось, и мы без особых приключений доехали до Липецка. Здесь формировались авиационные полки, а личный состав учился эксплуатировать новую авиационную технику. Собирались расформированные части, оформлялись на довольствие авиационные экипажи, бежавшие из плена, вышедшие из окружения или просто отставшие от своих частей. Новых впечатлений было много. По ночам часто прилетали немецкие самолёты, но бомбили редко, видимо, они вели фоторазведку тех пяти аэродромов, на которых в 30-х годах совершенствовали свою лётную подготовку их лётчики.

Днём, как правило, мы отсыпались от ночных тревог, а вечерами слушали интересные рассказы бывалых. Рассказывали много, увлекательно и достаточно остро. Обычно события или случаи, которые происходили с экипажами или отдельными лётчиками как в тылу, так и на фронте, заканчивались поучительной историей с печальным концом. Рассказывали, как наши зенитчики, плохо зная силуэты самолётов, открывали огонь и сбивали своих, как немцы используют воздушную и агентурную разведку при подготовке налёта на аэродром, как готовят атаку «мессера» и многое другое. Эти вечерние посиделки в общежитии лётчиков были своеобразным семинаром, который обнажал недостатки управления и организации полётов в начальный период войны, обучал мужеству, находчивости и ненависти к фашистам. Иногда рассказывали о паникёрстве, неразберихе, предательстве, но таких случаев было мало, и они были не самыми важными для патриотически настроенных авиаторов.

Молодые сержанты – лётчики и техники сидели тихо, вслушиваясь и запоминая то, с чем им придётся встретиться в ближайшее время, о чем не написано в учебниках и чего пока не было в их жизненной практике.

Часто в военном городке появлялись заросшие щетиной, в лохмотьях, измученные физически и морально люди, о которых говорили, что они вышли из окружения или были сбиты за линией фронта. К ним относились с сочувствием и уважением, они приглашались на наши посиделки.

После изучения радиооборудования самолёта Пе-2 и сдачи зачёта я был зачислен механиком по радио в 507-й ближнебомбардировочный авиационный полк. Пе-2 были новейшими нашими самолётами – пикирующими бомбардировщиками с броневой защитой лётного экипажа, с достаточно хорошим оборонительным вооружением, бомбовой нагрузкой около 700 килограммов, максимальная скорость до 545 км/ч.

В этом полку я отвечал за надёжную работу радиопередатчиков РСБ-Збис, приёмников Ус-П, радиополукомпасов РПК-2, переговорных устройств СПУ-6 и лётных шлемофонов.

Через пару дней, 26 сентября 1941 года, полк вылетел на фронт в Крым. На аэродром Саки прилетела только десятка самолётов во главе с командиром и комиссаром, а также один транспортный самолёт, на котором летел технический состав полка. Второй самолёт СИ-47 «Дуглас» с командирами управления и штаба полка был сбит при подлёте к Ростову.

Крым. 1941 год

Только в начале сентября 1941 года советскому командованию стало ясно, что немецкие войска после форсирования Днепра в районе Борислава и Каховки направят удар на Крым. Для немцев Крымский полуостров был основным плацдармом для проникновения на Кавказ, а также территорией, удобной во всех отношениях для базирования авиации и морского флота вермахта. Об обороне перешейков, соединяющих полуостров с материком, не было и речи, как до войны, так и в её начале. Поэтому перед Красной армией не существовало задачи по обороне этих перешейков. До 12 сентября у Перекопа появлялись только отдельные разведывательные группы немцев, наблюдаемые некоторыми подразделениями 51-й отдельной крымской армии. Но уже 24 сентября у Перекопа были сосредоточены основные силы 11-й армии Эриха фон Манштейна, в том числе семь пехотных дивизий, около двадцати артиллерийских полков, 350 самолётов, из них около 300 бомбардировщиков. Кроме этого, для захвата Крыма предназначался румынский горный корпус (две бригады).

26 сентября немцы, не встретив достаточно стойкого сопротивления со стороны 156-й дивизии 51-й отдельной армии, прорвали оборону перешейка и заняли Армянск. Однако войска Манштейна, несмотря на большое превосходство в силах, были остановлены в районе села Ишунь. На ишуньских позициях не было серьёзных оборонительных укреплений, тяжёлой артиллерии, не было обстрелянных в боях, хорошо организованных частей, способных длительно сдерживать натиск немецкой армии.

В Крыму не было резервов и оборонительных рубежей, которые могли бы задержать немцев в степных районах, а войска Одесского оборонительного района запаздывали с прибытием. Угроза захвата полуострова стала реальной.

Командованием Крымского фронта были приняты организационные меры по укреплению обороны. После ряда переподчинений частей и соединений и выработки конкретных задач по обороне управление войсками, как ни странно, не улучшилось, а даже ухудшилось. Особенно плохо обстояли дела с авиацией. Так, в составе отдельной армии в начале операции было около ста устаревших самолётов под командованием генерала А.А. Ермаченкова, в том числе 45 бомбардировщиков Краснодарских курсов усовершенствования под командованием Героя Советского Союза Г.М. Прокофьева (36 самолётов типа СБ и 9 – ДБ-3). Разведывательных самолётов и экипажей таких самолётов практически не было, а в числе боевых самолётов были и такие устаревшие конструкции, как И-5, Ут-1 и Ут-2.

Немецкая авиация, используя своё превосходство в количестве и качестве самолётов, существенно ограничивала эффективность боевого применения нашей авиации и господствовала в воздухе. К концу сентября практически все наши бомбардировщики отдельной армии были уничтожены. Однако 27 сентября наши самолёты всё же нанесли бомбовые удары по штабу 11-й немецкой армии, по Геническу, Салькову, Юзную и по войскам на дорогах, ведущих на Таганрог. Это стало возможно в результате использования авиации Черноморского флота и появления на аэродроме Саки самолётов 507-го ближнебомбардировочного авиационного полка. Полк (командир полка майор Помазанов) был сформирован в Липецком центре переучивания и должен был в полном составе перелететь в Крым, но вторая эскадрилья, возможно только для меня, исчезла бесследно. (Недавно я обнаружил упоминание о 507-м БАП в составе Воронежского фронта.) Кроме того, транспортный самолёт Си-47 со штабом, документами и командирами управления полка был сбит около Ростова.

В моём чудом уцелевшем дневнике сохранилась запись о первом дне пребывания на фронтовом аэродроме:

«26 сентября 1941 г. Вот и Крым. «Дуглас» сразу кидать стало меньше. Под нами сопки Керченского полуострова. Смотреть в окно больше не хочется. В голове шумит. В кабине жарко и много паров бензина. Летим на бреющем, я это замечаю по сильной качке и поведению отар овец. Пытаюсь заснуть, но не могу. Постепенно забываюсь. Очнулся, почувствовав, что самолёт делает крутой разворот. Посмотрел в окно и ничего, кроме голого, без заметной растительности, поля и песчаных холмов, не увидел. Идём на посадку. Машина сделала несколько подскоков и затем плавно покатилась. Я на земле! Борттехник открыл дверцу, и технари стали вываливаться из объёмистого фюзеляжа как мешки с мукой. Нас сильно укачало. Никто, кроме знойного, сухого ветра да южного солнца, нас не встретил. В ушах ещё стоял гул от моторов, но уже были слышны далёкие разрывы.

Бои шли на Перекопе. На самой земле была знойная тишина. Почва под ногами была непривычно сухая с громадными трещинами. После короткого раздумья все пошли к нашим «соткам». Они стояли в капонирах искусно замаскированными. Машины стояли с бомбами. Ожидали приказа. У «девятки» встретил Лёшу – командира, Толика (Коваленко) – штурмана и стрелка-радиста Фёдорова Васю.

Со стороны Саки показался пикап комиссара – есть приказ на вылет. Самолёты, поднимая пыль и непрерывно изменяя обороты моторов, заполнили полевой аэродром звуками и шумами, ласкающими слух и души тех, кто остался на земле. Для нас – механиков это были самые приятные, ответственные минуты.

Первая тройка выстроилась на старте. Штурманы и лётчики закончили проверку пулемётов. Всё готово к первому боевому вылету. Десятка скрылась в голубовато-серой дымке. Счастливого пути, товарищи!

Я остался с механиком «девятки». Примерно через полчаса мы её закатили обратно в капонир и замаскировали.

Вот и наши герои. Все говорили сразу. Вылет был удачным: фрицев застали за обедом в плавнях. Вася пуганул их из пулемёта ВТ, пускай, мол, посмотрят, какие гильзы у русских пулемётов.

Подвесили вновь бомбы. Взрыватели вворачивали при свете переносок. Неожиданно наступила тёмная, звёздная крымская ночь. Немцы бомбили Евпаторию. Наши ДБ летали на Яссы и Плоешти. В чистой, изнутри обшитой досками землянке в ту ночь я уснул мгновенно».

На следующий день было совершено три вылета всей группой самолётов. И опять все экипажи вернулись без потерь, хотя на обратном маршруте были встречи с немецкими истребителями. В последующие дни немецкие истребители плотно прикрывали наземные цели и передвижение войск, что не позволяло эффективно наносить бомбовые удары, экипажи начали нести потери. В полку стали практиковаться одиночные вылеты самолётов или только вылет звеном.

Примерно через неделю после начала наших успешных вылетов немцы собрали группу асов, летающих на скоростных самолётах «Хейнкель-113» и модернизированных «Мессершмитт-109». Наши потери резко возросли. Командир полка майор Помазанов стал не в меру раздражительным, нервозным и недоверчивым к своим боевым товарищам. Командирские требования и замечания сыпались как из рога изобилия. Возможно, его такое состояние объяснялось боевыми потерями, плохой организацией полётов или прежними переживаниями, которые он не забыл со времён полётов в составе Народно-освободительной армии Китая в 1939 году.

Для личного состава, особенно для лётного, такое поведение было невыносимо. Я не знаю, как проходил разбор полётов с лётчиками, а с техническим составом – примерно так:

– Китайцы! Трижды китайцы!

Потом шёл беспорядочный набор отборных матерных слов, выражающих духовное состояние, боевой настрой и ненависть командира к нам, стоящим перед ним в одной шеренге. После паузы, во время которой мы ещё не успели осмыслить наши грехи и всё сказанное, он продолжал:

– Сбит сержант Анохин, лейтенант Александров подломал шасси, у меня над целью зависла бомба… Кто в этом виноват, выходи из строя!

Тягостное, длительное молчание. Глубоко посаженные глаза ощупывают каждого.

– Считаю до трёх. Раз… Два… Три…

Тишина и молчание в строю. Каждый далёк от мысли, что он конкретно виноват в перечисленных грехах, но совместная работа накладывает на каждого определённую ответственность, и поэтому слова командира каждому не безразличны. Каждый продолжает смотреть в сторону пыльного заката, совершенно не осознавая, что это, возможно, последний закат в его короткой жизни.

Командир вынимает из кобуры пистолет, ставит его на боевой взвод и несколько писклявым голосом продолжает:

– Если никто не выйдет, буду расстреливать каждого пятого как пособника фашизма и лично Гитлера.

Никто не двигается.

– На первый – пятый рассчитайсь!

Пятые номера отвечают по-разному, но в основном тихо и обречённо.

– Пятые номера, шаг вперёд. Марш! Направо! В балку, шагом марш! Остальные – разойдись!

Ждём, что будет дальше. Из балки раздаются пистолетные выстрелы. Вскоре появляется майор Помазанов и своим обычным, нервным шагом направляется на командный пункт полка, расположенный в палатке. На этом разбор полётов закончился.

«Расстрелянные» возвращаются из балки с неприятным чувством свершившегося и с ожиданием новых событий завтрашнего дня.

В то тяжёлое военное время такой командир, как Помазанов, не имел права так обращаться с подчинёнными, хорошо понимающими, что общий успех в борьбе зависит от сплочённости, дружбы и доверия в коллективе. И чем сложнее боевая техника и труднее боевые задачи, тем эти требования и роль отдельного человека становятся более значимыми.

Майор погиб при загадочных обстоятельствах. Подтверждением этого было то, что флагманский штурман и стрелок-радист не произнесли ни единого слова о гибели командира.

Новым командиром нашей группы стал старший сержант Лёша, командир самолёта с хвостовым номером девять. С этим самолётом и его экипажем меня связывали взаимная фронтовая дружба и общие боевые задачи.

4 октября самолёт моих друзей был подбит и не дотянул до аэродрома Сарабуз трёх километров. Стрелок-радист Вася Фёдоров сбил истребитель «Хейнкель-113», но и сам получил более десяти ран. В санчасть его увезли ещё живого. Лёша и Толик были живы.

На место вынужденной посадки «девятки» поехало пять человек. Из Саки выехали на полуторке, по дороге несколько раз приходилось выскакивать из кузова и прятаться в канавах от обнаглевших немецких самолётов. И каждый раз я стрелял из винтовки по этим наглецам с надеждой на успех.

В Сарабуз (военный городок ВВС Черноморского флота) приехали во время бомбёжки, когда первые самолёты уже отбомбились и уходили на бреющем полёте в степь. Одна из многочисленных бомб попала в котёл со щами, убила повара и лишила нас обеда. В первом же магазинчике купили несколько бутылок шампанского и четыре банки крабов.

Не дожидаясь появления новой волны самолётов, быстро помчались по пыльной дороге на своей автомашине к подбитому самолёту. Мы были уже на полпути к цели, когда на высоте 100–150 метров появился «Юнкере». Его стрелки открыли огонь по нашей полуторке, но пыль нас прикрыла от прицельного огня, а затем мы расползлись по придорожным канавам. Второй заход «Юнкерса» я встретил прицельным огнём из винтовки, заряженной патронами от авиационного пулемёта ШКАС. Второй мой выстрел был удачным – трассирующая пуля пробила фюзеляж немца и, изменив направление полёта, вылетела наружу. Удобно устроившись в канаве, волнуясь от неравной борьбы и её скоротечности, на этот раз в патронник я загнал бронебойный патрон. Третьего захода не было.

Прежде чем ехать дальше, кричали и искали лейтенанта, нового особиста (сотрудника особого отдела НКВД), который перед этим оставил в кузове винтовку и вещи, а сам перебежками удалялся в сторону кукурузного поля. Его нашли убитым разрывной пулей рядом с неубранным полем кукурузы.

Доехали до места, где лежал наш самолёт, без дополнительных приключений. Труп особиста в новом, но испачканном кровью обмундировании, резко отличавшемся от нашего пыльного и грязного, отправили на нашей автомашине в Сарабуз. Мы же, оставшиеся живыми и здоровыми, уселись на земле, открыли бутылки и банки, налили шампанское в алюминиевые кружки и выпили за погибших.

Ещё о чём-то поговорили и расслабились. Командир оставил меня на ночь охранять «девятку». Южная тёплая ночь наступила так неожиданно, что я не успел как следует осмотреться и подготовиться к боевому дежурству в окружении зловещей темноты, подступившей со всех сторон к самолёту.

Ожидание наихудшего и внутреннее беспокойство были вызваны свежими рассказами о просочившихся через ишуньские позиции немцах, о десантах со стороны Азовского моря и диверсантах в форме красноармейцев. Кроме того, сведения погибшего лейтенанта о том, что ближайшие деревни заселены немецкими колонистами, а в их домах уже появились боевые группы, не могли не повлиять на моё настроение. Оно определялось как военной обстановкой, сложившейся на полуострове, так и реалиями этой ночи.

Я сознавал своё сложное положение, одиночество и готовился к появлению врагов. Тишину ночи нарушали приближающиеся с севера далёкие разрывы снарядов и отдельные винтовочные выстрелы, слышимые со всех сторон.

Зарядив винтовку, я обошёл несколько раз вокруг самолёта, лежащего на земле среди сухих стеблей кукурузы, сломал или вырвал с корнем те стебли, которые, на мой взгляд, могли скрывать места появления врага. Перенёс в кабину лётчика пулемёт ШКАС, установленный в шаровом узле блистера стрелка-радиста, и с большим трудом перезарядил пулемёт лётчика. Проверил вращение турели пулемёта штурмана и зарядил пулемёт.

Кроме штатного вооружения самолёта и винтовки, у меня были ракетница и граната. Ни тщательное приготовление к ночной обороне, ни лёгкий хмель от выпитого шампанского не могли притупить моих чувств. Бронированное кресло лётчика, в котором я сидел притаившись, и сознание того, что я обладаю солидным вооружением, начали успокаивать и снимать напряжённость. Освещения кабины я не включал, но от приборов и переключателей, размещённых на панелях, кабина была наполнена мягким светом. Этот свет создавал приятный уют, а также позволял без помех наблюдать за окружающей обстановкой. Подбитый самолёт оставался живым существом. Можно было включать гироскопы и слушать их приятное, мелодичное жужжание, отклонять триммеры, закрылки, включать и управлять различными электромоторами, которых было около трёхсот наименований. Аккумуляторы обеспечивали питанием сложный организм самолёта, и он, повинуясь моим желаниям, отзывался, вздрагивал и даже шевелился. Тиканье часов штурмана и лётчика, а также весёлое перемещение секундных стрелок утверждали, что я не одинок.

Хотя я изучал оборудование самолёта Пе-2, но сейчас у меня была возможность не спеша, самостоятельно разобраться со всеми системами контроля и управления этим оборудованием. Наиболее знакомым и понятным мне было радиооборудование. В кабине стрелка я включил радиоприёмник Ус-П и слушал, что происходило в загадочном эфире. Там была своя жизнь. Торопливо стрекотала и пищала морзянка, передавая цифровые и буквенные группы, открытые и секретные сообщения. Прослушивались европейские блюзы и танго, а также громкие восточные мелодии. Больше всего было немецких передач, захлёбывающихся от бахвальства и собственного восторга. Многие из этих передач велись на русском языке. Сообщалось об успехах первых дней войны, угадывалась поддельная доброжелательность по отношению к различным народам СССР, особенно к русскому народу.

Обычно передачи начинались и заканчивались обращением к национальным и революционным чувствам советских людей. Вспоминались события и лозунги революционной борьбы 1905 года, подвиг матросов броненосца «Потёмкин», героизм лейтенанта Шмидта и другие исторические события.

Довольно убедительно для того времени показывалась связь и общность интересов немцев и русских, а также общие исторические корни. Не были забыты великие основоположники: Маркс, Энгельс, Ленин. После призывов о помощи вооружённым силам вермахта с целью уничтожения советского строя во имя прогресса объявлялись заклятые враги: комиссары, коммунисты и евреи. Передавались сообщения о нормализации жизни в городах Украины, пуске трамваев, водопровода, о выступлении известных артистов, создании каких-то обществ и клубов.

Было передано, что в ближайшее время будет освобождён от тирании Крым, а его население свободно вздохнёт. Рекомендовалось бойцам нашей армии разойтись по домам и зарегистрироваться в немецких комендатурах.

Пропаганде немцы уделяли большое внимание. Она была рассчитана на различные слои общества и имела национальный аспект. Как показали события в Крыму, вражеская пропаганда частично достигла своих целей. На меня она влияния не имела. Немцы в то время представлялись мне вполне разумными существами и ещё не вызывали той ненависти, которая появилась и окрепла после возвращения в Крым в январе 1942 года.

Наша пропаганда имела более революционную и классовую основу, была более понятна, хотя имела некоторые просчёты на начальном этапе войны. Поэтому слушать живые рассказы воинов, побывавших в плену, в окружении или распознавших немцев в боях, для нас, молодых и необстрелянных, было самым необходимым для формирования духовных сил, без которых не возможна никакая победа.

На удивление, большая часть ночи прошла спокойно. А когда стало чуть-чуть светать, я закрыл нижний люк, уселся поудобнее в кресле лётчика и задремал чутко и осторожно, как меня уже научила армейская служба. Проснулся, когда ласковое утреннее солнце осветило кабину. С аэродрома доносились звуки от прогреваемых моторов, и слышалась стрельба зениток по первому немецкому разведчику. Эти звуки, теперь такие же привычные, как крик петуха или сообщение Совинформбюро, окончательно сняли всякое напряжение и оповестили о начале нового дня.

Вскоре приехала на ПАРМе (подвижная авиаремонтная мастерская) аварийная команда во главе с техником звена и начальником мастерской. Мастерская размещалась в крытом кузове автомашины ЗИС-5 и имела оборудование, необходимое для полевого ремонта самолётов. Начальником нашего ПАРМа был совершенно рыжий с весёлым и добрым лицом воентехник первого ранга. Это был исключительный остряк, балагур и большой похабник. Он пользовался у всех уважением за умение быстро и качественно выполнять любую работу, умение помогать и уважать людей. Его красочные, сочные рассказы о службе в пожарных, об апробации пострадавшего на пожаре и прооперированного его члена на медицинском персонале, о близких встречах с немцами в начале войны и отступлении с целью истощения фашизма вызывали у слушателей хорошее, весёлое настроение и уверенность в силе простого русского человека. Его житейская мудрость, организаторские способности и талант умельца были предметом зависти и подражания. Именно такие люди спасали в самые критические моменты бойцов от верной гибели и сплачивали коллективы на победный настрой ещё в самом начале войны. Слава им!

Аварийная команда, в которую вошёл и я, обеспечила подъём, буксировку и весь ремонт самолёта в одном из капониров на окраине аэродрома центральной воздушной базы Черноморского флота около Сарабуза. В светлое время суток аэродром подвергался постоянным налётам немецких самолётов. Как правило, бомбы сбрасывались с больших высот, так как немцы опасались достаточно плотного огня зенитных батарей. Особенно много падало бомб в той части аэродрома, где находился наш капонир, а рядом стояли давно списанные с эксплуатации самолёты ТБ-2. Им доставалось изрядно. Мы же во время непосредственной опасности прятались в щели, вырытые рядом с капониром, и наблюдали за полётом бомб, которые, казалось, каждый раз летели точно к нам в щель. Однако бомбы взрывались на достаточном удалении, чему мы радовались, но чувство страха оставалось надолго. Для успокоения по вечерам на ПАРМе ездили в большое село Сарабуз.

Я участвовал в демонтаже повреждённых и установке новых моторов, проверял и заменял неисправную электропроводку, помогал выполнять другие работы, связанные с ремонтом обшивки крыльев и фюзеляжа. За двое суток самолёт был полностью отремонтирован и подготовлен к облёту. Лётный экипаж приехал с опозданием – только 10 октября. После контрольного облёта экипаж вместе с техником и механиком вылетел на аэродром Ново-Царицыно. Я же получил приказ доставить снятые моторы и погнутые винты в ремонтную базу, расположенную где-то в ущелье под Ялтой.

Моим помощником был назначен специалист по вооружению младший сержант Лизунов. Он оказался личностью незаурядной. Его внешний вид был непримечателен – простое, несколько одутловатое лицо с серыми невыразительными глазами, стандартная фигура и всё остальное совершенно не раскрывали его необычных способностей и замыслов. Опытный взгляд мог бы подметить, что под командирской, габардиновой гимнастёркой он носил лётный свитер, прикрывающий воротник и маскирующий знаки различия. Этим Лизунов выделялся среди личного состава и маскировал свою блудливость и хитрость. Те же, кто его хорошо знал, поражались азартностью и активностью действий, направленных на реализацию порочных устремлений. Это был очень тонкий психолог и большой аферист под стать Остапу Бендеру. В части обмана командиров всех степеней, и особенно интендантов, ему удавалось всё или почти всё. А если что-то и не удавалось, он это объяснял некоторыми случайностями, легко устранимыми и совершенно пустяковыми, которых в следующий раз можно будет легко избежать и сделать всё как нужно.

Во время ремонтных работ наша команда ни в чём не нуждалась благодаря деятельности Лизунова. Имела в изобилии продукты, новое обмундирование, спирт и даже самолётные отбалансированные винты, которые было невозможно достать на складах даже самим хозяевам центральной базы. Из Лизунова мог получиться отличный снабженец, но в то сложное военное время его способности не были своевременно замечены и направлены в нужное русло. Поэтому кипучая деятельность и внутренняя убеждённость в своих возможностях постепенно формировали в нём афериста, пройдоху и дельца.

Узнав о предстоящей поездке, Лизунов, который уже имел дело с начпродом базы, решил ещё раз воспользоваться его доверчивостью и разгильдяйством. Представившись героическим командиром авиационной группы, предназначенной для окончательного уничтожения немецкой авиации, он получил в своё распоряжение легковую автомашину командира базы и с шиком подъехал к продовольственному складу. Там, предъявив какие-то аттестаты или сомнительные списки личного состава и обстоятельно обрисовав обстановку на фронте, он выписал и получил продукты, которых было достаточно для пропитания целой эскадрильи. В ассортименте были галеты, шоколад, твёрдая колбаса, консервированное мясо, крупы, спирт, хлеб и другие продукты. Меньшая часть продуктов была уложена в два ящика из-под снарядов, которые были закреплены как моторы и винты в кузове пятитонки, отъезжающей под Ялту.

Шофер пятитонки, или, как его стал называть Лизунов, – командор, был худощавым, стройным солдатом с выступающим кадыком и тонким носом с горбинкой, подтверждающим его греческое происхождение. Выцветшая на солнце, какая-то несуразная, без звёздочки пилотка подчёркивала смуглость кожи и неровность проросшей на лице щетины. Его сапоги, совершенно разные по ширине и высоте, постоянно находились в движении и лишний раз утверждали весёлый нрав и беззаботность их хозяина. Таков был наш «командор».

Под стать «командору» была и автомашина ЯЗ-5. Запускалась она только от заводной рукоятки, имела неисправный глушитель, у неё были разбиты фары и стёкла кабины, имелось много других особенностей, о которых мы узнали позже. Когда всё было готово, мы уселись втроём на плохо закреплённую, прыгающую подушку сиденья и, оглушённые немыслимыми шумами, совершенно не реагируя на стрельбу зениток и разрывы бомб, с нескрываемой радостью тронулись в путь.

– Командор, жми на газ и давай песню! – выкрикивал Лизунов, стараясь перекричать рёв мотора и не прикусить при этом свой язык. Он был полон задора и огня.

Перед поездкой у нас состоялся довольно интересный разговор. Возможно, чтобы поднять авторитет и закрепить созревшие в его голове какие-то решения или намерения, он сказал:

– Думаю, что у тебя есть что-то сокровенное на сердце.

Затем, внимательно посмотрев мне в глаза, добавил:

– Но ты хороший человек, и поэтому я тебе могу спокойно довериться.

Я насторожился. Он выдержал паузу и сказал главное:

– Я внештатный агент НКВД. Мой псевдоним Онегин.

С одной стороны, я понял, что он хорошо знал структуру организации, а с другой – мне казалось, что он собирается сделать мне какую-то пакость. Тогда я немного подумал и сказал:

– Я тоже агент, но мой псевдоним Ленский. Будем знакомы!

– Если это даже так, верь мне, я тебя не подведу.

Больше разговор на эту тему не повторялся, и тема была закрыта.

Без происшествий доехали до Симферополя и остановились возле рынка. Город и рынок жили ещё привычной мирной жизнью. Шла обычная торговля осенними дарами крымской земли и предметами военного обмундирования. Тёплый осенний день и рыночная спокойная суета не позволяли представить, что через несколько дней здесь будут хозяйничать оккупанты.

Совершенно не чувствовалось озабоченности или нервозности людей, толкущихся на рынке, а также тех, которые его покидали, уезжая на грузовиках на восток. Удивительно, что на рынке было очень много военных, хотя в это самое время на ишуньских позициях малочисленные подразделения моряков и соединения плохо подготовленной для обороны отдельной армии решали судьбы Крыма, Кавказа, а также многих людей, оказавшихся на пути продвижения немецких войск. Усиление обороны полуострова ожидалось за счёт частей Приморской армии, эвакуированных из Одессы, но пока их не было.

Отдыхая на рынке от шумов нашего «мастодонта», мы проходили мимо фотографа. Лизунов дёрнул меня за рукав и сказал:

– Это не фотограф, он не профессионал. Возможно, он шпион. Я хочу проверить свои подозрения.

– Мне кажется, что ты ошибаешься, и у нас дальняя дорога, – усомнился я.

– Пошли, сфотографируемся на память о нашей поездке и о последних днях Симферополя. Главное – слушай и поддержи разговор, а потом разберёмся.

Два молодых авиатора в новых тёплых комбинезонах с меховыми воротниками, в тёмно-синих пилотках подошли к фотографу и уселись на стулья перед большим чёрным ящиком, закреплённым на треноге. Лизунов мгновенно перевоплотился и начал разговор, который для меня сначала был не совсем понятен:

– Инженер, я как командир эскадрильи, а возможно, уже полка, доверительно тебе скажу: за вчерашний вылет на Румынию мы получим награды и большие деньги. Теперь главное – не запороть двигатели. Ведь немцы не знают, что Пе-7 могут выжимать скорость более 600 км/ч. А те моторы, которые нам доверили, с удельным весом всего 0,2 кг/лс. Немецкий рекорд скорости будет побит. Ты помнишь время вылета на Яссы?

Затем разговор пошел о кассетных бомбах и скорострельных пушках. Содержание нашего разговора явно повлияло на фотографа. Он стал чаще подходить к нам, усаживать нас на стульях, отходить к треноге и опять подходить к стульям. Было ясно, что разговор его заинтересовал. Я же был удивлён и тоном, и эрудицией собеседника, а главное – той уверенностью, с какой он излагал свои хитрости.

Две фотокарточки размером 9x12 сантиметров были проявлены, промыты в ведре с водой и ещё мокрыми вручены нам человеком, очень похожим на немца.

Пока мы обсуждали наши дальнейшие действия, этот немец исчез, а вместо него у треноги оказался татарин. О своих подозрениях мы сообщили милиционеру, безразлично стоящему на углу двух улиц, и поехали дальше на Бахчисарай.

Ехали по узкой пыльной дороге, разгоняя редких пешеходов и озадачивая водителей встречного транспорта своими габаритами и очень страшным рёвом мотора. После Бахчисарая вскоре доехали до ремонтной базы, где сравнительно быстро освободились от нашего груза.

Обратный путь нам был знаком. Когда солнце стало мелькать чаще за деревьями, мы съехали с пыльной дороги и уютно разместились на каменистой прохладной земле в тени колючей южной растительности. Стол из брезента, сервированный богатым набором продуктов, вызывал аппетит и предвкушение приятной трапезы. Обед нашей троицы изобиловал тостами, результаты которых не замедлили сказаться на экипаже, особенно на «командоре».

– Друзья! – обратился к нам наш шофёр-командор, уже плохо справляясь со своими мыслями и словами. – Пора ехать… на ночной отдых… Там нас уже ждут… девчата… Мы успеем… Мы засветло… будем в гостях…

Отказаться от такого заманчивого предложения в тот момент было невозможно. Решение было принято: ехать к девчатам. Практическая реализация этого решения для «командора» оказалась весьма сложным делом. К этому времени он потерял над собой контроль, и его лихие порывы засунуть пусковую рукоятку в соответствующее место мотора заканчивались плачевно. Он либо сразу падал на колени перед машиной, либо цеплялся горбатым носом за выступающий радиатор и опять беспомощно валился. Зрелище было исключительно забавное, если не считать окровавленного носа и потоков крови, струившихся по лицу. Это продолжалось до тех пор, пока мы не догадались облить его холодной ключевой водой и натереть ему уши.

Вскоре совместными усилиями заводная ручка была вставлена в храповик, включено зажигание и мотор запустился, нарушая тишину осеннего дня. С большими предосторожностями и частыми остановками мы благополучно доехали до совхоза «Красная роза», расположенного в посёлке Зуя. Здесь размещался банно-прачечный батальон 51-й армии, укомплектованный в основном эвакуированными с Украины девчатами. Когда мы с шумом подъехали к длинным баракам и вылезли из высокой кабины пятитонки, в ротах, перед отбоем, был час личного времени. Покрытые толстым слоем дорожной пыли, мы, возможно, имели не совсем приличный вид.

Однако первая встреча была более чем радушной. Нас окружили плотным кольцом любопытные, доброжелательные, совсем молоденькие девчонки, которые наперебой стали интересоваться, кто мы и откуда. Инициативу переговоров по старшинству решительно взял на себя Лизунов, постепенно входящий в роль командира отряда бомбардировщиков, совершивших ночной налёт на Румынию. Его яркий рассказ о прорыве трёх зон воздушной обороны в районе Плоешти, атаках ночных истребителей, о новейших наших самолётах был красноречив и достаточно убедителен.

Мне в этом «обычном боевом вылете» отводилась роль флагманского штурмана, сбросившего точно над целью, под огнём крупнокалиберной зенитной артиллерии, четыре бомбы ФАБ-250 и множество зажигательных бомб. Моя главная заслуга, как я понял, состояла в том, что немецкие танки, хотя и прорвали ишуньские позиции, теперь остались без горючего и не смогут продолжать наступление на Джанкой.

Поэтому эта ночь и последующие, он гарантировал, будут спокойными, а команд на эвакуацию не будет. Закончил Лизунов рассказ грустным повествованием о том, как были похоронены стрелки-радисты, погибшие в неравном бою, взорван подбитый самолёт, и теперь мы едем на новый аэродром, так как на старом высадился немецкий десант. Всё это было подтверждено «командором», который своей весёлой улыбкой и прежним знакомством с женским персоналом окончательно рассеял недоверие к двум авиаторам в пыльных лётных комбинезонах.

После этого мы были приняты женским подразделением окончательно.

Стройная, в хорошо подогнанном обмундировании старшина роты первая поняла необходимость приютить на ночь и обласкать героического командира и его штурмана. Последовала нужная команда, и я попал в распоряжение очень приятного сержанта с мягким украинским говором, заботливым взглядом и ласковыми, сильными руками. Было приятно мыться душистым мылом и полоскаться тёплой водой, смывая месячную грязь. Еще приятнее чувствовать заботу милого существа, находящегося рядом с большим синим чайником.

Затем был ночной ужин, определивший наши отношения и взаимный выбор. От выпитого спирта и девичьего окружения по телу растекалась взбудораженная горячая кровь, усиливая ожидания чего-то для меня важного и таинственного. Тихая звёздная ночь, по-южному тёмная, не пугала и не настораживала, а ласкала в своих объятиях всех, кто был жив и хотел жить. В маленькой комнатке длинного барака мне и Лизунову были определены две солдатские койки, которые принадлежали, как выяснилось позже, нашим заботливым младшим командирам. Пока всё шло так, как обещал «командор». Свет в комнате потушен, через открытое окно повеяло ночной свежестью.

Настало время ожидания. Время остановилось. Наконец дверь приоткрылась, и в комнату проскользнули две тени. Было слышно, как они раздевались, укладывали своё обмундирование, сдержанно хихикали и о чём-то шептались. Ко мне под простыню забралась та, которую я так долго и с таким нетерпением ждал. Я ощутил наяву запах девичьего тела с привкусом приятного аромата хозяйственного мыла. Первый раз я был так близок с девушкой, и первый раз я верил в реальность свершения, о котором только мог мечтать молодой, здоровый организм. Но ничего этого не случилось. Всё было так, как хотела она, как ей подсказывали разум, чувства и сердце. Вдобавок, видимо, ещё действовал девичий уговор. Наши поцелуи и взаимная ласка оканчивались внезапно и так решительно со стороны милой девушки, что мне оставалось только ждать и слушать её нравоучения, которые сменялись политинформацией и слезами о расстрелянных немцами многочисленных родственниках.

Чудом спасшаяся от немецкой расправы, она оказалась совсем одна. И это, как я понял, её волновало сильнее, чем присутствие в постели молодого человека. Вскоре её настроение передалось и мне, мы оба превратились в ласковых детей, успокаивающих друг друга. Этой ночью между нами появилось то доверие, которое складывается между людьми в течение долгой совместной жизни или при сильных взаимных чувствах.

Прерывистый, нервный сон рядом с девушкой закончился в час рассвета. Расставались мы с грустью, понимая, что больше встреч не будет и что война определила наши судьбы на долгие годы. И только «командор», обстиранный, чисто выбритый, с наклейкой на носу, всем своим видом выражал удовлетворённость и даже радость.

Наша автомашина, отдохнувшая за ночь, завелась с полуоборота и ринулась, поднимая пыль, навстречу новому дню. Несмотря на тряску, крутые повороты и страшный шум от мотора, я всю дорогу дремал, вспоминал события прошлой ночи и убеждался, что всё было не так, как хотелось, но так, как было нужно. И ещё я убедился, что удача бывает только тогда, когда ты можешь быть самим собой, не маскируясь под другую личность. Лизунов также переживал, и поэтому мне было не столь печально. Его дальнейшие настойчивые попытки вовлечь меня в различные аферы не имели успеха, я постепенно стал его сторониться.

Ближе к вечеру мы были на аэродроме Ново-Царицыно, где три наших самолёта уютно стояли в новых, хорошо укреплённых капонирах. Личный состав размещался в домах, расположенных совсем рядом с взлётной полосой, которые очень удачно маскировали и капониры, и аэродромные службы. Благодаря хорошей маскировке немцы не знали о существовании аэродрома в населённом пункте. Мы спокойно готовили самолёты к полётам и встречали их с боевых вылетов, а также спокойно отдыхали по ночам.

Оставшийся в живых лётный состав изучил на практике наземную и воздушную обстановку на нашем фронте, научился уходить от истребителей, внезапно появляться над целью и летать на малых высотах, маскируясь фоном местности. С каждым удачным вылетом накапливался опыт пилотирования и использования боевых возможностей самолёта. В результате эффективность вылетов увеличилась, а боевые потери уменьшились.

Я проверял перед каждым вылетом радиооборудование, заменял радиолампы, неисправные блоки, а также подвешивал бомбы, маскировал самолёты, дежурил по стоянке и ходил в очередные наряды. Было приятно смотреть, как взлетают самолёты, и ещё приятнее встречать их на земле. Однако сам момент приземления мне не нравился. Как правило, самолёт на большой посадочной скорости касался земли одним колесом, подпрыгивал и стукался другим. Даже на грунтовой посадочной полосе момент посадки сопровождался характерным скрипом и шумом, которые прекращались только после соприкосновения с землёй всеми тремя точками.

Радиооборудование самолётов, которое я проверял и готовил к полётам, работало вполне прилично, за исключением переговорного устройства СПУ-6, на работу которого в полёте сильно влияли помехи от сложного электрооборудования, систем зажигания и плохой металлизации элементов управления самолётом. Я делал всё, что от меня зависело, и так, чтобы не было замечаний лётных экипажей.

В середине октября, в тихий и ещё достаточно теплый день с севера послышался невероятный треск и шум от множества маленьких, совершенно игрушечных самолётиков, летевших на уровне стеблей кукурузы и поэтому долго невидимых. Они появились как саранча, плюхались со всех сторон на аэродром и заруливали самостоятельно в капониры. Эти самолётики типа И-5, Ут-1 и Ут-2 были объединены в штурмовой авиационный полк и в силу своих возможностей выполняли боевые задания по уничтожению противника. (Возможно, это был 11-й ШАП.) Первое время лётчики этого полка из-за отсутствия технического состава сами обслуживали самолёты, были не в меру грязными, уставшими и недовольными.

Механики и мотористы нашего полка помогали им проверять моторы, меняли свечи, чистили пулемёты. Эта помощь не приносила удовлетворения, а вызывала жалость к маленьким самолётикам и к их лётчикам, которые, несмотря на очень большой риск, героически выполняли боевые задания. Количество самолётиков в капонирах уменьшалось с каждым боевым днём.

На крымских перешейках шли упорные оборонительные бои. 26 октября, перегруппировав свои силы и введя в бой резервы, немцы прорвали правое крыло наших оборонительных позиций и начали быстрое продвижение на Джанкой. Не встречая сопротивления, немецкие войска подходили к Симферополю и к Ново-Царицыно.

На аэродроме заканчивался лётный день. Произвёл посадку самолёт 09. Ещё не успели остановиться винты, а наш молодой командир, не в меру возбуждённый, выскочил из люка и стал махать руками, изрыгая энергичные ругательства и посылая проклятия в адрес всех святых и командования. В этот момент он напоминал погибшего майора Помазанова.

Оказалось, что немецкие танки и мотопехота, поднимая дорожную пыль, приближались к нашему аэродрому. Наш командир, старший сержант Лёша, быстро принял решение. Лётному составу разрешался ужин и ночной отдых на стоянках вместе с техниками, чтобы с рассветом взлететь, отбомбиться по ближайшим немцам и перелететь на аэродром Семь Колодцев. Техническому составу вместе со штабными и политработниками было приказано двигаться ускоренным маршем на Карасубазар. Командиру БАО (батальон авиационного обслуживания) поручалась оборона аэродрома до момента взлёта последнего самолёта.

То ли немцы очень хотели спать, то ли у них был плановый субботний отдых, но их передовые подразделения не дошли до нашего аэродрома ни ночью, ни рано утром, когда последний самолёт с грузом бомб уходил на север.

Мы же, не зная распорядка немцев, под предводительством комиссара полка торопливо двигались пешим порядком по каменистой пыльной дороге на Карасубазар. Сначала движение было организованным, затем темп движения стал замедляться, а небольшая колонна стала растягиваться. Начальный темп движения задавал уже немолодой комиссар, его поддерживали ветераны из механиков.

Среди ветеранов выделялся механик по вооружению старший сержант Кравченко, который обладал здоровым оптимизмом и необходимым жизненным опытом, чтобы в критических ситуациях быть решительным и целеустремлённым. Его твёрдый характер и ровное отношение ко всем однополчанам делали его в моих глазах честным и авторитетным. Это мне нравилось, и я старался быть рядом с ним.

Нам предстояло пройти около 30 километров по дороге, по которой передвигались караваны XIII века. На первом же коротком привале выяснилось, что новый замполит не сможет продолжать марш в нашей колонне из-за полной непригодности ног и сапог. Я же потуже перемотал портянки, вспоминая добрым словом своих командиров по училищу, натянул яловые сапоги и двинулся дальше, навстречу заре и подальше от немцев.

Когда вдоль дороги стали различаться кипарисы и тополя, начал накрапывать приятный, освежающий дождик, который ускорил движение и даже несколько снял усталость. На окраине Карасубазара нас поджидала грузовая автомашина БАО, на которой привезли горячий завтрак и сухой паёк на целые сутки вперёд. Проворные официантки нас быстро накормили и напутствовали озорными словами:

– Ждите нас, мальчики, в Керчи, купаться будем вместе.

Но пока нам была нужна Феодосия. По дороге на Феодосию довольно часто ехали автомашины с какими-то штабами и тыловыми командами. Некоторые машины, потеряв покрышки, ехали на дисках, создавая шум и вызывая удивление. На одной из таких автомашин мы, три сержанта, без особых приключений добрались до приморского города, в котором я бывал несколько раз до войны.

Город по кривым наклонным улицам спускался к тихому, серому морю. Однообразные одноэтажные дома выглядели серыми и грязными. Окна были закрыты ставнями. По мощённым булыжником улицам суетливо двигались прохожие. Они волокли, тащили, катили и перевозили на тележках мешки, ящики, бочки и другие упаковки, содержащие продукты и промтовары. Горожане выглядели сосредоточенными и не в меру озабоченными. Видимо, их удручали те дела, которыми они занимались, их не совсем приветливые взгляды как бы говорили: «Смотрите, или можете не замечать, но во всём этом вы виноваты сами. Свой долг каждый должен выполнять до конца».

Слухи значительно опережали события. Войска отступали под натиском немцев поспешно и неорганизованно. А стихия наживы уже захватила городское население, которое, заботясь о своём дальнейшем существовании, тащило по домам всё, что было в обширных портовых пакгаузах, складах и в магазинах. Растаскивали склады и магазины без сутолоки, даже как-то организованно. На улицах валялись мешки с пшеницей, горохом, мукой, овсом, макаронами и крупами. По водосточным канавкам текло вино из разбитых бочек. Всюду были видны следы позорного обогащения и безразличия к судьбе приморского города. Каждый думал о себе и поступал как все.

Ветра не было. Звуки приглушались низкой облачностью. Запахи были устойчивыми и сопровождали нас вниз, по улицам – к приморскому парку. Пахло вином, копчёной рыбой, мукой, морем и соляркой от стоящих у причалов судов. Согнувшись под тяжестью ноши, устало поднимались в гору пожилые женщины, а мужчины занимались перевозками с использованием тележек и тачек. У некоторых домов останавливались и разгружались автомашины. Город жил особой прифронтовой жизнью.

В поисках попутного транспорта мы обошли многие кварталы города и оказались на железнодорожном вокзале. Здесь было тихо: на путях – ни вагонов, ни паровозов. Буфеты и ларьки закрыты. Служащих железной дороги нигде не видно. Запомнились остеклённые ларьки, витрины которых были заполнены банками крабов, бутылками шампанского, папиросными коробками и другой мелочью.

Мы сидели на удобной вокзальной скамейке, не зная, что предпринять дальше. К нам подошёл железнодорожник и попросил прикурить. Он подсказал, что скоро на Владиславовку пойдёт последний паровоз, который сейчас стоит у водокачки. Принято единодушное решение – ехать на этом паровозе. Ехали мы в тендере, усевшись на мешки с углём. Уже вечером, уставшие и грязные, но очень довольные, мы сидели в столовой и знакомились с грустными новостями.

На аэродроме Семь Колодцев, куда мы добрались с таким трудом, чтобы улететь на «большую землю», скопилась почти вся фронтовая авиация. Из-за нехватки боекомплектов и бензозаправщиков наши «сотки» стояли в капонирах. Техническая столовая находилась в пяти километрах от наших стоянок и плохо справлялась со своими прямыми обязанностями. Ужин заканчивался поздно вечером, когда наступала полная темнота. Шли ночные дожди.

Для своевременной подготовки самолётов к полётам в тех сложных условиях приходилось совмещать обед и ужин. Поэтому мы были вынуждены ездить по вечерам в столовую на нашем ПАРМе, смонтированном на шасси ЗИС-5.

Однажды, возвращаясь по скользкой грязной дороге с ужина, мы встретили небольшую колонну танков, которая оттеснила нашу автомашину с накатанной колеи в глубокий кювет. В результате чего мастерская резко перевернулась. Те, кто находился внутри мастерской, оказались придавленными тяжёлым оборудованием. Наиболее опасными предметами были: токарный станок, верстак, кислородные и ацетиленовые баллоны. Раздались дикие крики и стоны. Танкисты остановились и стали помогать пострадавшим. В кромешной темноте трудно понять, кого куда вытаскивать. Только чёткие команды начальника ПАРМа и его находчивость позволили разобраться в куче раненых. Многие из них были отправлены в санчасть на автомашине.

Я же в течение этих неприятных минут сидел в небольшой яме, наглухо придавленный кузовом мастерской, слушал крики и стоны моих товарищей и тихо ждал своей очереди. В эту яму меня направила неведомая сила в тот момент, когда машина только начала переворачиваться, а я с подножки отскакивал подальше от опасности.

Прыгнув в темноту, я проскользил по крутым откосам счастливой для меня ямы и оказался плотно прикрытым кузовом. Винтовка, с которой в то время я не расставался, была сломана, а её погнутый ствол упирался в обшивку кузова. Я был невредим и терпеливо ждал. Один из танков натянул трос и аккуратно поставил ПАРМ на все четыре колеса. Я вылез из ямы, присоединился к другим здоровым товарищам, и мы пошли к самолётам по грязной, избитой танками дороге.

На следующий день обещанный командованием самолёт ТБ-3 за нами так и не прилетел. Кажется, он был сбит ещё на «большой земле». Тогда была дана команда: добираться до станицы Абинская своими средствами и силами. Силы у нас ещё были, но средств не было.

Немцы приближались. 1 ноября был взят Симферополь, 3 ноября – Феодосия, 4 ноября бои начались на ак-монайских позициях. Войска, оборонявшие Крым, были измотаны непрерывными боями, не пополнялись резервами, управление войсками было нарушено. Ко всему прочему моральный дух 51-й армии был настолько низок, что местные красноармейцы были готовы разойтись по своим домам. Некоторые так и делали.

Мы, трое авиационных механиков, готовились к отступлению: собрали и сожгли все чемоданы и парашютные сумки, в которых находились личные вещи погибших лётчиков и техников; подобрали по вкусу новое обмундирование (я почему-то заменил тёплый хороший комбинезон на демисезонный); прихватили с собой бортпайки и небольшой бочонок с коньяком, который нашли среди вещей погибших лётчиков. Коньяк был отличным, и мы даже решили его сохранить до первой большой победы. Однако обстановка на пути в Керчь была настолько сложной, что нам пришлось его обменять на места в грузовой автомашине ГАЗ. Этот бочонок позволил нам достаточно быстро добраться до Керчи.

6 ноября 1941 года мы проснулись в небольшом опрятном домике местного жителя, который нас довёз до Керчи на автомашине без покрышек. Утро было тихое и приятное. Хозяин был доволен отсутствием стрельбы и перспективой остаться в своём доме, воображая, что война для него закончилась. Мы же немецкой пропаганде не поддались и неспешно двинулись к переправе. Оказалось, что переправы, как мы её представляли, в виде постоянно курсирующих паромов или больших барж, не было. Были маленькие катера, маленькие баржи, которые как-то и кем-то загружались, отплывали от берега и попадали под атаки немецких самолётов. Только за редким исключением некоторые из них благополучно доплывали до узкой песчаной косы с названием Чушка или до нашего берега. Хотя на обоих берегах стояли зенитные батареи, но их огонь не причинял особых неприятностей немецкой авиации. А наши истребители, в основном это были самолёты И-153, были не способны эффективно прикрыть переправу от самолётов противника.

Вдоволь насмотревшись на условия переправы и убедившись, что попасть на передовую значительно проще, чем на противоположный берег, мы отправились в сторону от порта, ближе к горе Митридат. Здесь нам повезло. Появились тучи, начался мелкий дождик, море накрыл туман. Немецкие самолёты больше не летали. Мы сидели на берегу и соображали, что нам делать дальше. Неожиданно прямо перед нами появился катер с блестящей медной трубой и военно-морским флагом. С катера сошли двое в телогрейках, а мы попросили моряков переправить «авиацию» на «большую землю».

Нас пригласили на катер, и он, стуча дизелем, не спеша отошёл от берега. В маленькой каюте нас угостили чаем, сухарями, галетами и сахаром. Высадились на пустынном берегу в густом тумане при сильном дожде. Приморскую Тамань нашли по лаю собак. Приветливая хозяйка дома, у которой мы попросились переночевать, поджарила колбасу с яйцами, достала из погреба молока и поставила на стол молодое вино. От вина и плохого настроения меня так сильно развезло, что это событие запомнилось на всю жизнь.

Расставание с Крымом было хотя и временным, но трагичным как из-за больших потерь, так и из-за той фатальной неорганизованности и неразберихи, которые будут преследовать меня до ноября 1942 года.

До свидания, Крым, до скорой встречи!

Теперь некоторые итоги пребывания на Крымском фронте.

Примерно через год, уже на Кавказе, я узнал, что за получение по подложным документам вещевого и продуктового довольствия и совершение других афер Лизунов был судим военным трибуналом. Об этом сообщалось в приказе командующего 4-й воздушной армией генерала К.А. Вершинина.

Моим другом в Крыму был самолёт Пе-2 «сотка» 22-й серии производства Казанского завода, с хвостовым номером 09 и боевым экипажем: командир – Лёша, штурман – Толик, стрелок-радист – Вася. Я готовил это оружие фронтовых друзей к боевым вылетам, охранял при вынужденной посадке самолёт, ремонтировал его после воздушного боя и встречал после каждого полёта.

После войны названия памятных для меня населённых пунктов поменялись: Сарабуз именуется Гвардейское, Ново-Царицыно – Советский, Карасубазар – Белогорск, Семь Колодцев – Ленино.

Все изложенные события и эпизоды – реальные, однако некоторые фамилии и имена могут быть искажены из-за давности времени.

Переправа

В этот день погода была тёплой, хотя и пасмурной. Над морем сгущалась дымка, а сплошная облачность постепенно прижималась к земле. Собирался вечерний дождик. Тяжёлый и безрезультатный для нас день подходил к своему концу.

Одиночный немецкий бомбардировщик Me-110 вынырнул неожиданно из облаков и сбросил серию из шести бомб на наше расположение. Было полное впечатление, что они, падая с ускорением и характерным свистом, летят прямо на нас. Однако их разрывы разбросали прибрежные мелкие камни не ближе семидесяти метров от места, где мы залегли.

Возможно, экипаж бомбардировщика либо очень боялся зенитного огня, либо у него была иная причина, которая вынудила сбросить бомбы, не долетая до вероятной цели – Керченского порта. Немецкий самолёт сделал крутой разворот и со снижением ушёл в сторону моря.

Зенитного огня с берега не было. Большинство наших зенитных батарей было отправлено на передовую для борьбы с танками 11-й армии генерала Манштейна, уже подходившими к городу, а на оставшихся батареях был израсходован весь боекомплект.

В этот момент на пустынном берегу нас было трое: все сержанты – механики 507-го авиационного полка пикирующих бомбардировщиков, прилетевших в Крым 26 сентября в составе полка из десяти самолётов. Через неделю боевой работы полка исправными осталось только два самолёта. Нас троих объединяла недолгая совместная фронтовая работа, полное взаимное доверие и дружба, горечь гибели товарищей и потерь самолётов, поспешное отступление.

Сегодня, 6 ноября 1941 года, с самого утра мы искали многообещающую переправу, которая позволила бы перебраться на Кубань и выполнить приказ – явиться на аэродром в станице Абинской. Действующей реальной переправы мы не обнаружили. Если она и существовала, то несколькими днями раньше, плохо организованная, слабо защищённая от налётов немецких самолётов и не обеспеченная необходимыми плавсредствами.

Некоторые подробности напряжённой обстановки на этой переправе я узнал значительно позже от начальника радиопеленгатора А.Ф. Ширяева и начальника приводной радиостанции РАФ, фамилию которого, к сожалению, не запомнил. Если первый составлял списки очерёдности погрузки автомашин и другой техники на баржи по указанию старшего командира на переправе и смог за рулём автомашины вместе с подчинёнными переправиться на косу Чушка, то второй был вынужден утопить в водах Азовского моря в районе Мамы-Русской новую радиостанцию вместе с набором очень модных пластинок.

У нас же после долгих поисков переправы складывалось впечатление, что таковой уже не существовало, а те, кто продолжал защищать полуостров, должны были на нём и остаться.

На улицах города было спокойно, хотя порт и Керченский пролив непрерывно контролировались немецкой авиацией и периодически подвергались бомбёжкам. Население занималось своими делами, мародёрства, какое мы наблюдали в Феодосии, в Керчи не было. На наши наивные вопросы: где, как и когда можно переправиться через пролив на кубанскую землю, случайные прохожие, в том числе и военные, отвечали как-то неуверенно и двусмысленно.

Один лейтенант сказал более откровенно и достаточно ясно:

– Если хотите попасть на передовую – ищите переправу или заградительные отряды. Это одно и то же. А те, кому нужно было переправиться на Большую землю, – уже там. Остальные – за той горой. – Он показал на гору Митридат.

После этого разговора стало ясно, что наши документы были пригодны только для зачисления нас в стрелковый взвод или роту, которые формировались прямо на берегу.

И ещё было ясно, что как в военном, так и в идеологическом понятиях Крым был уже сдан нашему противнику. Отсутствие организованной переправы, кроме всего очевидного, не позволило многим беженцам из южных районов Украины продолжить свой путь на восток. Этим воспользовались фашисты, и не без помощи местного населения организовали расстрелы многих беженцев в Багеровском противотанковом рву. Всего там было расстреляно активистов, евреев и коммунистов около семи тысяч человек. Но это было уже позже.

Мы же сидели на пустынном берегу и обдумывали наиболее оптимальные решения по преодолению пролива. Самыми благоприятными условиями для нас были: наша молодость, тёплая вода, сгущающийся туман, небольшой ветерок и ширина пролива – менее трёх километров. Несмотря на некоторые трудности, была одобрена идея по сборке из подручных средств деревянного плота, обязательно с парусом и вёслами. Нам казалось, что если плот будет спущен на воду севернее Керчи, то успех будет гарантирован.

Это решение получило полное одобрение.

Море было в дымке. С юга надвигался туман, который был явным предвестником дождя. Маленькие волны с шёпотом накатывались на берег и бесшумно возвращались в свою стихию. Туман быстро сгущался и приглушал звуки близкой войны, доносящиеся с запада.

Только мы собрались покинуть берег Чёрного моря, чтобы пойти к берегу Азовского, как тишину нарушил неторопливый рокот дизельного, малооборотного двигателя. Туман уже накрыл берег, а прямо из тумана, рядом с нами, уткнулся в берег тупым носом катер с военно-морским флагом. С катера как-то поспешно спрыгнули два худощавых человека в телогрейках, кирзовых сапогах и в кепках. За спиной у каждого был солдатский вещевой мешок. Они быстро прошли береговую полосу и скрылись в туманной мгле. Кто были эти люди? Зачем они высадились на пустынном берегу? Для нас это осталось тайной.

С катера послышался спокойный голос командира:

– Как дела, авиация? У вас что, разбор полётов?

Мы ответили, что у нас проблема с переправой на кубанскую землю и что, возможно, скоро здесь будут немцы. Захарыч, так величали командира катера, деловито пригласил нас на свой корабль и просил по возможности не пачкать его своими сапогами.

На катере была чистота, блеск и полный порядок. Все медные детали были надраены, надстройки, выкрашенные в чёрный цвет, блестели. Правый борт катера украшала больших размеров рында. Возможно, это был адмиральский разъездной катер времён японской войны, сохранившийся в хорошем состоянии, а сейчас выполняющий важную морскую работу.

В маленькой каюте рядом с машинным отделением было тепло и пахло перегретой соляркой. Прозвучала команда:

– Всем на корму!

Катер без лишнего напряжения, легко, приятно тарахтя дизелем, отошёл от берега. Уже через несколько десятков метров он буквально нырнул под тёплый сильный дождь.

Команда катера состояла из трёх достаточно пожилых по нашим меркам человек, одетых в бушлаты без знаков различия, но с начищенными пуговицами. Моряки, возможно из уважения к авиации, встретили нас очень гостеприимно – угостили горячим чаем с сахаром, сухарями и галетами. То, что мы принадлежали к уважаемому роду войск, подтверждала наша одежда и некоторые авиационные атрибуты. Так, у Петра Кравченко была авиационная фуражка с крабом и крылышками, а на командирском ремне висела кобура с парабеллумом. У Ивана поверх воротника габардиновой гимнастёрки выступал ворот лётного свитера, скрывающего знаки различия (два треугольника). На мне был демисезонный лётный комбинезон, тёмно-синяя пилотка, курсантский ремень со звездой, яловые сапоги и планшетка без карт. В планшетке были документы, бритва и тетрадка с фронтовыми записями.

Появление катера в нужном месте и в нужное для нас время, а также поразительное сходство Захарыча с тем машинистом, который вывез нас из Феодосии на последнем паровозе из-под носа фашистов, невольно пробуждали сокровенные мысли об ангеле-спасителе. Этому можно было только удивляться и радоваться. Такое настроение у нас сохранилось на долгое время. Утвердилась прочная вера в успех и взаимную выручку.

Тем временем катер, на котором было по-домашнему уютно и ласково, во мгле и уже под проливным дождём плыл к неведомым берегам. К нашему удивлению, Захарыч выдал странную команду:

– Заглушить двигатель, всем слушать! Должен сработать слуховой компас.

И тогда все услышали обычный собачий лай, который доносился прямо по курсу движения катера. Захарыч сказал:

– Это Тамань. Приготовиться к швартовке и высадке!

Уже в полной темноте, по лужам и грязи, вдоль высокого дощатого забора, мы подошли к первому дому, попавшемуся на нашем пути, и постучались. Открыла нам средних лет казачка, которая согласилась приютить на ночь совершенно мокрых трёх сержантов. Она оказалась гостеприимной и очень заботливой хозяйкой. Быстро накрыла стол, который ломился от изобилия вкусных, добротных продуктов: была яичница, молоко, колбаса, виноград, молодое вино и прочее.

На радостях мы много съели и выпили. Подробности того застолья не сохранились в моей памяти, но разумные и очень конкретные выводы из анализа случившегося запомнились навсегда. Неразумное потребление молодого вина, к большому стыду, привело к солидному опьянению и болезненному состоянию. Кружилась голова, была нарушена координация движений, желудок не выдерживал разнообразия несовместимой пищи. После того как, уже утром, отмыл от скверны свой новый комбинезон и извинился перед хозяйкой, я дал себе зарок – знать всему меру и думать о тех последствиях, которые бывают после чего-то неразумного. Мои товарищи также привели себя в порядок и были в хорошем настроении.

Повезло нам и на этот раз – по грязной дороге, достаточно комфортно, на телеге, доехали до станицы Гастогаевской. Спасибо за это вознице и его двум лошадкам. На окраине большой станицы я встретил бывших курсантов 3-й роты нашего московского училища, которые теперь обслуживали радиостанцию РАТ. После приятной встречи и разговоров мы хорошо устроились в одной из автомашин радиостанции и без особых происшествий доехали до конечного пункта нашего отступления.

В станице Абинской несколько ночей спали в местном кинотеатре после окончания сеансов на стульях, а затем перебазировались на аэродром в станице Крымской.

Приближалась очень холодная зима и жестокие кровопролитные бои на южном фронте.

Крым. Начало 1942 года

Заканчивался первый, самый тяжёлый военный 1941 год. После успехов под Москвой новый 1942 год был полон ожиданий. Ожидали многое. Но только не тяжесть поражения, больших потерь и той неразберихи, которая ослабила усилия войск по обороне страны. Для победных боёв ещё не хватало опыта, сил и средств, так необходимых для успешного противодействия сильному и беспощадному противнику. Однако опыт появлялся, появлялась та ненависть, без которой невозможна наша военная победа. Ненависть к врагу в некоторой степени компенсировала наши слабости, в том числе и недостатки вооружения.

507-й ближнебомбардировочный авиационный полк, в котором я числился радиомехаником, ещё существовал и выполнял боевые задачи. На аэродроме станицы Крымской в капонирах стояли две исправные «пешки» (самолёты Пе-2), командовал остатками полка по-прежнему сержант Лёша. Управление полком отсутствовало, но мы продолжали воевать.

Перед Новым годом получили зимнее, сравнительно новое обмундирование, а я расстался со своим демисезонным комбинезоном, наполненным беспокойными существами, бороться с которыми было довольно сложно. Забавным было то, что вместо обычных шапок-ушанок мы получили кубанки и превратились сразу в казаков. Сочетание кубанок с нашим разнотипным авиационным обмундированием было настолько необычным, что острых и злых высказываний по этому поводу хватило до полного их износа.

Новый год встречали на нарах, застланных соломой и покрытых самолётным чехлом, в маленькой мазанке, которая стояла в ряду обычных домов на прямой длинной улице, примыкающей к аэродрому.

В тот день в обязанности дневального, кроме обычных задач и сжигания тары из-под бомб в железной бочке, вменялась дополнительная задача: разливать из бочонка, с учётом потребности, добротное кубанское пиво. Всё шло нормально. Наш коллектив уже был проверен армейской службой, тяжестями отступления и тем доверием, без которого нельзя готовить сложную технику к бою.

Кроме подготовки самолётов к полётам, мы ходили в гарнизонный караул, внутренний наряд, посещали баню и кинотеатр. В нелётную погоду или в свободное время между нарядами ходили в центр станицы. Там иногда покупали хорошее крепленое вино, но чаще заходили в закусочную, где с удовольствием ели вкусные блинчики с вареньем.

В грустные минуты около костра или печки пели украинские и русские песни, а также слушали рассказы и байки бывалых авиаторов и асов житейских реальностей.

Когда ночи стали холодными, у меня прибавилось работы. На одном самолёте при предполётной подготовке я обнаружил, что радиостанция РСБ-Збис неисправна. После поиска причин неисправности было обнаружено следующее: нет высокого напряжения, умформер РУК-300 не работает, сгорел предохранитель. Причиной отказа радиостанции оказался маленький полевой мышонок, забравшийся погреться в умформер между ротором и статором. Пришлось выполнять целую серию мероприятий по защите самолётов от полевых мышей.

А в это время 11-я немецкая армия под командованием грозного и опытного Манштейна завязла в боях под Севастополем. Создалась благоприятная обстановка для высадки большого десанта в Крыму. 26 декабря 1941 года подразделения моряков высадились на Керченском полуострове. Под Новый год завершилась самая крупная десантная операция. Был полностью освобождён Керченский полуостров, города Феодосия и Керчь. Командир румынского корпуса, оборонявшего побережье, был предан суду за плохое управление войсками и позорное поражение. Однако наше командование не смогло своевременно оценить реальную обстановку и воспользоваться успехами, которые были достигнуты на первом этапе операции. В результате непонятной медлительности в первые дни января противник перехватил инициативу и не позволил 51, 47 и 44-й армиям развить успех. Немцы в сложных условиях холодной зимы смогли организовать оборону на Ак-Монайском перешейке и основательно закрепиться.

Начались упорные, жестокие бои по прорыву обороны противника. Для оказания помощи нашим войскам в Крым направлялись все наличные резервы Кавказского фронта. В их числе была 151-я отдельная разведывательная авиационная эскадрилья, в составе двенадцати самолётов скоростных бомбардировщиков типа СБ. Не помню кем и как, но я был назначен в эту эскадрилью радиомехаником вместо пропавшего при таинственных обстоятельствах воентехника второго ранга, который был отравлен ещё в Иране каким-то газом. Как рассказывал радиомеханик Ченчирашвили, техник получил блестящий кувшин с заворачивающейся пробкой от красавицы персиянки, возможно содержащий этот газ. Как это было на самом деле, мне неизвестно.

Кроме меня, для пополнения эскадрильи, прилетевшей из Ирана, с нашего аэродрома направлялось ещё несколько человек. После обеда, получив сухой паёк, мы на полуторке, в пургу и мороз, выехали на Темрюк. Засветло проехали покрытую снегом станицу Гастогаевскую. По дороге изредка попадались встречные автомашины и отдельные колонны раненых, которые шли в сопровождении нескольких автоматчиков. Лица этих людей, обожжённые южным солнцем и заросшие чёрной щетиной, выглядели однообразно, руки, преимущественно левые, перевязаны бинтами. Весь их вид и сама колонна подчёркивали безразличие и обречённость.

Снегопад прекратился. Темрюк проезжали уже в темноте при бледно-розовом свете немецких осветительных бомб и грохоте зениток. Въезжали в Крым при температуре —20 °C по толстому льду большой колонной автомашин, прошедших досмотр на пропускном пункте косы Чушка. Немцы переправу не бомбили – они не верили в крепость льда, а войска переправлялись только ночью.

В кузове автомашины я сидел, прижатый бочкой с бензином, на чём-то мягком. К концу пути это что-то мягкое пропиталось бензином, который начал проникать через бельё на голое тело. Более часа я не обращал особого внимания на это, но потом начали сказываться последствия бензинового компресса. Кожу разъело, началась жгучая боль, которая усиливалась при малейшем движении, и казалось, что избавиться от этой боли было невозможно. Однако после медицинской процедуры всё закончилось благополучно.

В первые дни пребывания в Крыму запомнилось холодное туманное утро, затерявшееся в этом тумане станционное каменное здание, заполненное до отказа шумом и привычным запахом людей в технических куртках, бушлатах и телогрейках, а ещё сырым, холодным паром.

Официантки, похожие на зимних рыночных торговок, разносили по длинным столам сухари, сахар и густой гороховый суп-концентрат. Эта столовая обслуживала технический состав аэродромов, на которые поспешно прибывали авиационные подразделения и части. Ближайшим таким и самым большим был аэродром Багеровский. Хорошо, что в этой столовой вскоре был установлен должный порядок, а наша отдельная эскадрилья стала питаться в своей столовой, рядом со стоянками самолётов на осоавиахимовском аэродроме Керчи.

Усилиями нашего командира майора Кулиша, хорошего организатора и руководителя боевой и хозяйственной деятельности эскадрильи, удалось обеспечить питание личного состава, близкое к установленным нормам для авиации. Для этого потребовалось организовать охоту на зайцев, лов селёдки, поиск трофейных складов и запасов, оставленных нашими войсками в ноябре 1941 года.

Обеспечение войск в Крыму в течение всей операции было плохим, являлось результатом неумелого руководства войсками, а не только господства немецкой авиации и удалённости основных морских портов (Новороссийск, Туапсе).

Мне было разрешено жить в частном доме посёлка Катерлез, рядом с аэродромом, на котором стояли наши самолёты. Хозяева дома, уже пожилые люди, имели корову, запасы картошки, кукурузы и зерна. Приняли они меня хорошо, дали что-то для постели, подкармливали молоком, мамалыгой и проявляли другую заботу. Вечерами наперебой рассказывали, со свойственной только старикам поспешностью и подробностями, с какой жадностью и нахальством проводили обыски румынские солдаты, как они забирали ножи и вилки, искали и отбирали пуховые подушки и совершали другие пакости. С какой-то настороженностью сообщали о расстрелах в Багеровском противотанковом рву и с восторгом вспоминали появление в их огороде трёх моряков, с головы до ног обвешанных оружием.

Хотя немцы и румыны укрепили побережье дотами и постоянно патрулировали берег, десант со стороны Мамы-Русской для них был полной неожиданностью, и это позволило нашим морякам успешно завершить захват побережья. К тому времени, когда я смог осмотреть места боёв, большинство трупов было уже убрано, но под снегом, особенно в низких местах и камышах, виднелись одетые в серое, с тёмными лицами, убитые румыны и немцы. Всюду валялось много различного оружия и боеприпасов. Было ясно, что противник пытался организовать оборону, но затем был вынужден поспешно отступить. Прежде всего, он боялся возможного окружения.

Впечатляюще выглядели большие, на конной тяге, с огромными колёсами и узкими железными ободьями, возможно, румынские пушки, очень похожие на орудия XIX века. Они застряли посреди улицы, окружённые зарядными ящиками и штабелями снарядов. Снаряды валялись по всей улице, и ребята бесстрашно катались на них с обледеневших горок. Здесь же, в снегу, лежали сильные породистые лошади, которые в спешке отступления не смогли протащить в гору по грязи тяжёлые пушки. На второй день после прибытия на одном из снарядов как-то случайно подорвался военный интендант.

Из-за большого желания пострелять по немецким самолётам меня больше всего интересовали зенитные пушки и спаренные эрликоновские установки. Их было много, но, к сожалению, все они были без прицелов и замков. Немецкие бомбардировщики несколько раз в день пролетали на малых высотах над аэродромом, а две зенитные батареи, защищавшие наши самолёты, стреляли не всегда удачно.

Бомбардировщики нашей эскадрильи СБ из-за малой скорости полёта и недостаточно эффективного вооружения, а также отсутствия опыта боевых полётов экипажей несли потери. Лётчикам приходилось вылетать на задания рискуя, а иногда жертвуя жизнями экипажей, в надежде на благоприятную случайность. В интересах подготовки очередного наступления с целью прорыва ак-монайских позиций противника эскадрилье поручались сложные и ответственные задания по разведке, которые она выполняла с большими потерями. В это время командир эскадрильи своим личным примером учил лётчиков лётному мастерству, выдержке и смелости. Возвращение самолёта с задания по фотографированию немецких позиций ожидалось всегда с нетерпением и надеждой. Переживали все члены лётного экипажа. Штурманы были вынуждены наблюдать разрывы зенитных снарядов по курсу полёта и ждать, когда артиллеристы противника уменьшат упреждение, также безропотно ожидать атак немецких истребителей с задней полусферы. Стрелки-радисты были не лишены тяжёлых переживаний. Прилетая на аэродром, они забывали разряжать пулемёт, не выключали радиостанцию, не убирали выпускную антенну. Лётные экипажи успокаивались и приходили в себя, только оказавшись на твёрдой земле аэродрома.

Мне очень часто приходилось ремонтировать антенны, заплетать коуши и крепить двухкилограммовые грузики, которые отрывались как по вине стрелков-радистов, так и из-за листовок, сбрасываемых из бомболюка. К моему удивлению, в запасном имуществе (ЗИПе) этих грузиков оказалось так много, что их могло хватить до окончания войны, если бы не было боевых потерь самолётов.

Хотя в эскадрилье не хватало того, что так важно для боевого успеха, но уже первые потери очень быстро ликвидировали всякую беспечность и благодушие. Укрепили чувство ненависти к врагу, так необходимое для настоящего бойца. Я смог ощутить и оценить это чувство, когда однажды очутился у Багеровского противотанкового рва. На его дне рядами, друг на друге, в замёрзшей глине, в обе стороны, насколько позволяла видимость, лежали трупы людей. Здесь были в основном матери с грудными детьми, старики, дети, молодые женщины. Позы убитых, синяки и раны на оголённых телах, перекошенные от страха и мучений лица подтверждали те зверства, которым подвергались эти люди. Это было истинное лицо фашизма.

Среди расстрелянных, как говорили, были евреи, активисты, коммунисты и их родственники. Немцы не успели скрыть своё злодеяние. Как потом выяснилось, здесь было расстреляно около семи тысяч человек.

У меня защемило в груди, к горлу подошёл упругий комок, который начал давить и поворачиваться, вызывая слёзы и ту ненависть, которой мне ещё не хватало. После всего увиденного я почувствовал себя вполне подготовленным к войне и окончательно оценил реального врага. Как я думаю, в Багеровском рву ещё оказались люди, отступавшие на восток и не успевшие переправиться на «большую землю», и которые, вероятнее всего, были преданы местным населением.

Тем временем кровопролитные бои на перешейке продолжались. Перед очередной попыткой прорвать оборону противника была проведена операция по фотографированию укреплений на Ак-Монайском перешейке. С этой целью было подготовлено звено наших самолётов, для сопровождения которого была поднята в воздух вся истребительная авиация полуострова. Около сотни самолётов И-153 прикрывали наше звено от атак немецких «Мессершмиттов».

В небе, в солнечный морозный день, была настоящая чехарда. Вся эта армада над целью встретила плотный заградительный зенитный огонь, потеряла несколько самолётов и была разогнана истребителями противника по аэродромам, под защиту зенитчиков, у которых пока ещё были снаряды. С задания вернулся только один наш самолёт. Такое задание эскадрилья выполняла дважды. Теперь на разведку наши самолёты летали только ночью, а для подсветки целей стали широко использоваться осветительные бомбы.

Так как интенсивность полётов наших самолётов сократилась, у меня появилась возможность реализовать некоторые свои желания. В том числе ближе познакомиться с керченскими катакомбами. Об этих катакомбах было много таинственных разговоров, в которых упоминались склады продовольствия, запасы оружия и даже наличные деньги Госбанка. Ходили слухи, что в катакомбах были спрятаны ценности государственных учреждений, не успевших эвакуироваться на восток в ноябре 1941 года.

Проникнуть в катакомбы было легко. По границам аэродрома были ямы, заросшие по краям и склонам травой, имеющие проход в каменоломни. В этих каменоломнях когда-то добывали строительный камень (пористый известняк) для разрастающихся поселений Боспорского царства. Размеры подземной части этих разработок были самые различные, но преобладали те, которые были диаметром свыше трёх метров с резкими изгибами, ответвлениями и постепенным спуском к морю. Немцы и румыны побывали в катакомбах, однако некоторые наши искатели находили чемоданы с ценными вещами, патефоны, часы, консервы и т. п.

В одном походе по подземелью я принял самое активное участие. Нас было трое: младший политрук, старшина взвода связи и я, радиомеханик эскадрильи. Кроме продуктов, оружия, аккумуляторных фонарей мы совершенно напрасно взяли радиостанцию РБ, которая обеспечивала связь с радиостанцией РАФ в начале похода только на очень малой глубине. Передвигались мы по сырому, грязному подземелью медленно, постоянно натыкаясь на завалы, пепелища и лужи. Тупиков, ответвлений и завалов было много, но мы шли, как нам казалось, вниз, глубже, дальше от поверхности земли. Часто останавливались и простукивали подозрительные стены. Многие стены были расписаны надписями, ещё относящимися к мирному времени и не позволявшими разгадать более поздние тайны катакомб.

Ходили мы более четырёх часов, но кроме винтовок, противогазов, гранат, индивидуальных пакетов и небольшого склада мин ничего интересного не нашли. Вылезли на поверхность где-то у подножия горы Митридат грязные, уставшие и очень неудовлетворённые своим походом. Было ясно, что никакой планировки или рациональной схемы добычи камня в этих каменоломнях не было, и они больше напоминали сложный, но непродуманный лабиринт.

Стрелки-радисты бортовые радиостанции знали хорошо и грамотно их эксплуатировали. Мне приходилось, кроме антенных грузиков, больше заниматься ремонтом переговорных устройств и шлемофонов. Только однажды, в марте месяце, пришлось сильно перенервничать из-за сложной неисправности радиостанции РСБ-Збис на самолёте командира.

Радист нашей наземной радиостанции сообщил мне, что связь с командиром неустойчивая, а командир после полёта сказал: «Радиостанция работала плохо». Флагманский стрелок-радист уточнил, что иногда пропадало высокое напряжение. Неисправности такого характера, как правило, появлялись из-за нарушения электрических контактов в соединительных разъёмах, которых было больше всего у модуляционно-распределительной коробки передатчика.

Включил радиостанцию на передачу, умформер не запускался. Пробовал изгибать толстые соединительные кабели и затянуть крепче разъёмы, передатчик не работал. До вылета командира оставался только один час. Исправные запасные блоки находились в помещении взвода связи, расположенного на удалении более двух километров. Я быстро сбегал, принёс и соединил новую коробку с остальными блоками радиостанции. Умформер начал вращаться, но высокое напряжение на выходную лампу не подавалось. Пришлось вновь сбегать за другой распределительной коробкой. Как крепчал ночной мороз, я не замечал. Вновь соединил все кабели, включил необходимые тумблеры, – радиостанция не работала. Опять изгибал кабели, расстыковывал разъёмы, подгибал контактные пластины, но высокого напряжения не было.

Перед самым критическим моментом, когда появляется неверие в свои силы и начинаешь надеяться на чудо, при очередном повороте разъёма пульта управления, звук умформера изменился. Это означало, что была найдена причина неисправности. Когда я радостно объявил, что радиостанция будет работать, то присутствующие техники, оценив мою настойчивость и результаты работы, активно стали помогать. Были заменены бортовые аккумуляторы, установлен исправный пульт управления радиостанцией и выполнены другие работы по подготовке самолёта к ночному полёту. Я ещё раз проверил работу радиостанции и убедился, что всё нормально. Командир вылетел без задержки.

Но мои пальцы потеряли чувствительность, перестали сгибаться и распухли. Потом они болели, кожа отслаивалась и сдиралась. А когда прошло много времени, пальцы сохранили память о холодных кабелях, разъёмах и больших пассатижах, высасывающих тепло из рук, а также о морозной мартовской ночи около Керчи.

В апреле, когда полностью стаял снег и стало сильней пригревать солнце, а работ на стоянках самолётов не было, мы отправлялись на ближайшие сопки с винтовками и немецким миномётом. Там занимали удобные позиции и охотились на зайцев. Зайцев было много, они бегали между сопок небольшими группами и были очень осторожными. Стреляли из винтовок только тогда, когда косые останавливались и делали стойку. Взрывы мин позволяли направлять зайцев в нужную для охотников сторону. Охотничьи трофеи тотчас поступали в столовую.

Технический состав и вспомогательные службы эскадрильи в свободное от полётов время охотились на животных для пропитания, а немцы непрерывно охотились на нас, сбрасывая бомбы и совершая штурмовые налёты на аэродром. В первые месяцы базирования на аэродроме вблизи Керчи мы не чувствовали большой опасности со стороны авиации противника, так как на краю аэродрома стояли две зенитные батареи, которые своевременно открывали огонь по приближающимся самолётам. Зенитчики сбили несколько самолётов, а бомбардировщик «Хейнкель Не-111» совершил вынужденную посадку рядом с нашими стоянками. Мне удалось детально познакомиться с радиооборудованием этого самолёта и снять некоторые блоки. Каркасы радиоблоков были отлиты из алюминиевых сплавов, имели высокую точность обработки и жёсткое крепление на них радиоэлементов, в том числе радиоламп. Конструктивные особенности аппаратуры подчёркивали её надёжность и позволяли сделать вывод о её работе в других частотных диапазонах, отличных от наших. Некоторые схемные и конструктивные решения немецкой аппаратуры были мне непонятны из-за недостаточного знания мной радиотехники. Снятые блоки с немецкого самолёта я закопал перед отступлением во дворе кирпичного двухэтажного дома в Катерлезе.

Немцы постоянно наращивали авиационные удары по нашим транспортным судам и местам их разгрузки (Камыш-Бурун, Керчь, Эльтиген), чем срывали плановые поставки боеприпасов и продовольствия для войск, боеспособность которых снижалась с каждым днём. Так, у наших зенитчиков кончились снаряды, а часть пушек была отправлена на передовую для борьбы с танками. Это привело к тому, что самолёты противника стали появляться безнаказанно над нашим аэродромом и искали новые цели. Однажды, когда я проверял радиостанцию, находясь в кабине стрелка, послышались резкие удары по обшивке самолёта, звук моторов и стрельба самолётных пушек. Немецкие истребители, закамуфлированные в жёлтые цвета пустыни, появились из тумана и стреляли по стоянкам. Я не смог быстро развернуть турель, замешкался с перезарядкой самолётного пулемёта ШКАС и был готов к стрельбе, когда самолёты уже скрывались за насыпью соседнего капонира. Не успел я расслабиться, как появилась четвёрка немецких истребителей, развернутая по фронту.

Из-за сильного тумана и дымки немецкие лётчики не видели наших серых самолётов и стреляли наугад. Мне запомнилось лицо немца в матерчатом шлемофоне в тот момент, когда он поднимал нос самолёта, с жёлтым коком, а пушки уже не стреляли. Его самолёт пронёсся над моей головой и начал быстро удаляться. На этот раз я успел поймать самолёт в прицельное кольцо и нажать спуск. Пулемёт выпустил очень длинную очередь, но самолёт уже скрылся за капониром. Я же, по-прежнему возбуждённый, ждал следующего захода. Его не последовало.

Наши самолёты имели лёгкие повреждения. На стоянках было ранено несколько техников. Совсем рядом у техника по вооружению оторвало средний палец правой руки. На аэродроме в Багерово сгорело около десяти истребителей, по которым немцы вели прицельный огонь. Авиация противника увеличивала количество самолёто-вылетов в основном за счёт существенного пополнения авиационных частей, базирующихся в Крыму, и высокой надёжности немецкой техники. Воздушная разведка велась непрерывно. Каждый день были слышны близкие разрывы бомб и стрельба зениток. Истребители противника контролировали фронтовые дороги и охотились за автомашинами.

Наша авиация из-за малочисленности и устаревших типов самолётов не могла успешно противостоять действиям противника. Большие потери живой силы были на передовой, где тысячи необстрелянных солдат пытались несколько раз прорвать оборону врага. Как выяснилось уже позже, при планировании операции по деблокированию Севастополя и освобождению Крыма было допущено много ошибок и ещё не было своих полководцев, способных противостоять Манштейну, в дальнейшем ставшему фельдмаршалом.

Вспоминается, как в начале мая личный состав эскадрильи собрали на солнечной лужайке, где выступил лектор

ЦК партии. Он в радужных красках обрисовал военную обстановку, политическую ситуацию в мире, обрисовал военную перспективу на весенне-летний период и отметил успехи на ростовском направлении и в Крыму. После того как он прокомментировал подготовку нашего фронта к наступлению, прибежал посыльный и передал лектору конверт. Прочитав содержание записки, он быстро закруглился и пошёл в штаб просить самолёт для перелёта на «большую землю».

8 мая 1942 года мы узнали о прорыве нашей обороны на участке 44-й армии. На этот раз эвакуация остатков авиационных частей, по моему мнению, была организована значительно лучше, чем в 1941 году. Иное мнение о переправе сложилось у лейтенанта Ширяева А.Ф., когда он, спасаясь от немцев, пытался переплыть пролив со своей командой, используя плот и даже большую бочку из-под селёдки.

В то время он был начальником радиопеленгаторного пункта, в состав которого входила радиостанция РАФ на автомашине ЗИС и пеленгатор на автомашине ГАЗ. Всего в его команде было 9 человек. Плот был сооружён из брёвен разобранного на берегу домика и снятых с автомашин камер от колёс. Автомашины остались на берегу, а плот, с вёслами из досок и с бочкой на буксире, пытался доплыть до косы Чушка. Сильное течение Керченского пролива подхватило плот и понесло его в Чёрное море. Когда у людей иссякли силы, а плот начал разваливаться (температура воды была плюс 13 °C), их спас маленький буксир, который высадил голодных и обессиленных, но ещё живых людей в Тамани.

Нужно отметить, что забота Верховного командования об авиационных кадрах и их сохранении в сложных условиях войны позволила решить успешно все проблемы, связанные с боевой эксплуатацией иностранной («Аэрокобра», В-25) и новейшей отечественной авиатехники (Ту-2, Ла-5, Як-3).

15 мая небольшой речной пароходик доставил в Тамань уцелевший личный состав нашей отдельной эскадрильи. Затем, налегке, попутным транспортом мы добрались до станицы Киевской, где эскадрилья прекратила своё существование.

Керчь была захвачена немцами 19 мая, но бои в каменоломнях продолжались значительно дольше.

Прощай, Крым! Слава твоим защитникам!

Гибель «Армады»

Наши войска, успешно высадившиеся в Крыму под новый 1942 год и освободившие Керченский полуостров, теперь поспешно отступали. Немецкие передовые подразделения подходили к городу, а самолёты почти непрерывно бомбили переправу и плавсредства, замеченные ими в Керченском проливе.

В этих условиях командир 151-й отдельной разведывательной эскадрильи майор П.И. Кулиш сумел организовать переправу личного состава части на «большую землю». Переправлялись мы 15 мая 1942 года на небольшом речном буксире под прикрытием истребителей Черноморского флота И-153 («Чайка»). Наша эскадрилья, лишившись самолётов и многих лётчиков, была расформирована, а я был направлен во вновь созданный полк радиомехаником. Это был 763-й ночной ближнебомбардировочный авиационный полк. Полк состоял из двух эскадрилий самолётов Р-5, поспешно собранных из авиационных училищ и других подразделений Закавказского военного округа. Всего в полку было 23 самолёта. Предстояло знакомство с личным составом полка и малоизвестным для меня самолётом.

Самолёт Р-5 был создан конструктором Н.Н. Поликарповым в 1928 году как воздушный разведчик. С 1929 года начал поступать на вооружение Красной армии уже в трёх модификациях: разведчик, штурмовик и бомбардировщик. На самолётах полка никакого радиооборудования не было. А для переговоров экипажа было переговорное устройство, которое состояло из двух резиновых шлангов (дюритов), двух воронок и двух металлических наушников, закреплённых в лётных шлемах.

Для немецкой зенитной артиллерии самолёт представлял медленно движущуюся цель, а для истребителей – отличную мишень. Лётный состав полка хорошо знал, на каких самолётах ему предстояло воевать, однако добросовестно готовился выполнить свой долг перед Родиной.

Командиром эскадрильи, в которой я числился радиомехаником, был морской лётчик капитан Ветров. Это был опытный лётчик, требовательный командир и хороший человек. Он не вернулся с боевого задания, когда полк стал совершать полёты на Севастополь, уничтожая немецкие войска, наступающие на город с севера.

Вскоре по прибытии в полк я подружился со старшим сержантом механиком самолёта звена управления Иваном Березиным. Это был находчивый, остроумный и неунывающий человек. Он имел хороший слух и голос, а также неразлучную гитару, которая развлекала нас и добавляла авторитет своему хозяину. Пел он душевно, покоряя сердца слушателей. Для гитары в тар гроте его самолёта было сделано специальное крепление, где она постоянно находилась. Однако Иван не забывал вынимать её из самолёта перед каждым боевым вылетом. На гимнастёрке Ивана красовался редкий для начала войны орден Красной Звезды. Получил он его за находчивость и смелость. По рассказу орденоносца, события развивались примерно так. Командир поспешно подошёл к самолёту, на котором выполнялись профилактические работы, и приказал срочно готовить его к полёту для знакомства с новым местом базирования.

Вместе с командиром, во второй кабине, полетел и механик самолёта. Случилось непредвиденное: при взлёте одно колесо соскочило с оси и далеко укатилось от места старта. На земле была полная растерянность. Посадка на одно колесо требовала большого мастерства от лётчика, была рискованной и, как правило, заканчивалась серьёзной поломкой. Иван принял решение раньше других. Он написал короткую записку и сбросил её на стоянку вместе со шлемом. В записке несколько слов: колесо, верёвку, шайбу, гайку, шплинт. Быстро сообразив, техник звена поднялся в воздух на другом самолёте, прихватив с собой всё необходимое. Колесо и детали были точно нацелены на ниже летящий самолёт и спущены в кабину штурмана на верёвке. Теперь предстояло совершить самое трудное. Нужно было перебраться вместе с тяжёлым колесом на подкос шасси, надеть колесо на ось и надёжно его закрепить. Этот сложный и рискованный акробатический трюк Иван выполнил блестяще. Удерживаясь одной рукой, ногами и зубами за силовые элементы самолёта, на большой скорости полёта, он смог надеть колесо на ось и зашплинтовать гайку. Затем он поднял большой палец вверх, а потом им же показал на землю.

Командир полка незамедлительно подписал наградной лист на Ивана Васильевича, моего будущего фронтового товарища. Ивану я помогал готовить самолёт к боевому вылету, а также подвешивал бомбы, вворачивал взрыватели и контрил их ветрянки. Он с благодарностью принимал любую помощь и всегда улыбался. Его улыбка была доброй, но с какой-то хитрецой, однако без ехидства или издёвки. На его лице часто появлялось выражение: «Я могу, а вот ты, сможешь ли ты?» К чему бы ни прикасались его умелые руки, всё приобретало какой-то законченный смысл и практическую пользу. Самым забавным было то, что Иван, в отличие от замполита, называл свой самолёт воздушным кораблём. А представлялся не иначе как «механик флагманского корабля». Полк в его трактовке был «Армадой». Когда начинались полёты, он говорил:

– Летай, «Армада».

Свой корабль Иван любил сильнее, чем красавицу казачку, которую он покорил своим задушевным пением в сопровождении гитары.

Интересной личностью у нас был замполит. Раньше он служил в кавалерии, и поэтому его лексика и высказывания сформировались в тесном общении с лошадьми. Так, если Иван называл самолёт «кораблём», то замполит – «лошадью». О техническом состоянии самолётов он судил только по чистоте обшивки и блеску. Он делал замечания:

– У вас нет чистоты и блеска, нужно помыть лошадь.

От кавалеристов он унаследовал понятие «безлошадный экипаж» – лётчики без самолётов.

Наш замполит с трудом осваивал новые для себя слова и их значение. Например: пускач, БЗ, костыль, сипак, коуш, стрингер и другие. Непонятными для него были чисто авиационные команды «на хвост», «под хвост».

Доверительные, приятельские отношения у меня сложились с механиком по вооружению Петром Кравченко, с которым мы прилетели из Липецка защищать Крым и вместе прошли трудные и опасные дороги отступления от Саки до Тамани в ноябре 1941 года. Он был лет на пять старше меня и, естественно, был опытнее во всех отношениях. Пётр обучал меня стрельбе из турельного пулемёта, как правильно подвешивать бомбы и даже проверять щелчки синхронизатора стрельбы пулемёта, установленного над мотором. Сам он отлично стрелял из различного оружия, и ему в этом не было равных. Как правило, на спор он из своего парабеллума попадал в часы, установленные на расстоянии в двадцать шагов.

Добрая память у меня осталась от дружбы с механиком по приборам, человеком непрерывного поиска чего-то нового, более совершенного, пригодного для улучшения навигации самолётов, всего, что как-то связано со сложным обеспечением ночных полётов на Севастополь. Он перечитывал различные книги, занимался фотографией, ходил с двустволкой на утиную охоту и отлично справлялся со своими прямыми обязанностями – все приборы на самолётах были исправны. С этим фронтовым приятелем (имя и фамилию которого я, к сожалению, забыл) мы делились знаниями и соображениями, иногда далёкими от служебных обязанностей и фронтовых забот. У него было великое множество различных идей и даже практических решений. Особенно часто он мечтал о беспилотном самолёте, который мог бы летать по маршруту, запрограммированному в автопилоте. При его помощи я освоил не только терминологию прибористов (трубка Винтури, сосуд Дьюара, анкер, трипка и пр.), но стал понимать работу пилотажно-навигационных приборов наших самолётов.

Кроме нормальных и добрых сослуживцев, в эскадрилье был достаточно знакомый человек, который постоянно норовил сделать мне какую-либо пакость. Чаще всего это были реплики или высказывания в мой адрес, которые не оставляли меня равнодушным. Возможно, у него ко мне появилось это чувство из-за того, что мне самостоятельно удалось восстановить надёжную работу электрооборудования на самолёте 09 без его помощи, или по каким-то другим причинам. Однако так было до поры до времени. Время придёт чуть позже.

В конце мая 1942 года немцы блокировали город Севастополь с воздуха и активизировали свои действия на море. Нашим войскам требовалась реальная помощь. Нависла угроза прорыва противника к Северной бухте, и ожидалось его наступление. 7 июня противник предпринял второе крупное наступление на Севастополь, а полёты нашей «Армады» стали более необходимыми для защитников города.

Здесь можно уточнить, что наименование «Армада» для нашего полка было оправдано ещё и тем, что многие лётчики носили морскую форму, а главное то, что полк имел в своём составе такое количество самолётов, которого не было в то время ни в одном авиационном полку Закавказского фронта.

Полёты на Севастополь совершались по ночам с аэродрома Плавнинский (недалеко от станицы Крымской), были очень сложными и опасными для экипажей. «Армада» теряла лётные экипажи и воздушные корабли. Большую опасность для экипажей представлял обратный полёт, когда после выполнения боевого задания по бомбометанию наступало расслабление и появлялось желание закрыть глаза. Это усиливалось монотонным, успокаивающим гулом мотора, кромешной тьмой и ласковыми звёздами, окружавшими самолёт со всех сторон. Звёзды завораживали, убаюкивали и недозволительно вмешивались в пространственную ориентировку при пилотировании самолёта. Звёзды были наверху, на реальном небосводе, и внизу – их отражение от морской поверхности.

Благополучный исход полёта зависел от взаимодействия между членами экипажа, от их физических и моральных сил. Возникали осложнения с поиском своего аэродрома и заходом на посадку, особенно в первые ночи полётов, когда ещё не было маячных прожекторов и маркерных огней. Было несколько случаев, когда наши самолёты приземлялись на других аэродромах или даже в плавнях.

При ночных полётах наших самолётов над Крымским полуостровом в районе Бахчисарая экипажи наблюдали концентрацию прожекторов и разрывы зенитных снарядов. Поэтому экипажам наших тихоходных самолётов было строжайше рекомендовано не появляться в этом районе.

Как выяснилось позже, там оказалась боевая позиция самого крупного орудия в мире, которая особенно тщательно оборонялась фашистами. Эта пушка – «Дора» имела калибр более 800 мм, длину ствола 30 м, заряд свыше 4 т, высоту лафета около 15 м. Для обслуживания пушки на железнодорожных путях стояли составы специального назначения, платформы обслуживания, электропоезда, вагоны с боеприпасами.

В середине июня наши бомбардировщики, возможно самолёты Пе-2 Черноморского флота, нанесли по позиции этого сверхмощного орудия такой ощутимый удар, что пушка и все средства её обслуживания были срочно эвакуированы из Крыма. Эта «Дора» успела выстрелить по укреплениям Севастополя своими бетонобойными снарядами не более десяти раз. Однако для осады города-героя немцы продолжали использовать 615-мм мортиры «Карл» и другие мощные орудия.

Для улучшения наведения на цели и управления полётами «Армады» была нужна радиосвязь. Поэтому в полк было доставлено в ящиках пять комплектов радиостанций РСР-1, которые мне пришлось устанавливать на самолёты. Это была работа радиоспециалиста, которая, видимо, предусматривалась моей службой в этом полку.

Радиостанции были средневолновыми, с выпускными в полёте антеннами, с большим количеством соединительных кабелей и электропитанием от ветровых генераторов. Существенного влияния на боевую работу «Армады» эти радиостанции не оказали по многим причинам. Например, дооборудованные самолёты, как и многие другие, были сбиты над целью в основном немецкими истребителями.

До конца июня продолжались ночные полёты на цели, расположенные в районах Мекензиевых гор и Северной бухты Севастополя.

В начале июля 1942 года противник прорвал последнюю линию обороны и ворвался в город. Полёты по оказанию помощи защитникам Севастополя были прекращены.

«Армада» при защите города-героя потеряла почти все свои воздушные корабли и мужественных, преданных Родине лётчиков. Эти потери невосполнимы. Вечная слава нашим героям!

Странно, но боевые заслуги нашего полка не упомянуты в официальных справочниках и в военной литературе, а личный состав полка не удостоен медалей «За оборону Севастополя».

Теперь основные цели находились южнее Ростова, где немецкое командование сосредоточило войска для захвата Кавказа. Оставшиеся в строю лётные экипажи бомбили скопление войск на переправах и сами переправы на реках Кагольник и Ея.

После того как Севастополь был захвачен противником, связь с крымским подпольем, партизанами и агентурой была либо затруднена, либо прекратилась совсем. Для возобновления связи с Крымом к нам на аэродром приехала радиостанция 11АК. Так как из училища я был выпущен начальником такой радиостанции, и кто-то рассчитывал на мои технические знания, то меня включили в состав экипажа этой радиостанции.

Мы располагали рабочими частотами и позывными, а также зашифрованными радиограммами, необходимыми для передачи адресатам. Сменяясь через каждые два часа, мы безуспешно искали с помощью сверхрегенеративного приёмника РКУ-5 наши позывные в эфире. Периодически запускали в работу передатчик и просили выйти на связь всех, кто нас слышит. Так продолжалось шесть дней и ночей, однако связь установить не удалось.

Это могло быть и в случае полной ликвидации наших адресатов карательными органами противника, которых было в Крыму больше чем достаточно. (Только татарских полицейских батальонов официально насчитывалось не менее десяти.)

Мы переживали и грешили на малую мощность излучения нашей радиостанции.

Для повышения мощности экспериментировали с антенной – искали оптимальное значение сопротивления излучения и старались получить максимальный антенный ток.

При налаживании связи я убедился, что моих знаний недостаточно для понимания всех процессов радиоизлучения, и я впервые почувствовал желание совершенствовать свои знания в области радиотехники. Неудачное дежурство на радиостанции оказалось для меня судьбоносным – я определился в своей профессии.

Наземные службы аэродрома Плавнинский и технический состав полка работали спокойно и обеспечивали без помех подготовку самолётов к ночным полётам, пока ночной немецкий разведчик не заметил свет посадочного прожектора, который очень кратковременно освещал посадочную полосу: с момента снижения до момента приземления самолёта. Уже на следующую ночь прилетел бомбардировщик «Юнкерс-88» и сбросил полный боекомплект бомб (свыше 1000 кг) на наш аэродром.

Это было так. Была тихая южная ночь. Один из кораблей «Армады» вернулся из боевого полёта, помигал бортовыми огнями и пошёл на посадку. Был включён прожектор, который своим мощным лучом освещал посадочную полосу, некоторые дома хутора Плавнинский и отдельные капониры. Как только шасси самолёта коснулись земли, прожектор был выключен. Заруливание на стоянку производилось с использованием ручного фонарика.

Наступила тишина, изредка нарушаемая голосами людей на ночном старте. В этой спокойной ночной тишине со стороны Новороссийска послышался характерный звук моторов немецкого бомбардировщика: «везу, везу, везу, везу». В тот момент по естественным надобностям я был в стороне от старта, в котловане, где брали землю для строительства капониров, а луч прожектора не освещал это укромное место. Для полного выполнения ритуала мне пришлось снять вместе с револьвером поясной ремень и положить его на край котлована. Завершив свои дела, я уже собирался взять ремень и вылезать из котлована, как услыхал очень знакомый свист бомб. Инстинктивно бросился на землю. Первые взрывы бомб были в нескольких метрах от котлована.

Большинство бомб взорвалось в стороне от взлётно-посадочной полосы, но некоторые попали в стоянку спецавтомобилей, пострадал расчёт зенитной батареи и орудия. Последние бомбы взорвались на хуторе. Осколки от ближайшей ко мне бомбы повредили кобуру и ремень. Я их нашёл с трудом в нескольких метрах от прежнего расположения при свете горящего бензозаправщика.

Мне на войне уже не в первый раз сопутствовало счастье. На этот раз я оказался в нужном месте в то самое время, когда рядом была смертельная опасность. От ночной бомбёжки погибло более десяти человек, значительно больше увезли в госпитали и больницы с осколочными ранениями. Среди раненых были и местные жители. В их числе была молодая казачка, впервые пригласившая меня в постель женщины. Осколки от бомб повредили два наших самолёта, стоящие в капонирах на ремонте. Сама посадочная полоса и прожектор не были повреждены, и поэтому самолёты, возвращавшиеся с полётов, приземлялись и заруливали на стоянки, как обычно.

После ночной бомбёжки поступила команда: рыть новые щели и укреплять старые, а также не допускать на ночной старт лишних людей. Команда была очень своевременной, так как уже через два дня на аэродром был совершён второй налёт немецкой авиации.

Полевой аэродром возле хутора Плавнинского вместе со всеми службами и охранением дремал, ожидая рассвета. Ночные полёты закончились. Экипажи вернулись с полётов, сбросив на этот раз бомбы на скопление немецкой техники на кубанских дорогах.

Последний самолёт зарулил на стоянку ещё в полной темноте и после команд техника звена «под хвост» и «на хвост» стоял в капонире. Большинство лётного и технического состава полка в эту тёплую ночь устроилось на отдых под самолётами на ватных, стёганых моторных чехлах или на брезентах. Была ночная тишина, которая не нарушалась ни окриками часовых «Стой! Кто идёт?», ни другими аэродромными звуками. И когда со стороны ближайших плавней небосвод начал светать, то с другой стороны послышался звук приближающегося самолёта. Звук от моторов был настолько привычным, что он не вызвал особого внимания или настороженности и, следовательно, не предвещал никакой неожиданности или опасности.

Оказалось всё иначе. Немецкий бомбардировщик «Мессершмитт-110», не меняя курса и режима полёта, очень удачно сбросил серию бомб, которые накрыли землянки, окопы и орудия зенитчиков. Досталось и самолётам, хотя они стояли в капонирах. Развернувшись, уже в первых лучах солнца, бомбардировщик сбросил несколько бомб на другую зенитную батарею, которая открыла запоздалую стрельбу. Её снаряды взрывались не около вражеского самолёта, а над нашими головами. Осколки от этих снарядов со свистом врезались в мягкую, рыхлую землю, чётко фиксируя место падения пыльными фонтанчиками.

После разрыва бомб стрельба зениток полностью прекратилась. Горело два самолёта и какая-то автомашина. Всюду копошились и бегали люди. Слышались крики раненых, запоздалые команды и громкие ругательства. От самолётов оттаскивали бомбы и ёмкости с зажигательной смесью КС. Громкий звук моторов самолёта, приближающегося на бреющем полёте, на этот раз насторожил разбуженный и перепуганный аэродром. Это был второй немецкий самолёт Me-110, который из пушек окончательно подавил боеспособность зенитчиков, а также увеличил неразбериху и панику на наших стоянках.

Рядом загорелся самолёт Пе-2 морских ВВС. Горели автомашины и самолёты. Вновь появился первый бомбардировщик. Не встречая должного отпора, оба немецких самолёта летали по кругу и стреляли по стоянкам и всему тому, что в это время двигалось или шевелилось на аэродроме. И каждому казалось, что стреляют именно в него, что самое опасное место именно там, где ты находишься, и что нужно искать более надёжное укрытие от пуль немецких стервятников.

На стоянках люди метались в поисках безопасного места, хотя все хорошо знали расположение и щелей и траншей. Пытаясь найти более безопасное место, две фигуры бросились к колодцу с широким бетонным венцом, наполненному холодной прозрачной водой, которой пользовались для приготовления пищи в технической столовой. Воентехник второго ранга Петров в одном исподнем белье, контрастно выделяющем его фигуру на сером фоне земли, первым перескочил венец колодца и плюхнулся в воду. Старший сержант Кравченко передвигался по периметру венца синхронно с разворотами немецких самолётов, то на четвереньках, то по-пластунски.

Для меня ближайшим укрытием оказалась глубокая яма, вырытая около технической столовой, в которую сбрасывались кухонные отходы. А так как я в этот день был дежурным по столовой, то без раздумий прыгнул в яму и плюхнулся на что-то мокрое, мягкое и щетинистое. Как выяснилось потом, это была телячья шкура, на которой мне пришлось пролежать всё время штурмовки аэродрома.

После нескольких кругов над аэродромом, израсходовав боекомплект, самолёты улетели в сторону Краснодара. На наших глазах они сделали всё, что могли, только не помахали нам крыльями. Говорили, что эта же пара асов успешно штурмовала аэродром станицы Крымской, где были сосредоточены бомбардировщики Пе-2 ВВС моряков. В нашем полку были раненые, а в «Армаде» осталось три самолёта.

Учитывая полную незащищённость аэродрома с воздуха, было принято нужное решение: перебазироваться в защищённое от налётов немецких самолётов место. В тот же день остатки полка перебазировались в станицу Славянскую. Там самолёты стояли под фруктовыми деревьями, хорошо замаскированными, а ночью три-четыре раза вылетали на боевое задание.

Казалось, этот день не предвещал ничего необычного. Немецкие войска продолжали наступление на Кавказ и уже подходили к Краснодару. От передовых подразделений противника нас отделяла только мутная река Кубань.

Как я упоминал раньше, кроме добрых товарищей, в эскадрилье был человек, который, по неизвестным мне причинам, относился ко мне очень недоброжелательно. Этим человеком был механик по электрооборудованию сержант Мокшанцев. В тот день он наговорил мне гадостей больше обычного.

– Привет, короткошеее! – Так он съязвил по поводу моей шеи, которая действительно была короче его длинной шеи. Затем спросил: – Как работает твоя громкошипящая дюритовая радиосвязь?

Не получив ответа, продолжал:

– Я напишу особняку, что те радиостанции, которые ты впихивал в самолёты, демаскировали полёты и привели к гибели экипажей. Так что тебе скоро хана. Теперь понятно, почему гибли самолёты и кто пособник фашистов.

На его злые слова я разумного ответа найти не смог, однако не мог выдержать такого вранья и ехидства. Терпение моё лопнуло. Я вынул из кобуры револьвер, но затем его отбросил и, вооружённый ещё в Москве вторым разрядом по самбо, сблизился с противником. Схватка оказалась короткой. Схватив противника за руки, изменяя положение центра тяжести тела противника, я провёл подсечку. Мокшанцев устоял на ногах. Его левая нога в английском армейском ботинке и в русских обмотках оказалась рядом с моей правой. Тогда я удачно провёл приём – грузинский зацеп, и противник оказался на земле. Я, как учил Анатолий Аркадиевич Харлампиев, сразу перешёл на болевой приём локтевого сустава. И тут, вместо похлопывания рукой, как это принято у борцов, раздался такой вопль, что мгновенно сбежались люди.

После короткого разбирательства я был отправлен под арест на трое суток «за превышение силы». Капитан Оганесов отвёл меня в караульное помещение военной комендатуры, расположенной рядом с нашими стоянками.

В качестве гауптвахты для арестованных использовалась глубокая квадратная яма, на дне которой лежала охапка соломы. В этой яме глубиной около трёх метров мне предстояло провести трое суток. Однако была война, а на войне – как на войне. Не успели меня, арестованного, накормить солдатским обедом, как вся команда комендатуры уселась в автомашину и поехала подальше от наступающего противника. Я остался один без охраны в глубокой яме. Моё чрезвычайно сложное положение во многом оказалось похожим на пребывание Жилина и Костылина в такой же яме, но на сто лет раньше. Если в повести Л.Н. Толстого пленников спасает девушка Дина, то меня спас командир.

В яму была спущена лестница, и появился капитан Оганесов. Он приказал без промедления, бегом, залезть во вторую кабину самолёта штурмана полка.

В тесной кабине уже было два человека: механик самолёта и механик по вооружению. Однако я также разместился под турелью пулемёта. Такая поспешность была продиктована тем, что один самолёт «Армады» был обстрелян и сгорел уже на левом берегу реки Кубань, почти рядом со стоянками.

Немцы были рядом. Мы вылетали последними. Наш лётчик, штурман полка, имел четыре боевых ордена (воевал ещё в финскую кампанию) и лицо, всё покрытое шрамами от ожогов. Даже в жаркую погоду он надевал длинный кожаный реглан, застёгнутый на все крючки и пуговицы, а также перчатки и сапоги. Иногда под лётные очки закреплял специальную маску, сшитую из обезьяньих шкурок. Такая экипировка была необходима для полётов на самолётах Р-5, так как бензобак был расположен над кабинами экипажа и был главной причиной гибели самолёта и лётчиков.

Когда мы разместились в кабине, командир одобрительно улыбнулся и махнул вниз рукой, чтобы мы залезли глубже под турель пулемёта. Самолёт прямо из-под деревьев (жарделей) начал свой последний разбег и взлёт.

Летели на малой высоте, маскируясь пышной растительностью плавней и рельефом местности, а также огибая участки с открытой водой. Через полчаса спокойного полёта в слабой дымке показалось море, приближались Кавказские горы. Резкий разворот, крутое снижение, сильный толчок, и самолёт катится по неровной пашне.

Я успеваю заметить немецкие истребители, дорогу, по которой ехала автомашина, и кукурузное поле, на краю которого что-то сильно горело. Как потом выяснилось, в кукурузе догорал вместе с экипажем самолёт капитана Оганесова. Автомашина на просёлочной дороге круто развернулась и загорелась. Наш лётчик показал рукой назад, на землю, и что-то крикнул. Мы поняли – нужно прыгать. Меня подхватила неведомая сила и бросила под стабилизатор.

Механик самолёта, как и я, оказались на мягкой земле. Лётчик самолёта «Мессершмитт-109» закончил атаку, и из верхнего бензобака нашего самолёта вырвалась струя горящего бензина. Командир и Володя Петров замешкались – капитан зачем-то снимал парашют, а Володя неудачно зацепился за турель пулемёта. За доли секунды командир покинул кабину и был уже на земле, когда бензобак разорвало, а огонь охватил весь самолёт. Володя же в этот момент только-только выпрыгивал из кабины.

Капитан спокойно, без суеты, снял с себя всё горящее: шлем, реглан, сапоги и затушил землёй перчатки. На Володе сильно горели брюки, гимнастёрка и волосы. Он катался по земле, но сбить или потушить огонь самостоятельно ему не удавалось. Перед вторым заходом немецких истребителей нам троим с помощью потухшего реглана и земли удалось сбить и погасить огонь на сержанте. Но он успел сделать своё зловещее дело: волосы и ресницы полностью сгорели, голова покрылась красными пятнами и волдырями. Всё молодое, крепкое тело оказалось обожжённым.

Второй немецкий истребитель, раскрашенный под цвета африканской пустыни, пикирует в нашу сторону и открывает огонь. Снаряды из пушек взрываются рядом и находят свою жертву – механика последнего самолёта «Армады» Борю Берсеньева.

В этой ситуации я успел спрятаться под густой, чёрный и едкий дым от горящих покрышек нашего самолёта и чувствовал себя в безопасности, хотя рядом горел самолёт и взрывались патроны пулемётов.

Знакомая пара истребителей продолжала кружиться над нами и обстреливать всё то, что двигалось на земле. Самолёты пикировали, пушки стреляли, и казалось, что они не собирались улетать, не поразив все цели, но боекомплект был израсходован, и они улетели.

День, полный невероятных событий, подходил к концу. Начало смеркаться. Появилась колонна автомашин – личный состав с нашего аэродрома. Она чудом избежала встреч с наземными частями противника и атак авиации с воздуха. Подъехала санитарная автомашина. Медицинский персонал оказал помощь пострадавшим и собрал всех раненых под кроны двух деревьев. Также были собраны тела погибших при штурмовке. С Володи срезали обгоревшую ткань одежды, сделали примочки и совершенно голого положили на стол. Его когда-то сильное тело доживало последние часы. Говорить он уже не мог. На широком лбу образовались две глубокие складки, которые двигались синхронно с голубыми глазами и губами, выражая ужасную боль. Военврач обещал довезти Володю до морского госпиталя, находящегося в Анапе, но, наверное, это были только успокоительные слова. Захоронение погибших было поручено специальной команде.

Для оставшихся в живых день закончился построением и перекличкой. Были полезные указания начальника штаба и его последняя команда:

– Если хотите жить, любыми средствами и способами добирайтесь до военной комендатуры города Сухуми. Я вас там буду ждать (до Сухуми – не менее 450 километров).

Я был в раздумье и подавлен событиями тяжёлого дня. И тут неожиданно появились мои ангелы-хранители в виде Петра Кравченко и Ивана Березина. Они отвели меня за ближайшую сопку, где паслись две лошади, стояла гружёная линейка и был источник с водой. Это было действительно райское место. Можно было спокойно осмотреться. Пилотки на голове не было, гимнастёрка и брюки в дырах от огня, уши и всё лицо слегка обожжены и чёрные от копоти.

Я осознал, что летел на последнем самолёте «Армады» и оказался единственным, кто серьёзно не пострадал от обстрела немецких истребителей.

Наступила южная тёмная ночь. Утром, после спокойной тёплой ночи, проведённой на ворохе свежескошенной травы, мы быстро собрались в далёкий и полный приключений путь.

Как выяснилось уже в дороге, Петро под расписку получил в колхозе упряжку лошадей, успел заехать на продовольственный склад моряков, загрузить линейку продуктами и организовать ночной отдых. Теперь линейка была загружена коробками шоколада, банками сгущёнки, морскими галетами и свежей травой.

Этот стратегический запас продовольствия обеспечил нам проезд через некоторые заградительные заставы НКВД, хорошее питание и благодарность жителей горных селений, расположенных от Гайдука до Пшады.

Если бы наш замполит увидел транспорт, подготовленный для преодоления расстояния от Анапы до Сухуми, кавказских перевалов и более сложных преград, он мог бы искренне восторгаться его снаряжением, чистотой и блеском. Выкрашенная в зелёный цвет кубанская линейка имела два надёжных двигателя, запряжённых по всем лошадиным правилам, запас калорийной пищи, а также экипаж из обстрелянных и обожжённых войной трёх сержантов. Война уже высветила этих людей, и было ясно, кто чего стоит.

Иван запряг лошадей, мы удобно уселись по бокам линейки и поехали на Новороссийск. Когда въехали на первый перевал, он привстал и с чувством произнёс:

– Прощай, «Армада»!

Немецких самолётов в воздухе не было. Всё было спокойно. Только перед спуском к морю, на перевале Волчьи Ворота, рядом с дорогой, взрывались артиллерийские снаряды. Лошадки бодро везли линейку по горным дорогам, и уже через девять часов мы выезжали из Новороссийска на Геленджик. Всё осталось позади, а впереди были заставы НКВД, перевалы, хороший город Сочи, безлюдный город Сухуми, много трудностей и много различных событий.

Заградительные отряды и заставы НКВД появились по приказу Верховного главнокомандующего № 227 от 28 июля 1942 года, который был направлен на укрепление дисциплины в войсках и повышение ответственности за обеспечение боевых приказов. Нам предстояли встречи с такими отрядами, которых раньше при отступлениях практически не было.

В моих воспоминаниях мало героического, нет описаний смертельных воздушных боёв, штурмовки вражеских позиций и аэродромов, поражения целей, защищённых мощной системой ПВО, и т. и. Это легко объяснимо – я не мог быть непосредственным участником этих событий. Но я был рядом с людьми, которые совершали бессмертные героические подвиги, любили Родину и знали, что такое немецкий фашизм. Я готовил к полёту их оружие. Может быть, последний самолёт нашей «Армады», на котором я летел, был последним боевым самолётом Р-5 ВВС СССР.

Наши лётные экипажи, летая на устаревших самолётах, очень хорошо знали о смертельной опасности и трудностях выполнения боевых заданий, но они были всегда готовы выполнять боевой приказ. И они его героически выполнили во славу Родины, во имя Победы.

Вечная память личному составу «Армады», погибшему за нашу Победу!

Кавказ. Вторая половина 1942 года

Поражение войск Крымского фронта позволило противнику сосредоточить силы на южном направлении для захвата Кавказа и реализации плана «Эдельвейс» (директива

Гитлера № 45 от 23 июля 1942 г.). Немецко-фашистское командование было намерено осуществить захват Северного Кавказа, а затем овладеть всем Закавказьем путём обхода Главного Кавказского хребта с востока и запада. Кроме того, командование противника предполагало развернуть наступление через перевалы на Тбилиси, Кутаиси и Сухуми. Стратегической задачей немцев по-прежнему оставалось овладение запасами нефти Кавказа.

Для организации обороны Кавказа решением Ставки Верховного главнокомандования с 19 мая 1942 года был создан Северо-Кавказский фронт. Командующим фронтом назначен Маршал Советского Союза С.М. Будённый. Вошедшие в состав нового фронта армии уже длительное время вели бои с войсками противника, были малочисленными и слабо вооружёнными. Авиация фронта имела всего 230 исправных самолётов различных типов. Резервов фронт не имел.

На начальном этапе противник имел значительное преимущество над обороняющимися войсками, что определило характер боевых действий на всём фронте вплоть до ноября 1942 года. С 10 августа немецкие войска с боями начали продвижение к предгорьям Кавказа. 12 августа противник форсировал реку Кубань и устремился к Новороссийску – новой базе Черноморского флота. Велись оборонительные бои с частым использованием контратак с целью уничтожения войск противника, прорвавшихся через наши оборонительные рубежи. Немцы с боями продолжали продвижение на юг.

В этих условиях три авиационных сержанта на кубанской повозке, запряжённой двумя лошадьми и загруженной доверху продуктами, продвигались на юг – из Анапы в Сухуми.

В первый день поездки на дороге и в воздухе всё было спокойно, только перед спуском с перевала Волчьи Ворота, рядом с дорогой, взрывались артиллерийские снаряды. (Велась пристрелка орудий, предназначенных для обороны Новороссийска.) За Новороссийском движение по дороге было более оживлённое: в оба направления ехали автомашины, повозки и шли небольшие подразделения пехоты. Нашему передвижению на юг пока ничто не мешало, и к вечеру мы доехали до станицы Кабардинка.

Остановились среди деревьев около деревянного двухэтажного дома. Петро Кравченко распряг лошадей, дал им уже подсушенной травы, а мы с Иваном Березиным достали коробки с галетами, шоколадом и сгущёнкой. В обмен за наше угощение мы были приглашены за большой стол, на котором стоял самовар, а вокруг на скамейках сидели женщины.

Я сидел рядом с симпатичной девушкой и её матерью – учительницей литературы. На многочисленные вопросы мы отвечали обстоятельно и правдиво, хотя некоторые ответы вызывали недоверие, особенно у моих соседок. По понятным соображениям, учительница задала мне несколько вопросов по периоду германского литературного движения прошлого века «Буря и натиск». На эти вопросы я ответил, припомнив, что молодой Гёте был участником этого движения, однако мои ответы вызвали совсем другие вопросы.

После застолья мне предложили кровать, стоящую под кипарисами, и очень мягкую подушку. Девушка с длинными косами пожелала спокойной ночи, почему-то очень странно улыбнулась и скрылась в темноте.

Перед рассветом меня разбудили голоса, а когда я открыл глаза, то увидел двух автоматчиков и лейтенанта войск НКВД. Без особых церемоний меня отвели в комнату с решётками и учинили строгий допрос. Кто? Откуда? Зачем? Почему?

Мои ответы не убедили лейтенанта в том, что я не шпион, не дезертир, не диверсант и не провокатор. Он несколько смягчился и даже успокоился после того, как я успешно разобрал и собрал авиационный пулемёт ШКАС. Этот пулемёт был той лакмусовой бумажкой, по которой определяли личность и благонадёжность задержанных авиаторов. Как хорошо, что в Московском авиационном училище связи нас, курсантов, обстоятельно знакомили с этим сложным, скорострельным пулемётом.

Наши отношения стали совсем другими после того, как я сказал, что занимался борьбой самбо в секции у самого А.А. Харлампиева, и ответил, что чемпионом Москвы в 40-м году был Яша Гольберг. Оказалось, что лейтенант, так же как и я, занимался борьбой, но в секции «Динамо», и даже встречался на ковре с Яшей. Для меня это была очень счастливая случайность. Постепенно допрос перешёл в приятный разговор. Мы вспоминали такие фамилии, как Коберидзе, Чумаков, Латышев, и другие фамилии известных чемпионов, с которыми нам приходилось встречаться на тренировках.

После допроса я получил бумагу, где было написано, что сержант Мальцев проверен и что ему нужно содействовать в поездке до города Сухуми. С такой бумагой и продовольственным аттестатом, при наличии двух друзей, можно ехать дальше к нашей конечной цели. (У Ивана была орденская книжка, а у Петро – документ с печатью полка.)

Ещё до первого большого перевала нам удалось успешно миновать заставу НКВД, используя стратегический запас продуктов и наши документы. На втором перевале, кажется на Пшадском, наши лошадки так устали, что одновременно упали и больше не поднялись. Мы очень переживали нашу утрату, но помочь лошадкам уже ничем не могли.

Впереди был город Туапсе, куда устремились немецкие армии, пытавшиеся прорваться к морю и преградить нам дорогу. Но нам не пришлось встречаться с немцами, так как на их пути успели создать укрепрайоны, и их не допустили к городу ближе 30 километров.

К вечеру на попутных автомашинах нам удалось доехать до станицы Лазаревской. Спали на грязном деревянном полу большого барака с таким же большим коридором. На этот раз у меня под головой, вместо мягкой пуховой подушки, была только кобура с револьвером и ремнём для брюк. Как только начали открываться двери многочисленных комнат, выходящих в коридор, наша троица вышла на дорогу и бодрым шагом двинулась на Сочи.

Перед мостом через горную речку мы были задержаны патрулём войск НКВД и сопровождены в отстойник, где формировались подразделения защитников Кавказа. Там, без разговоров, отобрали личное оружие, затем меня, как имеющего поручительство НКВД, посадили на автомашину, а друзей оставили как дезертиров. Мы успели договориться, что я еду по дороге и ищу штаб 4-й воздушной армии, чтобы помочь моим друзьям.

Ехали по горному серпантину на большой скорости. Меня немножко укачало. Остановились, чуть-чуть не доезжая до Сочи. Я с трудом вылез из кузова автомашины. Здесь мне, как говорят, опять неслыханно повезло.

Во-первых, я встретил знакомых радистов с радиостанции РАТ, которые расположились со своими тремя автомашинами на обочине дороги под ветвистыми деревьями.

Во-вторых, примерно через час на дороге появилась полуторка, гружённая чем-то мягким, а сверху груза восседали улыбающиеся мои друзья. Они кричали и махали руками. Я понял главное – до встречи в Сухуми.

В-третьих, я встретил очень милую девушку-радистку Зою. Завтра её должны забросить в Крым, но вечер и ночь были наши. Об этом можно вспоминать особо.

Через день я на попутных машинах добрался до Сухуми, явился в комендатуру и получил адрес, где разместились мои сослуживцы. Из тех военнослужащих, которые стояли в строю под Анапой после гибели «Армады», до Сухуми смогли добраться не все. Однако мои друзья были рядом, живы и здоровы. Но сам город Сухуми был безлюден, местные жители исчезли. Исчезла обслуга ресторанов «Рица» и «Абхазия», двери открыты, но людей нигде не видно. Было впечатление, что население этого большого города похитило неведомое существо. Оказалось всё проще: этим существом был обыкновенный страх. Прошлой ночью над городом впервые появился бомбардировщик Ю-88, который сбросил все бомбы в прибрежной полосе, не повредив ни одного здания. Этого оказалось достаточно, чтобы всё гражданское население покинуло город и обосновалось в домах знакомых и родственников, расположенных в горах и в ущельях.

Деловой центр города – рынок на долгое время также переместился в ущелье. Используя выгодную во всех отношениях обстановку, мы запаслись продуктами, купались и загорали на пустующих пляжах, ждали команды.

Был тёплый осенний день. Три фронтовых товарища после приятного купания в Чёрном море лежали на пляже, покрытом мелкими, отшлифованными морем камешками, и наслаждались тишиной. Недалеко была жестокая война, но для меня, Ивана и Петра кем-то была предусмотрена

передышка – «Армада» погибла, а мы целы. Лёжа под ласковым солнцем, мы вспоминали наш последний драп от Анапы до Сухуми, соображали, что будет дальше и что ещё необходимо для хорошего обеда.

Неожиданно у меня появилось желание выяснить некоторые подробности наших добрых отношений. Я, несколько смущаясь, спросил:

– Почему вы так терпеливо меня ждали, хотя в то самое время я сидел в глубокой яме, немцы двигались на Кавказ, была паника и каждый думал только о своём спасении?

Возможно, этот вопрос для моих друзей оказался сложным. Улыбаясь, сначала высказался Иван:

– Мы тебя знаем как разумного и спокойного товарища, ты выполнял все свои обещания, и поэтому мой погибший «корабль» (самолёт) и я благодарим тебя за дружбу.

Затем, почесав свою волосатую грудь, Петро сказал:

– Вадим, я тебя также хорошо знаю, мы вместе служили и готовили самолёты к боевым вылетам, и, когда попадали в сложные ситуации, для нас всё заканчивалось хорошо.

– Ну и что из этого следует? – спросил я Петра.

– Вспомни последний паровоз в Феодосии, катер в Керчи, налёт Ме-110 на аэродром Плавнинский. А ещё случаи в караулах, нарядах, на стоянках самолётов. Сколько их было?

– Я плохо понимаю, о чём ты, Петя, говоришь.

– Хорошо, я скажу, что я знаю: ты счастливчик. Что-то или кто-то тебя своевременно спасает. Рядом с тобой я спокоен и даже кем-то защищён. Как нам удалось добраться до Сухуми?

Я поблагодарил своих друзей, а про себя решил, что если всё так, то нужно довериться судьбе, не принимать скоропалительных решений в сложных и опасных ситуациях.

Во второй половине октября остатки полка переехали сначала в Очамчира, а затем в Миха-Цхакая, где должны были изучать американские самолёты В-25 и ждать эти самолёты из Ирана.

Не помню как и почему, но я оказался в авиационной части, эксплуатирующей самолёты У-2 (По-2) и базирующейся на ипподроме города Сухуми.

К этому времени немецкие войска при содействии предателей из числа местных жителей по горным дорогам, перевалам и тропам, преодолев сотни километров, приблизились к городу Сухуми. Бои шли на ближайших перевалах и в ущельях (Абхазский хребет), где основную оборону держали подразделения моряков и роты курсантов Тбилисского военного училища.

Наши самолёты, заменяя ишаков, успешно доставляли в ущелье спирт, боеприпасы, сухари и перевязочные средства. На ипподром в Сухуми самолёты возвращались с ранеными. Лётчики иногда привозили грецкие орехи, которых было очень много на земле после налётов немецкой авиации на наши позиции, расположенные в горах рядом с ореховыми рощами.

Полёты самолётов в горах были сложными и опасными. С большим трудом преодолевая высокие хребты, под огнём противника, подвергаясь атакам вражеских истребителей, лётчики умудрялись сажать свои перегруженные бипланы на крохотные каменистые площадки, доставляя защитникам бесценный груз. Моторы самолётов У-2 (известные как «кукурузники») стрекотали в небе с раннего утра до глубокой ночи. Наши лётчики за день делали до восьми вылетов.

С каждым днём количество отважных защитников перевалов уменьшалось. Людских резервов не было. Снабжение войск на перевалах оружием и питанием было недостаточным для активной обороны.

Такая перегрузка начала сказываться как на лётном, так и на техническом составе нашей части. Участились поломки самолётов У-2. Но и в этих сложных условиях личный состав прилагал все силы для увеличения количества грузов, перевозимых в горы. Интенсивность полётов начала снижаться в основном из-за дождей, которые превратили ипподром в настоящее болото.

Несколько строк из дневника.

«22 октября 1942 года. Четыре дня шёл дождик, самолёты и стоянки – в воде, всюду грязь и лужи. Сейчас тучи разошлись, выглянуло солнце, и открылась изумительная панорама гор. Они как бы приблизились, сделались контрастными и слились воедино с белыми облаками. Голубое небо подчёркивало белизну новорождённого льда и снега. Отдельные вершины напоминали ослепительные сахарные головы, уходящие вверх, а там, в высоте, как бы соединялись с неподвижными облаками. Среди вершин, по ущельям, нарушая первозданную тишину, с треском и рокотом, в беспрерывном потоке, летят У-2 нашего славного полка. Лётчики делают до восьми вылетов в день.

Вывозят обмороженных. Ишачья авиация! Гы! Мирка, где ты?»

Все это время я помогал загружать самолёты, ходил в наряды и занимался другими несложными делами, в том числе читал книги. Работы по моей специальности, как радиста, в полку не было, я мечтал служить в частях, где на самолётах есть радиооборудование.

В середине ноября из штаба 4-й воздушной армии раздался звонок, и громкий голос спросил начальника штаба моего полка:

– Чем занимается у вас радиомеханик Мальцев?

После некоторого раздумья и необходимых консультаций прозвучал ответ:

– Помогает техническому составу, ходит в наряды и читает книгу «Радиотехника».

После такого ответа поступила команда:

– Радиотехника необходимо использовать по назначению. 19 ноября Мальцева командируйте в штаб армии.

Это мне удалось услышать, находясь в тот момент в качестве посыльного в штабе полка.

19 ноября на попутных автомашинах я добрался в Ахали-Афони (по-русски Новый Афон), что в 18 километрах от Сухуми, где в известном храме размещался штаб воздушной армии.

Был приятный разговор с военинженером 3-го ранга, в процессе которого вспомнилась моя работа по установке пяти бортовых радиостанций на самолётах Р-5 и безуспешная недельная вахта дежурства на аэродромной коротковолновой радиостанции 11АК в интересах обеспечения связи с крымским подпольем (партизанами). Тогда мы убедились, что в Крыму уже нет радистов, способных ответить на наши позывные, а Крым превратился в плацдарм для захвата немцами Кавказа.

Однако самыми главными событиями этого приятного для меня дня были:

во-первых, началось успешное контрнаступление наших войск под Сталинградом, определившее переломный момент не только Великой Отечественной войны, но и Второй мировой войны. Это была моральная и политическая победа нашего народа. Следует уточнить, что некоторые историки Запада, не считаясь с неопровержимыми фактами, относят к решающим сражениям Второй мировой войны Аламейскую операцию в Северной Африке, произошедшую за месяц до окружения, пленения и уничтожения 330 тысяч человек гитлеровской армии под Сталинградом. В африканской операции войска фельдмаршала Роммеля потеряли пленными 30 тысяч человек, а убитыми – 2300 немцев и итальянцев. Можно считать, что отличались эти две упомянутые военные операции не менее чем в 10 раз! Закончился первый этап ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ;

во-вторых, я был назначен старшим радиотехником в 502-й штурмовой авиаполк, базирующийся на аэродроме в Адлере. Новая должность позволяла получить звание воентехника и значительную добавку к денежному довольствию;

в-третьих, оказывается, я был представлен ещё в начале 1942 года командиром «Армады» (763-й НЛБАП) к званию старшего сержанта. Приказ подписан командующим 4-й воздушной армией генерал-майором авиации К.А. Вершининым, который в этой должности был до сентября 1942 года, но в то время я с ним не встречался.

Запомнившаяся на всю жизнь встреча состоялась у меня значительно позже, когда он был уже Главным маршалом авиации, главнокомандующим ВВС и членом Н,К КПСС, а я инженер-майором. Эта незабываемая встреча произошла в 1954 году, когда я, как ведущий инженер по НИР «Разработка автомата кнопочной перестройки радиокомпаса АРК-5», был вызван в Главный штаб ВВС, где маршал искренне поблагодарил за работу и твёрдым голосом с использованием крепких русских слов сказал: «Если я узнаю, что кто-то будет тормозить вашу работу и установку автоматов на самолёты МиГ-15, я лично оторву тому голову».

Автомат успешно выдержал государственные и войсковые испытания, однако по решению 1-го секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущёва произошло сокращение Вооруженных сил и полное уничтожение всех самолётов МиГ-15. Совершенно ясно, кому нужно было отрывать голову, так как автоматы устанавливать было некуда! В октябре 1964 года Никита Сергеевич «за проявления волюнтаризма и субъективизма» освобождён от всех обязанностей, а в 1971 году он умер.

Очень хорошо сохранилось в памяти, как маршал образно назвал человека, который мог попытаться тормозить реализацию моей НИР. Оказалось, что для меня наша встреча была очередной победой и самой высокой наградой за время моей службы в армии.

В 1973 году, в довольно пасмурный день, я выстоял, с большой грустью, очередь в Дом Советской армии, где состоялось прощание с К.А. Вершининым. В то время я был представителем чиновников Министерства радиопромышленности, которые курировали разработку радиосредств для авиации.

Тогда же, на Кавказе, в тот радостный день, по молодости, я гордился очередным повышением в звании и мог заслуженно закрепить в петлицах третий красный треугольник.

В-четвёртых, после сильных продолжительных дождей небо очистилось от туч, горы засверкали в солнечных лучах, резко снизилась температура. Наступили зимние холода. Все горы покрылись снегом и льдом. В ущельях и на перевалах замерзали бойцы наших частей и подразделений, но ещё больше замёрзло немецких войск. Наступающие на Сухуми войска противника были отброшены не без помощи «Деда Мороза» на многие сотни километров на север. Пришло долгожданное время освобождать Кавказ.

Для меня, как и для всей страны, день 19 ноября 1942 года оказался особым днём!

С приятными мыслями и хорошим настроением я вернулся в Сухуми, где уже на следующий день собрал вещмешок, почистил английские армейские ботинки и покрепче намотал русские обмотки. Одетый по погоде в потрёпанную тёмно-синюю шинель и пилотку прибыл в Адлер, где с большой надеждой и уверенностью доложил начальнику штаба о прибытии для прохождения дальнейшей службы в 502-м штурмовом авиационном полку, а также передал пакет с заново заведённым на меня личным делом (старое сгорело вместе с самолётом при перелёте на фронт). После ознакомления с содержимым пакета начштаба и начальник строевого отдела как-то непонятно пошептались, видимо озабоченные кадровыми перестановками в полку, и посоветовали мне не торопясь обустраиваться.

Штаб полка и общежития личного состава размещались в двухэтажном здании бывшего санатория с красивым парадным подъездом, к которому подходила асфальтированная дорога, серпантином спускающаяся с пологой горы к центральной приморской дороге, идущей на Сухуми. По этим дорогам лётный и технический состав на бортовых автомашинах каждый день ездил на аэродром на боевые полёты и обратно. Для того чтобы окунуться в прохладные воды Чёрного моря, нужно было только перейти центральную шоссейную и железную дороги, раздеться и зайти в море по мелкой неприятной гальке.

Все внутренние помещения санаторного здания были светлыми, чистыми и не походили на те землянки или дома, в которых мне пришлось ночевать с начала войны. Кроме общежитий с хорошими широкими кроватями и служебных помещений была большая комната, где стояли два бильярдных стола, обтянутые почти новым зелёным сукном.

Эта комната, бильярдные столы, большие, под слоновую кость, шары и увесистые кии меня, как мальчишку, привлекали по-особому, потому что я умел забивать шары в лузы и любил эту игру. Впервые я взял настоящий кий в руки в 15 лет, когда мамина сестра – тётя Шура в тёплое летнее время работала главным врачом в Крыму в санаториях Министерства обороны. Завидную практику игры я получил в Алуште, играя с двоюродным братом Лёвой на солидных бильярдах в часы сна отдыхающих. Мне также запомнилась игра в томском ресторане на ящик пива, где я смог удачно проявить свои способности – забивать шары в лузы и выиграть три игры у местных игроков, хотя в то время я учился только в девятом классе.

Бильярдные столы меня настолько удивили и успокоили, что я не очень переживал, что приняли меня в полку более чем холодно и объяснили, что на мою должность есть свои претенденты, по званию более достойные. Мне оставалось ждать решения командования и гонять шары. Однако я посещал стоянки самолётов, проверял работу бортовых радиостанций, готовил их к вылетам и восхищался результатами боевой работы лётчиков, с некоторыми из которых познакомился за бильярдным столом.

Лётчики полка образцово выполняли боевые задания, участвовали в боях на Кубани, на перевалах и дорогах Кавказа, а также в боях за Белореченскую, Майкоп, Туапсе, Новороссийск. Им приходилось выполнять боевые задания при сильном противодействии истребителей и зенитной артиллерии противника, в горной местности и в сложных метеоусловиях. После возвращения самолётов на стоянки я наблюдал на некоторых самолётах вмятины и повреждения передней кромки плоскостей, кровь, мясо и волосы на шасси и в масляном радиаторе. Это происходило из-за того, что лётчики, обнаружив на горных дорогах войска противника и уже перед этим израсходовав весь боекомплект, выпускали шасси и таранили всё живое, что двигалось по горным дорогам и тропам. Противник не выдерживал таких атак, а люди, лошади и ишаки гибли в ущельях и на крутых откосах Кавказских гор. Такие атаки были очень эффективными, так как оказывали сильное моральное воздействие на людей и успешно уничтожали лошадей и ишаков вместе с поклажей, необходимой для боевых действий противника в горах, на перевалах.

За успешные боевые вылеты, мужество и личную отвагу лётчики награждались боевыми орденами, а некоторые получили звание Героя Советского Союза. Всего за время войны, как я знаю, Героями стали лётчики полка: командир звена С.Л. Краснопёров, зам. командира эскадрильи Д.И. Луговой, старший лётчик В.П. Комендант, командир звена В.М. Кирсанов, командир эскадрильи М.Д. Корнилов. Характерно, что все эти лётчики совершили большое количество боевых вылетов за сравнительно малый отрезок времени, вылетая на задание до восьми раз в световой день и каждый раз делая три-четыре захода на цель. Ко времени моего появления в полку лётчики совершили 377 успешных боевых вылетов, уничтожили большое количество живой силы, военных грузов и боевой техники. Были и потери. За два дня до моего прибытия в полку погиб экипаж самолёта, который по неизвестным причинам упал в море на взлёте. (Кажется, взлёт самолётов на этом аэродроме был только в сторону моря.) Были потери от истребителей противника и столкновения с горами в тумане.

За время службы в полку без определённой должности я обменял английские ботинки и обмотки на кирзовые сапоги, обустроился в общежитии механиков, в котором на стенах живописно висели наволочки от подушек, наполненные знаменитыми абхазскими мандаринами, а на кроватях лежали мягкие большие матрасы. Близких приятелей в этом полку у меня не оказалось, хотя после войны в Ленинградской академии на радиофакультете я учился с двумя однополчанами. Один из них в полку был сержантом по прозвищу Трипка, другой – воентехник 2-го ранга – отзывался на имя Ваня.

После окончания академии выяснилось, что Иванов Иван Тихонович – Трипка оказался евреем и поэтому направлен обслуживать радиолокатор в далёкий город Кушка, про который говорили: «Дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут». На встрече выпускников академии в 1982 году он доложил, что работает военруком в кулинарном техникуме.

Другой сослуживец по полку Шилкин Иван Иванович по распределению попал в Лётно-испытательный институт в Ахтубинске, а после не совсем образцовой службы, раньше других офицеров, демобилизовался из армии и переехал в Москву. Он загадочно и трагически погиб в троллейбусе от ножа бандита.

В свободное время я с удовольствием играл на бильярде с лётчиком Вадимом Комендантом, который ловко закатывал шары в средние лузы, а при выполнении боевых вылетов виртуозно пилотировал свой самолёт Ил-2 в горных условиях. За личное мужество, спасение товарищей в воздушных боях и успешное уничтожение войск противника был награждён «Золотой звездой» Героя. Уже после окончания войны, кажется в конце 1947 года, погиб в автомобильной катастрофе.

Я с большим нетерпением ждал дня выдачи денежного довольствия, которое должно было окончательно определить мой служебный статус. Этот день пришёл, но без радости – я получил деньги как радиомеханик, всего 375 рублей. Однако долго расстраиваться не пришлось, потому что мне предложили повторно закончить Московское училище связи и получить офицерское звание. Я согласился, а уже 15 декабря, по пути следования в училище, был в Тбилиси. 31 декабря встречал Новый год на верхних нарах в училище, эвакуированном из Москвы в город Сызрань, что на Волге.

Наш длинный путь от Сухуми до Сызрани по железной дороге, через Каспийское море, мимо малых и больших населённых пунктов, с длительными стоянками и пересадками был утомительным, но интересным. Мы были молодыми, здоровыми, обстрелянными на фронте, но плохо представляли жизнь в тылу большой страны. Зато мы хорошо знали, что существуют комендатуры, где можно получить еду и нужный совет.

Один существенный совет мы реализовали 15 декабря в Тбилиси. Здесь на все наличные деньги мы купили чай и грузинский коньяк. По дороге пачки чая меняли на яйца, лепёшки, сушёные дыни и другие продукты. Обмен осуществлялся на железнодорожных станциях от Красноводска до Ташкента. В Красноводск, город без питьевой воды, мы доплыли на пароходе, которого ожидали в Баку больше суток.

На станции Аральск, как и все пассажиры поезда, набрали полный вещмешок соли, который на рынке в Сызрани обменяли на хлеб. Буханка ржаного хлеба стоила в то время 900 рублей.

31 декабря мы прибыли в училище. Сводки с фронтов были бодрыми. Наше настроение было хорошим, и его поддерживал отличный джазовый оркестр, который играл под Новый год для нас, курсантов-фронтовиков.

Удобно разместились на деревянных двухэтажных нарах, достали коньяк и по-фронтовому организовали встречу 1943 года. Выпили за успешную учёбу, за знакомство и, конечно, за нашу Победу.

К этому времени у меня были авиационные погоны старшего сержанта, за плечами была напряжённая боевая работа по подготовке самолётов, как оружия защиты Родины от сильного и коварного врага, трудные дороги отступления из Крыма и Кубани и полная уверенность в победе над фашизмом.

Радистка Зоя

В начале июля немецкие войска полностью оккупировали Крым, 12 августа они форсировали реку Кубань и начали наступление на юг с целью овладения Кавказом. Спасаясь от противника, трое друзей были вынуждены отступать по приказу командира в город Сухуми. По дороге отступления находились заставы НКВД, где задерживались и тщательно проверялись все военнослужащие. Несколько таких застав мы успешно миновали и добрались до большой станицы под названием Лазаревская.

Утром, на контрольно-пропускном пункте НКВД на окраине станицы, меня посадили в кузов автомашины и довезли до Сочи, так как у меня был хороший документ с печатью этого ведомства.

Там я встретил знакомых радистов, обслуживающих аэродромную радиостанцию РАТ, удобно устроившихся на обочине дороги под кронами больших деревьев. Это была наша вторая случайная встреча на фронтовых дорогах во время отступления. Первая была 7 ноября 1941 года на кубанской земле, а сегодня был сентябрь 1942 года, и это был уже Кавказ. Они ехали на трёх автомашинах в Ахали-Афони (Новый Афон), где должен размещаться штаб 4-й воздушной армии. Пока мы обменивались новостями и переживаниями, мимо нас проехала грузовая машина, в кузове которой сидели мои друзья Иван и Пётр. Они радостно махали руками и кричали:

– Вадим, встречаемся в Сухуми. Догоняй!

То, что я увидел и услышал, было для меня большой радостью: моих друзей освободили из отстойника НКВД, мы ещё встретимся и продолжим нашу совместную боевую службу.

Приближалась вторая половина пасмурного дня. Всё небо было покрыто дымкой, солнце светило слабо, но было тепло. Мои знакомые радисты пригласили меня переночевать с ними на тёплых самолётных чехлах, аккуратно расстеленных под деревьями, между автомашинами, хотя до ночи ещё было далеко. Я отказался, надеясь уехать на попутных машинах в Сухуми.

Хотелось есть… У меня был продовольственный аттестат, а рядом город, где наверняка была военная комендатура и столовая. Я не спеша пошёл в город.

На маленькой площади с большой круглой клумбой с яркими цветами стояли длинные решётчатые скамейки, а рядом была большая арка, обвитая диким виноградом, с надписью «Ривьера».

Я уселся на скамейку и с облегчением вздохнул – всё было хорошо. Можно подвести некоторые итоги: верные друзья ждут меня в городе Сухуми; у меня есть хорошая «бумага», но нет красноармейской книжки, удостоверяющей мою личность; я здоров, у меня нет ранений или сильных ожогов, но нет револьвера, который забрали на пропускном пункте НКВД; есть желание покушать, но нет ничего съедобного; у меня нет командиров и боевых задач, есть конечный пункт отступления – комендатура города Сухуми.

Не успел я наметить конкретный план своих действий, как из-под арки появилась чернявая, стройная девушка в хорошо подогнанной военной форме. Она подошла к скамейке, уселась рядом и стала с интересом меня разглядывать.

Я был без пилотки, со слегка обгоревшими волосами и бровями, в закопчённой, грязной гимнастёрке, в прожжённых в нескольких местах брюках и в подгоревших сапогах.

– Сержант, вы похожи на головешку с хорошего пожара. Где и что горит? – спросила меня, почти официальным тоном, чернявая незнакомка.

Я официальным тоном ответил старшему сержанту, что сгорел самолёт, я остался живым, мне нужно быть в Сухуми и что я хочу есть. Здесь я один в этом незнакомом для меня городе.

У неё появился интерес, приятная улыбка на красивом лице и много вопросов, на которые я подробно отвечал, вспоминая допрос в Кабардинке, устроенный мне лейтенантом НКВД. Я ей даже показал свою «бумагу» с печатью этого ведомства. После нашего разговора она по-иному посмотрела на меня и, немного подумав, уже ласково сказала:

– Я тебе помогу. Пойдём на рынок в Мацесту, я тебя, возможно, там накормлю.

Такое прекрасное предложение пробудило во мне чувства благодарности, восхищения и полного послушания этой, уже милой для меня, девушке. Я понял, что она, как старшая по званию, взяла на себя заботу о погоревшем сержанте и даже стала проявлять повышенный интерес к моей личности. Я это оценил и, в свою очередь, был готов поддержать её начинание.

Проходя около моста через речку, мы зачем-то зашли на мост, и наши руки соединились. Я почувствовал ласку девичьей руки, по телу потекло тепло и ранее совершенно неизведанное.

В детстве я проводил больше времени в окружении девочек, чем мальчиков: у нас были совместные игры и мы дружили. В то время я им доверял больше, чем мальчикам, но позднее убедился, что и среди этих милых созданий есть обманщицы, хитрые и коварные люди.

Так, в девятом классе у меня были добрые отношения со старшеклассницами Людмилой Ерохиной и Зоей Каледовой, которые были влюблены в моего друга Мирослава Чумало. С Зоей мы жили в Лианозове и домой из Долгопрудного ездили вместе в пригородных поездах. Однажды я её поцеловал в тамбуре вагона и с этого момента начал провожать до дома. К моим ухаживаниям она отнеслась чересчур спокойно, но об этом рассказала Людмиле.

На праздник 1 Мая 1939 года многие ученики нашего класса решили собраться и коллективно его отметить. На праздничный вечер нам был предоставлен в деревне Виноградово, рядом с Долгим прудом, большой дом, в котором находилась начальная школа, а её директором была мама нашей Егоровой Зои. Были накрыты закусками и слабой выпивкой столы, играл патефон, была предпраздничная суета. Неожиданно в окнах начали появляться деревенские ребята, что-то выкрикивать и кривляться. Они сознательно и успешно нас раздражали. Я открыл окно, выскочил на землю и хотел воздействовать на ребят, но это не получилось – я был оглушён внезапно сильным ударом по голове так, что потерял сознание. Несмотря на занятия в секции самбо, противник разбил всё моё лицо до такой степени, что когда милиция привезла меня домой, то моя родная мать меня не узнала. Со мной так расправился деревенский немой, который реализовал ревность и месть моих подружек за пол-литра водки. (О причинах этой драки и её организаторах я узнал только после войны от Людмилы, перед её смертью.)

Возможно, из-за этого памятного события и странного для меня поведения моей незнакомки что-то меня насторожило. Я ей задал первый контрольный вопрос:

– Как понять и что это за пароль: «Я на горку шла»?

Она просияла и ответила:

– Дай, дай закурить. – Потом тихо добавила: – Ты мне почему-то нравишься, а это двойка из азбуки Морзе.

После моего запроса и её ответа я забыл о всякой бдительности, а она подробно рассказала о себе.

Зоя Коновалова жила в Краснодаре, была младшей дочкой в казацкой семье. В их роду была турчанка, и поэтому она такая чернявая. Она окончила курсы радистов и прошла подготовку в Краснодарском краевом штабе партизанского движения, где изучала немецкие средства связи. Сегодня она занимается самоподготовкой перед ответственной работой в Крыму. Чем больше она рассказывала о себе и предстоящей работе, тем сильнее у меня проявлялось чувство удивления и восхищения поступками этой смелой девушки. В подтверждение своему рассказу она показала «бумагу», подписанную командующим фронтом маршалом С.М. Будённым, и маленький браунинг, спрятанный в лифчике. В её «бумаге» (насколько я помню) было указано, что старший сержант выполняет задание штаба фронта и поэтому командиры частей и соединений должны оказывать ей необходимую помощь при выполнении служебного долга.

Я осознал, что она мне полностью доверяет и хочет поделиться своими сложными переживаниями, и ещё я понял, что впервые мне раскрылась такая интересная девушка.

Мы шли, взявшись за руки, к рынку, разговаривали о наших судьбах, и у нас появлялось взаимное чувство уважения и дружбы.

Бойкая рыночная торговля шла между лечебными корпусами известного курорта, на дороге и на берегу реки. Мы купили лепёшки, местного сыра и груш. Зоя заплатила за все покупки, но я отдал ей около двухсот рублей, которые у меня были. К этому времени мы уже настолько доверяли друг другу, что деньги для нас не имели никакого значения. После приятной трапезы она сказала:

– Пока не стемнело, пошли к морю. Тебе нужно отмыться и привести себя в порядок – это моё желание, пойдём.

Она купила мыло, и мы пошли сначала к речке, а потом к морю.

Моё обмундирование после Зоиной стирки сушилось на заборе, разделяющем пляжи соседних санаториев или домов отдыха, а мы бегали по воде, ловили друг друга и целовались.

Завтра моя подружка должна быть в Лазаревской, а ночью перелететь в Крым, в район Коктебеля. Дальше она должна попасть в село Отузы, где её встретит связной. При связи со штабом партизанского движения она обязана использовать радиостанции румынского корпуса, штаб которого располагался в бывшем санатории Минобороны в селении Кизилташ. Там, где находится пещера знаменитого крымского разбойника Алима, в которой я был ещё в 1936 году. Операция по захвату румынских радиостанций подготовлена, ожидают нашу радистку.

Произнесённое Зоей слово Кизилташ вызвало в моей памяти цепную реакцию воспоминаний…

Первое. В 1936 году я в летние школьные каникулы впервые самостоятельно ездил в Крым к младшей сестре мамы – тёте Шуре. Она работала главным врачом в санатории Московского военного округа, расположенном вдали от моря и от главных крымских дорог, в месте под названием Кизилташ. Там я был с двоюродными братьями Лёвой и Юрой. Мы много ходили по горам – покрытым густым лесом и жгучей «шайтан-травой», купались в мутном пруду вместе с черепахами и лягушками, играли в большой пещере Алима.

Второе. В июне 1942 года наш полк (763-й ББАП) получил задание уничтожить штаб румынского корпуса, который, по информации агентурной разведки, размещался в зданиях бывшего санатория в местечке Кизилташ. Звено самолётов Р-5 под командованием старшего лейтенанта М.С. Оганесова, с зажжёнными бортовыми огнями, взлетело с аэродрома Плавненский (недалеко от станицы Крымской) в южную звёздную ночь. Никаких средств наведения самолётов на цель, кроме карт, не было. Поэтому в районе цели были сброшены осветительные бомбы, которые перепугали противника, но не обеспечили нахождения здания санатория – экипажи видели только гладь двух прудов и сплошной лес. Фугасные бомбы были сброшены по наитию. С земли румыны открыли огонь из спаренных артиллерийских установок «Эрликон» и включили мощный прожектор. Однако самолёты звена вернулись на свой аэродром без потерь. Больше полётов в этот район не было.

Я понимал, какая ответственная и опасная работа ожидает Зою, какие у неё переживания, но наши сердца нашли друг друга, появилось доверие, ласка и желание помочь внезапной любви. Мы продолжали бегать по неприятной прибрежной гальке… Быстро темнело, сквозь редкие облака пробивался свет луны, море засыпало. Было безлюдно и тихо. Моя гимнастёрка и брюки сохли плохо, наши трусы были мокрыми.

– Давай искупаемся в последний раз, – сказала моя подружка, снимая с себя всё лишнее. – Только никаких вольностей, не то время, я ещё хочу нормально жить. Близко ко мне не подходи. Ты меня понял?

Я не мог не согласиться и не выполнить её желания. Однако мы купались голыми в тёплой, приятной воде и были значительно ближе, чем хотела моя подружка. Потом сидели на берегу и ждали, когда подсохнет наше бельё.

Мне вспомнилась бессонная неделя в августе, когда мы, радисты, безуспешно пытались наладить связь с крымским подпольем, работая на аэродромной радиостанции 11АК и убеждаясь, что в Крыму уже нет радистов, способных ответить на наши позывные. Немецкая агентура и татары смогли найти и уничтожить партизанские отряды в горах, подпольщиков в городах, организовать эффективное пеленгование и ликвидацию наших радиостанций и радистов. Крым оказался основной базой вермахта для захвата Кавказа. А что будет там с Зоей?

Мы подсохли, прекрасный силуэт Зои просматривался на фоне лунной дорожки, когда она начала одеваться. Мне померещилось, что это не моя подружка, а самая красивая пальма, росшая вдоль широкой прибрежной улицы и которая вот-вот должна уйти на своё место. Определённо мои галлюцинации были следствием усталости и тех сложных переживаний, которыми был заполнен этот день.

Неожиданно в голове промелькнула тёмная мысль: не зря Зоя сказала, что сегодня у неё день самоподготовки, – возможно, я уже попал в заранее продуманную систему изощрённой агентурной разведки, которую так успешно проверяют на мне. Однако реальные чувства доверия и любви позволили выбросить из головы эту грязную мысль.

Зоя застегнула широкий ремень с кобурой и пистолетом ТТ, а я только надевал ещё мокрую гимнастёрку, не успевшую высохнуть на заборе.

– Ну и что дальше? – спросила почему-то очень тихо Зоя, понимая, что время позднее и пора отдыхать.

Сначала я помолчал, потом предложил пойти к знакомым радистам. Она без раздумья согласилась, хотя наверняка у неё было своё место для ночлега в этом приморском городе.

Радисты нас приняли очень доброжелательно и даже накормили сухарями с чаем. Никаких ехидных вопросов или высказываний с их стороны не было.

Зоя проявила смелость и девичью гордость, оговорила все условия совместного сна на тёплых самолётных чехлах. Несмотря на наши необычные отношения, мы уснули мгновенно, переживая события этого дня в крепком сне.

Разбудил нас ранний, тёплый дождик и шёпот листьев больших деревьев, под которыми мы спали. Моросящий дождик вскоре прекратился, солнце осветило верхушки деревьев. Наступил новый день. В Сухуми я не торопился, здесь в Сочи рядом с интересной девушкой мне было хорошо.

Мы дошли до той скамейки, на которой произошла наша встреча около парка «Ривьера», уселись на неё и ждали Зоин транспорт.

Вскоре подъехала легковая автомашина М-1 с сопровождающим сержантом и гражданским шофёром. Пришло время расставания. Мы при свидетелях по-дружески поцеловались, а я сказал:

– Я тебя буду помнить очень, очень долго.

Зоя спокойно ответила:

– Прощай, Вадим. Я тебе напишу.

Она поехала выполнять задание командования в Крыму, которое было очень опасным и сложным, а я остался при своей скромности и нерешительности в той жизни, которая определялась войной, а оценивалась потерями, верностью, красотой самой жизни, моралью…

Заноза в моём сердце осталась надолго.

Р. S.

Вскоре на центральной почте Сухуми я получил письмо от Зои. В нём сообщалось, что она благодарит меня за всё то, что было в первый и последний день нашей случайной встречи. Просит прощения за свою нерешительность и сообщает, что будет долго помнить нашу встречу и меня. Письмо она написала в станице Лазаревской в первый день расставания, а передала его лётчику самолёта У-2 только после успешного перелёта в Крым. В конце письма она откровенно призналась, что боится, чувствует себя одинокой и что никто не должен знать, кто она есть.

В 1951 году одной из причин, уже совместной с женой, поездки в город Сухуми было желание получить весточку от Зои, однако на городской почте писем на моё имя не было.

В 1952 году мы поехали на Кавказ на новой автомашине – «Москвиче М-401». Успешно доехали до Адлера, но дальше путь в Сухуми был преграждён природой. Прошёл сильнейший ливень, дорогу размыло, мосты снесло. С большим риском вернулись в Сочи, где заночевали на площади около цветочной клумбы у парка «Ривьера». Пришлось возвращаться обратно домой. Около станицы Лазаревской ждали трое суток восстановления моста через речку.

В 1953 году ездили на автомашине в Крым и там хотели найти то место, которое я знал и где, возможно, должна работать радистка Зоя. Оказалось, что сейчас это запретная зона, жителей нет и, кажется, там добывают урановую руду. На самом деле там строилось подземное хранилище ядерных зарядов для Черноморского флота и городок с названием Краснокаменка.

Всего вероятнее, эта мужественная девушка погибла при выполнении рискованного задания. Она выделялась, как мне казалось, необычной красотой и поэтому была слишком заметной в тылу врага.

Возможно, всё было иначе. Пусть люди соприкоснутся с красотой нашего времени и не забывают русских девушек-героинь!