Глава 2
Через линию Сталина[26]

Впереди нас вела бои танковая группа Клейста[27]. Им никак не удавалось продвинуться вперед. Мы на два дня задержались в деревне, где дома стояли вдоль пыльной грунтовой дороги. Единственный колодец, представлявший из себя деревянный сруб с вытоптанной вокруг землей и журавлем с ведром, быстро опустел. Машина с цистерной нашей полевой кухни то и дело вынуждена была трястись по ухабам до отдаленного ручья. Лето заканчивалось. Поля опустели. Дул приятный ветерок. Еще пару дождливых дней – и наступит осень. Природа стала готовиться к зимней спячке.

Мы с Ханом, Блумом и Эрхардом сидели во дворике небольшого домика. Блум пришел навестить своего земляка Хана. И хотя они не любили друг друга, все же их объединяла общая забота – оба давно не получали писем из дома. Эрхард поставил в печь выпекаться хлеб. Бланк невдалеке колол дрова, отобрав топор у выделенного для этой цели русского, поручив ему собирать чурки. То и дело, дружелюбно улыбаясь, появлялась хозяйка, чтобы повесить на веревки очередную порцию нашего выстиранного белья.

Блум отошел в сторону. Через пару минут он вернулся, ворча на ходу:

– С кем приходится воевать! Пулеметы у них есть, а вот туалетов нет.

Он, смущенно улыбаясь, поправил штаны. Блум постоянно подчеркивал, что вырос и вращался в высококультурных кругах. Я не удержался и смиренно заметил, что его бабушка с дедушкой, вероятно, тоже ходили по нужде в деревянный домик у себя в Швабии. Хан расхохотался.

Мы были знакомы с Блумом уже более года. Это был темноволосый, невысокого роста сухопарый парень с жилистой шеей и выступающими скулами на лице. Он считал, что проявлением прогресса служит прием пищи из фарфоровой посуды.

– Я знаю, что ты восторгаешься голыми женскими ногами и грубым крестьянским хлебом, – парировал Блум и отшвырнул буханку хлеба, которую Эрхард специально испек для хозяйки дома.

– Если бы вся наша армия питалась батонами белого хлеба, как ты, то нам лучше было оставаться в Карлсруэ или Вене, – ответил я, зная, что Блум страдает желудком.

– Действительно, – подхватил Хан, трясясь от смеха, – каждому десятому немецкому солдату тогда выдавали бы диетическое питание.

– Господину унтер-офицеру Блуму, – вмешался в разговор Бланк, воткнув топор в полено, – следовало бы идти в СС. Там выдают не буханку хлеба и мармелад, а кое-что получше.

Блум зло прищурился. Он был членом нацистской партии и охотно пошел бы служить в СС, но не вышел ростом. Ему отказали, объяснив, что люди карликового роста не могут быть приняты в СС. В порыве откровения Блум сам как-то рассказал об этом.

– Мне кажется, что им даже ночные горшки выдают, – продолжал издеваться Бланк.

– Бланк, попридержи свой язык, иначе я вынужден буду перейти на официальные отношения! – пытаясь прекратить перебранку, воскликнул Эрхард.

– Пытаешься раздуть из мухи слона? – обиженно пробубнил Бланк и, замолчав, вновь принялся рубить дрова.

– Блум, – смягчая ситуацию, продолжил Эрхард, укоризненно качая головой, – ты самый умный и рассудительный человек в роте, а не видишь, что русским не нужны клозеты и шнурованные ботинки. Они не пользуются уборными и не едят белый хлеб. Совсем как пруссаки!

– И не занимаются спортом, – подхватил Хан.

– Совершенно верно, – согласился с ним Эрхард. – Он им тоже не нужен. Кстати, неужели тебе не надоели твои пробежки? Тебе мало наших дневных забегов?

Хан, если позволяла обстановка и время, все еще продолжал бегать в плавках по утрам, о чем было известно во всем полку.

– Мы – старинный культурный народ, – вновь начал Блум и, обращаясь ко мне, добавил: – Если ты почитаешь Шпенглера…

Я было отмахнулся от него, но тут вмешался Хан:

– Что ты хочешь сказать?

– Ну, говори же, – подбодрил его Эрхард. Ему доставляло большое удовольствие слушать наши с Блумом споры.

– Для меня он слишком тяжел для понимания.

Хан и Эрхард поинтересовались, кто такой Шпенглер. Блум пояснил, и они удовлетворенно кивнули, а затем захотели послушать мое мнение.

– Мне точно известно, что правящая партия ничего не хочет знать об этом Шпенглере, – ответил я и с улыбкой посмотрел на Блума.

Тот покраснел как помидор, но сдаваться не пожелал.

– Вот увидишь, – нашелся он. – Его взгляды правильные. И если партия не хочет говорить о нем, то делает это из известных ей соображений.

– Ну да. Расовая теория…

– И усталость.

– Но мы бодры и являемся примером обновления…

Оба унтер-офицера посмотрели на Блума и расхохотались.

– Этот Шпенглер прав, говоря о закате старой Европы! – крикнул Бланк, потрясая топором.

Блум стал белее снега, и мне стало его жалко. Я попытался исправить ситуацию:

– Домотканые полотна, свежая солома для сна, вручную побеленные дома, старые горшки кочевых времен – все это заслуживает презрения. Им на смену в дома пришли громкоговорители, которые нельзя выключить, восхищение машинно-тракторными станциями.

– Что ты имеешь против громкоговорителей? – опять крикнул Бланк.

– То же, что Блум имеет против голых ног, – ответил я.

– Откуда у тебя такие хорошие познания о России? – поинтересовался Блум.

– Мне приходилось читать Толстого, Тургенева, Пушкина и Гончарова.

– Кто такой Гончаров? – спросил Блум.

Я ответил ему, тогда он поинтересовался, как я отношусь к Достоевскому.

– Он слишком много рассуждает, – заметил я.

Блум закусил губу, а мне захотелось рассказать им о Лескове, о котором они и понятия не имели.

– Давай! – сказал Хан. Это прозвучало как приказ.

Далее последовал мой рассказ о том, что Лесков являлся человеком крепкого телосложения и знал народ не понаслышке. Он был мало подвержен влиянию Запада, и поэтому Советы его не запрещали. Конечно, Лесков не пользовался таким авторитетом, как Толстой, но всю свою жизнь боролся со старым русским восприятием мира, против пренебрежительного нигилизма петербургских умников, политической и религиозной изоляции.

– Сталин придерживается подобных же взглядов, объявляя священную войну западным язычникам, – подвел я итог своему повествованию.

– Все это маскировка, – заметил Хан.

– Не исключено, – согласился я. – Но посмотрите на эту добрую женщину… – И, показав жестом на Наташу, хозяйку дома, продолжил: – Как вы думаете, она будет стенать, если Сталин скажет, что ее сын и муж должны сражаться за нее, за детей, за свою землю, за свой дом?

Тут появился ефрейтор Шварц, один из наших связистов. Он был родом из Вены и самым высоким в нашей роте. Его двухдневное отсутствие не прошло незамеченным.

– Ефрейтор Шварц прибыл после восстановления линии связи, – по уставу доложил верзила Хану.

– Бог мой! – вскочил Хан. – Где вас носило? Какое восстановление связи? Я доложил о вас как о пропавшем без вести!

Шварц был призван в армию год назад, сразу после окончания школы и мечтал получить высшее образование и стать инженером.

– Но я же вернулся, – робко проговорил он. – Просто сбился с пути.

Шварц выглядел как форменный оборванец. Его сапоги, форма и велосипед были облеплены грязью. Он отощал и заметно отличался от нас, ведь мы все последние два дня только и делали, что мылись и брились, ели и спали.

– Вы голодны, Шварц? – спросил Хан.

– Так точно, господин унтер-офицер. У меня два дня во рту не было ни маковой росинки.

– Эти два дня вы были у русских?

– Нет.

– Разве вы по дороге не видели полевую кухню?

– Видел, но… – замямлил он, заикаясь и чуть ли не плача. Ему было стыдно попросить еды.

– Какой глупый малый, – бросил Блум, когда Шварц ушел.

– Пару дней назад, – заметил Эрхард, – нам выделили в помощь одного военнопленного из Владивостока. Ему также было восемнадцать лет. До войны он учился в институте и неплохо говорил по-немецки. Этот парень умел забивать свиней, готовить, скакать верхом, пользовался успехом у женщин. К сожалению, нам пришлось с ним расстаться.

– Таким, как этот Шварц, на войне нужна нянька, – прорычал Бланк, закончивший рубить дрова. Он достал из кармана колоду карт, и мы, Бланк, Эрхард, Хан и я, стали играть в тарок[28], а Блум пошел к себе во взвод.

Ночью шел холодный дождь с грозой, но к 4 часам утра, когда нам надо было выступать, дороги просохли. Взяв немного севернее, мы вышли на грунтовую дорогу, предположительно шоссе на Киев, по обеим сторонам которого виднелись следы ожесточенных боев. Везде лежали трупы русских. С шоссе наша рота свернула на проселочную дорогу.

Почва была жирной и плодородной, сплошной чернозем. Поля очищены от камней. Дорога то шла на подъем, то вниз на пологих склонах холмов, как будто дышала сама Земля. Наши крестьяне сначала оценивают возможности, и только потом трогают землю, считая, что при интенсивной ее обработке можно снимать двойные урожаи. По их мнению, машинная обработка огромных площадей угнетает землю. Шестнадцать центнеров с гектара – это слишком мало. Раньше в России между полями тоже были небольшие лесочки, но сегодняшние сплошные пашни приводили к тому, что местность превращалась в степь. Изничтоженные лесные полосы Советы попытались заменить длинными лентами кустарника, в которых селились птицы и маленькие зверьки. Лет через десять на месте этого кустарника вырастал настоящий лес. Клен, акация, барбарис, тис, липа перемешались с кустами терновника и крыжовника. Попадалась и земляника, маня своим запахом толпы желающих.

Наш марш на восток проходил как раз между такими полосами. Мы вытянулись в длинную узкую колонну, похожую на ленту. Такой марш, наверное, был последним в европейской военной истории: пехота следовала в пешем порядке, на повозках и лошадях. Как и у русских, большая часть нашей армии была на лошадях. Танковых и моторизованных частей насчитывалось мало. Они двигались перпендикулярно фронту от одной точки сосредоточения основных усилий к другой. По сравнению с ними в артиллерии лошадей имелось в шесть, а то и в восемь раз больше. Отдельные части, такие как истребительно-противотанковые и разведывательные, были моторизованы и у нас.

Становилось невыносимо жарко. На голубом небе со стальным оттенком ни облачка. Видимость была отличной. Мы двигались на широтах, соответствующих нашему Франкфурту-на-Майне, находясь, грубо говоря, на 50-м градусе северной широты. Но здесь, на юге России, климат был континентальным. Дни были жаркими, а ночи – холодными с обильными росами. Здесь жара и холод переносились лучше, чем на Рейне или в Вене.

Мы с Цанглером скакали вдоль не имеющей конца колонны к командиру 1-го батальона подполковнику Шенку, сухощавому и очень осмотрительному человеку, имевшему трудности с икроножными мышцами и носившему фуражку как спальный колпак. Поскольку наш полковник на днях получил генерала и стал командиром дивизии, мы опасались, что Шенк займет его место. Тут мы узнали, что наши страхи необоснованны и командиром назначен Райт. Расстроенный Шенк шагал рядом со своей лошадью. На нем были галифе и шнурованные ботинки, чтобы обеспечить доступ воздуха к больным икрам.

Я скакал на Роберте, самой быстрой лошади в нашей роте, ранее принадлежавшей Майрхофену. Секрет ее скорости состоял в том, чтобы не применять шпоры, что противоречило мнению наших щеголей. И вот теперь она досталась мне. Я согласился ее забрать в память о Майрхофене.

Впереди послышались выстрелы, и полк стал прямо с марша развертываться в боевой порядок для атаки. Мы заняли новые позиции.

Ближайшее село называлось Ильичевка. В нем был дворец с пятиконечной звездой над входом. Я привел туда гаупт-фельдфебеля Фукса и остальных, быстро искупался в пруду и поскакал в яблоневый сад, где домовитый Бланк жарил блины на открытом огне. У нас всегда был их запас. К нам пришла целая машина с буханками хлеба. Эрхарду это не понравилось, поскольку как пекарь он становился ненужным. Задетый за живое, он целых два дня возился возле большой печи, взяв с собой Бланка в качестве кучера и помощника.

– Скоро он сам сможет выпекать хлеб, – заявил Эрхард. – Пусть он печет, тогда я смогу остаться с вами.

– Мне не хочется заниматься этим в одиночку, господин унтер-офицер, – заметил Бланк.

– Когда я доложу фельдфебелю, что вы можете выпекать хлеб, то вас уже ничего не спасет, – отрезал Эрхард.

Они оба были из Баварии и начали спорить на диалекте, перейдя на «ты». Мы смогли разобрать только, что речь шла о приключениях с девицами и партизанами.

– Мы задержимся здесь надолго. Иваны возвели впереди укрепленные огневые точки, и они находятся прямо перед нами, – перейдя на литературный язык, закончил Эрхард. По ночам действительно можно было видеть цепочки осветительных ракет над линией фронта.

На днях мы должны были начать наступление. Цанглер в сопровождении Хана, Осаги и вашего покорного слуги верхом отправился осматривать позиции. Осага, в прошлом горнорабочий из Верхней Силезии, являлся посыльным Цанглера. Поскольку Цанглер, как всегда, был озабочен тем, чтобы лошади не пострадали, он оставил нас с Осагой в котловине, напоминавшей амфитеатр, поросшей клевером. Мы ничего отсюда не видели, но зато все хорошо слышали. Над нами было бездонное небо, а от стен котловины отражалось эхо артиллерийских выстрелов.

– Моя жена пишет, что она больше не выдержит, – заявил вдруг Осага, которого постоянно мучили мысли об оставшейся дома супруге.

– Чего не выдержит?

– Как – чего?! – разозлился Осага. – Ей трудно обходиться без мужчины.

– Сколько же ей лет? – поинтересовался я, похлопывая по холке встревожившихся лошадей.

– Тридцать! Нет, погоди, тридцать три!

– Не самый лучший возраст для одиночества.

– Ты тоже так считаешь, верно? Как думаешь, скоро нас отпустят в отпуск?

– Не похоже, что скоро.

– Что же мне делать? – обреченно вздохнул Осага и опустился на колени в клевер, не выпуская из рук поводья всех четырех лошадей.

Вдруг недалеко от нас разорвался снаряд. Лошади встали на дыбы.

– Ну, вы, бестии! – вскричал Осага и принялся лупить испуганных животных плеткой по их мордам.

– Это не поможет. Возьми поводья короче, – раздраженно заметил я и стал седлать лошадей, которым мы дали немного отдохнуть. – Надо приготовиться. Возможно, скоро двинемся дальше.

По-видимому, наступление набирало силу, так как огонь усилился. Появились небольшие группы санитаров с носилками и подносчиков боеприпасов. Шум боя приблизился, и мы надели каски.

– Мне кажется, что сюда палит наша артиллерия, – заявил Осага.

– Чушь! – Меня все больше стал раздражать этот парень. – Наши стоят здесь уже несколько дней и точно знают, куда стрелять. Это могут быть только русские.

Поблизости вновь разорвалось несколько снарядов.

– Нам надо сматываться отсюда, – отреагировал Осага. – Старик нас сам найдет.

Мы вскочили в седла, держа свободных лошадей за поводья, галопом поднялись по отлогому склону котловины и, преодолев ее край, стали спускаться и увидели, что по другую ее сторону протекал ручей, вдоль которого шли машины с измученными и истекающими кровью ранеными. Некоторые из них курили. От них мы узнали, что наступление продвигается медленно. По их мнению, было издевательством гнать людей по открытому полю на долговременные огневые точки. Мы поинтересовались, куда они направляются.

– Кто куда, – послышался ответ. – А наш путь лежит вот к тем домикам.

– Я страшно проголодался и хочу пить, – заныл Осага. – Ты не будешь возражать, если мы наведаемся туда и сделаем себе яичницу? Там наверняка есть вода.

Мы последовали за машинами и нашли то, что искали. Осага переговорил с хозяйкой одного из домов, и она вынесла нам яйца. Со стороны заболоченного ручья налетела целая туча комаров.

Перекусив на скорую руку, мы поспешили вернуться и встретили Цанглера недалеко от котловины, который сообщил, что наступление продолжается, но очень медленно.

– Наши взводы увязли в грязи. Вы не видели обоз?

– Он должен быть у ручья.

– Отлично! Срочно скачите туда!

Через час я нашел Фукса и привел его вместе с обозом к котловине. Он показал мне карту, пояснив, что мы находимся в 15 километрах от опорного пункта обороны русских у Хмельника.

– Мы будем побеждать, умирая, – бросил писарь нашей роты Деттер, за которым прочно укоренилась слава человека, чьи плохие прогнозы всегда сбывались.

– Попридержите свой язык! – немедленно отреагировал Фукс.

– Но, господин гауптфельдфебель, даже ребенку ясно…

– Молчать! Я не разрешал говорить!

Тут раздались звуки разорвавшихся снарядов.

– Что это было?

– Это русские, господин гауптфельдфебель, – не удержался Деттер.

– Мы здесь не останемся. Всем седлать коней! Возвращаемся назад в наш лесок с земляникой!

Я поскакал было вперед, втайне надеясь, что при приготовлении блинчиков про меня не забыли, но Цанглер приказал мне сопровождать его на позиции взвода Хельцла. Стемнело.

– Днем мы там не проедем, – проговорил Цанглер.

В слабом лунном свете виднелись очертания тел спящих прямо во ржи солдат. Хельцл стал жаловаться на нехватку боеприпасов.

– Боеприпасов ему не хватает! Каждый снаряд весит сорок килограммов! Скажите, как мне доставить их сюда?

Утром наступление возобновилось. Земля дрожала под ногами от разрывов. В поисках фуража мы с Ханом возле подворья, расположенного на вершине холма, попали под обстрел. Нам пришло в голову спрятаться в деревне, где расположилась штабная рота. Гражданские, щурясь, вылезали из погребов. Появилась коляска с раненным в больную икру – иначе и быть не могло! – подполковником Шенком. Затем мы увидели нашего прежнего командира майора фон Треско во главе своего батальона, который по секрету сказал, что они отступают, так как противник оказался неожиданно силен, а его бойцы показали чудеса храбрости. Нас радовала встреча с нашими старыми знакомыми, хотя они и были озлоблены и постоянно ругались, что их гонят в огонь, чтобы заработать Железный крест.

Стало темнеть, и все устремились в деревню. Кого здесь только не было! Штабисты, истребители танков, ну и мы, конечно. В одном из садиков нам удалось найти место для палатки. Я так хотел спать, что не поднялся даже тогда, когда ночью объявился Фукс с продуктами питания и почтой.

Первые проблески утреннего света принесли с собой рассеянный огонь противника, и обоз вновь покинул проклятую деревню. Начавшийся грозовой ливень превратил дороги в кашу. Копыта лошадей вязли, когда мы с Ханом утром отправились на поиски командного пункта нашей роты. Нам сказали, что часть дивизии вынуждена была отступить, поэтому его месторасположение могло измениться. Но в расположении роты все оставалось по-прежнему тихо. Похоже, отступление нас не коснулось. Дождь перестал. После обеда мы построились в маршевую колонну и двигались в течение двух часов.

– Занимаемся какой-то ерундой, вместо того чтобы идти вперед, – ворчал скакавший рядом со мной Хан. Ему очень хотелось стать командиром взвода.

– Мне тоже не нравится мотаться по округе в качестве курьера, – поддержал его я.

– Радуйся! У тебя совсем неплохое положение. Но каково мне – активному бойцу? – выпятил грудь Хан, на которой не было видно ни одной награды. Он критически осмотрел себя и продолжил: – Каково будет мне возвращаться домой в таком виде, если война закончится?

– Не переживай, пару недель она еще продлится. У иванов есть еще силы. Посмотри туда!

В этот момент солнечные лучи пробили серую облачность и осветили лежавшую впереди нас линию русских долговременных укреплений, фронт которой был повернут в южном направлении. Поскольку вчерашняя атака во фланг закончилась неудачей, то теперь нам предстояло пробить ее лобовым ударом. Мы шли по размякшей под дождями пашне, изрытой так, как будто здесь поработали гигантские кроты. Это были следы от разрывов снарядов нашей артиллерии. Русские, от огня которых мы понесли большие потери, при отходе на эту линию тоже были сильно потрепаны нашими артиллерийскими ударами. Большинство бункеров разрушились от взрывов снарядов. С расстояния в тысячу метров мы наблюдали, как саперы проделывают проходы, закладывая заряды при помощи длинных шестов. Воздух дрожал от направленных взрывов.

Похоже, что взятие этой оборонительной линии расчищало дорогу на Днепр. Командир дивизии генерал Кох лично посетил наш полк, когда он стоял лагерем в зарослях кустарника вдоль одноколейки. Наибольшие потери понес 3-й батальон. Были убиты все командиры рот и 38 человек в 9-й роте. В течение двух дней мы шли маршем зачастую прямиком по полям под палящими лучами солнца. Всю тяжелую работу выполняли танки и авиация. Села до отказа были забиты солдатами разных родов войск. До нас постоянно доносился грохот от стрельбы артиллерийских орудий.

Куда нас направляли? Солдату это неизвестно. Ему открывается только небольшой, совсем крошечный кусочек происходящего. Нам казалось, что армия куда-то поворачивает. Поскольку мы находились на направлении главного удара, нам ничего другого не оставалось, как гордиться этим. Наша рота шла днем и ночью. Авратинские высоты остались позади нас, и местность, время от времени прорезаемая небольшими речушками с располагавшимися вдоль них деревнями, стала ровной как доска.

Было 4 часа утра. Выпала роса, и стало довольно прохладно. Мы завтракали в готовности к дальнейшему маршу. Нам выдали по ломтю черствого хлеба и по кружке горячего кофе. Пришлось воспользоваться своими запасами. У кого-то со вчерашнего дня оставалось еще сало, у кого-то мясо. Цанглер ускакал в штаб полка, поскольку предпочитал получать приказы из первых уст. Ездоки колдовали над седлами и упряжью, унтер-офицеры проверяли тормоза, готовность транспортных средств и наличие личного состава, осматривали багаж и чистоту орудийных стволов.

Внезапно прозвучала команда:

– Приготовиться к движению!

Мы быстро проглотили остатки завтрака и взяли лошадей под узду. Рядовые построились позади своих орудий.

– Приготовиться к посадке! – пронеслась вторая команда.

Всадники вставили левую ступню в стремя и взялись правой рукой за заднюю луку.

– Садись!

По этой команде всадники и возничие вскочили в седла.

– Марш!

Колонна медленно начала движение. Первые шаги всегда производили благотворное воздействие на застоявшихся за ночь лошадей. Мы тоже, еще не проснувшиеся как следует, быстро взбодрились. Предписанные уставом команды и движения всегда строго соблюдались. Это позволяло ощущать разумность совместных действий и принадлежность к чему-то великому. Отсутствие муштры в армии приводит к ослушанию и разложению.

В состав нашей роты входил санитар Циппс. Он был родом из Вестфалии. Его происхождение выдавали произносимые им гортанные звуки. Мы были с ним знакомы уже два года. Циппс принадлежал к католической вере и не принимал войну, являясь одним из тех немногих, которые испытывали от нее душевные и даже физические страдания. Отца у него не было, а мать воспитывала его в духе готовности к самоотречению. Остатки своего состояния она пожертвовала одному миссионерскому ордену в качестве вступительного взноса за своего сына. Орден в скором времени был запрещен, и его имущество подверглось аресту. У Циппса возникли проблемы с продолжением образования, поскольку он числился его членом. Он не сказал мне, к какому ордену принадлежал. Я не вызывал у него доверия. Он вообще готов был подозревать весь мир.

Циппс ехал на своем неуклюжем велосипеде рядом со мной.

– Ты можешь опробовать себя в серьезном деле, – как бы невзначай заметил я.

– В каком именно?

– Записаться миссионером в Африку или Китай…

– Да, там, по крайней мере, я буду знать, за что мучаюсь.

Как настоящий романтик, Циппс мечтал побывать с миссионерскими целями среди диких племен Юго-Восточной Африки.

– Здесь ты можешь великолепно попрактиковаться в обращении в веру. У нас в роте много язычников, но тебе пока не удалось обратить ни одного из них.

– Из вас никого невозможно обратить, – рассмеялся он, принимая мою игру. – Вы потеряли веру в сверхъестественное под гнетом слишком естественных обстоятельств.

– Циппс, ты же знаешь, что я католик.

Мне очень хотелось облегчить его душевные мучения, ведь он очень страдал от одиночества. Часто у меня складывалось впечатление, что Циппс плакал по ночам. Поэтому я продолжил наш разговор:

– Принимай войну как Божье испытание. Ведь Бог ее для чего-то допускает.

– Ты просто авантюрист, отчаявшийся человек, который, кроме войны, не видит иного выхода. Лично я нахожу ее омерзительной. Она – это ад на Земле. У тебя есть задатки военного, и поэтому ты прекрасно себя чувствуешь, когда надо скакать верхом и повиноваться.

– Не мне тебе напоминать, что повиновение и послушание являются смыслом жизни члена любого монашеского ордена. А для нас, военных, казарма – это тот же монастырь, балда ты эдакая. Так что разницы никакой нет.

– Только у военных послушание приводит к плохим последствиям.

– Это как посмотреть. Разве то, что мы сейчас делаем, не является своеобразным крестовым походом?

– Походом, где вместо креста свастика?

– Ах, брось. Кто здесь является национал-социалистом? К ним принадлежат служащие, боящиеся потерять свою должность, и маленькие люди, трясущиеся от страха за свою семью. Мы воюем не за Гитлера.

Циппс искоса посмотрел на меня и с вызовом произнес:

– Не вижу смысла во всем этом. Раненые, убитые, поджоги, сожжения… Для чего?

– Святой Августин[29] утверждает, что мораль не является мерилом истории.

– Как так? – печально произнес Циппс.

Двигавшиеся рядом сослуживцы с интересом прислушивались к нашему разговору. Кто с благоговением, а кто насмешливо.

– Если почитать его труды, то можно заметить, что в серости бытия он настоятельно пытается найти признаки сверхцивилизованного мира.

– Это как раз наш случай, – перебил меня Циппс.

– Об этом, как воспитатель, говорит и святой дон Боско.

– Ты читал его труды? – В глазах моего собеседника вспыхнули огоньки.

– Лучше поговорим об Августине. Его мысли яснее. Августин стремится через высокообразованный мир прийти к тому, что он называет Богом, к высшей правде. Вера обращается к Богу. Она является началом игры в вопросы и ответы современного человека с Богом. Августин, так же как и ты, спрашивает, как можно познать Бога, находясь внутри мира. Он постоянно возвращается к этому вопросу, словно пытаясь булавкой пронзить крупный алмаз. И вдруг ему это удается. Но как? Это мы никогда не узнаем. Он услышал голоса: «Возьми и читай!» И тогда открылась высшая реальность – достоверность существования Бога и его власть над миром. А реальность нигде не проявляется с такой очевидностью, как на войне.

Вот примерное содержание нашего с Циппсом разговора. На этой фразе он вынужден был оставить меня, поскольку дорога стала слишком узкой.

В нашей роте был еще один человек, закончивший среднюю школу. Это уже упоминавшийся унтер-офицер Блум, в прошлом страховой служащий из Карлсруэ. Он был убежденным холостяком, женоненавистником и пессимистом.

– Война – это безумие. Люди – дураки и поэтому проламывают себе черепа, – заявил Блум.

– Но войны вели очень умные люди, – возразил я.

Блум продолжал стоять на своем, заявляя, что война является большой глупостью. Он вступил в национал-социалистскую партию, будучи убежденным, что «глупость» закончится только тогда, когда над всем миром воцарится свастика. По его мнению, мир мог управляться только по системе REFA[30]. Блум был признанным нигилистом.

Циппс и Блум были единственными в нашей роте, имевшими хоть какое-то законченное образование. С Блумом я спорил в иронической, а с Циппсом – в утешительной манере. Но такие люди, как пекарь Эрхард и кадровый унтер-офицер Хан, были мне милее. Несмотря на свои грехи, они больше нравились Богу, чем черту.

Днем опять было очень жарко, хотя и пасмурно. Парило как в теплице. Прошло пять, затем шесть, семь часов, а мы все шли и шли без всякого отдыха, плетясь как улитки. Наш путь пролегал прямиком по полям. Видимо, из-за того, что дороги были запружены моторизованными частями. От передвижения в таком темпе ноги солдат уставали быстрее, чем при длительном, но быстром марше. К нашим сапогам, затрудняя движение, прилипли большие комки глины. Мы были все в поту. Люди щадили лошадей и не ехали верхом, поскольку после ночного ливня почву на полях развезло. Непрерывный марш длился до 10 часов вечера, но за все это время нам удалось преодолеть не более 10 или 15 километров.

Земля вокруг села Семки, располагавшегося примерно в 10 километрах севернее Хмельника, была очень плодородной. Почва впитывала воду как губка. На огромных гороховых полях, через которые нам пришлось проходить, толстые усики растений так опутывали колеса, что через каждые сто метров обода приходилось очищать топором, а из ступиц вытаскивать их руками. Лошади, фыркая, опускали головы, а от их разгоряченных тел шел пар. Копыта от прилипшего к ним чернозема стали более походить на шары. Натертая до крови грудь животных тяжело вздымалась от тяжести повозок с боеприпасами. Возничие, давно спешившись, погоняли их хлыстами, как крестьяне.

Наша форма промокла насквозь и дымилась от испарений. От того, что приходилось продираться через намокшие гороховые стебли, сапоги набухли и стали сдавливать ноги, и без того опутанные листьями. Дождевые капли постоянно попадали за шиворот. Пилотки намокли, а кожа нашего снаряжения начала расслаиваться. На икрах образовались язвы. Стали появляться вши, которые больно кусались. Время от времени над нашими головами с тяжелым ревом пролетали звенья наших пикирующих бомбардировщиков, чтобы сбросить далеко впереди свой смертоносный груз. Мы видели поднимающиеся вверх фонтаны грязи и надеялись, что русская артиллерия потеряла еще пару орудий.

Эти необъятные поля гороха и клевера с переливающейся зеленью, отдающей в голубизну, ароматом от миллионов цветков и стаями воробьев, ворон и ласточек были хороши и поражали своей плодородностью. Наши крестьяне то и дело принимались обсуждать качество почвы, погружая в нее руки и рисуя картины, как они ее будут в будущем использовать. Но все размышления заканчивались выводом о том, что культивирование земли так, как здесь, бесчеловечно.

На одном из привалов Цанглер подстрелил одиноко бегавшего бычка. Все мясники, каковых в нашей роте было трое или даже четверо, немедленно принялись разделывать тушу, и уже через каких-то полчаса на повозках лежало четыре больших оковалка мяса. Наконец, еще при свете дня, мы достигли какого-то села. Складывалось впечатление, что в его глубоких балках расположилась целая дивизия. Наши повозки и орудия никак не могли проехать по дороге.

Пришлось их оставить на обочине, а нам, взвалив груз на плечи, свести усталых лошадей вниз по крутому склону. Поскольку все дома в селе были заняты, мы решили пройти по разбитой улице еще несколько сотен метров и остановиться в небольшом хуторе. Дорога шла по скользкой плотине через пруд, образовавшийся в результате перекрытия ручья. Люди и лошади постоянно оступались, а Рюкенштайнер, которому с большим искусством удалось спустить повозку с фуражом вниз по крутому склону, страшно ругаясь, провалился вместе со всей квадригой. Двадцати человекам ничего другого не оставалось, как вытаскивать их на сухое место.

Хутор тоже оказался забитым до отказа, и нам пришлось возвращаться назад. К нашей великой радости, показался Эрхард со своей передвижной пекарней. Они вместе с Бланком испекли чудесный хлеб и нашли для нас два дома. Мы с Ханом без лишних слов стали устраиваться на отдых, а Эрхард – запекать в тесте трех гусей.

В садах солдаты принялись разбивать палатки. Перспективы у них были безрадостными – спать на мокрой земле без соломы за тонким брезентом в качестве укрытия. У Циппса поднялась температура, его перенесли в дом и положили на с трудом найденную кровать. Снаружи со свистом дул холодный северо-восточный ветер, а мы с Ханом улеглись на печи и проспали два часа, пока гуси доходили до готовности.

Фукс отвел помещение, в котором мы спали, под канцелярию. Пришел Габриэль со своей долей бычка, а Цанглер, подвинув нас с Ханом, тоже пристроился на печи. Везде висели куртки для просушки. Сапоги, как только их сняли, мы набили соломой. Я толкнул Эрхарда, давая ему знак, чтобы он воспользовался своим положением пекаря и очистил дом от лишних постояльцев, но на этот раз он меня не понял. У Хана во сне начались судороги, и он начал бредить. Мое терпение лопнуло, и я вызвался помогать Эрхарду.

В прихожей был посетитель – сельский агроном, с которым Эрхард вел оживленную дискуссию. Агроном оказался высокообразованным человеком. На вид ему было лет 50, а лицо его обрамляла пышная черная борода. Позднее он пригласил нас с Эрхардом и Бланком в свой дом, где мы сидели на чудесной остекленной террасе, слушая, как по крыше стучат капли дождя.

– Колхозы себя оправдали, – утверждал агроном. – Лучшего в России еще не было. Ведь крестьяне – единоличники, тут все зависит от воспитания, не станут производить больше, чем смогут использовать сами.

– Надо дать им денег, чтобы они могли купить скот и приобрести машины, – заявил Бланк, который сам был фермером и мыслил соответственно.

– Нет, нет, – возразил ему бородатый хозяин. – В России все по-другому. Крестьяне не приучены к самостоятельности.

– Где вы научились так хорошо говорить по-немецки?

Бородач пояснил, что в юности бывал в Германии. Тогда и научился довольно сносно изъясняться. По-видимому, он нанимался сельскохозяйственным рабочим к землевладельцу в Померании. По его мнению, колхозы в России были не чем иным, как огосударствленными дворянскими владениями. Далее разговор пошел о возделывании различных культур, урожаях, грунтах, семенах и их взращивании.

– Похоже, вы не удобряете землю навозом, – заметил Бланк.

– Совершенно верно, да это и не требуется при такой плодородной почве. Мы ведем экстенсивное хозяйство.

Утром, позавтракав яйцами, мы двинулись дальше. Сильный ветер высушил почву, но большие лужи еще оставались. Во время отдыха на поле, засеянном гречихой, пронесся слух, что взят Смоленск[31], а нас передают 6-й армии. Все стали ругать командира дивизии генерала Муската, грубого старого кавалериста из Дюссельдорфа, который из-за своих амбиций добился переподчинения нашего соединения 6-й армии, вместо того чтобы продолжать двигаться в резерве генерала Коха. Обычные в таких случаях пересуды раздосадованных солдат.

Генерал Мускат был худощавым пожилым человеком с красным лицом и пружинистой походкой. Видели его редко, и то мельком, проезжающим на машине вдоль марширующей колонны. Лицезреть его вблизи нам пару раз посчастливилось только в Австрии на стрельбище у городка Кайзерштайнбрух. Мне всегда казалось, что у него не было человеческого контакта со своей дивизией, сформированной в Австрии и укомплектованной из австрийских рядовых, баварских и швабских унтер-офицеров. Возможно, он был настолько умен, что специально дистанцировался от войск, зная предубежденность своих людей в отношении рейхсдойчен[32].

Наша дивизия была создана весной 1940 года из уроженцев районов, лежащих восточнее Вены. Ее части дислоцировались в Брукк-ан-дер-Лайта и Кайзерштайнбрухе. Костяк формируемого соединения составили офицеры и младшие командиры аугсбургской дивизии. Таким образом, большая часть командного состава происходила из Баварии и Швабии, а практически все рядовые – из Нижней Австрии. Запасные части и подразделения первоначально были расквартированы под Веной, но после присоединения Чехословакии переброшены в Моравию, а точнее, в Брюнн, Цнайм, Лунденбург, Никольсбург, Ольмюц и Прерау[33]. В результате староавстрийское перемешалось с богемским (чешским). Уроженцев Вены было мало. В основном они служили телефонистами и радистами. Позднее венскую дивизию из пропагандистских соображений часто хвалили и называли рейхсгренадерской «Хох унд дойчмейстер» в память о Тевтонском ордене.

В целом офицерский состав нашей дивизии по своему происхождению был смешанным: добрую треть составляли выходцы из Южной Германии, треть – из Северной Германии и менее трети – из Австрии. Не исключено, что это было сделано намеренно. Южане в основном представляли собой молодых офицеров, призванных из резерва, северяне – кадровых нижних чинов и служащих штаба дивизии, а австрийцы – старых капитанов и майоров (служивших еще в годы Первой мировой войны), казначеев и в отдельных случаях молодых кадровых военнослужащих. Это была гремучая смесь, которая при определенных обстоятельствах, что мне лично пришлось наблюдать, становилась причиной многих ошибок из-за особенностей, свойственных тому или иному землячеству.

Если у солдат было чувство принадлежности к австрийскому воинскому соединению, терпящему военные неудачи из-за бестактных баварских унтер-офицеров, то у офицеров такого чувства не возникало. Подобный подход к комплектованию дивизии, разумеется, был продиктован не только тактической необходимостью поставить кадровых унтер-офицеров во главе молодых и необученных солдат, но и политическими соображениями гитлеровского рейха: преодолеть земляческую обособленность путем перемешивания присущих землячествам особенностей по принципу «немецкое есть немецкое».

Я был почти единственным уроженцем из Северной Германии среди рядовых, но не жалел об этом и многому учился. Если солдатская выправка австрийцев была далека от истинно военной, то это, как мне казалось, объяснялось излишне строгими предписаниями уставов великогерманской армии, созданной и организованной по прусскому образцу. Австрийцы считали военную форму непрактичной. Прежде всего им не нравились сапоги и головные уборы. Кухонная утварь казалась им слишком простой, а пищевой рацион, состоявший в основном из рыбных консервов и мармелада, они воспринимали как оскорбление. Напрасно я пытался объяснить им, что, как и у них, рыбные консервы и мармелад из репы в качестве основной пищи в Северной Германии не применяются. В свою очередь, мне было непонятно их пристрастие к приторным напиткам, приготовляемым из высушенных трав и химических добавок, которые они называли кофе или чаем и за которыми дважды в день с удовольствием выстраивались возле полевой кухни. Лично я предпочитал холодную воду или готовил кофе и чай самостоятельно, доставая их на кухне благодаря личным связям. Очень забавно заканчивались перебранки австрийцев с баварцами, когда они обзывали друг друга «пруссаками», употребляя принятое на юге Германии ругательство по отношению ко всему духовно чуждому.

Меня поражало, насколько сильно ненавидели друг друга баварцы и австрийцы. Для обычного простолюдина не было более серьезного оскорбления, если утверждалось, что «грубые» баварцы и «ворчащие» австрийцы имеют одни и те же корни. Баварцы считали себя прилежными, солидными и храбрыми, а австрийцы – мудрыми, утонченными и остроумными. И в этих самооценках они были правы.

Южнонемецкие унтер-офицеры и северогерманские офицеры творили по отношению к чувствительным и склонным к обидам австрийцам много несправедливостей. Австрийцы с наслаждением играли роль униженных и оскорбленных. Но их «чужих» начальников ничто так не раздражало, как эти постоянные жалобы, стенания, брюзжания и нерешительность. Командиры редко или слишком поздно осознавали, что слезливость является частью натуры австрийцев, что их общительность и словоохотливость при невыгодных для них обстоятельствах исчезают. Там, где уроженец из Северной Германии ожесточался, а баварец злился, австрийцы начинали жаловаться и слезливо причитать, ругаться и пререкаться. Но они не бычились, и к ним быстро возвращалось присущее им веселое настроение. В них было что-то детское и одновременно что-то стариковское. Они могли целый день хмуро тащиться за повозками по колосящимся полям, ругаясь при каждой остановке и выходя из себя при малейшем препятствии, но как только вечером им выдавали по пакетику сладостей или просто сигареты, к ним немедленно возвращалось хорошее настроение. Австрийцы сразу же начинали витать в облаках, обсуждая планы на отпуск, мечтать о замене, окончании войны и возвращении домой.

Они не верили в победу, и это неверие распространялось среди представителей других землячеств, прежде всего среди уроженцев Северной Германии. «Все может быть, – пожимали плечами последние, – австрийцы не надеются на победу». Такие настроения объяснялись различными причинами. По большей части это была зависть, которая не позволяла им согласиться с тем, что северные немцы способны создать великую империю. С другой стороны, так думать их побуждал собственный несравнимо больший опыт, приводивший к пессимистическим настроениям. По личному и политическому уровню образованности австрийцы стояли значительно выше, чем баварцы и швабы. При Габсбургах[34] они были мировой державой. Их отцы и деды, а частично и они сами, сражались и правили на огромных пространствах: от Лемберга до Ускюба[35], от Зальцбурга до Дебрецена[36]. Они изучили особенности славянских и балканских народов и не доверяли германскому образу мыслей, считая, что немцы еще не доросли до того, чтобы удерживать и приумножать добытое силой.

Мне постоянно приходилось удивляться глубине познаний обычных австрийских простолюдинов в истории и географии, экономике и внешней политике. Просто поразительно, насколько естественно и мудро они вели себя в незнакомых условиях. После печального опыта, приобретенного совместно с соотечественниками из Северной и Южной Германии на территории половины Европы, меня не переставало изумлять умение австрийцев ценить чужое. Прежде чем отвергнуть, они сначала пробовали, если их что-то привлекало, то австрийцы обсуждали это между собой, ничего не принимая на веру.

Однако у этих преимуществ были и слабые стороны, прежде всего отсутствие уверенности в себе, болезненное недоверие к немцам из Германии и лень. Такие качества не пользовались уважением у их товарищей по оружию. Как солдаты они были малопригодны для использования на передовых линиях пехоты, поскольку излишне нервничали и боялись. Гораздо лучше австрийцы чувствовали себя в подразделениях, применяющих тяжелое оружие, в частности, в артиллерии, и располагающихся позади пехоты. Здесь они работали старательно и точно. Но стоило появиться одному единственному танку, как их охватывала паника.

Мои слова похвальбы и порицания не относятся к венцам. Как и представители других крупных городов, учитывая их обычаи, политические воззрения и физическую подготовку, они не были пригодны для армейской службы. Они походили на индустриальных рабочих и летчиков на земле: много говорили, но мало делали. Их нельзя назвать трусливыми, просто когда дело доходило до дела, то в решающий момент душа и тело отказывались им повиноваться.

Таким образом, австрийцы не верили в то, что в политической пропаганде называлось «окончательной победой». Но они не были уверены и в нашем поражении, будучи убеждены в том, что наступит некий компромисс в виде уступок со стороны западных держав и крушения России. Видимо, в свое время им приходилось идти на многие компромиссы, но они так и не поняли важности политического компромисса и его значения для приближения идеала. Теперь они, конечно, раскаиваются в том, что встречали Гитлера как полубога. Впоследствии австрийцы пришли в ужас от того, насколько ловко использовала гитлеровская пропаганда их любовь ко всему имперскому.

Таким был и маляр Вилли Рюкенштайнер, умный очкарик, служивший в армии с первых дней присоединения Австрии к Германии, но в то же время в развязывании войны обвинявший Гитлера.

– И как это соотносится со страдающей натурой человека, постоянно ведущего войны? – спросил я его.

– Мы не были за Гитлера, – ответил он.

– Но я читал и видел собственными глазами, как ликовала Австрия, когда наши части вошли на ее территорию.

– Это была волна воодушевления обманутых и растленных.

По его мнению, народ Австрии была растлен. Он не соглашался с тем, что Гитлер являлся своеобразным скальпелем в руках божественного хирурга, что его фигура имела тайный смысл. Хорошо развитый инстинкт Рюкенштайнера, имевшего цыганско-богемские корни, подсказывал ему, что Гитлер являлся преступником.

– Да ну тебя с твоей теорией божественного бича, – отмахнулся он. – И кто только в это верит?

– Ты забываешь, что боги были на стороне Аттилы[37].

Наша рота была на марше, пока не достигла долины реки Десна[38], чьи воды по цвету напоминали грозовые облака. На следующий день мы дошли до села Сопин. В моих воспоминаниях все смешалось. Остались лишь отдельные эпизоды и впечатления: десятикратные попытки взятия высоты, перерывы между боями в лесочке, разорвавшийся снаряд на полевой кухне, повар без руки и Цанглер, надвигающийся с поднятыми кулаками на курьера, потерявшего под обстрелом свой велосипед, с криком: «Уж лучше бы вы, чем велосипед!», Доршик[39] и Чагов. Так, кажется, назывались эти Богом забытые деревушки. Никогда раньше не слышал эти названия. Это была уже не Европа. Так и казалось, что вот-вот появятся верблюды и напугают своим видом и запахом наших лошадей.

Русский корпус, отрезанный в результате наших марш-бросков от основных сил, в течение дня выпустил по нас весь свой боезапас снарядов. И снова дом какой-то повитухи, где я помогал Эрхарду выпекать хлеб. Поразительно, как ловко он обращался с ухватом и коромыслом – странной утварью домохозяйки. Ему даже были известны их названия.

Потом снова дождливые дни, марши, которым, казалось, не будет конца. Мы промокли насквозь и бегали, чтобы согреться. Время от времени я скакал верхом, чтобы дать отдых своим ногам. Запомнился издыхавший белый конь, которому пуля попала прямо в глаз. Впереди нас было Черное море, и мне вспомнились легенды по поиску Золотого руна, рассказы о Колхиде[40] и Трапезунде[41]. Шел непрерывный дождь, капли которого все время попадали мне за шиворот. На скаку, размечтавшись, я незаметно для себя задремал, и мне приснился странный сон. Будто бы я стал лошадью и меня будит конь. Тут я и проснулся.

После обеда 27 июля мы в колонне поднимались на какую-то высотку. Внезапно разорвалось несколько снарядов. У одной повозки лопнула шестеренка, и она завалилась. Один возница был убит, а у другого оторвало обе руки. Он с криком бросился прочь, но тут же замертво упал.

Вечером того же дня при переодевании я впервые обнаружил у себя вшей, стыдливо умолчал об этом, но скоро обратил внимание на то, что вся рота стала нещадно чесаться.

Глава 3
Бои на Днепре

Первым взводом нашей роты командовал лейтенант Гетц. Еще во Франции мы стали с ним друзьями. Это был высокий крепкий мужчина из Швабии. До войны он учился на агронома. Ему потребовалась вся его ловкость, чтобы добиться моего перевода в свой взвод, поскольку мне становилось все труднее выносить Цанглера.

Взвод расположился на отдых в лесочке у Фебровки. Гетц встретил меня радушно, похлопал по плечу и сказал:

– Ты будешь у меня угломерщиком. Вот тебе жареная курица. Сломай себе ветку с вишнями. Попробуй сотовый мед.

Солдаты в его взводе жили хорошо и держались друг за друга. Батальоном, к которому они были приписаны, командовал решительный майор Варт родом из Хайльбронна. Какая разница с жизнью при штабе роты и обозе! Все ели и пили одинаково, каждый точно знал свою задачу, все движения были отточены. Люди не испытывали от службы душевных перегрузок. Гетц, как толковый начальник, добивался всего, чего хотел. И если все старались избегать Цанглера, который не переносил, чтобы люди сидели без дела, то отношение к Гетцу было совсем иным. Он, например, когда видел, что его солдаты обливаются потом, говорил:

– Снимите куртки.

Гетц мыслил простыми категориями и был прирожденным лидером. Цанглер никогда не позволял, чтобы кто-то протянул ему свой кусок мыла и полотенце. Гетц делал это с детской наивностью и на «ты» разговаривал с солдатом Фербером, австрийцем из Инталя. Когда мы забивали свинью, Фербер всегда получал кусок на пробу, а мы с нетерпением ожидали его оценки: какое получилось мясо? Сочное ли оно или пересушено? Пересолено или переперчено? Потом все трапезничали в свое удовольствие. Большой рост, тучная фигура и природная сила Фербера, а также его сельскохозяйственные познания вызывали всеобщее уважение.

Мы шли от одной деревни к другой, от одного двора к другому в едином строю. Никто не мешал своему соседу. Гетц мудро распорядился, чтобы люди чередовались. Кто ехал на повозке, кто на лошади, но пешком не шел никто. Он хотел, чтобы его взвод всегда находился рядом с ним, поэтому унтер-офицер Блум, курьер Фельдер, два радиста, коновод и я всегда были у него под рукой.

Иногда, когда остановка затягивалась, Гетц давал распоряжение организовать обед для людей и лошадей. На грязевых щитках передков расставлялись банки, хлеб, куски жаркого, горшочки с маслом.

– Курить и жрать можно всегда, – любил повторять он. – Фербер, принеси мне кусок сала. Я только что был впереди у моста и спросил, сколько еще ждать. В ответ они только пожали плечами и сказали: «Ждите». Вот мы и ждем.

Для лошадей у нас всегда был запас травы.

Через четыре дня мы оказались в районе села Роги. Здесь располагались тыловые подразделения 1-й танковой группы Клейста, дошедшей сюда из района Бердичева. Мы наблюдали, как танки, заправившись горючим и пополнив боекомплект, снова уезжали вперед, поднимая облака пыли. Создавалось впечатление, что танкисты были больше техниками, чем воинами. Они очень радовались нашему признанию их заслуг по уничтожению противника. Количество подбитых вражеских машин можно было подсчитать по числу колец на пушках их танков.

Первое время мы болтались без дела и решили осмотреть 10 подбитых русских танков, стоявших на высотке южнее нас. Экипаж каждой машины состоял из четырех человек. Убитые продолжали сидеть на своих местах: кто за рычагами управления, кто у орудий и пулеметов. Наводчики все еще сжимали колеса наведения, а заряжающие так и остались возле пушек. Их кожа обуглилась от огня. Пропитанное маслом обмундирование превратилось в осыпающийся серый пепел. Черные лица танкистов напоминали негров, следов от ранений на телах почти не было. Похоже, что смерть наступила мгновенно, так как огонь охватывал подбитые танки сразу.

Рядом со мной стояли Блум и Хюбл. Унтер-офицер Хюбл был командиром огневого расчета. Он понимал толк в стрельбе, и в его обязанности входило обучение рядовых. Унтер-офицер Блум являлся первым угломерщиком и организовывал измерения. Кроме того, ему было поручено заботиться о фураже для лошадей. Хюбл, старый кадровый унтер-офицер, и миниатюрный Блум, родом из Карлсруэ, часто спорили друг с другом.

– Я бы не хотел на этом ехать, – проговорил Блум.

– А разве у тебя есть водительские права? – откликнулся Хюбл.

– Водительские права… – презрительно бросил Блум. – Да у меня дома машина стоит!

– У тебя машина? Целый парк, наверное!

– Можешь не сомневаться. Машина у меня есть.

– И я должен этому верить? А ты веришь? – обращаясь ко мне, вопросил Хюбл.

– Это нельзя проверить, – уклончиво ответил я.

Блум стал обходить танк кругом.

– Что за человек, – бросил Хюбл, – но расчеты делать он умеет.

Блум производил расчеты в уме, а мы потом заносили их в таблицы для стрельбы. Для Хюбла это оставалось загадкой.

– Я не верю ни одному его слову, – тихо сказал он мне.

Между тем Блум взобрался на русский танк и заглянул внутрь.

– Черт побери! – воскликнул он. – Что за глупцы? Почему они не покинули машину?

Мы посмотрели на него и спросили:

– Там еще кто-то есть?

– Конечно! Все четверо. И все на своих местах. Поджаренные, словно жаркое из свинины.

– Не говорите так! – воскликнул Хюбл. – У каждого из них дома остались матери или жены!

– По их позам можно судить о том, что произошло, – не обращая внимания на Хюбла, продолжил Блум. – Это были фанатики!

– Ну и дурак же ты! – отреагировал Хюбл.

– Это коммунисты, что для них жены… Глупцы!

Блум свесил голову в люк и долго что-то там рассматривал. Затем послышался его голос:

– Смотри-ка! Они напоминают поджаренные кабаньи туши с хрустящей корочкой. Это говорит о том, что человек является падалью. Думаете, что Господь такое бы допустил? Это лишний раз доказывает, что его нет.

С этими словами Блум выпрямился и с громким треском захлопнул люк танка. Ему нравились разговоры и монологи такого толка. Он слыл убежденным атеистом. Душа у него, должно быть, была высечена из камня. И тем не менее Блум отказывал себе во всем, чтобы украсить дни своей престарелой матери.

– Покажите мне душу человека, – любил говаривать он, – тогда я в это поверю. Разумные животные? Согласен. Но душа к тому же еще и бессмертная?

Меня всегда поражало упорство в этом вопросе такого образованного и хитрого человека. Как-то раз он приказал забрать с собой кобылу. Возничие указали ему на то, что у нее жеребенок, которого будет трудно выкормить. К тому же он еще слишком слаб, чтобы самостоятельно бежать за матерью. Тогда Блум набычился, схватил жердину и прогнал малыша. Лошади заржали и полчаса не могли успокоиться. Кобыла взбесилась, а жеребенок издавал жалобные звуки. На лице Блума не дрогнул ни единый мускул. Он снова схватил палку и отогнал жеребенка. Когда наш взводный Гетц, которого Блум побаивался, узнал об этом, было уже поздно.

Весь день мы продолжали бить баклуши, и только поздним вечером поступил приказ заступить на охранение. Мне было поручено построить взвод, и Гетц начал пристрелку по ориентирам. Утром танковый полк изготовился для наступления. В его интересах стали работать пикирующие бомбардировщики. Мы выдвинулись в небольшую деревушку, где пехота заняла исходные позиции для атаки. Я участвовал в наступлении с передовой линии в первый раз и немного нервничал, лежа рядом с Гетцом и радистом среди пехотинцев в свежескошенном пшеничном поле. Огневые позиции нашего взвода располагались в низинке на краю деревни.

Еще рано утром я побрился и начал упаковывать свою бритву. Меня отвлек наш командир взвода Гетц, с которым мы не разлучались еще с Польши. Тогда он прибыл к нам из военного училища, хотя после окончания школы сначала планировал стать начальником железнодорожной станции или почтового отделения. Теперь Гетц был одержим карьерой кадрового офицера, но сталкивался с известными трудностями. Увидев меня с бритвой, взводный широко улыбнулся. Интересно, чему он так обрадовался? Тому, что я был рядом с ним?

Мы наступали по жнивью, над которым поднимался пар. Хлеба еще стояли в снопах, приготовленные для уборки. Захваченные врасплох сонные русские в серой униформе вылезали из окопов и со словами: «Война, война!», подняв кверху руки, следовали к нам в тыл. Потом по нас стали стрелять из минометов. Группы пехотинцев, продвигаясь вперед под огнем противника, стали чередоваться. Одни стреляли, а другие в это время двигались короткими перебежками. Я пережил еще несколько тягостных минут, когда наши солдаты попали под огонь русской артиллерии.

Гетц был впереди. Наконец он приказал:

– Сменить огневые позиции! По одному орудию вперед!

Они с Хюблом, командовавшим расчетами, понимали друг друга с полуслова. Блум тоже хорошо знал свое дело. Пока мы с Гетцем продвигались вперед, он вел стрельбу из оставшегося орудия[42].

Затем мы вошли в богатое по внешнему виду село, жители которого встретили нас с вымученными улыбками, имитируя дружелюбие, в то время как осколки от разрывов снарядов впивались в стены их деревянных домов. Быстро оставив село позади, наш взвод вышел на широкое поле с еще неубранным урожаем в ожидании комбайна, обнаруженного Блумом у стены дома, выкрашенного в белоснежный цвет.

После обеда наступление продолжилось. Пехота прочесывала пшеничное поле, а мы двигались вслед за ней и через три часа оказались возле другого села, лежавшего в глубокой низине. За ним начинался лес, на опушке которого закрепился противник.

– Иваны видят наше приближение, – проговорил Гетц. – Мы с Блумом останемся здесь, а вы со взводом займете позиции возле той рощи.

Противник открывал огонь по каждому движущемуся человеку. Я собрался с духом и прыгнул, затем бросился на землю, потом поднялся и побежал. По пути мне повстречался Хельцл, который направлялся в сторону лесной опушки.

– Я уже потерял одного солдата и четырех лошадей. Сзади еще жарче, чем здесь! – крикнул он на бегу. – Иваны ставят заградительный огонь. Гетц там?

– Да. Мне приказано привести взвод к роще.

– Не получится, – ответил он и побежал еще быстрее.

Я решил свернуть и двинулся по полю, засеянному клевером. Оно сменилось гороховым. Пошел дождь, и через несколько минут моя форма промокла насквозь. Сапоги прилипли к брюкам. Появился Хюбл.

– Самоубийство, – заявил он, выслушав приказание. – Здесь мы не пройдем.

Невдалеке разорвался снаряд, и мы ничком плюхнулись на землю.

– Вальберу оторвало голову, – не поднимаясь, проговорил Хюбл.

Вальбер являлся нашим возничим.

Три дня мы были под огнем, прячась в воронках от взрывов. Мне вспомнились рассуждения святого Августина о добре и зле. Здесь он видел большое таинство. Чего только стоит его высказывание, которое мы слабо понимаем, о том, что зло является отсутствием добра. Злая воля не проистекает из ее естества потому, что все, что происходит, происходит к лучшему. Она является следствием отхода от того, что Бог создал по своему подобию. Причины зла лежат в небытии. И Августин говорит образно. О том, что тьма является отсутствием света. Желание понять злобу равносильно вожделению, стремлению видеть темноту и слышать тишину. Получается, что мы были не просто фигурами в чьей-то великолепной шахматной партии.

Днем нас стали доставать пчелы, а ночью вши. Наконец русские отступили, и мы смогли передохнуть в избе. Наши танки стали подрываться на минах, а Деттер рассказывал об этом так, как будто радовался.

– Ты будешь счастлив, если мы проиграем войну? – осадил его Эрхард.

– Нет! Ничего подобного я не говорил, – испугался Деттер и убежал.

Эрхард рассмеялся и принялся формировать буханки с хлебом.

– Что за придурки! – за работой принялся рассуждать он. – Лично я верю в то, что у нас все получится. И если в Ингольштадте меня не взяли из-за непригодности, как ты говоришь, я все равно верил. А как иначе? Нет, пожалуй, я все-таки останусь на сверхсрочную службу.

Мне пришлось в который раз попытаться отговорить его от этой затеи.

В близлежащий лес невозможно было зайти. Кругом лежали тела убитых, которые стали разлагаться, издавая тошнотворный приторный запах. В среду около полудня налетела буря с проливным дождем, и дышать стало легче. Я читал Августина. Неужели справедливые войны ведут только мудрецы? А как же те, кто заботится о своем человеческом достоинстве? Разве они должны печалиться из-за того, что их принуждают участвовать в справедливых войнах? Если бы такие люди считали их несправедливыми, то они не стали бы в них участвовать. Зло, чинимое врагом, гонит мудреца на войну! И такое зло человек должен оплакивать. Тот, кто терпит эти мучения, кто без смятения души думает об убитых, что является бедой, достоин сожаления, даже если он считает себя счастливым, поскольку потерял человеческие чувства.

В 6 часов вечера, когда было еще светло, мы двинулись дальше и проследовали мимо хутора, черного как головешка. Марш длился 8 часов. Потом нам дали 2 часа для отдыха. Чтобы согреться, мы с Блумом завернулись в брезентовое полотно от палатки и, прижавшись друг к другу, уснули крепким сном. От него я узнал, что артиллеристы по радио перехватили сообщение англичан о том, что наша дивизия потеряла 18 процентов офицеров и 11 процентов рядовых.

Затем подъем, снова 40-километровый марш по разъезженным танками дорогам и по полям с подсолнечником, высоченным, словно деревья в лесу. Ощущения, прямо скажем, не из приятных. Ямполь, Калиново Болото и другие отдаленные поселения с названиями, похожими на заклинания, по которым пролегал наш маршрут, производили безрадостное впечатление. Это были остатки былого богатства и изобилия. Их деревянные домики с остекленными верандами напомнили мне прежний баварский город Штраубинг во времена династии Виттельсбахов.

Под Златополем мы остановились на отдых у тутового дерева и решили полакомиться его плодами. Оно стояло рядом с песчаной дорогой, и я, взобравшись на него, уселся на сук, словно мытарь Закхей[43]. Мимо дерева проходила наша дивизия, и мне удалось увидеть нескольких боевых товарищей, с которыми мы вместе были в Польше и во Франции.

Кукуруза, огурцы, дыни и арбузы придавали местности южный колорит. В атмосфере витал приятный аромат. Несмотря на то что лето кончилось, поля стояли неубранными. По несобранному урожаю можно было судить, насколько плодородной здесь была земля. Дальше тянулись бесконечные болота, и воздух дрожал над необъятными просторами, посреди которых протекала невидимая отсюда красивая речка Тясмин со своими быстрыми и чистыми водами. Вокруг Днепра, как и у всех больших рек на Востоке, было много различных ручьев и речек, обвивших его большое и широкое русло словно паразиты (они образовывали разветвленный речной бассейн). Самым важным здесь был его приток – река Тясмин.

На больших островах среди болот и речек закрепились остатки разрозненных русских войск, половину которых составляли подразделения, пробившиеся из окружения. Они здорово досаждали нам, минируя дороги, взрывая мосты и стреляя из чердачных окон, а также различных тайных укрытий. В недосягаемых из-за болот местах они оставили небольшие группы с тяжелым вооружением.

Когда багровый диск солнца опустился за горизонт, мы двинулись дальше. Скоро нам стало ясно, что время, проведенное под тутовым деревом, не пропало зря: вся наша дивизия стояла перед минным полем в ожидании, когда минеры проделают в нем проходы.

В течение целого часа марш продолжался в направлении какой-то деревни. Вначале было видно только пять ветряных мельниц, похожих на голландские, крылья которых разрезали отдающее в зелень небо подобно ножницам. Вблизи стало ясно, что они стояли на гребне, позади которого лежала широкая долина, в которой раскинулось большое удивительно чистое село. На полях и приусадебных участках желтели тыквы, дыни, кукуруза, зеленели арбузы и огурцы. Сбоку каждого дома виднелись накрытые тентом места для молотьбы и общипанные скотом выпасы. Удивительно, но здесь почему-то не было ни одного дерева. Тут тоже протекала речка шириной около 12 метров со странным названием Гнилой Ташлык. Спрятавшись среди высокого кустарника, она дугой огибала село. Наш взвод свернул с главной дороги и остановился на боковой улочке, ведущей к реке. Нам очень хотелось искупаться и смыть с себя дорожную грязь.

Мы расположились в доме, в котором проживали пять темноволосых девушек: Вера, Мария, Хивря, Наташа и пятая девушка, имя которой мы так и не смогли разобрать, несмотря на все наши старания. Они только что вернулись с поля после уборки урожая. Мать следила за каждым их шагом строгим, хотя и дружелюбным взглядом. Но ей не стоило опасаться ни меня, ни Гетца, ни Блума. Вскоре она смягчилась и даже спела, подыгрывая себе на балалайке. Девушки, одетые в безрукавки, стали ей подпевать.

Это взволновало Блума, его потянуло на философию, и он заговорил со мной о Хайдеггере[44], которого, по его заверению, он слушал во Фрайбурге. Поражаясь осведомленности Блума, я заметил, что Хайдеггер наверняка был бы тронут пением девушек, народной музыкой и первозданной поэзией. Но Блум принимал только критическую сторону философских учений и для разрешения нашего с ним спора позвал Гетца. Тот только улыбнулся и сказал, что мало разбирается во всем этом.

Было забавно наблюдать за тем, как наши мужчины стали окружать хор из девушек во главе со своей матерью. Они не понимали ни единого слова в их пении. Один наш солдат, который, хотя и был родом из Силезии и немного владел местным языком, попытался было коротко передать содержание песен, но безуспешно. Тем не менее очарование от пения прекрасных девушек растопило лед отчуждения, возникшего вначале, и смыло налет солдатской грубости. У песен, у поэтов их написавших да и у самого этого народа была своя, настоящая история. И сейчас все, что ей противоречило, ушло.

С приходом подлинного просвещения все наносное исчезает и проступают очертания истины. Отсюда и сохранение истоков, которые не смогли поколебать у русского народа попытки навязать ему догмы марксистского учения, как у немецкого – гитлеровского. Эти учения народами были восприняты как сиюминутная данность, которая не затронула их исторические корни. Все наносное связано с той или иной трактовкой истории. Я так и сказал Блуму, что утверждение о том, что «история» правит миром, является губительной сутью всякого ложного учения.

Он поинтересовался:

– Тогда кто правит миром?

К моему удивлению, Гетц избавил меня от необходимости отвечать, за что я был ему бесконечно благодарен, четко произнеся на чистейшем швабском диалекте:

– Господь.

На следующий день мы двинулись дальше. Наш путь проходил через Лузановку, Малую Смелянку и Великую Яблоновку. Наконец показался полностью разрушенный город Смела. Нам там делать было нечего.

Здесь, в долине самого Днепра с песчаной почвой, встречались настоящие барханы высотой до 10 метров. Среди этих гор движущегося песка затерялись странные деревни с кособокими домами. В общем, полная противоположность тому, что мы видели раньше, когда шли по украинскому чернозему. Тут на песчаных полях царила нищета, а там было богатство.

Песок доставлял немало хлопот, и нам с трудом приходилось преодолевать одну дюну за другой в надежде, что эта последняя. Время от времени вдали справа от нас просматривались солнечные блики, отражавшиеся от поверхности большой воды. Это был Днепр, вторая по величине после Дуная река в Европе[45]. Ее ширина, вероятно, составляла 1000 метров, а берега были пологими и песчаными. Возникало даже сомнение, судоходна ли она, так как песчаные мели, частично поросшие деревьями и кустарником, доходили до ее середины.

Как-то вечером мы стояли возле большого города Черкассы с мостами через реку. Он был наполнен русскими воинскими частями, и через оптику нам удавалось рассмотреть бесконечные колонны машин, отходящих по автомобильным мостам с деревянными настилами на восток. Надо признать, что русские – изрядные умельцы в ремесленном производстве. Сооружения, которые мы строим только при помощи техники, они возводят руками в короткие сроки. В этом отношении Россия напоминает фараоновский Египет. С помощью лопат и тележек здесь прокладываются большие каналы и железные дороги без оглядки на то, имеется ли в лагерях для заключенных достаточное количество рабочих, соответствует ли ручной труд велению времени[46].

Эти деревянные мосты через Днепр чем-то напомнили мне мосты в Баварии через Изар и Мангфалль. Только здесь, учитывая подъезды к ним, они были намного длиннее. Таким мог бы выглядеть Рейнский мост Цезаря, который представлял собой каркасную конструкцию из параллельных носителей, укрепленных на сваях. Он хорошо сочетался с плоской местностью, уходящей в бесконечную даль. Как и у всех русских рек, у Днепра восточный берег не был крутым.

Город располагался большим полукругом перед предмостным укреплением, развернутым в западную сторону, и регулярно подвергался бомбардировкам нашей авиацией. Он представлял бы собой великолепный вид на тихий городок, если бы не рев моторов бомбардировщиков и зарева пожарищ с поднимающимися клубами черного дыма. Мы медленно продвигались с юга вдоль реки по дюнам к упорно сопротивляющемуся городу. За три дня батальон, к которому был прикреплен наш взвод, потерял 74 человека убитыми. Погиб и его командир, последний кадровый офицер в батальоне.

Мне навстречу попался Вайбл, старый товарищ, которого я знал еще с Польской кампании. Руки у него были все в бинтах, а в глазах стояли слезы. Он хотел стать офицером, но теперь этим мечтам пришел конец. Вместе со своим пулеметным расчетом ему пришлось штурмовать крутой берег Днепра. Русские стали забрасывать их ручными гранатами-лимонками, но они все-таки пробились и выполнили поставленную задачу. В петлице форменной куртки Вайбла уже блестела орденская ленточка.

Я производил замеры на позиции у Хюбла и Колба и, лежа на соломенной подстилке, впал в полудрему. Мне даже стали сниться воспоминания о Берлине и Вене. Вдруг совсем рядом раздался истошный крик. Вскочив, я увидел застывшего как столб Колба и лежащих рядом с ним троих солдат. Все трое были ранены и громко стонали. Среди них оказался и столяр Брайтзаммер, который считал, что вши возникают в результате смешивания опилок с мочой. Хюбл, бледный как смерть, выбрался из своего окопа.

– Ствол разорвало, – заикаясь, предположил Колб. Но ствол был в полном порядке.

Фербер стал осматривать укрытие, замаскированное подсолнухами, по цвету походившими на львиную шкуру.

– Похоже, что по недосмотру разорвалась наша граната, – пробормотал он.

Мы ошалело посмотрели друг на друга.

– Прямое попадание противника, – отрезал Хюбл. – Пойду доложу Гетцу.

Он так и сделал. Сказка о вражеском прямом попадании нашла понимание. Мы перевязали раненых и осторожно оттащили в сторону. По счастливой случайности осколки лишь задели их, не причинив серьезного вреда, но вызвав обильное кровотечение. Брайтзаммер закурил и, глядя на меня счастливыми глазами, прошептал:

– Похоже, для меня война закончилась. Ты как думаешь?

– Может быть. Не забудь своим и про нас написать.

– Обязательно напишу и пошлю пачку сигарет, – отшутился он.

Возвращаясь на наши передовые позиции, на одной из дюн я увидел оседланную русскую лошадь, обгладывавшую куст чертополоха. И хотя она мне не очень понравилась, я быстро вскочил в деревянное седло и дал ей шпоры. Она заржала, поднялась на дыбы и галопом помчалась прочь, не слушаясь поводьев. Пришлось попытаться вразумить ее ударами по шее плоскостью штыка от винтовки. Внезапно из облака пыли вынырнул огромный танк. Лошадь испугалась, вновь поднялась на дыбы и крупом задела какой-то забор. Я не стал искушать судьбу и спрыгнул.

– Что вы здесь делаете? – послышался громкий голос. – Взбирайтесь скорее к нам. Вам что, жизнь не мила?

Человек, протянувший мне руку, чтобы подтянуть меня на броню, оказался моложавым полковником Филиппом.

– Вы следуете не в ту сторону, – насмешливо проговорил он.

Полковник отличался отчаянной храбростью, и это его качество было хорошо известно среди солдат. Он достал карту, сориентировал меня и ссадил на ближайшем перекрестке. Больше мы с ним не встречались.

Здесь, на Днепре, мы впервые почувствовали на себе применение русскими тактики нанесения массированного минометного огня. Днем свободно передвигаться стало очень трудно.

Наш наблюдательный пункт находился на плоской вершине небольшого холма, поросшего коноплей. В утренних сумерках наступавшая пехота уже через какую-то сотню метров напоролась на минное поле. Нам хорошо были видны разрывы от мин и взлетающие в воздух тела. Уцелевшие с опаской вернулись на исходные позиции. Мы расположились за старым домом у подножия холма. Впереди раскинулся город Черкассы с красивыми деревьями в садах. Самих домов видно не было, над деревьями возвышались только несколько башен и труба сахарного завода. Через каждые 10 минут над нашими головами с громким ревом пролетали тучи самолетов, ведя огонь из всех своих пулеметов и пушек. Появились саперы и, обливаясь потом, обезвредили более 400 коробчатых мин[47]. При каждой находке они прятались в укрытие. Между тем по мосту в восточном направлении продолжали двигаться вереницы машин противника. Наша артиллерия не наносила по ним ударов, поскольку была надежда взять мост целым и невредимым.

Внезапно из штаба роты прибыл Эрхард. Он сдал дела по хлебопекарне, чтобы быть среди нас и, по его выражению, «не пропустить самого главного». Эрхард сразу же принялся строить планы, как захватить мост. Ему очень хотелось заслужить Рыцарский крест, а более подходящего случая могло и не представиться. Эрхард служил уже четыре года, многое повидал и рвался совершить военный подвиг. Его отец, простодушный крестьянин, любивший пропустить рюмочку хмельного и игравший по праздникам на цитре[48], будучи добрым католиком, привил ему нелюбовь к различным политическим партиям и уважение к военной службе. Эрхард лучше всех знал географию и все больше склонялся к тому, чтобы стать кадровым военным.

Казалось, что мост совсем рядом и его можно достать выстрелами из винтовки. Мы представляли себе с различными комментариями, как в качестве ударной группы внезапно пробьемся к нему по берегу и как этому удивятся русские.

Свой подвиг по взятию моста мы не успели осуществить. Противник просто оставил свои оборонительные позиции в виде системы располагавшихся полукругом одиночных окопов и минных полей перед ними. Город без боя был взят с юга. Как и большинство русских поселений, он занимал большую площадь и имел планировку, напоминающую шахматную доску. Улицы были песчаными с возвышающимися тротуарами, главные улицы вымощены булыжниками или имели деревянное покрытие. Теперь, когда русские ушли, население занялось грабежами, растаскивая пачки с табаком с махорочной фабрики, мешки с сахаром с сахарного завода и увозя на телегах доски, лежавшие в штабелях на берегу. Грабители забирались в брошенные зажиточные дома. Особо ценились у них антикварные клетки для птиц, мягкие стулья царских времен, остекленные шкафчики и другие предметы роскоши.

Дома в старинных Черкассах в основном были каменными и, как потом я узнал из Малой советской энциклопедии, построенными в стиле «украинского барокко по проектам Растрелли». Здесь имелись школы, детские сады, библиотеки и одна гимназия, в которой мне в один из дней удалось основательно покопаться в библиотеке. Это занятие отняло у меня все послеобеденное время. Я обнаружил большое количество трудов по естествознанию, географии, математике и коллекцию книг немецких, французских, английских классиков в солидных переплетах. Среди них произведения Гете, Шиллера, Вольтера, Дидро и Шекспира на языке оригинала, напечатанные в Москве. Здесь я нашел и упомянутую выше Малую советскую энциклопедию.

В ней, в частности, утверждалось, что современный антисемитизм является французским измышлением. В 1850 году во Франции появились протоколы «пути Сиона»[49], а Казимир Великий привел из Германии евреев в Польшу – предков говоривших по-немецки восточных евреев. На этом языке в 1933 году говорило 72,6 процента русских евреев (население города Черкассы составляло 40 тысяч жителей, из них ровно треть были евреями). Первыми организаторами погромов в этой стране явились греки из Одессы, которые видели в евреях конкурентов. Самыми страшными стали погромы, продолжавшиеся с 23 по 27 апреля 1881 года. Тогда от рук черни погибли тысячи евреев[50]. Это явилось историческим моментом: еврейство решилось на переезд в Австрию и Америку. С другой стороны, евреи, оставшиеся в России, примкнули к революционному движению. Из их среды вышло много террористов, покушавшихся на царя в последующие десятилетия. Эти покушения, в свою очередь, вызвали погромы, организованные государством. Министр Плеве приказал полиции провести полицейские погромы в Кишиневе, Гомеле и 30 других более мелких городах. С 18 по 20 октября 1905 года на Украине прошло 700 планомерно подготовленных полицией погромов. Знаменитый погром в Белостоке с 1 по 3 июля 1906-го, унесший жизни более 200 человек, был устроен армией. С началом мировой войны армия провела множество погромов во многих малых городах, считая евреев немецкими шпионами. Воевавшие против Красной армии войска Деникина и других белых генералов в общей сложности убили 200 тысяч евреев. Советы были друзьями евреев, ведь наибольшее число областей их проживания приходилось на новые приграничные республики, бывшие ранее территориями Румынии, Польши и Литвы[51].

С меня было достаточно. Евреи являются амаликитянами[52] современного мира. Однако в Писании сказано: «Не плачьте над мертвыми и не скорбите о них. Плачьте о том, кто тянет вас туда, ибо он никогда не воскреснет и не увидит своего отечества».

Тут я вспомнил о Блуме с его нигилистскими взглядами, и мне так и захотелось ему сказать: «О, Блум, как же тебя называть? Назови мне свое подлинное имя, благочестивый шваб. Разве твои загадочные отцы не сидели пополудни в воскресенье над Писанием? Разве они не читали стенания и прорицания, которые должны осуществить их потомки? Вспомни об украинской дождливой ночи, когда мы лежали, укрывшись брезентом, и ты с иронией рассуждал о своих предках, благочестивых швабах, отвечая на мои вопросы. Как же мне называть тебя, Иеремия?[53] Тебе не суждено воскреснуть и увидеть свой родной Карлсруэ, Иеремия Блум!»

У бедных и вороватых жителей Черкасс были такие школы и детские сады, которые поразили нас. В детских садах нас удивили выкрашенные в разные цвета кроватки и низенькая мебель, а в школах – глобусы, карты и чучела зверей, которым позавидовала бы любая наша школа. Но народ жил бедно, молча, повинуясь инстинктам и без внутренней связи с системой, которая с большими усилиями и гордостью подарила им эти постройки. Действительно, все это было дано в «дар народу».

Понятно, что в современной России отсутствовали буржуазия и аристократия. Простите, но где интеллигенция? Где служащие, учителя, врачи? Где большое количество агрономов, земледельцев, обрабатывавших и возделывавших поля? Также не могло быть, чтобы отходившая в спешном порядке, больше похожем на бегство, армия, бросившая фабрики, склады и припасы[54], насильно увела их с собой. Только намного позже мне стало понятно, что эти люди эвакуировались, частично из-за страха перед немцами, а частично потому, что они просто не могли поступить иначе.

Великолепные школы и детские сады стояли на таких узких улицах, что по ним не могли проехать машины, и подчеркивали унылый вид стоящих в ряд жилищ советских людей. Им запрещалось применять в личных целях получаемый в школах багаж знаний и учености. Это было обучение, отладка приводных ремней и агрегатов государственной машины.

Мы с Гетцом попытались разыскать наш батальон и обнаружили его растянутым по берегу речного рукава. Он готовился к переправе на другую сторону. Пленные тащили большую лодку, единственную, которую удалось найти, загруженную боеприпасами. Вода была чистой, а течение – сильным. Глубина рукава в центральной его части достигала полутора метров. Нам тоже надо было переправиться на другой берег. И тут раздалась серия взрывов. Деревянный мост взлетел на воздух. Взрывы начались на восточном берегу и цепочкой побежали к западному. Как будто кто-то невидимый устраивал огненное представление. Всего потребовалось пару минут, чтобы от большого сооружения не осталось и следа. Гетц и я растерянно смотрели на плавающие в воде обломки. По дороге назад во взвод воздух сотрясла новая серия взрывов. Это взрывались оставленные русскими мины.

На другой берег нам вместе с батальоном удалось переплыть на небольшом саперном пароме. Ночь была такой темной, что хоть глаз выколи. Поступил приказ обмотать все имеющиеся металлические части, чтобы не вызывать лишнего шума. С собой мы взяли только два орудия и телегу с боеприпасами. Противоположный берег оказался песчаным, и колеса вязли в глубоком песке. Преодолев пологий склон, взвод в течение часа двигался по проложенной русскими дороге с бревенчатым настилом в зарослях кустарника. Тащить по ней орудия было делом нелегким.

Мы обливались потом и постоянно прислушивались. Затем по бревенчатому мостику преодолели еще один рукав Днепра. Далее начался лес. Месяц, появившийся было на небе, быстро скрылся за облаками. К нашему удивлению, противник не стрелял. Загадка разрешилась просто: впереди нас ждали подготовленные позиции с солдатами из другого нашего полка. Заявив, что здесь начинается ад, и пожелав нам удачи, они поспешили удалиться.

С рассветом мы с Гетцем выдвинулись на рекогносцировку, чтобы сориентироваться на местности. Впереди нашей позиции лежало болото шириной около 100 метров. По всем признакам оно было непроходимым. На противоположной его стороне находился противник в таких же, как у нас, окопах, вырытых в песке. Но у него было преимущество, поскольку в его распоряжении находилось несколько холмов, с высоты которых он мог наблюдать за нами. Выяснилось, что мы располагались на острове, вторая сторона которого являлась берегом другого притока Днепра. Днем было невозможно высунуть голову из окопа из-за непрерывного огня артиллерии, и молодые командиры рот почувствовали себя неуверенно, когда стало понятно, что передвигаться можно только по ночам. Гетцу обстановка внушила опасения, и он приказал мне вернуться на позицию, чтобы в случае чего я мог бы заменить его.

Возвратившись на огневую позицию, я нашел Хюбла в глубоком укрытии, перекрытом бревнами. Он так и не вылезал оттуда.

Рядом росли три искривленные сосенки и акация, образовывавшие треугольник и маскировавшие в определенной степени от авиационной разведки противника наши орудия, располагавшиеся всего в 8 метрах друг от друга. Сами мы прятались в одиночных окопах, вырытых позади позиции в небольшой впадине. Почва состояла из чистого речного песка, и копать было легко. Но на глубине около полутора метров начинала проступать грунтовая вода. Хюблу в его укрытии требовались все новые и новые пустые коробки и ящики из-под снарядов, чтобы не мокли ноги. Сверху окопы мы накрыли брезентовыми полотнищами. Хотя погода и была хорошей, и палило солнце, время от времени налетал ливень. Тогда окопы быстро начинали наполняться водой, и ее с большим трудом приходилось вычерпывать консервными банками. Мы ведь не ванны пришли принимать.

Русская артиллерия предпринимала огневые налеты каждые полчаса, и ночь не являлась исключением. В каждом случае число производимых выстрелов было легко подсчитать, обычно в одной серии по 16. Разрывы от снарядов ложились кругом на расстоянии 50 метров от цели. Если становилось ясно, что стрельба ведется по нас, то каждый бросался в свой окоп и прятался в нем, кто стоя, кто сидя. Земля дрожала, песок и осколки прорезали воздух, вверх поднимались клубы дыма. При приближении разрывов стенки окопов начинали осыпаться. Когда огневой налет заканчивался, то прежде чем вылезти из него, мы прислушивались, куда перенес стрельбу противник. Затем осматривали позицию и окрикивали товарищей в ожидании ответа. Раненых быстро оттаскивали, подносчики снарядов отправлялись в тыл, перебегая от укрытия к укрытию, курьеры, словно индейцы, начинали скользить по складкам местности. Одним словом, забот хватало всем и времени на перекуры почти не оставалось.

Сразу после огневого налета противника очень часто поступал приказ на проведение ответного или постановку заградительного огня, если начиналась атака вражеской пехоты. Тогда мы, разделившись на две группы, бросались к нашим орудиям. Три человека составляли непосредственно сам расчет гаубицы, четвертый подносил снаряды, а пятый распаковывал их и приводил в готовность для стрельбы.

Если первой начинала стрелять наша артиллерия, то это вызывало на той стороне большое беспокойство. Противник отвечал пулеметным и автоматным огнем, сея пули словно горох, которые со свистом впивались в песок. Они со свистом пробивали листву наших жалких деревцев, ударялись о щитки орудий, попадали в завалы пустых гильз от снарядов и проделывали досадные дырки в брезентовых полотнищах. Наша позиция была скрыта от прямой видимости, но это не сильно радовало. Огонь из стрелкового оружия беспрерывно велся по всей территории острова. Отсюда и наши потери.

Чтобы улучшить занимаемые позиции, наш 2-й батальон в первый же день с утра предпринял атаку через болото. Но солдаты, не пройдя и 30 метров, попали под ураганный минометный огонь. Пришлось отступить и перенести всю линию обороны назад под защиту высокой дюны. Пространство перед передним краем нами было оборудовано хитроумной системой ограждений, в возведении которых довелось принять участие и мне. Русские, хорошо разбиравшиеся в местности, неоднократно пытались взять эту никем не занятую полосу и не раз предпринимали атаки через болото, но пройти не смогли.

Наши основные артиллерийские части располагались далеко позади нас, у города Черкассы. Им было чем заняться, подавляя постоянно сменяющиеся батареи противника. Русские, скорее всего, разместили всю артиллерию, оставшуюся у них после переправы через реку, в лесочках на противоположном берегу Днепра.

В 10 часов утра русские предприняли контратаку и пробили нашу оборону справа от нас, там, где условия местности были для них более благоприятны. Они приблизились к позициям взвода, и от нас их отделяло всего каких-то 300 метров. Несмотря на то что огневой вал, предшествовавший атаке русских, прокатился и по нашей позиции, мы развернули орудия и начали стрелять прямой наводкой. С такими людьми, как Фербер и Колб, делать это было одно удовольствие. Тут связь с командиром оборвалась, и связисту пришлось идти ее восстанавливать. Но до этого Гетц успел услышать наш доклад и отдать команду: «Огонь!»

Коренастый связист, которому Гетц поручил найти обрыв, был родом из Моравии. Простой крестьянский парень с развитыми техническими наклонностями раньше служил возничим, и теперь ему предстояло убедиться, что тяжелый труд по уходу за лошадьми имеет свои преимущества. Но ему было все нипочем, и буквально через пять минут он восстановил связь. Мы доложили Гетцу, что под нашим огнем русская пехота залегла и сейчас ведет перестрелку с нашими пехотинцами. Гетц сообщил печальную весть о том, что пуля попала Блуму в левый глаз и через пять минут он умер.

Мы расстреляли весь наш боезапас. Я ожидал, что Гетц прикажет мне заменить погибшего Блума, но он, видимо, хотел остаться один на один со своим связистом. Мне было поручено организовать доставку на позицию боеприпасов, продовольствия и стереотрубы.

Переждав артиллерийский налет, я бросился в лес, начинавшийся в 100 метрах от нас, и по гати зашагал через джунгли сплетенных между собой веток. Деревянный настил оборвался возле трясины. Бревна были разбросаны и валялись в черной болотной жиже. Дорогу восстанавливала группа саперов, прокладывая новые бревна. По ней к месту разгрузки на краю леса должны были проехать машины с боеприпасами.

Я благополучно добрался до переправы, перебрался на другой берег и обнаружил обоз с боезапасом в комплексе глубоких подвалов. Город выглядел ужасно. Русские непрерывно обстреливали его, справедливо считая, что таким образом могут серьезно воспрепятствовать снабжению наших войск. Фукс сообщил мне, что полком теперь командует наш бывший ротный майор фон Треско. Я поинтересовался, как обстоят дела с продовольствием.

– Ваш повар сошел с ума, – угрюмо взглянув на меня, ответил Фукс.

Далее он поведал, что прибывший к нам четыре недели назад ефрейтор из Берлина со своей подводой трижды попадал на переправе под обстрел. В последний раз обе лошади шарахнулись и, прыгнув в воду, поплыли к берегу. Все котлы были пробиты осколками, а его самого пришлось отправить в лазарет, поскольку он непрерывно орал:

– Меня хотят убить! Меня хотят убить!

Там и выяснилось, что он тронулся.

– А что с боеприпасами? – спросил я.

– За два дня мы потеряли 40 лошадей. Среди них и ваша лучшая упряжка. Лошадей нет. Если мы еще два дня останемся в городе, то нам придется запрягать коров.

– А деревенские лошади есть? – спросил я, мне ведь надо было как-то доставить боеприпасы во взвод.

– Конечно. Но только сегодня ночью, – ответил он. – Я выделю вам три повозки, а Рюкенштайнер поведет колонну. Он хорошо разбирается в лошадях.

Вилли Рюкенштайнер, в прошлом маляр, полгода назад стал унтер-офицером и командовал отделением боевого питания, будучи одновременно скотником. Это был худощавый мужчина в очках в золотой оправе, который никогда не притрагивался к банкам с красками, хотя в армии его искусство было очень востребованным.

– Я не какой-нибудь там маляр, а художник, – говорил он. – Могу сделать декорацию, перенести на стену изображения людей и ландшафты, но красить повозки? Никогда!

Рюкенштайнер изъяснялся тирадами, пил, пока не падал со стула, и был пламенным патриотом Австрии, которого ничто не могло так оскорбить, как разговоры о том, что Гитлер был австрийцем. В 10 часов утра он любил съесть гуляш и играл в роте своеобразную клоунскую роль «отпетого австрийца». Он и сейчас носил начищенные до блеска легкие сапоги с серебряными шпорами. В искусстве верховой езды ему не было равных.

Фукс приказал ему построить колонну и ехать со мной.

– Ну что ж, – сказал он, – через Днепр так Днепр. Посмотрим, что из этого выйдет. Но лучше бы я отправился в кафе с Меланьей.

Рюкенштайнер подогнал три упряжки, в одну из которых были запряжены молодые лошади рыжей масти с такими же рыжими хвостами.

– Я возьму с собой своего скакуна.

– Ваш конь останется здесь. По ночам не менее опасно, – тоном, не терпящим возражений, отреагировал Фукс.

Рюкенштайнер прогнал возничего первой упряжки и сам взялся за вожжи. Я сел рядом с ним, чтобы показывать дорогу. Ночь была темной и дождливой. Легкой рысью мы направились к Днепру.

– Днипро, как говорят здесь по-украински, – большая река, – разговорился он. – Какой красивый город Черкассы. Представь себе, у казаков здесь была резиденция гетмана[55]. Тпру!..

Рюкенштайнер натянул вожжи. Мы начали осторожно спускаться к реке на переправу. Саперы закрепили повозки, и паром тронулся. Вдоль жестяных бортов парома клокотала вода. Двигался он медленно, чтобы не производить лишнего шума.

– Не шуметь, – предупредили нас. – Иваны стреляют по малейшему шороху.

Рюкенштайнер мрачно курил, пряча огонек от сигареты в кулак. Распряженные лошади, навострив уши, повернули морды в нашу сторону. Мы взяли их под уздцы. Внезапно мотор заглох, и нас понесло по течению. Секунды через две послышались выстрелы.

– Легки на помине, – буркнул Рюкенштайнер.

Мины с воем стали падать в воду невдалеке от нас. Наконец мотор завелся, и паром на полных оборотах устремился вперед. Впереди нас заплясал луч прожектора, который на берегу казался красной точкой.

– Крепче держите лошадей! – крикнули саперы.

Рядом разорвалась мина, подняв в воздух фонтан воды. Молодые лошади взвились на дыбы и прыгнули через борт. Рюкенштайнер заорал как бешеный и чуть было не последовал за ними. В этот момент паром мягко вошел в прибрежный песок. Лошади уже выбрались на берег и, увязая копытами, начали взбираться наверх, держа направление в сторону леса. Внезапно они чего-то испугались, остановились и галопом поскакали назад. Вода пенилась от работы винтов и в свете ламп походила на кровь.

– Выключите свет! – прокричал кто-то.

Недалеко разорвалось 8 мин. Грохот от разрывов отразился от леса гулким эхом. Затем вновь наступила тишина. Свет погас, и стало темно. Мы поймали убежавших лошадей, запрягли их и поспешили удалиться под спасительный покров ночи.

В эти дни, обычно часов в 12 ночи или в 3 часа утра, противник наносил по нас мощные огневые удары. Вокруг все грохотало, и складывалось впечатление, будто невидимый гигант перемешивает стальные кубики для игры в кости в огромном горшке. Дула наших орудий, которые вели ответный огонь, накаляясь докрасна, изрыгали языки пламени. И только пустые гильзы от снарядов отлетали в сторону. Слышались крики раненых. И все это безумие, как в театре, тускло освещалось мертвенным дрожащим светом магниевых осветительных ракет, висевших в воздухе ужасно долго на своих маленьких парашютах. Все вокруг было пропитано запахом вонючего дыма от разрывов снарядов.

Пришел Хан, в одиночку сгонявший за почтой, с сумкой, полной писем от родных и близких. Мы быстро разобрали их и вернулись в свои окопы, которые уже успели занять мыши. От отвращения у меня волосы встали дыбом, и я, с детства боявшийся этих тварей, поспешил выбраться наружу.

Весь день шел дождь, и нам пришлось вычерпывать воду из окопов пустыми консервными банками. Стали одолевать вши. А тут еще активизировались русские. По нас прокатился настоящий огненный вал. Возникший перед позициями, он прошел в направлении леса. Когда разрывы удалились, мы увидели, как в лесной чащобе стали возникать черные грибы, выкорчевывавшие деревья. Волнами налетали русские самолеты, стреляя из всех пулеметов и пушек. Мы, лежа в окопах на спине, вскинули винтовки, но куда там. Тем не менее нами владело чувство необходимости палить по ним. Так продолжалось до тех пор, пока одна из крылатых машин не отделилась от остальных, колом пойдя вниз. Из ее хвоста било пламя. В небе раскрылся парашют. Самолет перевернулся в воздухе и ударился об воду, подняв тучу брызг.

Внезапно на нашей позиции появился русский. Видимо, он сбился с пути. Заметив его, Фербер громко закричал, а Хюбл, как настоящий акробат, выскочил из своего убежища. Русский бросился к лесу, делая гигантские скачки. Тогда Хюбл выстрелил в него, и он упал. Больше мы его не видели ни живым, ни мертвым.

Во время Первой мировой войны было подсчитано, что в человека попадает только одна пуля из выпущенных 10 тысяч. Люди научились увертываться от осколков снарядов, использовать чувство опасности, вовремя отдергивать руку от того, что через две секунды могло взорваться.

Очередные разрывы снарядов срубили три наших деревца, маскировавшие орудия. Мы лежали под лафетами, и когда наступала пауза между залпами противника, Колб, Фербер и я начинали стрелять как заведенные по заранее рассчитанным целям.

Все атаки русских были отбиты. Снаряды, как будто кто-то забивал их ударом кулака, ложились в метре от нашего укрытия. Огненные вспышки, черные грибы от разрывов – все смешалось, и лес пропал из видимости в облаках густого дыма. Слышались возгласы:

– Не щелкай зубами!

– Брось мне сигарету!

– Сейчас бы ананасов!

– Лучше жаркое из свинины или тефтели!

– О мой бог!

Из Смелы к нам прибыл толстый, как боров, Констанцер, мясник из Вены, с красными глазами и весь покрытый веснушками.

– Смена позиций, – заявил он. – Чего вы смотрите на меня как идиоты? Вас ждут женщины, шампанское и сбитые сливки!

– Твоими бы устами да мед пить!

Тут послышались выстрелы. Это русские добивали своих раненых, которые пытались перебраться к нам. Вскоре все стихло.

Оказалось, что Констанцер не шутил. Через 5 дней нам было приказано отойти. Мы шли грязные и уставшие, но довольные и счастливые, что нам удалось вырваться из этого пекла живыми и здоровыми. Только Гетц во время переправы на другой берег потерял палец. Больше мы его не видели, а жаль!

Полк потерял 1200 человек. Всех сожрал Левиафан. А что взамен? Плач матерей, жен, детей, возлюбленных и траур. Безумие, одним словом. Кровавый след в истории, становящийся все шире и краснее, но в перспективе ведущий в никуда.

Глава 4
Не оглядываться

Констанцер забил жирного петуха и предложил мне ножку от него. Я завернул ее в газетную бумагу и положил в багажную сумку на седле. Мы приготовились к маршу. Колб сварил компот из черной бузины на швабский манер. Вкус у него был кисло-сладким и терпким. Мы подшучивали над ним, а Колб, не обращая на нас внимания, с озабоченным видом ложечкой наполнял компотом свою фляжку.

Наконец колонна двинулась вперед. Мы проследовали через реку Тясмин и болотистую деревню, мимо пяти ветряных мельниц. Наш полк в полном составе поднялся на холмы над Днепром. Река уходила вдаль, и ее воды причудливо переливались в свете уходящего дня. С корабля, идущего вверх по реке, доносилась песня русских солдат. Спустились сумерки, и мы продолжили марш в южном направлении.

В наши возы с боеприпасами было впряжено по 6 упряжек. Микш, со своей свисающей бородкой, как у татарина, управлял тяжелой упряжкой со стороны левой тягловой лошади, взбадривая коней дикими яростными криками и ударами длинного бича. Он заставил спешиться молодых солдат и сам взял вожжи в руки. Чтобы объездить шестерку лошадей, требуется как минимум неделя, а у нас на это отводилось всего три дня. Так что править лошадьми, по сути, было некому.

Под утро мы вошли в деревню, название которой я не запомнил. Хюбл, злой как черт, сразу же завалился на кровать. И чего ему не хватало? Колб вылил из фляги свой компот в миску и стал замешивать блинчики, а мы с Эрхардом принялись расспрашивать молодую темноволосую агрономшу, игравшую нам на гитаре, откуда она так хорошо знает немецкий язык.

– Мой отец был немцем, – ответила она.

– Вы немка?

Она рассмеялась и ответила, что училась в Киеве, мать у нее русская и сама она чувствует себя русской.

– А вы коммунистка?

Девушка опять рассмеялась и заявила, что коммунистов как членов партии мало.

– Но в марксизм я верю. А что такого?

На мои вопросы, есть ли у нее украинская литература, она принесла мне томик Шевченко с прозой и стихами на немецком языке, изданный в Москве. Перевод осуществили авторы с немецко-еврейскими фамилиями. Это был чисто книжный немецкий язык. Правильный и без грамматических ошибок. Скорее всего, переводчики изучали его в школе и никогда не разговаривали с настоящими немцами. Иногда в переводе проскакивали характерные еврейские выражения. В длинном и подробном предисловии говорилось, что Тарас Григорьевич Шевченко считается на Украине выдающимся современным национальным писателем. Он жил с 1814 по 1861 год и долгое время провел в ссылке, поскольку выступал за отмену крепостного права. Если верить авторам, это было его величайшей заслугой. Вторым его достоинством, по их утверждению, был горячий украинский патриотизм и любовь к родине.

Подлинные мотивы поступков писателя тщательно затушевывались. Борьба против крепостничества обосновывалась авторами его страданиями от помещика-тирана (похоже, что Шевченко родился крепостным), а его борьба за право говорить на родном языке и иметь собственную нацию выдавались ими за «любовь к родине».

Перевод стихов по языку походил на смесь творений Шиллера и Гейне в стиле модерн. И все же можно было заметить, что Шевченко действительно являлся великой фигурой славянской сердечности, взращенной на народных балладах и эпосе, хотя и не имевшей большого литературного значения.

Агрономша не заглядывала в данную книгу, она читала Шевченко на украинском, но ее отец-немец, прекрасно владевший украинским языком, любил пробежаться по страницам этого томика.

Конец предисловия представлял собой хвалебную оду Сталину. В нем утверждалось, что украинский народ безмерно благодарен великому вождю за то, что он претворил в жизнь все идеалы писателя. Я зачитал ей введение к книге.

– Вполне может быть, – ответила она. Воспоминания о собственной истории на Украине были почти полностью стерты. Интересно, найдется ли здесь хоть кто-то, кто помнит мир Шевченко?

Я спросил ее, довольны ли украинцы.

– Что вы имеете в виду? – пожала плечами она.

Мне хотелось услышать ее мнение о том, испытывают ли украинцы сейчас чувство счастья и удовлетворения от происходящего.

– Жизнь такова, какая она есть, – ответила агрономша. – Могло бы быть и лучше. Только вот вопрос: при вас действительно будет намного лучше?

Она родилась в 1914 году, и словами переубедить ее в том, что мир совсем иной, чем тот, к которому она привыкла, было невозможно.

Все складывалось удачно. В день мы проходили по 30 километров[56]. Как-то вечером к нам приехал майор фон Треско, который все еще командовал полком. Поскольку Хельцл и Фукс знали, что он любит устраивать праздники и быть на них среди рядовых, то на лугу они организовали обильный стол с жареной свининой. Треско то сидел, то стоял среди нас, разговаривая со многими людьми. Когда же они начали жаловаться на то, что их одолели вши, он засунул руку под рубашку, поймал жирную вошь, пожал плечами и раздавил ее.

В воскресенье состоялась месса по погибшим, которую проводили два духовных лица. К удивлению некоторых офицеров, весь полк захотел принять причастие, что и было сделано. Даже Эрхард, поддавшись на мои теологические уловки, дал себя уговорить и пошел на отпущение грехов.

– Я не делал этого уже три года, – сказал он.

– Тогда самое время, – подзадорил его я. – Завтра ты сам можешь сыграть в ящик.

Процедура всеобщего отпущения грехов произвела большое впечатление, и многие были рады закрыть таким удобным образом свои счета перед Богом. Тут опять появился Треско и стал рассказывать, что раненого Цанглера отправили на родину, признав его негодным для дальнейшего прохождения службы. Я слушал его с большим удовольствием.

Мероприятия по воодушевлению солдат продолжались. Их организаторы умело воспользовались душевным состоянием бойцов, их реакцией на пережитый страх в состоянии телесного благополучия, когда человек становится более восприимчивым, как, например, при принятии чашечки чая или кофе после тяжелой физической нагрузки.

Дни становились все холоднее. Я заставил всех наших 30 лошадей хорошенько попотеть и отправился на новом коне на прогулку. Повозки были отремонтированы, орудия разобраны, почищены и собраны вновь. Пришли мешки с почтой за последние недели.

Было по-осеннему прохладно, и к тому же зарядили дожди, когда мы переправлялись через Днепр недалеко от Кременчуга. Город, раскинувшийся на северо-восточном левом берегу реки, имел вытянутую форму и, по всей видимости, пришел в запустение еще в мирное время. Рядом со старыми домами виднелись большие поленницы и козлы с пилами. Мостовые были вымощены булыжником. Повсюду стояли ларьки.

Проследовав город, мы расположились в небольшом селе и наблюдали, как мимо нас, лязгая гусеницами, проходили танки танковой армии Клейста[57]. В ее состав входила одна итальянская дивизия, укомплектованная из неаполитанцев и полностью моторизованная. Это было самым лучшим из того, что мог послать нам Муссолини. Множество низкорослых мужчин с кислыми лицами и черными волосами производили впечатление предприимчивых людей. Их саперы воздвигли прекрасный мост длиною в 100 метров над коричневыми водами реки Псел.

В течение дня мы прошли 35 километров, все это время я провел в седле. Затем проследовали село Ковали, где нам навстречу шли длинные колонны русских военнопленных.

Нам никак не удавалось насладиться покоем, Хюбл и Колб опять поругались. Затем разговор перекинулся на повара, награжденного ранее крестом за военные заслуги. Готовил он действительно отвратительно, и наше терпение лопнуло.

– Повар! – орал Фербер. – Это не повар! Уж лучше я буду поваром! Сам трескает свинину, а нам подсовывает рыбные консервы!

– И мармелад! – поддержал его Рюкенштайнер. – Не забудь про мармелад! Проклятый мармеладный пруссак!

– Когда я был в штабе полка, – встрял Эрхард, – мой старый приятель писарь рассказал мне, что, пока мы находились на том чертовом острове, Мускат в тылу в двадцати километрах от нас охотился за курами.

– Ну да, – не выдержал Деттер, – а обоз на это время бросил в городе!

– Не говорите мне про этот остров! – взвился Хюбл. – Зачем только нас туда послали? Никто не знает ответа! Эти никчемные господа там, в штабах, совсем с ума посходили!

– У меня закончились сигареты, – перебил всех Бланк. – Одолжи мне свои, Вилли. Ну, чего стоишь? Подойди ко мне!

– Одолжить тебе? – отозвался Рюкенштайнер. – Попроси лучше у пруссака, а заодно мармелад и рыбные консервы!

Вечером нам должны были выдать шнапс в качестве доппайка. Мускат, проезжая мимо нас, выпятил грудь с крестом, остановился и соскочил с повозки. Мы поинтересовались, сколько ему пришлось пролить крови, чтобы заслужить эту награду.

– А что? – смутился Мускат. Он был пожилым человеком и не ожидал подвоха.

Никто не отозвался. Тогда он кивнул и поехал дальше.

– Куриной крови! Куриной крови! – вдогонку ему крикнул Рюкенштайнер.

Теперь до Муската стал доходить тайный смысл нашего вопроса. Он ничего не ответил и только прибавил скорости, направляясь в штаб. После гибели Шоберта Мускат временно замещал его на кухне нашего армейского корпуса.

– Ничего, подождем, пока танки Клейста возьмут Полтаву, – разрядил обстановку всезнающий Эрхард.

И действительно. По ночам нас будил рев моторов проходивших мимо нескончаемых тыловых танковых частей.

25 сентября мы подошли к Полтаве. Здесь Петр Великий наголову разбил армию Карла XII, покончив тем самым с господством шведов на Востоке. Вдалеке был слышен грохот канонады. Этой осенью Полтава долго сопротивлялась, прежде чем пасть. Будут ли тем самым перечеркнуты воспоминания истории?

День был чудесным. Поля уже были скошены. Урожай стоял в копнах и снопах, поливаемый дождями и грозовыми ливнями. С каждым порывом ветра из колосьев сыпались зерна. Стаи отъевшихся мышей так и шныряли мимо щипавших колосья лошадей.

Полтава раскинулась на большой равнине, обрывающейся на юго-востоке перед узкой речкой Ворсклой. Из-за дождей уровень воды в реке поднялся, залив прибрежные луга на востоке. Почва на ее западном берегу была болотистой. В восточном направлении от города лежали бескрайние поля, над которыми нависали низкие облака. И только вдалеке просматривалась темная кромка лесов.

Город представлял собой бурлящий перевалочный пункт. Здесь уже расположились штабы. На столбах висели флаги, а на каждом перекрестке виднелись таблички, стрелки и другие указательные знаки с номерами и прочими обозначениями, в которых и сам черт не разобрался бы. Обычная картина. Заметны были повышенные меры безопасности. Встречались представители разных частей и родов войск. И что особенно удивляло, так это то, что по улицам ездило множество машин.

С правой стороны при въезде в город виднелось сооружение, напоминающее крепость. Полтава была городом средней величины. Улицы в нем располагались квадратно-гнездовым методом. Дома были невысокими, с бельэтажами, что характерно для строительного стиля России XIX века. Перед ними красовались рядами посаженные липы и акации. Проезжая часть улиц была вымощена плотно подогнанными друг к другу булыжниками, по которым машины тряслись с жутким грохотом. При въезде и на выезде из города располагались современные многоквартирные дома, выполненные в ужасном бетонном стиле.

Старые и новые постройки выглядели запущенными и убогими. Но некоторые из них еще не утратили своего привлекательного облика, который они имели во времена Гоголя и Лескова. Летом в домах с большими деревянными террасами, наверное, было очень хорошо. Можно только представить, как по косогорам на крутых берегах реки прогуливались прохожие, любуясь открывающимся отсюда видом на богатые поля с пшеницей и кукурузой. А зимой в домах, скорее всего, жарко топились печи. Люди надевали доходящие до колен валенки и объедались жирной пищей. Небрежное отношение к Полтаве со стороны русских властей, скорее всего, объяснялось тем, что город все еще оставался сердцем украинского национализма, а возможно, и тем, что он не являлся индустриальным центром зажиточной сельскохозяйственной области. Промышленных предприятий здесь практически не наблюдалось.

В городе было проведено электричество. Когда мы входили в него поздним вечером, то тут, то там вспыхивал свет. Но водопровод имелся только в отдельных районах. Сейчас он, похоже, не действовал. У редких колодцев можно было видеть стоящих в очереди женщин и девушек с ведрами и наблюдающих за солдатами, ведущими лошадей к реке. По улицам взад и вперед проезжали тележки с кухнями и бочками с водой.

О великом прошлом города напоминал памятник Петру I. На краю небольшого парка со скамейками для отдыха стоял бюст Гоголю. Он был родом из этой губернии. Поскольку марш застопорился, я несколько минут посидел на его постаменте и выкурил сигарету, отдав дань уважения. Никто из моего окружения понятия не имел, кто это такой. Но этого и не требовалось. Достаточно того, что Гоголь был известен у нас в Германии. Кто-нибудь обязательно в будущем почтит его.

Мы спустились по склону, переправились через реку и двинулись по болотам дальше. Стояла глубокая ночь, и месяц иногда радовал нас своим светом. Затем мы свернули с главной дороги влево в какое-то село. Оказалось, что это рабочий поселок. К нашему огорчению, здесь не было ни стойл, ни корма для лошадей. Но жители встретили нас очень приветливо. Они работали на маленьких мукомольнях и предприятии по производству гвоздей. Ловкие мужчины были крепкого телосложения, с пронзительным взглядом ясных глаз, что вообще характерно для тружеников с их практичным отношением к жизни. Но в противоположность к русским крестьянам они были очень подвижными, выпускали собственную газету и смотрели на войну не как на нечто ужасное, а как на явление, пробуждающее внутренние силы людей. Такое отношение просматривалось при взгляде на их тщательно убранные маленькие жилища. Взбитые подушки, которые во всей России служили показателем благосостояния, ставились на кроватях как башни, а углы с иконами постоянно обновлялись свежей золотой краской. Ручки на дверях и оконных рамах были не деревянными, а железными или латунными. Здесь стояли кухонные плиты с начищенными до блеска поверхностями, а не печи с облицованными камнем отверстиями для приготовления пищи.

Женщина, в дом которой мы вошли, была настроена дружелюбно. Она поставила подогревать ужин, налила свежей воды, чтобы мы могли умыться, и положила полотенце. Ее муж угостил нас табаком и протянул полоски газеты, чтобы мы могли свернуть самокрутки. В свою очередь мы предложили ему попробовать наши, уже готовые, сигареты, которые он взял без ложной стеснительности. Дочка, настоящая красавица, сначала косилась на нас из темной комнаты, пока не убедилась в наших добрых намерениях.

Хозяева постелили себе на кухне, а нам отвели спальню, оставив дверь широко открытой. Мы настолько устали от долгого изнурительного марша, что с удовольствием легли бы в постель, но хозяин на хорошем немецком языке вовлек нас в разговор. В 1920-х годах он жил в Германии и бывал в Рекклингхаузене, Мюльхайме, Кельне и Нойсе. От Германии и немецкого образа жизни у него остались приятные воспоминания. Он утверждал, что те пять лет, которые он провел у нас, были самыми лучшими в его жизни. Никогда еще ему не приходилось так хорошо работать и так хорошо зарабатывать.

Хозяин стал сравнивать условия жизни в России с нашими. Отрицательные стороны у русских он видел в том, что рабочие при их высоких заработках могут мало что купить. Если сельские жители, получавшие вознаграждение за свой труд по большей части зерном и картошкой, могли изготовить себе одежду, обувь и постельное белье сами, то городской рабочий за одну пару обуви вынужден был вкалывать шесть недель.

– В Германии, – заявил он, – соотношение зарплаты и цен вполне допустимы.

Даже это было известно русскому рабочему. И если предположить, что он никогда не бывал за границей, то слышал он достаточно. Эксплуатируемый европейский пролетарий в 1913 году жил в двадцать раз лучше, чем житель Советской России сегодня.

– Почему такое стало возможным? – спросили мы его.

– Это явилось следствием профсоюзного воспитания рабочих в Германии, – ответил он.

– Как вы думаете, рабочий класс в России более готов к свержению существующего строя, чем сельские жители?

– Посмотрите на наших сельских тружеников, – улыбнулся он. – Какие они медлительные, смиренные, не умеющие себя организовать. Любой крестьянин боится перемен. А вот рабочему классу, если большевизм исчезнет, нечего терять. Он и так живет хуже некуда.

Эти слова были правдой. Хозяин с чувством гордости и одновременно горечи провел нас по своему хозяйству, показал, что он сделал собственными руками, и подчеркнул, что куры и козы, которыми заведовала его жена, помогают делать жизнь дешевле и обеспечивают независимость от денег, которые ничего не стоят в любом тоталитарном государстве.

Тогда мы поинтересовались, мыслят ли подобным образом другие русские или так думает только он, который научился критическому взгляду на происходящее за границей?

– Вовсе нет, – заверил он. – И хотя так рассуждать могут немногие, но чувствуют они то же самое.

Невероятно. В далекой украинской глубинке нашелся рабочий, который разбирался в политике и социализме лучше, чем Шпенглер, Ортега и другие признанные мыслители Запада. Его дом украшали трогательные пошловатые картины, но он был грамотным марксистом, не проповедующим учение, конечно, а просто человеком, способным самостоятельно мыслить и превращать свое жилище в зеркало состояния своего бытия.

На следующее утро на двух лодках нам пришлось запасать сено с болот. За этой работой нас и застал приказ о начале дальнейшего движения. Мы срочно построились и вовремя вышли на основную дорогу, чтобы пристроиться к главным силам. В глаза бросился сияющий от счастья Хан, в петлице которого красовалась красно-белая орденская ленточка. Ему только что вручили долгожданную награду. Наконец-то его заслуги были отмечены, а то он не переставал завидовать другим, которые хвалились своими знаками отличия.

– Знаешь, – сказал он, когда я поздравил его, – кадровому военному это нужнее, чем вам, резервистам.

По новой дороге, не обозначенной на карте, мы дошли до маленькой деревушки, передохнули пару часов, двинулись дальше и прошли еще 20 километров. С наступлением темноты показалось село Войновка. Ночь спустилась рано, пошел дождь, хорошо еще, что не было ветра. Пролетел русский бомбардировщик и на несколько минут осветил местность, сбросив осветительные бомбы на маленьких парашютах. Мы сидели на лошадях, затаив дыхание. Было непонятно, то ли он нас заметил, то ли просто так на всякий случай сбросил на дорогу четыре бомбы, которые разорвались в поле справа и слева от нас. К счастью, осветительные бомбы погасли, так как наши лошади от испуга встали на дыбы и попытались рвануть вперед. Зенитки вслепую палили в небо. Самолет только один раз показался под облаками, осветив себя, когда выпустил несколько очередей трассирующих пуль.

Впереди нас телегой управлял возничий из обоза Часны, словак с оттопыренными ушами и жабьим ртом. Кожа на лице у него выглядела так, как будто в нее попал целый заряд дроби. Скорее всего, он заснул, так как колонна внезапно остановилась перед кукурузным полем. Мы сначала подумали, что это обычная остановка.

Когда Часны проснулся и не услышал впереди ни единого шороха, то понял, что свернул не туда. Пришлось срочно разворачиваться и по темноте практически на ощупь искать нужную дорогу. Перед нами на востоке все было тихо и черно, а сзади подпирала ничего не подозревающая половина всего нашего полка, если не больше. Проходил час за часом – тишина, куда-то пропал и посланный нами на разведку Микш. Тогда я поехал сам, но тоже безрезультатно. Создавалось впечатление, что всех поглотила русская ночь. Наконец пропажа обнаружилась. Мы наткнулись на наши роты. Оставалось только удивляться, как им удалось столь бесшумно уйти далеко вперед. Колонна отдыхала. Мы увидели стоящих и лежащих солдат. Это были наши люди. Удивительно, что они даже не заметили нашего отсутствия.

Я направился к дому, казавшемуся пустым. Но не тут-то было. На скрип от открывшейся двери проснулся Фукс, узнал меня и, кивнув, опять заснул. Тогда я стал втискиваться в темноте между спящими на полу и наткнулся на Рюкенштайнера.

– А, это ты? Ложись сюда!

Мне бросились в глаза странные продолговатые мешки, стоявшие прислоненными к стенам. Через пару минут мои глаза привыкли к темноте, и я понял, что передо мной – люди, спящие стоя. Время от времени в разбитые окна просовывались лошадиные морды, скаля зубы. То были кони, которые снаружи щипали сено с крыши. В помещении стояли холод и сырость. Никто не разговаривал, слышался только густой храп.

В половине четвертого утра колонна снова двинулась вперед. Мы проследовали небольшое село, переправились через речку и пошли по болоту. Болотная грязь жирно блестела, отражая лучи розового восходящего солнца и контрастируя с белыми шапками созревшего камыша. Лужи уже стали подергиваться тонкой корочкой льда. Ленивые водяные птицы проснулись и подняли шум. Затем мы прошли по крохотному мостику, слыша вдали разрывы снарядов, и, поднявшись по косогору, попали под сильные порывы утреннего ветра.

Нам приказали занять позиции возле поселка Чутово. Высоты все еще были заняты противником. Пришлось возвращаться, снова идти по мостику и через болото. До Чутова мы добрались в обход без особых происшествий, поймав по пути бегающих без присмотра лошадей. Толстый Констанцер угостил нас мясом и салом.

Поселок Чутово казался серым и покинутым в порывах холодного степного ветра под каплями нескончаемого моросящего дождя. Половина поселка была еще занята противником. Передний край проходил по руслу ручья, делившего населенный пункт надвое.

Жаркое из свинины еще не было готово, когда мы увидели отходящую назад пехоту.

– Что случилось? – крикнул кто-то из нас пехотинцам.

– Иваны идут!

Моторизованный взвод противотанковых пушек быстро проехал мимо в направлении главной дороги, ведущей на оставшуюся в тылу Новофедоровку. Мы не получали никакого приказа. Неужели про нас забыли?

Хюбл приказал приготовиться к отходу, но до наступления сумерек мы не смогли выбраться из села, так как все пространство до Новофедоровки находилось под огнем русских минометов. К вечеру нам стало ясно, что наши войска покинули Чутово. Тогда было решено выбираться через западную окраину поселка.

– Русский танк! – вскрикнул кто-то.

Нам стало не по себе. На центральной улице послышался шум моторов. Хюбл, Колб и я стали держать военный совет. Поскольку про нас явно забыли, то мы решили действовать самостоятельно. Взвод повернул назад и стал выбираться на главную дорогу. Но там стоял русский танк, выкрашенный в темно-зеленый цвет, с красной звездой на башне.

– Боже! – вырвалось у Хюбла.

Мы по очереди стали наблюдать за танком из-за угла. Непрошеный гость стоял в сотне метров от нас и медленно ворочал башней из стороны в сторону.

– Он нас не видит, – заявил Блум. – Может быть, проскочим?

– Глупости, – ответил Хюбл. – Тогда нас наверняка заметят.

– Давайте шарахнем по нему, – предложил я.

– Не годится. Кто знает, сколько их еще позади него. Надо прорываться!

Мясник Констанцер побелел как полотно, а Микш стал нервно разминать сигарету.

– Слушай приказ! – решил Хюбл. – Фербер со скаковыми лошадьми галопом направляется на Новофедоровку! Вы с орудиями и телегами с боезапасом следуете по новой улице! Колб и я с солдатами прикрываем отход!

Возничие начали движение, по дуге выехали из поселка и уже было достигли отвалов песка у строящейся дороги, как по нас открыла огонь артиллерия. В отчаянии я обогнал повозки и с трудом добился ровного шага упряжек. Возничий передовой упряжки явно хотел припустить лошадей в галоп и побыстрее преодолеть оставшиеся 5 километров. Мне пришлось согнать его с лошади и сесть самому. По счастью, песчаные отвалы были достаточно высокими и прикрыли нас с обеих сторон.

Далеко впереди я увидел скачущего с лошадьми Фербера и спокойно бредущую по полю колонну русских пленных, построенную по 6 человек. Их конвоиры, заслышав свист снарядов, ничком падали на землю, а пленные продолжали идти как ни в чем не бывало. Одна упряжная лошадь упала.

Мы распрягли ее и оставили лежать. При въезде в Новофедоровку я остановился и доложил о происшедшем Хельцлу.

Он ухмыльнулся и сказал, что наши орудия только что остановили русские танки, а пехота, тесня противника, возвращается в поселок. К сожалению, мы потеряли одну противотанковую, одну тяжелую и две легкие пехотные пушки. Однако есть надежда, что их нам доукомплектуют.

От нечего делать я заглянул в какой-то большой амбар, наполовину заполненный зерном. На сердце было тяжело, так как двое наших получили осколочные ранения. Как выяснилось позже – легкие. Три лошади поранили себе ноги, и две из них ужасно хромали.

Вскоре объявился Колб с солдатами. Они все были перепачканы с головы до ног, так как пытались спасти орудие, но только потеряли двух лошадей. Поздно ночью заявился Хюбл.

– Еще немного, и они бы нас прикончили, – сказал Бланк. – Мы были на волосок от гибели.

– Танки?

– Пехотинцы. Они шли целыми толпами.

– А что делали наши солдаты?

– Сбежали! Только их и видели! Кругом бегало много лошадей, и мы хотели их поймать, чтобы запрячь. Но тут появились иваны, и всех солдат как ветром сдуло. Сказался испуг от танков.

– Как так? – удивился Хюбл. – Взяли все и разбежались! Как можно?

– Вот так, – начал оправдываться Констанцер. – Хотел бы я видеть, что стали бы делать вы, господин фельдфебель, если бы на вас надвинулся танк со своей пушкой. Ведь совершенно непонятно, видит он тебя или нет. Лично я натерпелся!

– То же чувствовали и иваны! А вы как думали? Когда подошли наши штурмовые орудия, они задали такого стрекача, что только свист в ушах стоял. Такое стало возможным потому, что, когда 3-й батальон стал отступать, 1-й продолжал держаться. Вот противник и не выдержал.

– Наверное, наши вбили хороший клин в их фронт.

– И Эрхард, вы уже слышали? Прямое попадание по орудию. Всех насмерть!

– Эрхарда тоже?

– С ним все хорошо, а вот остальные убиты. Подумать только, господин фельдфебель, прямое попадание в орудие!

Улица Новофедоровки была завалена обломками. Село, оставленное жителями, казалось вымершим. Везде виднелись какие-то балки, ветки, груды мусора, трупы животных, стояли разбитые машины. Ветер носил пучки соломы с крыш убогих домов с выбитыми стеклами и поднимал в воздух тучи пуха. Последний был, скорее всего, из разорванных подушек и перин, к которым добавлялись перья от битых петухов, кур и гусей.

Весь следующий день мы отлеживались в амбаре, а орудия, телеги и лошади стояли под расположенными рядом навесами. Снаружи было не разгуляться, потому что противник сразу же открывал огонь. Это не радовало, так как сильно затрудняло обслуживание лошадей, которых надо было кормить и поить. В обед Микш с ведрами решил прошмыгнуть к колодцу. Я раздавал товарищам еду из котла, как вдруг раздался грохот. Над гумном, куда мы повалились, появился тонкий синеватый дымок от разорвавшегося снаряда. Послышались стоны. Одному мне пришлось перевязать плечо, другому маникюрными ножницами отделить от сустава руку, которая болталась на куске кожи, а Пфаффелю, крестьянскому пареньку из Моравии, смотревшему на меня остекленевшими от боли глазами, обработать ногу. Он был одним из тех, кто никак не мог понять, почему они должны зарабатывать деньги для пушечных фабрикантов. Недавно мы захватили у русских несколько орудий, на которых красовалось клеймо крупповских заводов[58].

– Что бы это значило? – спросил тогда Пфаффель.

– Это зенитные орудия, которые русские получили от нас два года тому назад. А теперь они нас ими же и обстреливают. История повторяется. Вспомни снаряды, произведенные по крупповской лицензии в Харькове, осколками которых в Карпатах был убит твой отец в 1915 году.

– Да пошел ты… – огрызнулся в ответ Пфаффель.

И вот теперь он лежал без ноги.

Хозяйственный Фербер быстро сообразил подводу для раненых. Внезапно Колб, помогавший мне при перевязке, побледнел как смерть и рухнул на пол, потеряв сознание. Осколки поразили ему руку и бедро. Его сразу положили к остальным. Тут мой взгляд остановился на Фельденгуте.

«Спит, что ли?» – пронеслось у меня в голове.

Он лежал, распластавшись на спине. Ранений заметно не было. Только расстегнув ему рубашку, мы увидели на груди в области сердца небольшое отверстие от осколка. Смерть была мгновенной.

Поздним вечером мы вернулись в Чутово и заняли позиции. Нам удалось даже обнаружить забитую свинью, которую русские почему-то с собой не взяли. Все 14 человек набились в тесную жарко натопленную комнату. Стали одолевать вши. Из щелей вылезли спрятавшиеся было на зиму мухи.

Здесь мы провели половину октября. Пехотинцы играли в карты, и только скрытые от глаз противника часовые курсировали взад и вперед по траншеям. Вторую часть поселка продолжали удерживать русские. Беспрерывно шел дождь, и всеми овладела осенняя хандра.

– Мы взяли в плен два миллиона русских. Сколько же их всего? – спросили меня товарищи по оружию.

– Сто семьдесят.

– Миллионов?

Тут, на мое счастье, прибыл Минглер из обоза, располагавшегося в трех часах езды от нас в Войновке. Он привез продовольствие, боеприпасы и почту. Фольксдойче Минглер был родом из Кронштадта[59], некоторое время работал у румын в качестве служащего и говорил на многих балканских и славянских языках. У него хорошо получалось пускать пыль в глаза и выдавать себя за знатока в области приготовления блюд, утопического социализма и финансов.

В это время самый молодой из нас, Книттель, рассказывал о том, что его отец, дворник по профессии, не мог позволить себе направить своего сына на учебу в гимназию и ему пришлось стать продавцом мороженого.

– И чему же ты научился? – ехидно поинтересовался Минглер.

– Научился? Чему я должен был научиться?

– Если ты такой умный, что считаешь себя способным учиться в гимназии, то зачем продавал мороженое, а?

– Разве это плохое занятие?

Все расхохотались, а у бедняги Книттеля на глаза навернулись слезы. Тогда Огаса, славившийся во взводе своим умением демонстрировать различные фокусы, стал подтрунивать над ним и расспрашивать о женщинах.

– Я холостяк, – ответил парнишка и разревелся, а мы расхохотались еще громче.

Среди нас был и бывший бродяга Финда, ставший в конце концов кондуктором трамвая. У него был чудесный голос, и раньше ему приходилось зарабатывать себе на хлеб пением.

– Это было хорошим занятием, – заявил он. – Я зарабатывал вдвое больше, чем работая кондуктором. Черт побери, как это было поэтично! Но нацисты запретили мне заниматься пением.

В последнее время он жил у своей сестры, которая, по его словам, была настоящей красавицей.

Констанцер без обиняков поинтересовался, где она живет. Финда хитро улыбнулся и назвал какую-то улицу. Мы начали шутить над тем, что красавица, по всей вероятности, распоряжалась денежным мешком своего брата, а Минглер, и тут продемонстрировав свои познания мира, прямо спросил Финду, правда ли то, что его уволили из венских кондукторов за кровосмешение. Тут вмешался Хюбл и попросил всех замолчать.

Важнее разговоров о женщинах был только футбол. О религии мы не говорили, а политика всем надоела. Еды было до отвала, а качество напитков оценивалось по содержанию в них сахара.

Наиболее авторитетным среди нас считался печник из Нижней Баварии Фербер, у которого в противоположность австрийцам вообще не было нервов. Они с Бланком понимали друг друга с полуслова. Эти двое частенько садились в каком-нибудь углу и, хихикая, тешили себя различными историями. Хюбл иногда присаживался к ним, чтобы сыграть в тарок. А поскольку им нужен был четвертый игрок, я давал себя уговорить принять участие в их игре.

Старшим среди возничих был Микш. Он кричал на них, указывал, когда кормить и поить лошадей, распределял порции и составлял график дежурств. По профессии Микш был виноделом из Южной Моравии. Я подшучивал над ним, рассказывая анекдоты о кислом вине, которое отказывался пить даже папа римский.

– Ему следовало бы сначала его попробовать, – возмущался он, смешно тряся головой. – И только потом судить о качестве! А еще святой отец называется!

– Ваше вино, скорее всего, действительно хорошее, – не отставал я. – Его ведь сразу же выпивают, не сходя с места. Что-то мне в Германии не попадалось моравское вино.

– Вся Вена пьет южноморавское вино, – цокая языком, заявлял Микш. – Его даже на «Граф Шпее»[60] поставляли.

Микш являлся коренастым мужчиной с большим ртом. Его другом и одновременно соперником считался Коглер, родом из той же местности. Коглер тоже хорошо разбирался в лошадях, но от Микша отличался бесхитростностью в словах и поступках. Лошади у него всегда были накормлены и считались лучшими во взводе. Однако говорить он предпочитал не о лошадях, а о клячах, а слово «живодер» являлось у него самым употребительным. Его круг общения был невелик, и он почти не получал писем из дома, не говоря уже о посылках. Коглер отличался скупостью, не курил и думал только о своих клячах.

Одна из наших повозок, ездившая за боеприпасами, увязла в грязи. Я затянул ремень с кобурой, проверил пистолет, вышел в темноту и направился к возничим. В кухонной плите у них бушевало пламя, в ведре варилась картошка, а рядом на противне шипели куры.

– Неплохо устроились! – заметил я.

В помещении стоял устойчивый запах навоза, пота и вареной картошки, поскольку двери и окна были плотно занавешены. На шатком столике коптила одна блиндажная свечка. У плиты суетился кузнец Крюгер, а возничие, устроившись в углу на седлах и стульях, мирно дремали.

– Необходимо вытащить телегу с боеприпасами, – пояснил я цель своего визита.

– Я поеду, – вызвался Микш.

– Мне кажется, что ваши лошади, Микш, слишком слабы для этого. Одна увязла по самые оси. Коглер, а вы что думаете?

Коглер только поскреб затылок. Ему было понятно, что только его лошади способны вытащить тяжелую телегу.

– Мои тоже справятся, – обиделся Микш. – Они хорошо тянут.

Он никак не мог успокоиться, жалея о гибели своих тяжеловозов и не желая мириться с тем, что ему выделили простых крестьянских лошадей.

– Я займусь этим, – наконец произнес Коглер.

На улице было черным-черно, когда мы с Коглером и лошадьми направились к телеге.

– Постарайтесь добыть для Микша хорошую упряжку, – попросил он. – А то Микш умрет от зависти, что у меня сохранились мои лошади.

Лично я не мог предпринять ничего серьезного в этом направлении, но обижать Коглера мне не хотелось.

– Хорошо. Я поговорю с доктором Шеделем.

Это был наш ветеринар.

Мы вытащили тяжелую телегу на сухое место.

Когда я вернулся, пришел Хан и призвал нас быть бдительными. В плен попал русский лейтенант, артиллерийский наблюдатель. Часовому было приказано отконвоировать его в тыл. По пути им пришлось спрятаться от русских самолетов в погребе, в котором уже сидели двое гражданских. С их помощью русскому офицеру удалось обезоружить конвоира, полоснув его по шее ножом. Однако конвоиру, несмотря на ранение в шею, удалось ускользнуть, поскольку русские замешкались, снимая его винтовку с предохранителя. Как бы то ни было, они ушли к своим. Произошедшее не исключение. Русские часто убегают от конвойных.

Хану стало известно еще кое-что.

– Первый батальон будет расформирован, – сообщил он.

– Это нам на руку, – отозвался Хюбл. – От него осталось не больше роты, но в нем сохранились отличные повозки и лошади. Надо позаботиться, чтобы и нам что-нибудь досталось.

С этими словами он собрался куда-то идти. У нас действительно не хватало 8 лошадей.

– Бесполезно. Полку нужно 200 лошадей, нам все равно ничего не достанется, – остановил его Хан. – Обычные крестьянские лошаденки не тянут тяжелые повозки.

Лошади были как драные кошки и походили на крыс. В упряжке не слушались, тянули тяжелые повозки по трое, четверо или даже шестеро и падали замертво. Они ели сено и солому, в то время как немецким лошадям вполне хватало на день два килограмма овса, которого, правда, уже давно не было. Мы кормили их рожью и пшеницей, а чтобы зерна набухли, предварительно аккуратно вымачивали их в воде. Процедура занимала двенадцать часов и была возможной только тогда, когда мы не находились на марше.

– Просто беда с этими лошадьми, – продолжил Хан.

Его поддержали другие солдаты, принявшись почем зря ругать местных лошадей. Раздались возгласы:

– Все части должны быть моторизованными!

Но и здесь Хан проявил лучшую осведомленность:

– Моторы в России выходят из строя. Недавно сюда с румынской границы своим ходом пришла танковая дивизия. Она оказалась уже небоеспособной.

– Чего стоит только эта грязь! – поддержал его Хюбл. – Если лошадь можно пришпорить, то мотор – нет. Он просто заглохнет.

Хюбл все же сходил в штаб и приехал из 1-го батальона на великолепной повозке с двумя крепкими лошадьми. На ней лежала четверть туши свиньи. Почти сто килограммов мяса и сала. Мы принялись готовить свиные отбивные.

– Как же удалось раздобыть все это? – поинтересовался я.

– Выменял на пятьсот сигарет, – рассмеялся Хюбл.

У нас во взводе было 10 некурящих. В день экономия составляла 50 сигарет, которые шли в обмен на то, в чем мы нуждались.

– Это белые лошади, они слишком заметны, – заявил Коглер. – Ведь доктор Шедель знает каждый конский волос в полку.

– Позвольте мне позаботиться о том, чтобы он больше не беспокоился о белых лошадях! Я их перекрашу! – воскликнул Микш, который по своей второй профессии был торговцем лошадьми.

– В этом ты знаешь толк! – отозвался Коглер, и все расхохотались.

– А это не навредит лошадям? – решил уточнить Хюбл.

– Я не навредил еще ни одной лошади! – заверил его Микш, взял сивок под уздцы и удалился.

– Надо что-то дать Хану, чтобы он помалкивал, – сказал Хюбл. – Что мы ему дадим? Сигареты?

– Он же не курит!

– Свиную рульку?

– Он не употребляет мяса!

– Черт побери! Тогда, может быть, шнапс?

– Он не пьет спиртного!

– Бедняга! Но как сделать так, чтобы он молчал?

Я вызвался решить эту задачу, поскольку хорошо знал Хана, и на следующий день отправился к ветеринару, доктору Шеделю, где сдал ему двух больных лошадей.

– На днях вы получите замену, – буркнул он. – 1-й батальон расформировывают.

– Как здорово! – лицемерно поблагодарил я его. – Нам это так необходимо!

Мне пришлось пришпоривать лошадь, чтобы как можно быстрее доложить обо всем Хельцлу, который теперь командовал нашей ротой.

– Подождите! – распорядился он, выслушав мой доклад. – Через час я выезжаю в ваш взвод.

К моей великой радости, у меня появилось свободное время, и мне захотелось повидать Хана и Рюкенштайнера. Обоих я застал за допросом военнопленного. В углу с винтовкой в руках сидел Бургхард. Хан утверждал, что это партизан, поскольку пленного взяли здесь в тылу, и он хотел убить его.

– Палач! – бросил в ответ Рюкенштайнер. – Только что ты рассказывал мне о своей невесте, а теперь хочешь застрелить пленного?

– Что ты в этом понимаешь? Бургхард! Взять его!

Пленный все понял и, проглотив слюну, перекрестился на русский манер.

– Почему он должен умереть? За что? – спросил Бургхард и, не двинувшись с места, добавил: – Я не стану этого делать!

– Ты животное! – крикнул Хану Рюкенштайнер.

Тот рассвирепел и с кулаками стал надвигаться на Рюкенштайнера, одновременно крича:

– Убирайся вон! Бургхард! Выполнять приказание!

Но Бургхард даже не шелохнулся. Я попытался успокоить Хана и сказал ему:

– Пусть ротный решает.

– Но это я взял его! В бою!..

– Ты что, дурак? В каком бою? – рассмеялся Рюкенштайнер. – Здесь? За линией фронта?

Хан набросился на Рюкенштайнера, а я сказал Бургхарду:

– Скорее веди пленного в канцелярию!

Бургхард был родом из Мюнхена и слыл человеком набожным. Он понимающе кивнул и быстро увел русского. Тут налетели самолеты противника и стали бомбить нас. Мы бросились в близлежащий погреб в соседнем огороде. Здесь Хан снова принялся рассказывать о своей невесте и спрашивать нашего совета, стоит ли ему жениться?

В близлежащем сарае я наткнулся на стопку русских учебников и стал листать их. Они сплошь и рядом были напичканы политическими высказываниями и партийными штампами. За подобными рублеными фразами русский язык терял свойственную ему живость.

Уже наступал вечер, когда мы с Хельцлом поскакали во взвод. Во время Польской кампании он был моим фельдфебелем. Хельцл был настоящим солдатом и всегда соблюдал дисциплину.

– Я следую только приказам, – любил говаривать он.

Как-то раз я спросил Хельцла, будет ли он выполнять приказы, противоречащие его совести.

– Таких приказов для солдата не существует, – был ответ.

Мы скакали быстро и с наступлением темноты прибыли в Чутово. Я сопроводил Хельцла в расположение нашего взвода.

– Хюбл, я вынужден разочаровать вас, – начал он. – Вам придется убраться отсюда!

– Боже мой!

– Что?

– Так точно, господин лейтенант!

– Справа в двух километрах отсюда находится лощина. Иваны часто наведываются туда. Надеюсь, что это долго продолжаться не будет. Вам надлежит отправиться туда. Может быть, вы возьмете с собой только половину людей, а остальных оставите здесь? Потом будете меняться. Лучше делать это ночью, днем ротация невозможна.

– Так точно!

В вечерних сумерках мы провели разведку новой позиции. Она находилась в плоской лощине. Здесь паслось стадо овец. Виднелись загоны, обнесенные штакетником. Кругом был один овечий помет.

Ночью мы передислоцировались сюда и развели в сарайчике, возле которого разместилось наше орудие, костер. Стены этого сооружения были из палок, которые и пошли на топливо. Палки, видимо, пропитались овечьей мочой и при горении испускали едкий вонючий дым, от которого на глаза наворачивались слезы.

– Интересно, как здесь будет днем?

При утреннем свете мы внимательно осмотрели пологий склон. Там, по другую его сторону, на высотках располагалась наша пехота. Но здесь местность хорошо просматривалась противником. Стоило только высунуться из сарайчика, как тут же раздавалась пулеметная очередь. Как вести стрельбу в таких условиях?

Было сыро и ветрено. Поскольку днем огонь разводить было нельзя, мы оборачивали вокруг себя накидки, войлок и прятались в вырытых в сухом помете выемках.

– Сегодня вечером половина людей отправится назад, – заявил Хюбл.

Положение было ужасным. Мы проклинали войну. Пехотинцы, по крайней мере, имели окопы, а наше орудие открыто стояло в лощине. Вши кусали так, что даже лежать было невозможно. Похоже, запах помета вызывал у них повышенную жажду крови.

Вечером с половиной счастливейших на Земле людей я вернулся в поселок. Мы расположились у возничих. Они не очень обрадовались этому. Еще бы! Семь дополнительных ртов на свиные отбивные и жареную картошку. Возничие стали разводить свиней, коров и жили себе припеваючи. Ударил мороз, и выпал первый снег. Это случилось в ночь с 10 на 11 октября.

Через два дня я со своими людьми сменил команду, остававшуюся в сарайчике с овцами. За это время они вырыли окоп для орудия, отгородили небольшой угол в сараюшке и проконопатили стены. Наши товарищи научились поддерживать бездымный костер: палки на тлеющие угли они стали подкладывать понемногу. Один человек постоянно дежурил у плиты и следил за огнем. Каждая палка отдавала запахом овечьей мочи, кала и прицепившейся шерсти. А так как поддерживать огонь надо было постоянно, то в помещении стоял устойчивый смрад. Первые два часа мы каждые десять минут выбегали на свежий воздух, но потом привыкли и смогли заснуть. Финда даже попытался продемонстрировать свое искусство игры на балалайке. Мы не стреляли, и у нас оставалась одна забота: следить за целостностью телефонного провода, по которому была установлена связь с пехотой на высотках.

Нам не приходилось организовывать самостоятельное наблюдение. Стреляли мы по указанию пехоты по спущенным ею координатам целей. Было тихо, и вечером мы с Хюблом поднялись на высотку к пехотинцам, которые, сидя на корточках, мерзли в своих окопах. Их сменяли каждое утро и вечер, а по ночам привозили провиант. Нам попался на глаза окоп с прямым попаданием.

Утром 17 октября противник внезапно оставил позиции. Мы послали ему вдогонку двенадцать снарядов, а потом и сами двинулись в направлении Харькова. Вместо выбывшего Колба к нам прибыл мой приятель Эрхард. Я очень обрадовался этому, и мы целый день на марше болтали о разных пустяках.

Шел дождь, и стало совсем темно, когда мы вошли в поселок городского типа Новая Водолага. Он был уже занят частями соседней дивизии. Недалеко слышались выстрелы. Это стреляли солдаты нашего 3-го батальона под командованием капитана Мэдера. Нам с Эрхардом долго не удавалось найти жилье для ночлега. Наконец, на наше счастье, дом нашелся почти у самой дороги. Хозяйка лежала в постели, раненная при бомбежке поселка нашими бомбардировщиками, и нас встретил ее муж, мрачный пожилой человек. Он говорил по-немецки, так как в свое время пять лет провел в Германии в качестве военнопленного. Хозяин показал нам карту, на которой Европа выглядела как жалкий отросток на теле огромного Советского Союза.

– Россия большая, а у вас только это. – Он очертил вязальной спицей на карте малую часть территории и покачал головой. – Через восемь дней начнется зима.

– Через восемь дней? Вы уверены в своих прогнозах?

– С точностью до дня. Восемь дней слякоти, а потом в первых числах ноября мороз.

– Очень хорошо, – отозвался Эрхард. – Тогда дороги подмерзнут и станут проходимыми.

Хозяин презрительно шмыгнул носом и сказал:

– Ваши лошади замерзнут, а моторам придется работать круглосуточно. А что на вас надето?

С этими словами он пощупал тонкую материю наших полевых шинелей и продолжил:

– При 20–30-градусном морозе нужна шуба. У каждого русского она есть.

Над городком пролетели 18 русских бомбардировщиков.

– Через три недели война закончится, – поднял руку большим пальцем вверх мужчина, реагируя на рев моторов. – Наши начинают, и с вами будет покончено. Вы, немцы, очень умные, но все время почему-то думаете, что остальные глупые…

Можно сказать, что тогда среди нас впервые появилась тень Наполеона, который сначала так же успешно продвигался в глубь России. И чем это закончилось?

Но мы наступали все дальше, упрямо преодолевая дорожную грязь. Кто не успевал, тот догонял нас вечером или ночью. Полки и рода войск перемешались. Пока одна половина рот стояла в пробке, другая половина в 30 километрах впереди вела бой. Случалось, что заданную позицию занимало только одно орудие. Тылы отстали, и целые батальоны вынуждены были по два, а то и три дня обходиться без продовольствия и корма для лошадей. Солдаты, как саранча, набрасывались на близлежащие деревни, чтобы разжиться хлебом. Не хватало боеприпасов и горюче-смазочных материалов, поскольку дороги не были способны пропустить гигантские моторизованные тыловые колонны. Быстро передвигавшиеся штабы дивизий и полков оставляли машины и пересаживались на лошадей. Многие высшие офицеры отвыкли от езды верхом и теперь выглядели довольно комично с перекошенными от боли лицами, страдая от потертостей, икроножных судорог, ревматизма и конъюнктивита. Вся армия была простужена.

Через нескончаемые сосновые леса мы дошли до Мерефы, городка, расположившегося среди бесчисленных болот по берегам впадающей в Северский Донец реки Уды. Из трех имевшихся мостов один был разрушен. Дороги с характерными для этой местности песчаными, глиняными и суглинистыми почвами были в плохом состоянии. Повсюду встречались бурные ручьи, глубокие промоины, так называемые овраги, возникшие в результате эрозии грунта, развитию которой никто не пытался воспрепятствовать. Обычно красивые ручейки в деревнях превращались за их пределами в стремительные потоки, глубиной до нескольких метров.

Дороги представляли собой месиво из грязи, в которой ноги увязали по колено. Поэтому мы предпочитали двигаться прямо по полям, делая короткие остановки через каждые 200 метров, давая отдых лошадям. Чтобы не загнать их, в упряжках периодически проводилась смена лошадей. Часть повозок распрягалась, освободившиеся животные впрягались в другие упряжки, которые выдвигалась вперед. Затем люди и лошади возвращались и подтягивали оставшиеся повозки к передовым. За день в течение 10, 12, а то и 14 часов нам удавалось преодолеть всего 3 или 4 километра. Беспрерывно шел дождь, и сапоги разбухали. Большинство из нас не отваживалось снимать их на ночь из опасения, что потом их невозможно будет натянуть на ноги. Как-то раз, когда генерал Мускат проезжал верхом вдоль колонны артиллерии, глубоко увязшей в грязи, все начали кричать громче, чем обычно, щелкать хлыстами и шлепать ими по грязи. Он несколько секунд наблюдал за нашими действиями, а потом заявил:

– Дети мои! Это долго не продлится. Потерпите еще немного!

Его слова мгновенно разнеслись по колоннам среди солдат, вызвав различные догадки: «Неужели нас сменят? Мы идем на зимние квартиры?»

Штабсбешлагмайстер[61] Фойгт, родом из Вены, служивший еще в австрийской армии, как-то вечером составил даже накладную для лошадей.

Леса давно окрасились в осенние краски. Мы продолжали продвигаться короткими отрезками, полукругом огибая Харьков с юга. Из небольшой железнодорожной станции, располагавшейся среди лесов, росших на песчанике, открывался вид на мост через Северский Донец. За ним был Чугуев. Затем последовал поселок Водяное, за которым песчаник кончался и снова начинался чернозем, впитывавший влагу как губка. Вновь пришлось двигаться, увязая по уши в грязевой каше. Все промокли насквозь. Судя по всему, от дождя досталось и противнику, с которым время от времени завязывались короткие перестрелки.

Брюки и сапоги прилипали к ногам. Ночью мы их по-прежнему не снимали, так как утром надевать на себя промокшую одежду было затруднительно. Мы брели все дальше, след в след. Время от времени марш приостанавливался часа на два. То совсем по непонятной причине. То из-за того, чтобы вытащить увязшую в грязи повозку, для чего приходилось запрягать в одну упряжку 8 лошадей. То из-за того, что орудие проломило ставший невидимым от грязи мост. Тогда приходилось нащупывать дорогу назад, и к обеду через дождевую завесу начинали проступать знакомые очертания нескольких верб, возле которых мы были еще утром.

Продвижение шло медленно, по-прежнему след в след. Лошади теряли в грязи подковы, копыта у них начинали гноиться. Повозки с фуражом и полевые кухни безнадежно отставали. Складывалось впечатление, что армия разбилась на бредущие вперед промокшие насквозь цепочки проклятых. Офицеры не появлялись на протяжении целых дней. Приказы не отдавались, цели не определялись. Места для постоя были уже заняты чужаками. Мы чувствовали себя брошенными, потерянными и преданными.

Как-то раз мне повстречался уставший полковник Дейч. Он ехал верхом в одиночестве. Я хотел было спешиться и отрапортовать, как положено по уставу, но он только махнул рукой и спросил, не знаю ли я, где мы находимся.

Не дожидаясь моего ответа, достав карту и ткнув пальцем в пустое пятно, тянувшееся на площади в 8 квадратных километров, полковник пробормотал:

– Где-то здесь находится полк. Хотел бы я знать где… Но, судя по всему, вам это тоже неизвестно. Верно?

Полковник невесело улыбнулся, кивнул мне и медленно поехал дальше.

Как-то вечером меня вызвали на командный пункт роты. Хельцл и Фукс сидели за картой. Соответствующие чины прибыли со всех четырех взводов.

– Мы становимся на зимние квартиры в селе Покровское, – заявил Хельцл и показал его на карте. – Вот здесь.

Я увидел крошечное село.

– В течение трех дней, – продолжал между тем Хельцл, – нам надлежит собрать в нем все наши отдельные подразделения. Из-за путаницы в других частях и подразделениях пройти туда будет довольно сложно. Вся армия располагается на узком участке. Пока одни части будут нести боевое охранение, другие будут отдыхать.

С этими словами Хельцл вручил каждому подробный план маршрута следования. Расстояния были крошечными и в целом не превышали 10 или 12 километров. Но для их преодоления нам давалось целых три дня. Хану и мне поручалось подготовить зимние квартиры для расквартирования.

1 ноября 1941 года мы расположились в селе Покровское на зимние квартиры. Было очень сыро. Лошадей нам удалось разместить в бывшей помещичьей усадьбе. Люди распределились по хатам, построенным на казачий лад. В каждом доме расселилось от 3 до 10 человек. Ежедневно на всех 30 имевшихся у нас телегах мы разъезжали по окрестностям в поисках сена, ржи, соломы, свеклы, репы и картофеля. Поскольку этим же занималась не одна тысяча повозок нашей дивизии, а военная полиция заворачивала только представителей чужих частей, поиски фуража и продуктов питания приобрели форму настоящего соревнования на скорость. У каждого обнаруженного разведчиками амбара, бурта, кучи соломы немедленно выставлялся часовой, охранявший в густом тумане найденное добро до тех пор, пока за ним не прибывала телега или лодка.

Все ремесленники роты были задействованы на проведении работ по гидроизоляции конюшен. В них устанавливались окна и двери, смолились крыши и выравнивались полы. Кузнец походной кузницы получил задание разыскать переносную печь для обогрева конюшен. К 4 ноября все черновые и грубые работы были завершены, а уже 5 ноября в течение пяти часов шел снег, накрыв землю снежным покрывалом высотой в десять сантиметров. Ночью ударил мороз, и дороги стали окончательно непроходимыми. Верхний слой жидкой грязи замерз, но не настолько глубоко, чтобы выдержать вес лошади и колес телеги.

Надежды на возвращение домой растаяли словно дым.

13 ноября столбик термометра опустился до минус 13 градусов. Дороги отвердели, и к нам стали поступать горы писем, свежие боеприпасы, кое-какие инструменты, кучи железных запчастей, а также фураж. Прибыло пополнение. Мы аккуратно разложили упряжь всех 160 лошадей. Каждая упряжь состояла из 32 частей. Все отдельные части были смазаны жиром и развешаны по своим местам, «по камерам», как в немецкой казарме. Так хотел Хельцл, старый фельдфебель. В них аккуратными стопками лежали седла, нагрудные шлейки, уздечки, вожжи, петли, нашильники, шлеи, подбрюшники и другие ремни, мундштуки, стремена, поводки, кнуты, гужи, остановочные цепи, цепи на подбородок, крепежи, хомутины, подпруги, псалии, трензеля, шоры, головные упряжи в сборке и по частям, сумки, полотняные мешки, ведра и прочее. Смотреть на все это было одно удовольствие! В сборе оставались только упряжи для телег и конное снаряжение курьеров.

Меня вызвал к себе Фукс и приказал в течение трех дней найти и опробовать средства для дезинсекции. Я очень обрадовался этому поручению и попросил освободить меня на эти три дня от несения службы. Получив одобрение, я отправился к себе в расположение и никем не отвлекаемый принялся читать франкфуртские газеты за последние четыре недели. Из них следовало, что дела разворачивались не так хорошо, как хотелось бы. На наступление зимы никто не рассчитывал.

Мой план по избавлению от вшей был составлен очень быстро. Я отправил Эрхарда к Вольфу, чтобы он на три дня отпросился от службы в качестве моего помощника по проведению дезинсекции. Затем мы растопили хлебопекарную печь, дали ей остыть примерно до 60 градусов и засунули в нее наши кальсоны, рубашки, пуловеры, носки, портянки и спортивные костюмы. Эти вещи нуждались в обработке в первую очередь. По моим расчетам, в результате таких действий мы могли избавить всю роту от вшей в течение 8 дней.

– Надо, чтобы дезинсекция продлилась четыре недели! – глубокомысленно изрек Эрхард, попыхивая сигаретой. Нам было приятно сидеть абсолютно голыми на печной лежанке, отгородившись от всех своими шинелями.

Когда мы открыли заслонку печи, то вытащили из нее опаленное коричневое тряпье. Пришлось доложить о не удаче.

– Вы слишком сильно раскалили печь, – заметил Хельцл. – Придумайте что-нибудь другое.

– Есть у меня одна идейка, – замялся я. – Но для ее осуществления потребуется служебный прибор.

– Ну, говорите же!

– У нас есть учебные патроны. Мы можем выкурить вшей газами. Но для этого необходимо хорошо изолированное помещение.

Хельцл и Фукс одобрительно кивнули. Мне вновь удалось выпросить для себя три свободных дня.

Когда я вернулся к Эрхарду, он только довольно ухмыльнулся. Три дня мне никто не мешал читать святого Августина. Потом мы с Эрхардом закупорили хлебопекарную печь, засунули в нее завшивленные вещи и запалили один патрон. Из печи повалил густой дым, и через две минуты из наших глаз брызнули слезы. Пришлось покинуть дом. Через час мы вернулись, раскупорили печь и проветрили помещение. Когда газ выветрился, обнаружилось, что вши остались живы. На этом наши эксперименты закончились.

Становилось все холоднее. 20 лошадей сдохли от истощения, голода и холода. Переносная печь не могла отопить все громадное помещение конюшни. Тогда кто-то предложил распределить лошадей по небольшим частным конюшням, но Хельцл отклонил данное предложение, поскольку это нарушало порядок несения службы.

Каждое утро в 5 часов нас будил дежурный унтер-офицер, а в 6 часов вся рота уже стояла в строю перед конюшней. Люди, словно куклы, застывали по стойке «смирно» на 20-градусном морозе. Из канцелярии без шинели появлялся гаупт-фельдфебель с блокнотом в руках и распределял личный состав для несения службы по следующим направлениям: поднос фуража, чистка оборудования, уборка и приведение в порядок помещений, несение наружной постовой службы, охрана и дежурство по конюшне. Хельцл считал этот церемониал, заканчивавшийся исполнением строевой песни, весьма важным. Хан с его чудесным голосом выступал в качестве запевалы и дирижера. Но, несмотря на все старания, создать иллюзию казармы не удавалось.

Однажды утром Рюкенштайнер явился на построение в старом тулупе из овчины. Дубленка была закреплена на груди тремя перекидными ремнями.

– Что здесь делает гражданский? – заорал Фукс, завидев Рюкенштайнера. – Пошел вон отсюда!

Рюкенштайнер снял свои очки. Меховая шапка-ушанка на его голове развязалась, и ее ушки распластались вдоль его щек.

– Очень холодно, господин гауптфельдфебель, – залепетал он. – У меня отмерзают уши и пальцы рук. А тонкая ткань шинели вообще никуда не годится.

С этими словами бедняга вышел из строя и строевым шагом направился к Фуксу.

– Я – такой же иван, только из австрийского Амштеттена на Дунае, – продолжал бормотать Рюкенштайнер.

Команда по добыче топлива доставляла из лесов сырую древесину. Единственным теплым местом во всей деревне была кузня. По утрам вместо кофе давали коричневатую водицу, в обед маслянистый суп, а на ужин треть буханки хлеба, селедку, мармелад, 20 граммов масла и 5 сигарет.

18 ноября в 12 часов дня была объявлена тревога: поступила информация о том, что русские начали подготовку к своему зимнему наступлению на Харьков. Пришлось срочно заново собирать седла и упряжь лошадей, а это без малого 20 тысяч составных частей.

Глава 5
Русская зима

Из канцелярии прибыл Шобер с приказом мне и Рюкенштайнеру явиться к командиру роты. Во дворе дома, где располагалась канцелярия, лейтенант Хельцл осматривал новые котлы, которые планировалось установить на кухне. Его серые глаза приобрели водянистый оттенок, но не от холода, а от алкоголя. Кивком он пригласил нас в помещение канцелярии, где Фукс приводил в порядок свои бумаги.

– Мы снова перебазируемся, – не отрывая головы от бумаг, бросил он.

– Вы немедленно должны направиться в Малиновку и подготовить помещения для расквартирования роты, – перебил его Хельцл. – Возьмите с собой пять человек и скачите верхом. Не теряйте времени, село и так забито до отказа. Сегодня ночью, будем надеяться, рота прибудет туда!

– А где находится эта Малиновка?

– Взгляните сюда! – Хельцл указал на карте вытянутое село, раскинувшееся вдоль берега реки Северский Донец. – Вы поскачете через Чугуев. Там спросите кого-нибудь, чтобы сориентироваться. Карту с собой я дать вам не могу.

Всемером мы отправились в путь. На крестьянских лошадях рысью проследовали через зимний сосновый лес, замерзшие болота. В лесу, где почва была еще мягкой, мы с Рюкенштайнером скакали немного впереди. Его несколько вытянутое красноватое лицо обрамляла лохматая шапка-ушанка с опущенными на русский манер ушами. Когда наши лошади поравнялись, он вдруг заявил:

– Мы еще станем русскими, настоящими русскими. Взгляни на меня. Рядом с тобой скачет Вилли Рюкенштайнер, художник из Амштеттена, который уже стал русским. На мне шуба, меховая шапка. Теперь стоит только пойти прогуляться и выпить чашечку кофе с молоком, ваша светлость. Все так забавно перемешалось, как считаешь?

– Да, да.

– Да скажи же что-нибудь! В газетах я вычитал, что враг разбит, Россия повержена. Три миллиона пленных. А это что? Ты слышишь?

– Тяжелая артиллерия, кажется.

– Зимние квартиры, переносная печка в конюшне – я сойду с ума. А что на это скажет иван? Он что, просто будет смотреть на все это? О боже! С каким удовольствием я сейчас прогулялся бы, заглянул в отель «Мариандл» на горнолыжном курорте. Там сейчас так же холодно, как здесь. Выпил бы кофе со взбитыми сливками, съел бы кусочек линцского торта! Я, наверное, сошел с ума? Как думаешь? Скажи!

Мы обогнали штабную роту нашего полка.

– Вы куда? – поинтересовался я.

– В Малиновку.

– Что там происходит?

– А вы что, сами не слышите?

В этот момент вновь послышались звуки выстрелов тяжелой артиллерии.

– Мы должны расположиться там на зимние квартиры!

– Мы тоже.

Мы обогнали 2-й батальон.

– Вы куда? – опять поинтересовался я.

– В Малиновку.

– Что там происходит?

– А вы что, сами не слышите?

Звуки выстрелов тяжелой артиллерии стали еще отчетливее.

Копыта лошадей зацокали по обледенелой глади замерзшего болота. Изредка раздавался крик сойки. Мы продолжали движение в этом зимнем сосновом лесу перед Чугуевом, который когда-то назывался Фрунзе. Мне было известно, что здесь имелось даже военное училище.

В наступающих сумерках показался накрытый снежным покрывалом город, протянувшийся в западном направлении по высокому берегу реки. На белом фоне выпавшего снега выделялись темные силуэты многочисленных деревьев и деревянных заборов. В центре города возвышалось строение царских времен – здание старой военной академии. На широких улицах располагалось много деревянных домов, окруженных садами. Летом здесь должно было быть особенно хорошо под трели соловьев и зябликов.

Мы стали расспрашивать, как проехать в Малиновку.

– Вон там, на той стороне. Видите, внизу за рекой?

Итак, это был Северский Донец, за которым была широкая обледенелая и заснеженная равнина, уходящая вдаль. Справа в темноте угадывался железнодорожный, а слева внизу автомобильный мост. Мы спешились и, взяв лошадей под уздцы, по обледенелой улице пошли к мосту. Его, скорее всего, возвели саперы. Но может быть, переправа была устроена на месте старого, который просто расширили. Теперь по нему в восточном направлении шел нескончаемый поток солдат, повозок, лошадей и грузовиков, теряющийся в темноте. Здесь отчетливо был слышен грохот от выстрелов орудий батарей тяжелой артиллерии и отдаленный стрекот пулеметов в перерывах между залпами.

Миновав мост, большинство машин направлялось в Малиновку. Нас остановила военная полиция.

– Вы куда?

– В Малиновку!

– Вы из какой части?

– Муската.

– Малиновка переполнена, желаем удачи!

В Малиновке насчитывалось около 500 домов. В ней уже располагались подразделения полка, артиллерийский дивизион, обозы тяжелой артиллерии, саперы и связисты. В каждом доме размещалось по 10, 20, а то и 30 человек. Через три часа бесполезных поисков мы прекратили это занятие и втиснулись к саперам в какой-то темный сарай. Поскольку у нас было опасение, что лошадей могут увести, то спать пришлось рядом с ними. В 8 часов утра нам на глаза попался Грошопф, наш бывший повар, который теперь служил в соседнем полку. Он сразу же взял нас к себе на кухню, напоил горячим чаем, угостил хлебом, рыбными консервами и сигаретами. Но главное, мы оказались в тепле.

– Да, друзья мои, – стал рассказывать Грошопф. – Ничего не поделаешь. Мы здесь уже со вчерашнего дня. Русские пробились через мост и вплотную подошли к артиллерии в 500 метрах отсюда. Наш артдивизион потерял 6 орудий.

– И что дальше?

– Мы предприняли контратаку и отбили орудия. Они не смогли утащить их. Убитых русские раздели и сделали по контрольному выстрелу. Никто не знает зачем.

– А потом?

– В 10 километрах отсюда находится железнодорожная станция, где хранилось 10 тысяч тонн зерна. Станция сгорела вместе с зерном. Там теперь проходит линия фронта. Сдается мне, что вам туда. Организуете плацдарм. Ну ладно. Пошутил!

Огромный живот Грошопфа нависал над кочанами капусты, которые он кучками разложил между котлами.

– Здесь, по крайней мере, есть капуста, – ворчал он. – Впервые нам удалось разжиться русской капустой.

В 9 часов утра возле одного дома мы заметили большую купальню командира полка. Следовательно, здесь расположилась штабная рота. Затем Рюкенштайнер, который знал каждую лошадь, увидел белого коня Микша.

– Смотри-ка, – заметил он, – Микшу так и не удалось перекрасить его. Хотя теперь это уже и не важно.

Наша рота прибыла в Малиновку в 3 часа ночи и сначала расположилась там, где каждый самостоятельно смог найти себе место. Хельцла не было, и мы явились к Фуксу.

– Все занято! – доложили мы.

– Я знаю. Нам уже выделили место. Восемь домов на всю роту. Этого должно хватить.

Той же ночью прибыла армейская артиллерия и заняла позиции впереди нас. Пара русских бомбардировщиков попыталась было сбросить на них бомбы, но им помешали наши средства ПВО. Выходило, что дела складывались не так уж и плохо, как казалось вначале. Мы расположились в селе и радовались прибытию каждой новой машины, особенно с почтой. Ко мне пришло письмо от Элен из Амальфи[62] с фотографиями. Такое еще было возможным. Молодая девушка отправилась путешествовать по Италии. Как расценивать этот знак? Что это было? Насмешка или утешение?

Мы обживали дома, обустраивали тесные складские помещения в конюшни и скалывали лед вокруг колодцев. Прибыло даже пополнение: Дзуроляй, бывший унтер-офицер румынской армии, теперь фольксдойче. По гражданской профессии он был цирюльником и в румынской армии исполнял обязанности порученца у офицеров. Все его истории крутились только вокруг жратвы и проституток. Он обижался на то, что в вермахте его воинское звание не сохранилось, но намеревался продвинуться по службе. Следующим новеньким был Хиртлинг, родом из венгерской Бачки[63], крестьянин 20 лет, называвший себя швабом. Третьего звали Райфом. Он был из бедной семьи, оба его брата пали на поле брани. Настоящий шалопай. Кожа на лице у него была свинцового оттенка из-за серьезного желудочного заболевания. Но, несмотря на это, он за один присест съедал целую буханку хлеба. Последним новеньким был Коллер, грязный человечек, назначенный возничим. Я не доверял ему, считая, что он может не дать лошадям воды. Поэтому поил их сам. Они жадно выпивали по четыре бадьи каждая. Заметив это, Эрхард заявил:

– Его надо вздуть хорошенько. Иначе он не поймет!

До меня дошли печальные новости о том, что погиб мой старый товарищ, клоун из Регенсбурга Бенно Фальтермайер. Его ожидала мировая слава. Переливающийся белым и красным цветом пестрый плащ с тяжелым капюшоном выгодно оттенял тонкие черты лица и гибкое тело Фальтермайера. В прошлом сапожник по профессии, он выступал на коньках, то вычерчивая на льду замысловатые узоры и выделывая умопомрачительные пируэты, то вдруг складываясь, словно умирая, то вскакивая для казачьего танца, заканчивая его серией сальто с проходом через развешанные круги. Бенно доставлял много радости всем, кто приходил на его представления. И вот теперь по иронии высших сил его нет среди нас.

На второй день прибыл кузнец Крюгер, приведя с собой только одну лошадь. Вторую, павшую от истощения, ему с разрешения ветеринара пришлось пристрелить, что и было зафиксировано в соответствующем документе.

Мы робко надеялись, что третий день нашего пребывания на новом месте, который приходился на воскресенье, пройдет спокойно. Обычно по воскресным дням нас подстерегали различные неприятные перемены. Тут поневоле станешь суеверным. Мы с Эрхардом завтракали, лакомясь свиным салом и яйцами, которые ему прислали из дома, как вдруг из канцелярии прибыл курьер Шобер и заявил:

– Приготовиться к маршу. В час дня выступаем.

Снаружи уже слышался громкий голос Рюкенштайнера:

– Возничим накормить и напоить лошадей!

С хмурым выражением лица те нехотя поднялись из-за столов, за которыми играли в тарок.

Вскоре мы уже ехали на грузовике русского производства, который недавно был взят в качестве трофея. Машина внешне напоминала «форд», но на радиаторе красовался символ русского завода. Она была внешне грубой, но быстрой. За рулем сидел бывший порученец Цанглера фокусник Огаса.

Его круглое лицо раскраснелось. Можно было только представить, как в своем Кройцбурге и близлежащих деревнях он появлялся в широком пальто, расставлял и покорял шатающиеся тумбы, доставал из карманов местных жителей голубей или протыкал шпагой молоденькую девушку, запертую в ящике.

Нам, то есть Хану, Рюкенштайнеру, Бланку и мне, предстояло достичь села Граково. Поскольку местность за Северским Донцом была плоской как доска, а ямы на дорогах заполнены снегом вперемешку со льдом, мы ехали прямо по полям, ориентируясь по компасу. Быстро проследовав собственно село, машина приехала в его восточную часть и остановилась возле вытянутой усадьбы с примыкавшими к ней выкрашенными в белый цвет каменными хозяйственными постройками.

Это был совхоз, государственное предприятие. В отличие от колхозов, которые якобы являлись собственностью деревенской общины, совхозы представляли собой собственность государства, которое ими и управляло по своему усмотрению. Совхозы по занимаемой ими территории были здесь на удивление больших размеров. Чего стоил один только хозяйственный двор, имевший 400 метров в длину и 200 метров в ширину. Массивные сараи с нависавшими односкатными крышами имели наверху сеновалы. Четырехэтажное административное здание было снабжено центральным отоплением. Немного в стороне виднелась трансформаторная подстанция. Во дворе стояло великое множество различных машин, в том числе и гигантские зерноуборочные комбайны. На хоздворе имелись механические, столярные и слесарные мастерские, каждая из которых располагалась в отдельном строении.

Жилье для рабочих представляло собой длинные приземистые бараки с одним коридором, вдоль которого располагалось множество отдельных комнат. Они чем-то напоминали немецкие солдатские казармы, только помещения в них были крошечными – не более 9 квадратных метров каждое с одним заботливо проклеенным бумажными полосками окном. Межкомнатные перегородки были сделаны из фанерных панелей.

Судя по всему, в одной такой комнате проживала целая семья: муж с женой и их дети. Убранство жилых помещений состояло из узкой походной кровати, стола, двух стульев, печки с углом, отведенным под дрова и уголь, стопки жестяной кухонной посуды, антресоли для одежды и белья, тарелки громкоговорителя на стене и деревянной люльки для грудного младенца.

Здесь не было икон и иконостаса в углу. На стенах висели только пестрые календари, политические и географические карты, вырезанные из газет портреты Ленина и Сталина. Всего мы насчитали три жилых барака, в каждом из которых до недавнего времени проживало по 40 семей общей численностью в 200 человек. Они не владели ни скотиной, ни землей, проживая в идеальном коммунистическом сообществе.

Русских мужчин нигде не было видно. Видимо, на этом дворе несколько дней назад разыгралась смертельная схватка. На земле лежали тела убитых. Судя по ранам, люди сражались штыками и прикладами. В громадных зданиях не уцелело ни одного окна, печи были разворочены взрывами ручных гранат, а центральное отопление во многих местах было разморожено.

Мы разместились в одном из бараков. Комнаты были настолько выстужены, что нам пришлось заделать щели и проемы окон горбылем. Затем развели в печке, сложенной из кирпича, огонь.

– У многих пробиты черепа, – задумчиво глядя на убитых, промолвил Рюкенштайнер. – Неужели ты веришь, что эти мертвецы восстанут из мертвых?

– Да, верю, – несколько удивившись его вопросу, ответил я.

– Насколько можно судить, у них мозги наружу!

– Все мы когда-нибудь вновь восстанем здоровыми и телом, и душой.

– Тогда все не так уж и плохо?

– Если смотреть на вопрос с теологической точки зрения, то плохо от проломленного черепа будет тому, кто это сделал.

Рюкенштайнер был не согласен с таким утверждением.

– Военные часто попадают в такие ситуации, когда надо наносить удар, – заявил он.

– Верно. Есть даже святые военные, святой Мартин, святой Магнус, например, – согласился я и рассмеялся.

– Ты шутишь? – отреагировал на мой смех Рюкенштайнер.

– Вовсе нет, – уже серьезно, указывая на свежую могилу с крестом, увенчанным каской, и лежащего неподалеку русского, сказал я. – Верю и готов поклясться, что этот русский и вот тот немец обрели вечную жизнь на небе или в аду.

– Я тоже в это верю, – заявил Рюкенштайнер, – но никогда не задумывался над этим.

Прибыл Эрхард, держа в руках охапку овса. Ему довелось побывать в Харькове, и теперь он рассказывал о громадных заводах и фабриках без машин и станков.

– Они вывезли все до последнего винтика![64] – восклицал Эрхард.

Постепенно стали подходить наши взводы. Левое орудие моего взвода было оставлено в ремонтных мастерских в Чугуеве. Вечером в 8 часов в качестве замыкающего, производя невыносимый шум, на хозяйственном дворе появился обоз. Нам выдали жиденький картофельный суп, который мы ели только из-за того, что он был горячим. Затем все собрались в натопленной комнате и, тесно прижавшись друг к другу, улеглись прямо на пол, укрывшись шинелями, пледами и брезентом.

В 6 часов утра все были уже на ногах и распределились по направлениям работ. Нам предстояло оставаться здесь в качестве резерва. Позади нас вдали терялись все еще дымящиеся поля с пшеницей. Столбы дыма поднимались кверху, постепенно растворяясь в морозном воздухе. Мы обследовали округу в поисках еды и фуража. У нищих бедолаг, оставшихся на хоздворе, было всего по паре кур. Время от времени кто-то из них заявлял нам, что их сосед при отходе русских спрятал где-то свою свинью. Они были сильно напуганы и, объятые ужасом, стороной обходили лежавшие на земле трупы. Пришлось вызывать похоронную команду.

Наконец на марше появился вновь укомплектованный 1-й батальон. Это были сплошь юнцы, еще не нюхавшие пороху. Итак, батальон восстановлен. Он возник так же быстро, как прежде был расформирован. Остатки его личного состава, распределенные по другим частям полка, устремились назад в свой батальон, создавая мостик с прошлым. В результате складывалось впечатление, что времени, когда батальон прекратил свое существование, не было вовсе и что расформировывалось какое-то другое подразделение.

В этом заключался глубокий смысл истории: смерть солдат 1-го батальона не была жалкой и не являлась частным делом, а служила примером для тех, кто занял их место. Чувство общности является вопросом доверия, оно живет им. Это чувство, которое цементировало армию и стало легендарным в боях за Сталинград. Так продолжалось до тех пор, пока оно не растворилось в заснеженных полях на берегах Волги, пока чувство общности вдруг не распалось на мелкие кусочки из-за безутешного ощущения того, что армию бросили на произвол судьбы, на гибель, что на земле для нее не осталось ничего хорошего. Тогда народ потерял веру в смысл истории, веру, которая является не делом времени, а общности, и поэтому крах был неизбежным.

В 10 часов утра наш взвод вслед за 1-м батальоном двинулся в Гавриловку по слегка заснеженной дороге. Суглинистая желто-коричневая почва промерзла и стала твердой как камень. С тех пор как здесь появился 1-й батальон, Микша не оставляла одна забота.

– Как бы они ни опознали моих белых лошадей! – беспрестанно повторял он.

Сивки стали белее снега. Ведь средство Микша по перекрашиванию масти не держалось более двух недель. К тому же в последнее время в его применении не было нужды.

– Уж лучше бы я продолжал красить лошадей, поддерживая их гнедую масть! – не унимался Микш.

Мы утешали его, заверяя, что прежнего конюха батальона нет, его место занял другой человек. Так продолжалось из раза в раз, поэтому мы стали избегать разговоров о животных.

До населенного пункта Гавриловка, расположенного в балке, было полчаса ходу, но Хан, руководивший квартирмейстерами, проскочил мимо стоявших в стороне 30 домов, не подозревая о том, что это и было место нашего назначения. Мы шли пешком, чтобы согреться. Светило солнце, и погода была чудесной. Ехать на повозке по балкам – удовольствие ниже среднего, скакать верхом – холодно. Так что лучше уж пешком. Нас было 20 человек, и идти вместе с пехотой было очень удобно.

Я шагал рядом с Ханом, а сбоку пристроился Рюкенштайнер. Он вновь завел разговор о воскрешении умерших солдат. Эта тема никак не давала ему покоя.

– О чем это вы? – удивился Хан. – О каком воскрешении мертвых вы тут болтаете?

– Ну и дурень же ты, шваб! – вышел из себя Рюкенштайнер. – Это правда! Может быть, только у вас, швабов, мертвые не воскресают. Мы все воскреснем, один за другим, и только ты останешься лежать, воняя, пожираемый червями.

– Ого! Почему именно я?

– Потому что ты в это не веришь.

– Он тоже поднимется из мертвых, – вмешался Бланк. – Ведь если будут воскресать все, один за другим, то все без исключения.

– Тогда ему место среди тупоголовых баранов!

– Давайте спросим об этом Ципса, когда разместимся на ночлег.

На этом и порешили, поскольку перед нами показалось какое-то селение. Мы направились к нему прямо по полю и, пройдя по саду через задворки, оказались в крестьянском дворе. Нас встретил незнакомец, который подозрительно осмотрел нашу форму, оружие и по-русски спросил:

– Вы кто? Немцы?

– Конечно! А здесь что, русские?

– Нет! Нет! Русские ушли еще в обед! – Мужчина клятвенно воздел руки к небу, подался назад к дому и с быстротой молнии скрылся за углом.

– Мы здесь первые, – сказал Хан. – Соблюдайте осторожность.

Наш маленький отряд отошел к забору, окружавшему сад, чтобы иметь перед собой свободное пространство. Тут появился пехотный фельдфебель и, изрыгая ругательства, заявил, что мы сбились с пути, что село никем не занято, так как русские покинули его только днем, и что это не Гавриловка. Пришлось быстро возвращаться назад, поскольку стало темнеть.

– Все это последствия разговоров о воскрешении, – ворчал фельдфебель.

Когда мы в темноте дошли до балки, образованной протекающим по ней ручьем, которую мы лихо проскочили в запале нашего спора, вся рота давно уже разместилась в двух домах с выбитыми окнами и дверями. Становилось все холоднее и холоднее. А у нас не было ни шарфов, ни перчаток, ни второго пледа. Только тонкие шинели.

Со всех сторон был слышен грохот от выстрелов пушек. Складывалось впечатление, что войну вела только артиллерия. Противник был на юге, востоке и севере от нас. Мы же находились на острие клина, разрубившего его оборону и направленного в сторону Купянска вдоль железнодорожного полотна. Взвод тяжелого вооружения занял огневые позиции по охранению и сделал пару выстрелов для пристрелки, после чего личный состав расчетов вновь вернулся в сотрясающееся от храпа темное спальное помещение, где в тусклом свете коптилки бдели только Фукс и Деттер, писарь из Мюнхена, составлявшие список потерь. Они беспрестанно ку рили и вполголоса переговаривались между собой. Мне не спалось, и я вслушивался в ночные звуки: удары копыт заспавшихся лошадей и шаги часовых.

– Все списали, господин гауптфельдфебель, – послышался голос Деттера. – Даже с заделом на будущее, так как мы несем большие потери.

– Чушь, – заявил Фукс. – Списать надо только это, не больше.

– О боже! – дерзко отозвался писарь. – Зачем делать двойную работу? Мы ведь можем легко просчитать будущие потери из-за воздействия противника и холода. Они будут возрастать.

– Тс-с! – остановил его Фукс. – Ну хорошо, списывайте!

– Вот это другое дело. Я все же умею делать расчеты!

Послышалось клацанье печатной машинки. Тут в помещение вошел курьер и положил перед Фуксом лист бумаги. Едва бросив взгляд на текст, Фукс заорал:

– Тревога! Часовые! Всем приготовиться!

Он начал поднимать нас и строить в походный порядок. Сначала шли расчеты орудий и всадники, затем повозки обоза и в самом конце полевая кухня с бушевавшим в ней пламенем. Закончив построение, Фукс рысью поскакал вперед по окаменевшей от мороза земле, чтобы возглавить колонну. Только недалекий командир мог из-за одной фразы, что противник наступает большими силами, хотя вокруг стояла полнейшая тишина, заставить обоих возничих нанести жестокие удары животным. Но злился он не случайно, поскольку приказ Хельцла гласил, что обоз должен двигаться впереди, чтобы избежать потерь. Нам надлежало вернуться на хоздвор.

Это было какое-то безумие, а не марш. Мы два раза пересекали железнодорожную насыпь. Пулеметные очереди стали слышнее. Можно было видеть вспышки от выстрелов орудий. Время от времени неподалеку вставали одиночные разрывы снарядов. У нас стала возрастать неуверенность в правильности своих действий, а в души закрадываться страх. И когда прошел слух, что 1-ю роту оставили оборонять Гавриловку, мы единодушно решили, что ничего страшного не произойдет, если каждый из нас будет двигаться на своей повозке самостоятельно прямо по полям там, где будет быстрее. К тому же цель нашего марша была близкой и ясной: нам следовало идти на ночной лай собак, чтобы добраться до совхоза.

Здесь тоже наблюдался переполох, все боялись атаки русских. Вновь прибывшие могли наблюдать, как те солдаты, что были тут расквартированы ранее, в спешке перебирались в дома, расположенные на противоположной окраине, и сразу же запирали двери на все замки. Мы же, ведомые упертым фельдфебелем, продолжали двигаться до тех пор, пока не оказались под защитой каменных хозяйственных построек. Неподалеку виднелись плетни, служившие загонами для овец, из жердей которых мы развели огонь. Пусть противник думает, что хозяйственный двор объят пламенем. Было очень холодно, и все расположились рядом с кострами. Я стал делать заметки в своем блокноте.

– Что ты пишешь? – спросил Хан, с любопытством смотревший через мое плечо. – Что это за шрифт?

Мне пришлось пояснить ему, что это греческий язык, на котором я записываю свои наблюдения так, чтобы никто не смог прочитать мои записи.

– Гм, – шмыгнул носом Хан. – Обо мне там тоже написано?

– Здесь говорится обо всех, – ответил я, понимая его озабоченность.

– В школе мне довелось изучать греческий, – заявил Фукс, беря у меня блокнот. – Может быть, мне удастся разобрать, что тут написано.

Он почитал немного и, возвращая мне записи, сказал:

– Почему вы не переведетесь в пропагандистскую роту?

Фукс, видя мое отношение к Цанглеру, и ранее неоднократно советовал мне написать рапорт о переводе.

– Я не занимаюсь пропагандой!

– Похвально! – вскричал Штефан Каргл, виноградарь из Южной Моравии.

– Вы с ума сошли, Каргл? – оборвал его Фукс.

– Так точно! – ответил тот и направился к своим лошадям.

Каргл был из числа вновь прибывших. Отличаясь своей честностью и тугодумием, он являлся толковым возничим. Неуклюжие хитрости Каргла не раз ставили его же самого в неловкое положение. Он был одним из немногих, с кем можно было говорить о политике. В частности, этот виноградарь заявлял, что национальные требования немцев в Чехословакии господа в Лондоне считали справедливыми, а сами чешские немцы видели в Гитлере освободителя, считая, что великая Германия – это не самое худшее для них. Они одобряли Гитлера до тех пор, пока он не отдал приказ маршировать на Прагу. Гитлеру не стоило трогать церкви и евреев.

Вот и сейчас Каргл принялся рассуждать на эту тему.

– Потом он, наверное, тронулся умом, когда непонятно зачем приказал хватать подряд всех евреев, – высказал свою мысль Штефан. – Ведь Гитлер постоянно твердил о Господе Боге. Неужели Господь среди нас? – Каргл замолчал на секунду и со смехом продолжил: – Лично я в это не верю. Скорее уж черт!

Тогда я поинтересовался, где, по его мнению, может скрываться дьявол?

Бывший виноградарь сочувственно поглядел на меня и глубокомысленно изрек:

– Гораздо ближе, чем можно подумать. В Хюбле, Хелцле, Мускате. – И, подбросив в костер пару жердей, добавил: – Возможно также, что в вас и во мне.

Каргл относился к числу тех людей, чьи ошибки не несли в себе подлости. А это уже немало. У него были настоящие корни, как у всех хороших парней, таких как Фербер, Бланк и Эрхард. Те же, кто на этой грешной земле ничего из себя не представляет, тоже восстанут из мертвых, но не преобразятся.

Постепенно начало светать. У противника, похоже, больше не осталось артиллерии, и мы стали с удобством размещаться в домах, не дожидаясь, пока подойдут растянувшиеся тыловые части. Я зашел в комнату, где на кровати лежал тощий мужчина с орлиным носом. Он посмотрел на меня потухшим взглядом и откинул одеяло, продемонстрировав жуткую кровоточащую и загноившуюся рану на бедре. Меня как ветром сдуло.

В канцелярии прошел слух, что в Чугуеве побывал сам Браухич[65] и не одобрил наше продвижение на восток широким фронтом, а генерал-фельдмаршал фон Рейхенау, напротив, похвалил Муската за его кавалерийскую отвагу.

В 11 часов утра была повешена русская шпионка.

– За чем или за кем она шпионила? – перед этим поинтересовался я в канцелярии.

– Кто его знает, утверждают, что она была шпионкой.

– Был образован суд?

– Стоит ли созывать суд из-за какой-то шпионки?

– Думаю, что стоит.

– Хочешь созвать суд из-за шпионки? Жалко стало старуху?

Мне ничего не оставалось, как молча покинуть помещение.

После казни я долго смотрел на повешенную. Ей было лет 50. У нее были натруженные руки. Одета она была в лохмотья. Женщина висела, раскачиваясь под порывами студеного ветра, склонив голову набок и вытянув босые ноги. Башмаки с нее сняли.

Гражданское население паковало свои пожитки. Большая его часть покинула хоздвор еще ночью. Теперь же поступил приказ окончательно очистить территорию от посторонних. Это было 27 ноября 1941 года, столбик термометра опустился до 20 градусов мороза. Машин для перевозки русских никто не выделил, и им – старикам, женщинам и детям – до указанного села предстояло проделать путь длиною в 10 километров пешком по степи. Я снова увидел мужчину с орлиным носом. От него остались только кожа да кости, а нос стал еще больше. Он висел как мешок на двух костылях.

– Послушай, Вилли! – сказал я Рюкенштайнеру, указывая на колонну беженцев. – Вам приказано доставить в Чугуев овес. Возьмите с собой в повозки больных.

Он тут же согласился и приказал Огасе:

– Скажите людям, чтобы они подождали за пределами хозяйственного двора. Я возьму с собой больных и детей.

Мне довелось наблюдать, как орава численностью более ста человек попыталась штурмовать повозки. После Рюкенштайнер рассказывал:

– Я вынужден был отгонять мужиков пистолетом, чтобы освободить место для женщин и детей. Ты думаешь, что они сделали это добровольно? Микшу пришлось стаскивать их с повозок за шиворот. Да и клетки с курами мне пришлось поставить на снег. Представляешь, какой поднялся гомон! Я должен был взять клетки с курами на военную повозку. Да где это видано?

1-й роте удалось пробиться к нам из Гавриловки. Они были вынуждены оставить там раненых. Позже капитан Мэдер с 3-м батальоном вновь атаковал Гавриловку. Село стояло уже пустым. Последние двери и окна были выбиты, а печи разрушены. Русские хорошо знали, что немцы не могли ночью вынести пребывание на морозе. Раненых они добили штыками, всех до единого.

Мы принялись приводить хозяйственный двор в состояние обороны. По углам были оборудованы позиции для противотанковых средств. Противопехотные орудия поставлены позади огорода, а на флангах – минометы. Слева тянулись оборонительные линии гроссмейстерской дивизии[66]. Вместе с нами она образовывала чугуевский плацдарм.

Нам удалось соорудить великолепную конюшню для 30 лошадей, но они мерзли. Пришлось увеличить численность животных в этой конюшне еще на 50 коней. По утрам ведра с водой были покрыты коркой льда. Надо было очищать ото льда все 80 ведер. В конце концов в одном помещении стояло уже 130 лошадей! Одна-единственная авиабомба могла обездвижить всю нашу роту! А Хельцлу было все нипочем. В белом овчинном полушубке он прогуливался по двору взад и вперед.

Однажды ночью русская штурмовая группа оказалась перед хоздвором. Ее обнаружили еще раньше, но часовые подпустили группу на 20 метров, а потом открыли огонь из пулемета. На месте остались лежать 15 убитых. Троих раненых взяли в плен, которые рассказали, что у русских не осталось ни хлеба, ни мяса, и они перебиваются тем, что удается раздобыть в близлежащих селениях. Во время атаки позади атакующих ставились пулеметы. Ох уж эти комиссары! Они выдавали за правду то, что нам надлежало услышать.

Я разместился вместе с Рюкенштайнером и штабсбешлагмайстером Фойгтом из Вены. Когда он стал подковывать первую лошадь, черного Принца, огромного шестигодовалого мерина, смотреть на это сбежалась вся рота. Такого мы еще не видели! Копыто выглядело так, как будто его отполировали. Края железной подковы деликатно обхватили копыто. Кончики гвоздей были искусно подогнуты, отточены и после посадки в копыто выглядели словно красивые глазки.

– Теперь ты у меня побегаешь! – довольно улыбнулся Фойгт, шлепнул рукой по крупу лошади, обошел вокруг нее, потрепал по холке и вдруг заорал на собравшихся зевак:

– Марш по местам несения службы! Чего тут собрались?

Все со смехом стали расходиться. А вечером, свободные от дежурства, мы с Рюкенштайнером сели рядом с Фойгтом за стол. Теперь этот 45-летний мужчина вел себя тихо. Из своей кузни он притащил лампу, и у нас в комнате было светло. Время от времени приходил его помощник и подбрасывал в печурку совок дорогостоящего угля. Фойгт выпивал глоточек шнапса и углублялся в чтение.

– Не правда ли, – вдруг заявил он, отрываясь от книги, – мы же образованные люди. Сидим тут в центре России в окружении снега и льда и читаем поучительные вещи, чтобы взять это потом на вооружение.

Фойгт был убежденным австрийцем, но у него хватало ума, чтобы избегать злословия в отношении немцев.

– За все приходится платить, – добавил он. – Возможно, это предстоит нам, а возможно, по счетам придется расплачиваться нашим детям. И не важно, будут это геллеры[67] или пфенниги[68]. В Библии об этом начертано абсолютно точно красными и черными чернилами. Да и в школе нам талдычили о том же на протяжении восьми лет. А вчера мне довелось видеть одного парня, который застрелил пленного. Со спины, конечно, когда тот отходил от него. Я подскочил к нему и крикнул:

– Что ты наделал! Как ты мог?

– Это тридцатый, – спокойно ответил он, смотря сквозь меня.

– Но ведь это убийство! Чистой воды убийство!

Фойгт никак не мог успокоиться и вскричал:

– Мы окружены убийцами. И если те, кто пришел с противоположной стороны, закололи десятерых наших раненых, то это тоже убийство. Везде убийство: и тут, и там. Черт побери!

Он выругался и сплюнул.

Ночные атаки русских на Гавриловку численностью от 30 до 100 человек без поддержки артиллерии оканчивались безрезультатно. 2-й батальон вклинился в открытое поле правее 3-го батальона. Там просматривались загоны для овец.

Мы взяли Ростов-на-Дону[69]. Япония вступила в войну[70]. Полковник Филипп был награжден Рыцарским крестом. Когда-то он спас мне жизнь. И все бы ничего, но наши танки из-за сварных швов не выдерживали температуры ниже 15 градусов мороза[71]. Поползли слухи о битве под Москвой. Почту стали постоянно задерживать на две недели. На хоздворе вновь повесили какого-то шпиона.

Западные ветры смягчили мороз. По ночам стала стрелять русская артиллерия – она снова здесь появилась. За нашей конюшней заняли огневые позиции батареи легких и тяжелых орудий. При первых же их выстрелах с таким трудом добытые стекла вылетели из окон. Пришлось заделывать их досками. Мы стали складывать навоз в трехметровые кучи, чтобы отапливаться им, когда вновь наступят холода, а сами перебрались в пять домов, оставшихся от села и располагавшихся в лощине. Противник туда не наведывался. Его штурмовая группа прорвалась к железнодорожной насыпи и чуть было не перешла ее. Трое часовых едва унесли ноги. Деревню, которую мы в спешке проскочили при переходе сюда, русские сожгли, и теперь нас от них отделяла 8-километровая мертвая полоса. Обер-лейтенант Флорич из 10-й роты безрассудно сунулся туда. Его брат, летчик, был награжден Рыцарским крестом, и Флорич тоже хотел отличиться. Но его ночное предприятие успехом не увенчалось. Он только потерял людей убитыми и ранеными.

– Тоже убийца, – прослышав об этом, заявил Фойгт.

– Вы подковываете лошадей убийцам? – поддел я его.

– Ты прав, мой мальчик, – согласился он. – Мы все тут увязли по уши. Но Флорич не прав в гораздо большей степени, чем ты или я.

Фойгт ко всем обращался на «ты» и называл нас «мальчиками», что из его венских уст звучало по-отечески.

Проходили день за днем. Я мотался по взводам нашей роты, проверяя состояние противогазов, гремя пеналами с таблетками для обеззараживания кожи[72], раздавая присыпку для защитных тентов, так как они быстро плесневели, а также показывая новеньким, как менять стекла на маске. Другие несли службу в конюшне, приносили корм и сено. За день приходилось перемешивать до 100 мешков пшеницы, ржи и ячменя, а также менять подстилки животным, для чего разгружалось по 50 возов с сеном и соломой. Но этого было явно мало для содержания 150 крепких лошадей в зимних условиях, так как тех крох, что мы получали по линии снабжения, не хватало.

Однажды утром я возвращался из Гавриловки. Когда беспокоящий огонь русских ослабевал, то в одиночку под прикрытием плодовых деревьев можно было более-менее спокойно ходить туда и обратно. Ветер усиливался, небо затянуло темными облаками. Справа от меня тянулось поле неубранной пшеницы, покрытое снегом, под тяжестью которого стебли растений прогнулись, а кое-где сломались. В общем, глазам открывалась неутешительная картина. В отдельных местах можно было видеть полоски прямо стоящих стеблей, чьи осыпавшиеся колосья раскачивались под порывами студеного ветра, производя непередаваемый шорох. В небе, высоко над облаками, слышался рев моторов бомбардировщика.

По дороге я увидел хорошо сохранившийся труп русского солдата. На нем была ватная куртка, о которой нам оставалось только мечтать. Его правая рука без рукавицы лежала на груди, до кости начисто обглоданная либо птицами, либо мышами. Место ранения не просматривалось, только из носа ко рту тянулась струйка запекшейся крови. Лицо убитого походило на восковую маску, глаза закрыты, волосы острижены наголо. Меховой шапки не было. Видимо, ее кто-то подобрал и прибрал к рукам.

Неподалеку паслась чудом уцелевшая, наполовину одичавшая молодая корова. Я с трудом поймал ее и ласково погладил по голове, но она никак не хотела идти со мной. Жаль, что у меня не было с собой веревки. Пришлось ее отпустить и заняться поиском елочки в глубоком снегу. Ведь через десять дней наступало Рождество. Попадалась одна мелочь, ни одной подходящей. Так и пошел дальше ни с чем. Перед хозяйственным двором взвод саперов трудился над возведением проволочных заграждений. Молча понаблюдав за их действиями пару минут, я двинулся своей дорогой.

По возвращении в роту мне сообщили, что нас переселили. Весь наш взвод размещался теперь в двух домах, стоявших по краям небольшой лощины. По одну ее сторону расположился Хюбл со своим порученцем Фербером и связистами. По другую же сторону в двух комнатенках дома разместились Эрхард, Мюллер, преемник Колба, и я. В передней мы поселили Дзуроляя, Хиртлинга и оборванца Финду.

Дзуроляй с Хиртлингом увели с кухни пехотной роты двух живых свиней и огромного борова. Борова тут же зарезали и съели, отметив таким образом переезд, а свиней заперли в теплом сарае позади дома Хюбла. Мы кормили их картошкой из соседнего бурта. Хюбл потирал руки, и весь взвод радовался появлению свиней, которыми предполагалось полакомиться на Рождество.

Хиртлинг был призван из немецкой деревни в Венгрии и в свои 19 лет многое мог рассказать о сербах, хорватах, венграх, виноделии и производстве пеньки. Его семья перебралась туда из Шварцвальда[73] во времена Марии Терезии[74] и была довольно зажиточной. От матери он получал увесистые посылки со всякими вкусностями, а однажды она прислала ему медальон, который он поцеловал и немедленно надел на шею.

Хиртлинг гордился тем, что удостоился чести именоваться немецким солдатом, хотя был слишком кротким, чтобы стать настоящим воином. Его поражало, что в России, в отличие от его родины, население не встречало нас кувшинами с вином и жареными барашками.

– Для нас это было настоящим праздником, – рассказывал он. – Когда пришли немцы, мужчины плакали от радости.

Румын Дзуроляй был настоящим пройдохой и не мог обходиться без женщин. Он как-то исхитрялся и постоянно водил к нам в дом единственных особ женского пола, которым разрешили остаться на хоздворе, – Наталью и Валю. Они с Хиртлингом умели говорить по-русски.

Дзуроляй развлекал горничных анекдотами, а они стыдливо закрывали лицо передниками, а Хиртлинг с улыбкой взирал на все это, временами краснея, как девица, и позволяя себя приласкать. Девушки по-приятельски похлопывали его по плечу и непонятно почему называли «Еськой». Они снимали с него сапоги, стирали ему рубашку и прельщали его словами. Но он держался как кремень, словно Иосиф в доме Потифара[75].

– Не будь идиотом, – сказал ему как-то Дзуроляй, – не отказывайся от того, что само идет тебе в руки!

Но Хиртлинг только рассмеялся в ответ и вышел из дома. За ним последовали и прелестницы, несмотря на старания Дзуроляя удержать их своими шутками.

Эрхард тоже был не прочь поразвлечься с красавицами.

– Нам следует организовать здесь в доме совместный праздник с девушками, – заявил он. – Будет здорово, если мы все вместе проведем бессонную ночь. Я испеку по этому случаю пирожные.

– Неплохо придумано, – поддержал его Мюллер, надев свежую белую рубашку. – Только как нам удастся привести их сюда вечером?

Согласно имевшемуся распоряжению Наталья и Валя с наступлением темноты должны были находиться у себя в хижине.

– Не думай об этом. Предоставь все мне и Дзуроляю, – ответил Эрхард.

Хиртлинг нашел в подвале дома бутылку самогона и принес ее нам. Мы решили ее тут же прикончить и пригласили его к себе. Но он поблагодарил и отказался, сославшись на то, что не употребляет спиртное. Нам осталось только пожать плечами, а он вновь спустился в погреб и принялся наполнять бочонок салом и накладывать топленое масло в горшок для предстоящего праздника.

– Ну что? – сказал Эрхард. – Пойдем пригласим девушек?

Дзуроляй готов был сразу же отправиться в путь. Но нам не хотелось портить будущий праздник, учитывая последние неудачные шутки и плохую репутацию у женщин этого румынского унтер-офицера. Поэтому мы попросили Хиртлинга выступить в качестве посредника. Но этот 19-летний ангел отказался.

Мы с Эрхардом стали готовиться к несению караульной службы, предварительно выпив по два стаканчика огненной водицы. Она была такой крепкой, что у нас перехватило дыхание. Жидкость стала как огонь растекаться по желудку.

– Не вздумай пить без нас, – застращали мы Мюллера и отправились в караулку, располагавшуюся в центре нашей зоны ответственности.

Все посты были удвоены. Часовые из-за холодов сменялись каждые полчаса. Несение ими караульной службы постоянно контролировалось одним из двух дежурных унтер-офицеров.

Часовые надевали на себя оставленные гражданскими лицами меховые шубы и сшитые из мешковины рукавицы на ватной подкладке. На ноги поверх сапог нацеплялись сплетенные из соломы галоши. По ночам столбик термометра опускался до 30 градусов мороза. Мы ходили по обледенелому снегу и обматывали лица шарфами, спасаясь от колючего ветра. Лучше всех чувствовали себя те люди, которым удалось разыскать или взять в качестве трофея русское зимнее обмундирование: ватники и валенки.

Соблюдение необходимых формальностей дежурным унтер-офицером занимало около получаса. Он совершал обход всех трех постов, предупреждая часовых, чтобы те соблюдали бдительность в отношении холода, противника и воров, после чего, замерзший, возвращался в караульное помещение, где его напарник уже все подготавливал для сдачи смены. Поскольку нам с Эрхардом нравилось дежурить на пару, то нами была придумана укороченная процедура, позволявшая осуществлять контроль всего за 10 минут. Хитрость заключалась в том, что на внешний пост мы назначали самого надежного человека непосредственно из нашего взвода, с которым обговаривался особый сигнал. Нам оставалось только сидеть в жарко натопленной караулке и через каждые 10 минут ожидать доклада по телефону о том, что все в порядке. Идея принадлежала Эрхарду, так как он был опытным связистом. В результате мы экономили много времени и были избавлены от излишней беготни. Позднее, когда Фукс узнал о нашей хитрости, он одобрил этот план и сделал его обязательным для всех дежурных унтер-офицеров.

– Неужели нас хотят оставить здесь на всю зиму? – спросил как-то Рюкенштайнер. Каждый раз, когда он заходил в караульное помещение, его очки так сильно запотевали, что он почти ничего не видел.

– Возможно, нас опять переведут во Францию? – заметил Эрхард. – Ведь не бросят же здесь без зимнего обмундирования!

– Может быть, не хватает транспорта?

– Это просто какое-то безумие.

Такие разговоры в караульном помещении позволяли себе только бывалые солдаты. Молодые 20-летние парни, фолькс-дойче из присоединенных стран, молча страдали от обморожений, расстройства желудка, люмбаго, потертостей ног, сыпи на теле и других загадочных недугов. Но и юноши из числа рейхдойчен, подлинные воспитанники Третьего рейха, также не имели пока морального права обсуждать вопросы службы.

Рюкенштайнер с пистолетом на боку никогда не спал перед заступлением на пост, предпочитая трепаться о всякой ерунде. На этот раз он завел разговор о перевороте в Вене и о каком-то богемском найденыше из приюта для мальчиков.

– Что за найденыш? Ты о ком? – решил уточнить Эрхард.

– Как о ком? – оглядываясь по сторонам, вопросом на вопрос ответил маляр. – Подумай!

Он немного выждал и шепотом произнес:

– Это Гитлер!

– Вот уж старик мой порадуется, когда я напишу ему об этом, – рассмеялся Эрхард.

Тут зазвонил телефон. Рюкенштайнер схватил телефонную трубку:

– Да! Что? Мюллер? Пьяный? Немедленно ведите его сюда.

– Вылакал наш шнапс? Негодяй! Ну, погоди у меня! – вне себя от ярости заорал Эрхард.

Через десять минут двое парней приволокли Мюллера. Тот едва стоял на ногах и не мог связать двух слов. Но Эрхард сразу все понял.

– В расположении женщины, черт возьми! А я тут, в карауле! – выкрикнул он и выбежал наружу.

Нам с трудом удалось выведать у Мюллера, что произошло. Он рассказал, что из Чугуева прибыли две женщины, чтобы забрать припрятанные продукты питания.

Фыркая, вернулся Эрхард. Самое интересное заключалось в том, что на кровати Хиртлинга сидели…

– Как вы думаете, кто? – вскричал он. – Наталья и Валя! А вместе с ними обе женщины, прибывшие из Чугуева. А Хиртлинг, собака, позволил себя приголубить. Они ласково беседовали о чем-то по-славянски.

В это время Мюллер, лежавший на топчане, громко захрапел.

– Эта свинья напился, вместо того чтобы пристегнуть кобуру и сменить меня на дежурстве, если самому от женщин ничего не надо, – сетовал Эрхард, а мы с Рюкенштайнером громко хохотали.

– Луна пошла на убыль, – отсмеявшись, сказал Рюкенштайнер. – Станет теплее.

Как и все солдаты, он свято верил в воздействие луны на погоду.

Наступило Рождество, мой любимый праздник, но долгожданный мир только отдалился, поскольку незадолго до этого Гитлер объявил войну Соединенным Штатам[76]. Наступили мрачные дни. Приказное веселье искренностью не отличалось. Да и чему было радоваться? Не покорив старый континент силой оружия, мы получили вторую задачу: разделаться с новым континентом. В Берлине должны были все же подумать, как нам вести войну с Америкой. Ангелы нации, наверное, заплакали, увидев, как Божьи образа забились в конвульсиях. Если бы ангел спустился с небес, чтобы прочистить горящими углями рот провидцу – Гитлеру, как бы он себя почувствовал в качестве духа грешника? Горящие угли оказали бы лучшее воздействие на этот рот, чем на нас несколько порций шнапса на Рождество, львиную долю которого захапали себе штабы, казначеи и прочие тыловые крысы.

– Америка! – разорялся Рюкенштайнер. – Возможно, на будущий год мы будем стоять уже в Миннесоте[77]. Тогда я увижу своего брата. Он работает там маляром! – И тихо, так чтобы могли услышать только мы с Циппсом, добавил: – Фюрер бросается на пол и бьется в конвульсиях, когда в ярости. Чего еще ждать от этого мистика!

Ночью мне приснился сон, будто бы мы с матерью и Эрхардом оказались на острове Боркум[78] и в поисках гостиницы стали прогуливаться по берегу моря. Возле большого отеля Эрхард сказал:

– Слишком хорош для нас. Следуй за мной!

С этими словами Эрхард остановился, затем стал уменьшаться в размерах, сделался совсем крошечным и растворился в воздухе. Мы с матерью после долгих поисков нашли огромный, по всем признакам пустой дом и прошли по пяти комнатам, устеленным коврами. Шестая была обставлена мебелью из чистого золота в стиле барокко. В этом просторном помещении находиться было приятно. Я сразу же снял этот дом для нас.

Утром я рассказал сон Эрхарду.

– Вот что значит Рождество, – покачав головой, глубокомысленно заявил он. – Помнишь, год назад я поехал домой в Ингольштадт и вернулся назад с рождественскими подарками для всей роты?

Накануне Нового года на шести подводах мы отправились в Чугуев. Мне приказали забрать из ремонтной мастерской наше орудие и две новые повозки с боеприпасами. Согласно полученным указаниям нам следовало держаться железнодорожной линии и следовать по грунтовой дороге, по которой можно было проехать. По ней мы могли избежать встречи с войсковыми колоннами, двигавшимися в обоих направлениях по главной дороге, забитой санями, повозками и машинами.

Мы отправились в путь. Дул северо-западный ветер и шел сильный снег. Температура опустилась до 15 градусов ниже нуля. С ресниц свисала белая бахрома, закрывая глаза. Ветер дул прямо в лицо, и первые полчаса у меня неоднократно возникало желание вернуться. Но мне хотелось посмотреть город. Полюбоваться на освещенные электрическим светом улицы, сходить в кино. Увидеть множество девушек и женщин, которых, как говорили, этапировали в Чугуев из всей прифронтовой зоны. Я согревал себя мыслью о посещении солдатского казино, где можно было встретить старых знакомых, а также выпить чашечку кофе. Мне представлялся горячий душ в казарме. В общем, город казался землей обетованной.

Из носа стали свисать сосульки. Лошади обросли шерстью и, казалось, были очень довольны представившейся возможностью хорошенько подвигаться. Мы шли рысью, пригнувшись к холке лошадей, чтобы легче переносить порывы ветра, и время от времени осматривали друг другу кончики носов, чтобы они не побелели от холода, подшучивая над налипшим снегом на наших головах. На груди у нас образовался панцирь из снега и льда. Наряду с Микшем, Карглом и Коглером с нами ехали не менее смешные трое возничих из других взводов. Все, кроме меня и Фербера, вели еще дополнительных лошадей на поводу.

Иногда вьюга прекращалась и становилось совсем тихо, когда ветер прекращал завывать в проводах. Вдоль железнодорожного полотна стояли низкие стойки, на которые были натянуты телефонные кабели. Стойки с расстоянием становились все меньше и меньше, исчезая из виду в бесконечной белоснежной дали. Под порывами ветра провода начинали издавать высокий свистящий то возрастающий, то затихающий звук, под который мы скакали рысью, словно всадники из потустороннего мира. Сильные и теплые лошади энергично двигались вперед, а мы раскачивались в седлах то вверх, то вниз. Это было приятное ощущение симметрии, приходящее во время длительной ровной езды.

Кругом простирались бесконечные пологие и гладкие белые поля, покрытые льдом и снегом. На протяжении всех 20 километров пути мы не встретили ни одного человека. Люди, скорее всего, праздновали наступление Нового года, пили пунш, отдыхали и устраивали салюты. Прощай, старый год! Где-то там, в уходящем году, осталось висеть или бродить наше позабытое и заброшенное, напуганное мерным стуком копыт второе «я», которое через жалобное пение проводов взывало к нам, затерянным в зимней глуши.

Мы не мерзли. И если бы не встречный ветер и наледь на наших ресницах, которые отливали серебром, словно очи древних богов, то можно было бы и забыть, что нам приходилось скакать до Чугуева на сильном морозе по ледяной пустыне. Это напомнило мне охоту на лисиц в английском Дерби, в которой мне довелось принять участие пять лет назад во время моего путешествия в Лландидно[79]. Тогда мне очень понравился бытующий там обычай разбивать в защищенном от ветра гигантскими камнями месте походный буфет, чтобы охотники могли пропустить по стаканчику согревающего.

По снежной пустыне мы двигались, словно духи сквозь пространство и время. Интересно, это не одно и то же? И если мы были духами, то тоже забытыми. И где-то там позади – по дороге после Буга – глубоко в землю вгрызлась растущая личинка. Она в ожидании роется в земле, пока по весне не вылупится, не воскреснет. Тогда ее глаза снова станут живыми, свежими, красочными, блестящими и замечательными. А на краю этой жизни, пронзая небытие, внезапно из мертвых восстаем мы. Воскрешение из мертвых. Может быть, в этом и был скрыт смысл нашего поражения? Тогда обледенелые ресницы, блестящие как серебро, следует считать средством очищения глаз для восприятия истинного света, исходящего от ста сорока четырех тысяч[80]. Тогда в поражении кроется возможность возведения нашего собственного Парфенона[81], и каждый из нас становится бессмертным прообразом.

– Кажется, мы подъезжаем, – сказал Фербер. – Может быть, пойдем шагом? Тогда лошади немного поостынут.

– Согласен. А это что? Неужели мост? Точно, черт подери, это мост.

Я поднял руку, а потом медленно опустил ее, замедляя движение. Позади меня на шаг перешли все остальные. При взгляде на часы мне стало ясно, что на весь путь у нас ушло ровно два часа. Это было здорово, поскольку в 4 часа начинался показ кино, и у нас оставалось время на то, чтобы накормить и напоить лошадей.

Меня снова стали одолевать мысли о бессмертии, когда на мосту моему взору открылся вид на близлежащую от Чугуева Малиновку, и тогда, когда мы поднимались по холму вверх по дороге, ведущей к зданию бывшего царского военного училища.

Внезапно все мы, да и лошади тоже, почувствовали усталость. По пути нам попался большой барак, превращенный в роскошную конюшню. Хорошо, что здесь это было предусмотрено. Затем шестеро из нас отправились в кино. Они во что бы то ни стало хотели посмотреть демонстрировавшуюся там картину, а я решил, пока не стемнело, прогуляться по городу. Здесь располагался не только штаб дивизии, но и штабы различных тыловых частей.

Чугуев, по-украински Чугуив, раскинулся на высоком правом западном берегу Северского Донца, возвышаясь примерно на 30 метров над теперь полностью замерзшей и заснеженной рекой. Простираясь, как и Черкассы, в западном направлении, он тем не менее отличался своей планировкой. Она не напоминала шахматную доску. Улицы повторяли рельеф местности, пробегая вдоль оврагов, ручьев и вбирая в себя приходящие со всех сторон проселочные дороги. Сверху это, скорее всего, напоминало паутину, в центре которой на большом незастроенном участке стояло здание старого военного училища, стены которого были метровой толщины. Поражали гигантские коридоры, из которых отапливались огромные печи, расположенные в комнатах. Теперь это было административное здание, в котором размещались комендатура и казарма.

Недавно в город из Германии, закончив лечение в госпиталях, прибыли 500 ветеранов дивизии. Я встретил нескольких старых знакомых по совместной службе в нашей роте и из 1-го батальона, который, как известно, был сначала расформирован, а потом скомплектован заново. Их интересовали малейшие подробности. Похоже, им пришлось по душе известие о том, что Цанглер больше не командует нашей ротой. Для многих возвращение в Россию явилось большим разочарованием: будучи раненными летом, они полагали, что на этом война для них закончилась. Мои знакомые поведали, что на родине начинают распространяться упаднические настроения. Там объявлен сбор теплых шерстяных вещей. Я обещал забрать с собой столько человек, сколько усядется в наших повозках. Они должны были оформить надлежащие документы и быть готовыми к отъезду в 10 часов утра следующего дня.

Микш и Каргл принесли мне приглашение на новогодний праздник от управления снабжения войск. Они встретили в кино старых друзей и земляков, которые теперь были всесильными обер-ефрейторами и унтер-офицерами данного ведомства. Из опасения, что мне не удастся вернуться здоровым из этого источника алкоголя и различных яств, я остался в отведенной мне комнате и в тишине принялся изучать переведенные на немецкий язык русские наставления по ведению войны в зимних условиях, датированные 1 марта 1941 года. Они были подготовлены на совесть и прояснили многое в действиях противника, которые для нас зачастую оставались загадкой. В частности, почему по ночам предпринимались так изнуряющие нас атаки. Они содержали рекомендации, как организовать в вырытых в снегу убежищах пребывание солдат на открытом воздухе во время сильных морозов, как закаливать лошадей и прогревать моторы, какие перчатки и рукавицы лучше носить, когда надевать меховое обмундирование, как двигаться в заснеженном лесу и строить мосты изо льда. В них имелось описание особенностей поражающего воздействия осколков снарядов в снегу и на льду.

На следующее утро при 30-градусном морозе мы двинулись в обратный путь. Ветер затих, и воздух был удивительно чистым, весело светило солнце. Местность просматривалась на 10 километров и более. Отделяющее нас от расположения роты расстояние мы спокойно преодолели за два часа. В обед мы были уже на месте, где нам выдали новогодний шнапс из расчета одна бутылка на троих человек.

Мороз усиливался, и в конюшне становилось слишком холодно. Упряжь задубела и стала как камень. Ручей, наш источник воды, покрылся полуметровым слоем льда, и у нас стало возникать опасение, как бы он не промерз до самого дна. Мы еще раз попытались проконопатить все щели и окна, заткнуть двери, а конюшню вдобавок обложили навозом вперемешку с сеном.

Но для противника мороз был наилучшим помощником. Он высадился в Феодосии, а под Ленинградом нашим войскам пришлось отойти назад. Как говорили, по собственной инициативе. Под Москвой нам нанесли поражение. В долгих разговорах по вечерам солдаты не переставали ломать себе голову: неужели мы настолько слабы? К тому же увольнение Браухича и события в Африке! А русские, вместо того чтобы слабеть, становились все сильнее. Мы это чувствовали на себе: ночные атаки стали проводиться все чаще, количество артиллерии увеличилось, и русские пушки часто стали вести беспокоящий огонь, добивая до нашего хоздвора.

Всегда, когда солдаты остаются без командования, рождаются самые нелепые слухи. Так было и у нас. Говорили о предстоящих отпусках, о том, что нас перебрасывают в Португалию, о танковых парадах у нас и в России, об отстранении Рунштедта[82], о том, что на переписку с домашними наложен запрет, об ожидаемой весной высадке в Англии, об огромных потерях от мороза, о депрессии, охватившей генеральный штаб из-за поражений в Африке и России.

Все это подтачивало боевой дух солдат! Гитлеровские тирады и речи годились только для гражданского населения Германии. Но когда он взял командование на себя[83], это вызвало сильный дискомфорт в войсках, который ощущали все, вплоть до командира орудия. В конце концов, Гитлер был всего лишь ефрейтором. Неужели он разбирался в военном деле лучше генералов?

– Фюрер разработал и выиграл военную кампанию против генералов. Она была столь же стремительной, как наше продвижение во Франции, – заявил Хюбл.

– Франция! Французы – не русские. Они со страхом выходят в открытое поле и сразу же сдаются, если не чувствуют трехметровый слой бетона у себя над головой.

После отстранения Гальдера, Браухича и Гудериана во главе армии не осталось ни одного человека, который вызывал бы доверие у солдат. Стало складываться мнение, что войсками начали командовать различные подпевалы, действуя в ущерб вооруженным силам. После того как нас послали в русскую зиму без теплой одежды и рукавиц, ожидать можно было чего угодно. Об этом, конечно, в открытую не говорили, только по ночам, когда попарно заступали на пост, втроем в блиндаже, во время игры в тарок или скат, на перекурах в длительных маршах, в минуты паники и в письмах родным и близким. В эти новогодние дни появилась ужасная карикатура, в которой изображалась картина боевых действий в 1960 году с подписью: «Дряхлый фюрер во главе своих войск при переходе через Миссисипи». В эти месяцы и возникла мысль о необходимости устранения существовавшей системы. Она стала распространяться везде, где у людей хватало мужества на это. Но для того чтобы перейти от слов к делу, потребовалось пройти горький путь, полный крови и слез.

В качестве запоздалого новогоднего подарка нам выдали по одной бутылке вина на троих человек. Должно было быть больше, но, как разъяснил нам Фукс, десять бутылок разбилось при доставке.

– Разбились, как же! – хмыкнул Эрхард.

– Вы что-то сказали? – переспросил Фукс, сверля его глазами.

Эрхард буркнул что-то невнятное, а Рюкенштайнер прикрыл рот ладонью.

– Итак, десять бутылок разбилось, – подытожил Фукс.

Вечером к нам постучали, и Хиртлинг открыл дверь. На пороге в своих передниках стояли Наталья и Валя, дрожа от страха.

– Что случилось? – спросил их Хиртлинг.

– Нехорошо, – на ломаном немецком залепетали они. – Шнапс! Мужчины! У вас! О-о!

Окончательно испуганные, девушки, дрожа всем телом, вошли в комнату и просидели на корточках почти до 10 часов, пока Хиртлинг, которому надо было заступать на службу, не проводил несчастных до их хижины.

Он сменил Дзуроляя. Тот пришел весь замерзший и злой, поскольку Хиртлинг рассказал ему о том, что здесь произошло. Понося все и вся, Дзуроляй не переставал причитать:

– О боже! Такое в румынской армии было бы невозможно! Вас бы выгнали, немедленно выгнали с позором…

– Это почему же? – поинтересовался Мюллер, который ничего не знал о нравах, царивших в балканских армиях.

– «Почему же»! – передразнил его Дзуроляй. – И это спрашивает унтер-офицер! Что я слышу? Две женщины пришли добровольно, а их в 10 часов вечера отправили домой во время пересменки между дежурствами! Боюсь, что так мы проиграем войну!

С этими словами Дзуроляй скорчил глубокомысленную гримасу и со стоном завалился на свою койку.

На следующий день фельдфебеля Хюбла, который, как обычно, злился на все и вся в своем отдаленном от всех доме, посетил обер-лейтенант Волиза, представившись новым командиром роты. Хельцл сопровождал его. Какой удар для бедняги! Хельцла откомандировали на офицерские курсы. Новый командир, родом из Силезии, был немногословен. Но уже через несколько дней нормы выдачи шнапса увеличились, и все при раздаче продуктов питания смогли убедиться в своей выгоде от смены руководства.

По вечерам время от времени у железнодорожной насыпи появлялся танковый взвод русских и открывал огонь по нашим позициям. Немецкие самолеты обстреляли двести грузовиков, направлявшихся в сторону фронта.

Мы не были застигнуты врасплох, когда 18 января в 9 часов утра русские начали свое наступление[84]. В течение часа с обеих сторон раздавался грохот артиллерии. Я устроился на верхушке 15-метровой стальной вышки со ступеньками в виде жердочек, откуда открывался великолепный обзор на происходящее. Подобными наблюдательными вышками были обустроены многие русские хозяйства.

Был ясный день, и мороз кусался. Кожу на дувшем с востока ледяном ветру как будто покалывали мелкие иголки. Под его порывами складывалось впечатление, что вышка раскачивается взад и вперед. Горизонт отодвинулся на 20 километров, открывая обзор на белое обледенелое и заснеженное поле, на которое падали голубоватые лучи света, покрывая его словно колокол, спущенный с небес. То тут, то там возникали фиолетовые облачка от выстрелов орудий и серые фонтаны снега от разрывов снарядов.

Одновременная стрельба сотен орудий различного калибра заставляла людей содрогаться от грохота, огня и свиста железных осколков. На фоне спокойных и величественных в своих размерах заснеженных полей вся эта человеческая суета походила на какую-то игру.

Мне хорошо был виден похожий на щетку лесок возле Гавриловки, под мнимой защитой которого теперь лежали убитые и раненые. Я смотрел в окуляр бинокля на холмы, напоминающие холмики от кротов и большие снежные кучи, где проходили позиции 2-го батальона, на черные силуэты хижин и движущиеся вдали крошечные машины. Просматривались бегущие фигурки людей и лошадей. Это был противник. И все эти микроскопические части единого громадного целого несли смерть и разрушение.

За десять минут я почти превратился в сосульку, поэтому спустился вниз и направился в расположение, чтобы согреться.

В 10 часов утра русская пехота начала наступление на Гавриловку и позиции 2-го батальона. Тихий стрекот пулеметов заглушал грохот от выстрелов орудий.

Мы находились в готовности на тот случай, если противнику удастся прорваться, но до этого дело не дошло. На 8 подводах Рюкенштайнер подвозил боеприпасы. Для него это был великий день, так как он стал единственным источником информации. Новости из его уст представляли собой забавный винегрет. Зайдя в помещение, он сразу же снял запотевшие очки и сказал:

– Они идут в атаку толпой. Стаей, говорю я вам. Такого мне еще видеть не доводилось. Снег почернел от людей. Они бросаются вперед, прямо на пули, падают и более не встают.

Ни один не поднялся! Но и у нас убит Кюнер и ранен Херманза. Я привез их с собой. А у иванов нет ни единого укрытия! Такие вот дела! Что вы хотите? Местность-то плоская!

– А к нам сюда они не просочатся?

– К нам? Наши стреляют по всему, что движется. А ты что хотел? Из 200 человек, атаковавших Гавриловку, до села добежали только 40. Остальные остались лежать в снегу. Но всех, конечно, не перебьешь. Как вы думаете, что они сделали?

Рюкенштайнер пытливо огляделся, но мы не отважились гадать о том, что придумали русские.

– Они бросились в наши блиндажи и сразу же принялись есть, пить и прижиматься к печкам. Их офицерам не удавалось вытащить своих солдат наружу. И тут подошел Флорич. Это было сделано вовремя. Он забросал их ручными гранатами и выкурил из нор. Парни лежали друг на друге словно дрова. Кто был убит, кто ранен. Имелись и пьяные. Они нашли и сразу выпили несколько фляжек шнапса. Я сам видел, как один из них лежал поперек раскаленной печи.

– Значит, нам удалось отбить назад блиндажи?

– Конечно, а ты как думал?

– А блиндажи привели в порядок?

– Естественно. Их обложили ледяными блоками.

В обед позади нашей конюшни заняла позиции свежая батарея. Подошли также крупнокалиберные минометы, установленные на трех гусеничных машинах. Чтобы обеспечить безопасность этих батарей, из Гавриловки прибыла пехотная рота.

– Как такое возможно? – удивлялись мы. – Разве вы там не нужны?

– Нужны? Для чего? Они и сами справятся. Иваны настолько твердолобо шли на наш заградительный огонь, что ни один из них не добрался до села.

– Но сорока человекам все же удалось захватить блиндажи первой линии обороны. А это как?

– Что могут представлять собой сорок оголодавших людей? Они просто хотели согреться.

– Какие вы добренькие!

Вечером мимо нас проследовала колонна из 60 военнопленных. Большинство из них были ранены и сидели на повозках Рюкенштайнера. Печальное зрелище. Поскольку пленные несколько дней находились на открытом воздухе, многие имели обморожения конечностей, хотя на них и были надеты толстые ватники, валенки, меховые шапки и рукавицы на двойной подкладке. Грудь они прикрывали наискось завязанными шерстяными шарфами зеленого цвета. На привале, когда им выдали горячий суп, чтобы они могли согреться, пленные рассказали Рюкенштайнеру, что позади наступавших разворачивались пулеметные расчеты, чтобы ни у кого не возникло даже мысли об отступлении. Это было все, что осталось от 200 человек.

На одной из повозок с обмороженными руками и ногами лежал солдат, которому осколком оторвало нижнюю челюсть. Его сопровождала женщина, санитарка с красным крестом на сумке. Было совершенно ясно, что бедняга долго не проживет, и между нами возник спор, стоит ли ему помочь уйти из жизни.

– Но для чего?

– Он едва дышит!

– Его нельзя убивать!

– Если бы кто-нибудь из нас оказался на его месте, он бы его пощадил?

– Врага надо убивать! И точка!

– Только не здесь! – заявил Рюкенштайнер. – Я командую транспортом, мне решать!

С этими словами он дал команду двигаться дальше. После того как пленные были переданы по этапу, Рюкенштайнер загрузил повозки новыми боеприпасами и вернулся в расположение.

Ночью хорошо были слышны хлопки винтовочных выстрелов. Артиллерия молчала. В воздух беспрерывно поднимались осветительные ракеты, освещая призрачным светом позиции переднего края, располагавшиеся в 2 километрах от нас. В 3 часа ночи противник снова поднялся из заснеженных окопов и бросился в атаку. Одна волна сменялась другой, но под нашим заградительным огнем атаки противника захлебывались.

Нас вновь подняли по тревоге. Хозяйственный двор озарился красными отблесками от выстрелов орудий. В Гавриловке пылало несколько домов. У меня онемела левая нога, и я не мог передвигаться. Циппс растер ее какой-то черной мазью и сказал:

– Вчера ты простудился, сидя на вышке. Тебе надо побыть в тепле.

Мне ничего не оставалось, как наблюдать за манипуляциями верной Вали, которая ухаживала за больным Хиртлингом. Ночью он выбежал на улицу в одной рубашке и теперь лежал в постели с температурой. Каждые два часа она потчевала его галетами и горячим черным чаем.

Меня навестил Рюкенштайнер и, как всегда, с порога обрушил на меня целую тираду:

– Перебежчик выдал противнику расположение позиций нашей артиллерии.

– Среди нас оказался перебежчик?

– Иногда встречаются. Это те, кому война по горло надоела.

Затем он принялся рассказывать о том, как один солдат из нашего 2-го батальона подполз к оборудованной вблизи от линии фронта огневой пулеметной точке противника и забросал ее ручными гранатами. Ему удалось подавить ее. Вражеский расчет не подавал признаков жизни. Тогда он решил утащить пулемет с собой в качестве трофея, но получил пулю в грудь. Смельчак отполз назад и умер.

– Завтра вам предстоит сменить наш взвод на позициях 3-го батальона возле Гавриловки, – в заключение сообщил он.

На следующий день моя нога снова начала двигаться.

3-й батальон, который так блестяще оборонялся, располагался в совхозе. А 1-й, у которого был новый комбат Хибер, – в Гавриловке. Наш взвод расквартировался в двух полуразрушенных домах, позади которых стояли орудия. Эрхард остался с возничими и повозками на хоздворе. Первую ночь с нами остался командир 3-го взвода Кальтенбруннер, чтобы ввести Хюбла в курс дела. У нас было три основных направления стрельбы. Соответственно, три главных постоянных ориентира, справа и слева от которых располагались обозначенные на карте цели. Расстояния до них составляли от 800 до 2000 метров. Наш взвод был подключен к общебатальонной телефонной сети, и мы могли разговаривать с каждым блиндажом.

Эти блиндажи образовывали своеобразную дугу восточнее села и были от нас отдалены примерно на 400 метров. Расстояние между блиндажами составляло около 150 метров. Их было 8 штук, и у каждого из них имелось свое название: «Ольга», «Хельга», «Кэт» и т. д. Обычно из бункеров по телефону поступали указания по стрельбе по той или иной цели. Причем командовавшие в них унтер-офицеры очень хорошо разбирались в особенностях постановки задач перед артиллерией и умело корректировали нашу стрельбу. В одном из блиндажей располагался наш собственный пункт наблюдения, но мы использовали его редко, и обычно это помещение пустовало. Но для ведения огня по движущимся и одиночным целям, которые не предусматривались планом стрельбы, оно было необходимо.

Перед блиндажами лежало гладкое, уходящее вдаль заснеженное и обледенелое поле. Далеко впереди, почти у линии горизонта, виднелись крыши домов и верхушки деревьев, находившиеся вне зоны досягаемости наших орудий. Рядом с Гавриловкой на удалении 300 или 400 метров от передней линии наших блиндажей была пологая балка, в которой имел обыкновение сосредотачиваться противник для своих ночных атак. Она не просматривалась с позиций нашей обороны, но подходы от нее многократно перекрывались системой заградительного огня. Когда русские лежали в ней на животе, они оставались для нас невидимыми. Но стоило беднягам поднять вверх ноги и, лежа на спине, постучать ими друг об друга, чтобы хоть как-то согреться, мы замечали движение и начинали стрелять.

Это объясняло, почему среди пленных и перебежчиков всегда обнаруживались люди, имевшие ранения стоп.

– Когда ты ведешь огонь при помощи наблюдателей? – поинтересовался Хюбл у Кальтенбруннера.

– Когда иваны на санях перебрасывают в балку минометы, например. На тех же санях они вывозят оттуда раненых.

– Вы стреляете по раненым?

– Стрельбу приказано вести по всему, что не является немецким.

В утренних сумерках силами до 60 человек русские предприняли очередную атаку из балки.

– Такое происходит ежедневно, – спокойно пояснил Кальтенбруннер. – Под покровом ночи небольшие отряды численностью около 60 человек пробираются в балку, а утром атакуют.

На протяжении всего дня артиллерия обменивалась выстрелами, а мы сидели в холодных погребах. В обед Хюбл, взяв меня в попутчики, отправился на наблюдательный пункт. Мы рассматривали местность, запечатлевая ее особенности. Для нас была важна каждая мелочь, хотя на первый взгляд на плоскости все казалось однообразно белым. Я наводил стереотрубу на все точки, на которые обратили наше внимание пехотные наблюдатели. Мы помечали на карте пути подхода и заснеженные блиндажи противника. Примерно в 500 метрах восточнее нас проходила железная дорога. По ночам со стороны русских по ней подходил так называемый бронепоезд. Ранее такого чуда мне видеть не доводилось. Около домов, находившихся далеко впереди, я разглядел лошадей, машины и фигурки людей. Чувствовалось, что там, как и мы в совхозе, люди ощущали себя в безопасности, поскольку были недосягаемы для наземного оружия.

Затем мы начали пристрелку, чтобы определиться с расстояниями и понять воздействие разрывов на лед и снег. Выпущено было по меньшей мере 200 снарядов. Наша пехота с интересом наблюдала за тем, как наш взвод осуществлял пристрелку в сотне метров от ее позиций. Мы просили указывать нам цели и, к радости пехотинцев, поражали их с трех выстрелов. Многие из них находились на фронте впервые и еще не осознали ту простую истину, что здесь каждый должен стоять за каждого. От них часто можно было слышать такие выражения:

– Мы здесь всего лишь временно, и когда придет час, нас заменят на таких же временщиков.

– Да нет же, – обычно отвечали мы. – С чего вы это взяли? Разве здесь с вами плохо обращаются? Чего-то недодают? Тут всем несладко, но наши командиры выкуривают в день сигарет не больше нашего.

– Правда?

Какое же воспитание они получили у трусов, бездельников и обманщиков, чтобы такое отношение было перенесено ими на жизнь военных!

Поскольку нам приходилось размещаться в развалившихся деревянных избах, то главным предметом наших забот являлась печь. Окна пришлось забить. Люди обматывали ноги различным тряпьем, поскольку теперь нам приходилось часто бывать на открытом воздухе. В батальоне было объявлено о борьбе с холодом.

– Речь идет о шнапсе, – присвистнул Мюллер.

В доме был погреб – вырытая в полу яма глубиной в 2 метра с люком наверху. В нем разместились мясник, мороженщик и никогда не унывающий бывший бродяга. Деловитый Бланк, Дзуроляй и я спали в прихожей вместе с приданным нам Буркхардом, а Хюбл вместе с Фербером и двумя связистами расположился в бывшей гостиной с окном. В другой избе разместился унтер-офицер Мюллер с шестью солдатами.

Перед нашими домами проходила деревенская улица, по другую сторону которой протекал ручей, впадавший в овальный пруд длиной около 200 метров. Из него брал воду совхоз. Он же поил и наших лошадей. Поверхность пруда была покрыта толстым слоем льда, поверх которого лежал снег толщиной около 60 сантиметров. Чернели только проруби, которые приходилось освобождать ото льда топорами. Если в пруд попадал снаряд, то он со странным булькающим звуком начинал скользить под снеговой шапкой. В конце пруда, там, где в него впадал ручей, в мощном кирпичном строении размещался командный пункт батальона.

Повсюду лежал высокий снег. В самом нашем расположении мы проложили тропинки, вдоль которых образовались своеобразные снежные заборы. Это было очень полезно, так как русские снаряды взрывались обычно при ударе о твердую поверхность, и снег служил надежной защитой. На третий день с востока налетела снежная буря, и стало темно как ночью. Снег валил из плотных черных облаков, и на улице не было видно ни зги. Пронизывающий ледяной ветер проникал во все щели. С подветренной стороны навалило огромные сугробы высотой в 3 метра, накрывшие избы и блиндажи. Странно, но пруд снежный ураган почти не тронул.

Отопление в домах было простым. Однако каменные печи требовали море дров, которые мы заготавливали из разрушенных изб, зарослей акаций, железнодорожных шпал и столбов. Дров с одного разрушенного дома хватало всего на две недели.

Темнело быстро, смеркаться начинало уже в 3 часа дня. К этому следует добавить изнуряющую всех рядовых и унтер-офицеров постовую службу. Обычно приходилось час стоять в карауле, затем можно было лечь на высокие нары в душном помещении со спертым воздухом, в котором горели фитили, съедавшие кислорода больше, чем трое мужчин. Когда становилось особенно холодно, время стояния на посту сокращалось до получаса. Во время тревоги – каждую ночь по два, а то и по три раза – все хватали свое обмундирование и снаряжение и, на бегу одеваясь, пулей вылетали наружу, бросаясь к орудиям. Обычно отхода противника назад на исходные позиции приходилось ожидать час, а иногда и два.

Питание было скудным. Дневной рацион состоял из трети буханки хлеба, 30 граммов жира или мармелада. В обед из полевой кухни выдавали айнтопф[85], по утрам и вечерам – бутылку сладкого чая из полевых цветов. Раздача масла, русского чая, не говоря уже о шоколаде, воспринималась как праздник. С сигаретами перебоев не было, 5 штук каждому ежедневно.

Мы навещали знакомых в блиндажах. Эрб, распутный парень со многими отличиями за храбрость, был порученцем у обер-лейтенанта и поймал еврея, который выдавал себя за русского. Командир Эрба сказал:

– Проклятое отродье! Я выведу тебя на чистую воду! Эрб! Выведите его наружу!

– О, господин! – на немецком языке залепетал пленный. – Я украинец.

Немецкий окончательно выдал его. Стало совершенно ясно, что это еврей. Обер-лейтенант сделал новый знак своему порученцу. Эрб схватил мужичонку за шиворот, выволок наружу из блиндажа, дал пинка и пристрелил.

А вот что рассказал санитар 3-го батальона:

– Во время последней атаки, когда противнику временно удалось пробиться к блиндажам, в специально выделенном под лазарет доме я застал шестерых наших солдат, которые перед отходом выкалывали раненым русским глаза и отрезали им языки. После нашей контратаки мы застали их еще живыми, и оберштабсартц[86] приказал сделать им смертельные инъекции.

Не могу не привести рассказ Дзуроляя, который недавно вернулся из госпиталя в Харькове после лечения обмороженной коленки:

– Возле Мерефы, там, где мы продирались через болота, с воздуха высадился партизанский десант[87] и навязал бой тамошнему строительному батальону, чинившему мост. И хотя партизаны в ходе боя были перебиты, им удалось сжечь мост. А в Харькове с обморожениями лежали тысячи немецких солдат. Многие из них во время ампутации конечностей умирали, так как их ослабленный организм не мог перенести наркоза.

Однажды утром русские перебежчики, которые всю ночь пролежали в овраге, привезли с собой на санках тяжелораненого. Наши попытались напоить его чаем, но он закричал от боли. Мы решили проконсультироваться в батальоне о том, что с ним делать дальше и получили ответ:

– Если транспортировке не подлежит – расстрелять.

Тогда фельдфебель Хильдебранд застрелил его со словами:

– Это сорок шестой.

Вернулся солдат нашего полка, которого русские взяли в плен и отправили назад с заданием сделать чертеж оборонительных укреплений. Если он не вернется, то иваны грозились расстрелять его товарища, оставшегося в заложниках. По его словам, позади передовых линий у противника почти нет войсковых частей, а в качестве тягловой силы используются быки. Что будет с этим солдатом? Скорее всего, его ожидает военно-полевой суд. А как поступят русские с его товарищем? Расстреляют? Интересно, о чем думают русские командиры и наши начальники? И как поступать отдельным людям, оказавшимся между подобными жерновами?

Несмотря на частые бои, всяческие неожиданности и напряженные работы по укреплению огневых позиций, нас одолевала скука. Почты не было уже больше недели. Воспоминания призрачных картин прошедших прекрасных времен, которые мы рисовали себе лежа на нарах, способствовали усилению игры воображения, пробуждению новых надежд на будущее и тоски по родине. Перед моими глазами вставал отцовский садик и букетик фиалок на столике под грушей. Я слышал жужжание пчел в гулкой тишине родного края и видел семейные праздники. Возможно, это являлось признаком слабости, которой подвержены люди.

Во время поиска вшей в голову приходили мысли о том, что на войне людей давят словно этих паразитов. И многие, подпадая под воздействие этого наваждения, делают это снова и снова. Взрослые люди напоминают детей: поодиночке – это ангелы, а все вместе – бестии. Во время войны ангелоподобный одиночка растворяется в народной массе, забывая, что он является отдельной личностью со своей ответственностью и совестью.

1 февраля, глядя на календарь, казалось, что скоро следует ожидать весны, но ясные звездные ночи были очень холодными. Я поймал вошь, посадил ее в спичечный коробок и восемь часов держал на морозе в надежде, что холод положит конец ее неистребимости. Утром из коробка, словно крошечная булавочная головка, выпала ее насквозь замершая, превратившаяся в камень тушка. Но, к моей досаде, через два часа она снова ожила. Конечно, вши очень живучие, но можно ли подобным образом относиться к людям и тем более обходиться с ними? Как бы то ни было, к нам снова после лечения вернулся столяр Брайтзаммер, тот, который считал, что вши возникают в результате смешения опилок и мочи.

Однажды чудесным солнечным зимним утром к нам приехал обер-лейтенант Волиза и провел занятие по противодействию шпионажу, излагая основные методические положения, на основе которых офицеры обязаны были проводить со своими подчиненными соответствующие мероприятия.

После занятия он отвел меня в сторону и заявил, что внимательно изучил мое личное дело. Я вопросительно посмотрел на него.

– Как могло получиться, что вы не стали офицером? – спросил обер-лейтенант.

Пришлось поведать ему о его предшественниках, о том, что я не терплю злоупотреблений служебным положением, что не верю в историю с разбитыми бутылками шнапса.

– Я тоже не прочь пропустить стаканчик-другой, – признался он. – Я ведь родом из Верхней Силезии[88].

– А я с Северного моря. У нас не любят горячительные жидкости.

Он понял мою шутку и рассмеялся. Мы вышли на улицу.

Солнце уже стало дарить свое весеннее тепло, и под его лучами было приятно прогуляться до огневой позиции.

– Я должен вам кое-что рассказать, – произнес Волиза, усаживаясь на орудийный лафет. – Пару дней назад на наш хоздвор прибыл обер-лейтенант Флорич и стал искать место для ночлега. Я предложил ему свою вторую комнату. Первый день прошел хорошо, но потом он мне надоел, поскольку говорил только об ударных группах и Рыцарских крестах. Когда я пригласил его выпить бутылочку шнапса, он отказался. С тех пор дверь между нашими комнатами постоянно закрыта.

Я не знал, что ему ответить.

– Мой принцип таков, – продолжил Волиза, – живи сам и давай жить другим. Хельцл стал обер-лейтенантом и назначен командиром 12-й роты. Цанглер руководит ротой выздоравливающих и составляет маршевые батальоны, отправляя людей назад сюда к нам. Это тоже кое-что значит. Тем более что сейчас при формировании на скорую руку подразделений для затыкания дыр используются даже инвалиды.

– Неужели там, в тылу, все так плохо?

– В Харькове русские (подпольщики) повсюду расклеивают листовки. И мы ничего не можем с этим поделать. В настоящее время в наших ротах насчитывается максимум по 60 человек. Но весной из Франции должны прийти свежие дивизии. Однако новый командующий (6-й армией вермахта) Паулюс слишком молод. Он был у Рейхенау начальником штаба 6-й армии.

– Он член партии?

Волиза бросил на меня короткий взгляд и принялся чертить на снегу круги мыском сапога. Через некоторое время он поднял голову и сказал:

– Боюсь, что он верит в партийные идеалы.

– Вы кадровый офицер?

– Нет. Свои лучшие 12 лет жизни я провел дома в семье.

С этими словами он встал и направился в обратный путь. Затем обернулся и сказал:

– Вы зачислены кандидатом в офицеры. Подумайте о военном училище!

Небо на следующее утро было кристально чистым. Стоял лютый мороз. Внезапно перед блиндажом «Ольга» появилась разведывательная группа русских. Каждый винтовочный выстрел наших солдат походил на удар грома. Но поскольку винтовки постоянно клинило, нам было приказано поставить заградительный огонь. После четвертого выстрела снежная пыль, попадавшая на замок орудия, таяла и тут же превращалась в лед. Стрельбу вести стало невозможно. Даже куски плотной материи при таком морозе не могли защитить затворы наших орудий от снежной пыли. Мы раскалили древесный уголь и в ведрах поставили его под лафеты. Какое счастье, что среди нас были умельцы на все руки. Но стрелять больше не потребовалось. Как оказалось, русская разведгруппа отошла назад уже после третьего нашего выстрела.

Пик холода пришелся на начало февраля, а потом под лучами яркого солнца с крыш домов началась капель. Только однажды из необъятной степи налетел ураган, принесший с собой пронизывающий холод. Это случилось как раз накануне того, как с родины пришли посылки с теплыми вещами: дамскими шубками, шалями, мехами, нижним бельем и прочим. Было 14 февраля.

Мне приказали прибыть на хоздвор для участия в плановых учениях. Вечером я уже сидел на софе рядом с больным и насмерть перепуганным Циппсом, слушая его рассказ о безумствах Флорича. По словам Циппса, тот чувствовал себя оскорбленным, когда его роту направили в резерв на наш хоздвор. Он метался из угла в угол и кричал, что в скором времени ему предстоит действовать самостоятельно на правом фланге дивизии, где он сможет вести войну по своему усмотрению. Судьба не заставила себя ждать. В скором времени его направили в бой во главе ударной группы, из которого он не вернулся. С ним погибло еще 20 человек.

– Его поведение походило на действия самоубийцы. Нельзя все помыслы направлять на получение Рыцарского креста.

– А как следует вести себя? – вмешались в разговор другие.

– По-солдатски, ландскнехты… – начал кто-то.

– Грабители и убийцы, – оборвал его Циппс.

– Рыцари-крестоносцы убили в Малой Азии всех евреев, – подлил масла в огонь я. – Они варварски разорили Константинополь, христианский город в те времена.

Циппс откашлялся, помолчал немного и сказал:

– Согласен, мой друг, ими двигали другие аргументы. Это было крещение на крови. Но сегодня уже никто не верит в Бога или в идею. Всеми движет только жажда убийства. Достаточно вспомнить фельдфебеля Хильдебранда, который застрелил раненого. При этом он даже не верил, что бедолага отправится на небо.

Разве Циппс не был прав? Разве вне христианства рай на земле не превращается в рабскую жизнь? Если вера не стоит более за моралью и аморальным, то она становится бессмысленной. Это наблюдалось и в России, и у национал-социалистов при опущении всех на уровень масс.

– От совести не осталось и следа, – заявил Циппс. – Мы опустились на самое дно.

– Тогда за этим будет только подъем, – ответил я.

– Если мы не погибнем, то да.

– Сегодня грабителями и убийцами у нас на родине являются почтовые делопроизводители, крестьяне, рабочие-металлисты, врачи и прочие добропорядочные граждане. Они качают в колыбельках своих детей и не переносят вида крови.

– Они не выдерживают искушения соблазнами, – продолжал гнуть свое Циппс. – Разве расстрел раненого не является искушением? Ведь его совершенно спокойно можно было оставить в живых и попытаться отправить в тыл. Мы не раз делали это. Я уверен, что среди русских тоже есть люди, которые пытаются спасти наших раненых. Но многие не выдерживают испытание искушением. Они потеряли бдительность и не замечают, что им дается право выбора. Это значит, что надо молиться и быть бдительными, чтобы не впасть в искушение, ибо в Писании сказано: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне». (Матф., 25: 40). Ведь это так просто! Люди не понимают, что история творится в нас самих, что она не является силой, привнесенной извне. Она является ответом на вопрос, который должен задать себе каждый: ведет это меня к спасению или бросает в обитель зла?

На этот раз мы с Циппсом хорошо понимали друг друга. На следующее утро я вновь отправился в Гавриловку, а ночью нас четыре раза поднимали по тревоге. Мое орудие сделало 203 выстрела. Около 200 русских, сосредоточившись в овраге, попытались тремя группами окружить село. Они залегли было под нашим огнем, но внезапно их рота численностью до 60 человек прорвалась к середине села и закрепилась в развалинах дома в 30 метрах от нас. Мы забросали их ручными гранатами. Дом загорелся, и солдаты были готовы схватиться в штыковую. Тут подошли наши роты, потеряв 15 человек. Потери же противника составили 35 человек убитыми, и еще 15 человек были взяты в плен. Их группа проследовала мимо нашего расположения. Один из пленных сказал, что их расстреляли бы свои же, если они вернулись бы без победного результата. На них были надеты полушубки и меховые шапки, но чувствовалось, что они промерзли насквозь. И еще мы узнали, что у них в роте служили и женщины для работы на кухне и оказания санитарной помощи.

В течение всего последующего дня к нам из оврага приползали раненые. Мы угощали их горячим чаем, сигаретами и на кухонной подводе отправляли в тыл.

Дни стояли солнечные, но по ночам все еще ударял мороз. Снег таял медленно. Нашу безопасность обеспечивали десантные подразделения, выброшенные вдали справа от наших позиций. Известие о воздушных десантах вызвало тревожные мысли. А что, если противник начнет стрелять по болтающимся в воздухе беззащитным людям? Ведь солдатами они станут только тогда, когда их ноги коснутся твердой почвы. Мы долго размышляли над этим вопросом и пришли к выводу, что раньше десантникам наверняка дали бы возможность опуститься на землю и изготовить к бою пулеметы, но сегодня парашютистов убивают еще в воздухе.

Вечером у меня поднялась температура. Предположительно грипп. Я мучился от головных болей и целый день провалялся в постели, поскольку был слишком слаб, хотя при положении сидя и стоя температура спадала. Но стоило кому-нибудь прикоснуться ко мне, как меня опоясывала боль, проникая до кончиков волос. Прослышав про мою болезнь, пришел Хюбл, с которым мы недавно поссорились из-за того, что я поддел его, заявив, что он завидует старым фельдфебелям, ставшим офицерами. Мы поговорили и помирились.

23 февраля, в день Красной армии, мы ожидали, что противник предпримет нечто грандиозное, но были приятно разочарованы, когда вечером с песнями и громкой болтовней перед нашими блиндажами возникло 15 пьяных в стельку русских. Наши через рупоры обещали им свободу, хлеб, шнапс и сигареты, если они перейдут к нам. Потом разведчики доложили, что они, протрезвев, отошли назад к железнодорожной линии и открыли огонь. Дал о себе знать и бронепоезд.

Вечером командиру батальона капитану Хюберу вручили Рыцарский крест. Оказывается, наш батальон неожиданно для всех занял первое место в дивизии, хотя все считали, что он ни на что не годен. Но надо признать, Хюбер управлял своими подразделениями железной рукой, и это чувствовалось по тому, как он разговаривал по телефону. Капитан всегда был прав, спокоен и в приподнятом настроении.

– Представляю, как разочарован капитан Мэдер, – заметил Хюбл, – ведь он считался первым претендентом на получение Рыцарского креста.

– Такое часто случается в армии. Ты считаешь, что заслужил награду, а орден получает другой.

– При этом следует отметить, что мы прибыли сюда всего за два дня до решительных боев, и Хюбер, если так можно выразиться, снял сливки, взбитые Мэдером, получив от него хорошо подготовленные позиции.

– Наберитесь терпения, – встрял Мюллер. – Справедливость восторжествует. Нас всех ожидает крест – за доблесть.

Все рассмеялись.

– Нам надо поздравить комбата, – заметил Хюбл.

Он очень не любил покидать свой дом, но, поразмышляв, все-таки решил отправиться вместе со мной на командный пункт батальона. Мы поздравили господина капитана, пожали ему руку и получили от него изрядное количество шнапса, а также ящик сигарет для взвода.

– Глядите! – встретили нас сослуживцы. – Игра стоила свеч!

Через три дня температура и головокружение прошли сами собой, но голова при малейшем к ней прикосновении все еще продолжала болеть.

– Похоже на отравление, – заявил батальонный врач, к которому я обратился.

Под глазами у меня были черные круги, но вшам моя температура не понравилась, и они пропали.

Пришли нерадостные известия о судьбе Флорича, которого вместе с его людьми нашли в поле раздетого и исколотого штыками.

В первых числах марта огонь русской артиллерии снова усилился. Один снаряд попал в наш дом, пробив жестяную крышу, словно газетную бумагу, и разворотив двери. В это время мы лежали на нарах, да к тому же у меня разболелся зуб, добавив страданий к мукам голода. Я все еще не отваживался есть, помня о пережитом отравлении. Пойти к зубному врачу у меня не было сил.

От попадания снаряда с чердака посыпался мелкий мусор, и комнату заволокло пылью. Мы чуть было не задохнулись. Стало темно. Послышались крики. Я вскочил и стал себя ощупывать. Вроде бы цел, не ранен. В полутора метрах над моей головой в стене виднелась большая дыра. Снаряд, пробив перекрытие и стену, вылетел во двор и там взорвался, ранив часового в ногу.

Я стал звать товарищей по именам. Когда пыль осела, все были на ногах. Тут к нам ворвался Хюбл и заорал:

– С меня хватит! Немедленно приступить к сооружению нормального бункера!

Огонь противника был силен, но страх еще сильнее. Весь день мы провели под домом в сыром подвале, а ночью принялись сооружать из него настоящую крепость, потеряв при этом много места. Теперь в нем могла спать только часть нашей команды. Затем перенесли дверь в доме на безопасную сторону.

Сильный артиллерийский огонь неожиданно для всех привел и к положительным результатам. Разрывы снарядов открыли часть буртов с запасами овощей, которые раньше нам найти не удавалось. Каждую ночь по три часа мы, стоя в снегу, раскапывали их, орудуя кирками и лопатами, чтобы отрыть картофель, свеклу и кочаны капусты, которые шли на столь необходимый корм для лошадей. Пришла колонна машин, и к извлечению съестных сокровищ присоединилась чуть ли не половина батальона. В следующие дни пошел снег и дал нам возможность проводить работы и транспортировку добытого в светлое время. Копать твердую как камень, промерзшую на 60 сантиметров вглубь землю с помощью нашего слабенького шанцевого инструмента было не просто.

В эти дни русским удалось прорвать линию обороны справа и слева от нас. Судя по всему, они хотели создать мощный плацдарм для дальнейшего наступления. После обеда и вечером по нас велся шквальный минометный огонь. 3-й батальон был срочно переброшен по железной дороге на подмогу соседнему полку. Наша артиллерия развернула свои орудия в другую сторону, чтобы обеспечить огневую поддержку их контрудару. По данным разведгрупп, перед нами частей противника почти не было.

Порывы ледяного северного ветра не позволяли более сохранять тепло в полуразрушенном доме. Поэтому мы были только рады, когда в воскресенье 16 марта поступил приказ оставить позиции. Нам предстояло принять участие в весенней битве под Харьковом и деблокировать роты, состоявшие сплошь из пекарей и мясников. Это было все, что могли послать высокие штабы на фронт под Харьков.

Констанцер, считавшийся специалистом по забою свиней, попытался перевестись на кухню. Я взглянул в его уродливое лицо и ехидно спросил:

– Что, испугался?

Тогда, чтобы доказать свое бесстрашие, Констанцер схватил забравшуюся в его фляжку живую мышь, откусил ей голову и выплюнул.

Глава 6
Весеннее пробуждение в Бабке

Была темная ночь, и только звезды сияли на небосклоне холодным светом. Где-то лаяла собака. Мы собирали свои вещи, связывали узлы и паковали чемоданы. На улице уже стояли подводы, каждая из которых была запряжена двумя лошадьми. Дорога предстояла нелегкая.

– Мюллер, не забудь сковородки! – крикнул кто-то.

– А конину брать?

– Конечно! Кто знает, что мы завтра будем есть?

– Не забудьте кирки и лопаты, топоры, шанцевый инструмент! Эрхард, проверьте, все ли агрегаты загружены? – раздался голос Хюбла, стоявшего в стороне и угрюмо наблюдавшего за нашей суетой. – И не гремите так! Кто тут возничий? А, Коглер! Вы же самый рассудительный из всех!

– Так точно, господин фельдфебель! – Коглер был как всегда спокоен, что объяснялось его крестьянскими корнями.

– Где это видано? Покидать позицию посреди ночи! Куда мы направляемся, господин унтер-офицер?

– А кто его знает? Известно только о боях в лесу и что русские стоят под Харьковом. Слышите выстрелы?

В ночи до нас доносился шум отдаленного боя.

– Этого нам только не хватало – воевать в заснеженном лесу вместе с тяжелыми повозками, по 30 центнеров каждая. Да еще с впряженными в них четырьмя упряжками. Не смешите меня!

– Да-а-а…

Наконец мы тронулись в путь, прицепив орудия к повозкам, груженным по самую завязку. Люди тоже были упакованы по-максимому и только постанывали под тяжестью одеял и оружия, идя след в след друг за другом. Замыкали колонну Хюбл и Мюллер.

– Не растягиваться! Не хватало мне еще собирать вас!

Через полчаса, миновав совхоз, мы были уже в расположении роты. Я толкнул дверь в дом, в котором располагался Фойгт. Он сидел за столом и читал какую-то книгу.

– Продрог? Заходи! – заметив меня, приветливо сказал он. – Садись! Шванда! Сообрази нам чаю! Хотя нет. Принеси шнапсу! Видишь, ко мне гость из Гавриловки пожаловал. – И, уже обращаясь ко мне, спросил: – Пропустишь рюмочку?

– Благодарю, с удовольствием, господин штабсбешлагмайстер. А что случилось?

– Плохо дело, дружище. Слева от нас через Северский Донец переправились 400 русских и просочились в лес. Хотят отрезать Чугуев, наступая в направлении Харькова. А там роты укомплектованы сплошь пекарями и мясниками.

– Желаю им удачи.

– Я тоже, но они долго не продержатся. Приказано им помочь.

– Туда будет направлена вся рота?

– Никто толком ничего не знает, мой мальчик. Еще рюмочку? Шванда! Налей нам!

Я проспал три или четыре часа в теплом доме Фойгта. Потом меня разбудили. Все было уже упаковано и погружено на повозки. Нам надо было забрать с собой все, вплоть до мелочей. Это означало, что назад сюда мы уже не вернемся. Мы двинулись в путь через леса, чтобы присоединиться к 3-му батальону. От Кальтенбруннера пришло короткое сообщение, что долго они не продержатся.

В 8 часов утра выглянуло солнце. Ветер стих, и справа от железной дороги все отчетливее становились слышны звуки боя. До него было не менее двух часов пути, но в утренней тишине казалось, что он идет всего в 100 метрах от нас. Рота двигалась, соблюдая повышенную дистанцию между повозками. Со стороны колонна имела необычный вид: половина повозок была на санях, а другая – на колесах. Орудия были установлены на салазки, за ними следовали повозки с боеприпасами и багажом на грубосколоченных санях, потом телеги и повозки на колесах.

Был яркий солнечный день, и на белом фоне заснеженной местности нашу роту мог расстрелять один-единственный самолет, перебив лошадей словно зайцев.

Но все обошлось, и в 2 часа пополудни после непрерывного марша мы прибыли в Чугуев. От лошадей шел пар. Нас разместили всех вместе в одной большой новой казарме, но очень холодной – с выбитыми окнами и дверями. Марш достался нам тяжело, поскольку мы уже отвыкли от передвижений в колонне.

Лошадям дали овса, сладкого и золотистого на цвет, и они с явным удовольствием принялись жевать его. Город выглядел чудесно. Снег искрился под лучами яркого солнца, сиявшего на голубом с металлическим отливом небе. Мы позволили себе немного отдохнуть и, растянувшись на койках, лениво почесывались.

На следующий день с наступлением сумерек мы вместе с первым батальоном двинулись дальше. Было 4 часа дня 17 марта. Нам надлежало проехать по огороженной метровыми сугробами дороге в сторону Харькова 11 километров. На разъезде наша рота пропустила два встречных грузовика. Мы вместе с Эрхардом и Хюблом пошли вперед, усталые, но в приподнятом настроении. Эрхард постоянно острил. Обычно хмурый Хюбл ухмылялся и даже смеялся в ответ на его шутки.

Показались похожие на башни высотные дома. Это был Харьков. Не доходя до него, мы свернули с дороги, повернули направо и в 19:30 прибыли в Каменную Яругу – село с хорошими домами и взволнованными жителями. Русские были недалеко.

Повозки пришлось оставить на подходе к деревне в низине возле ручья. Мы распрягли лошадей, оседлали их и стали подниматься по склону к селу, но сбились с пути. Так и двигались по снегу, доходившему лошадям по грудь, пока не нашли правильную дорогу.

На улицах села было темно хоть глаз выколи. Свет зажигать не полагалось. Население встретило нас испуганно, но дружелюбно. Наконец-то мы были в тепле. Эрхард приготовил какао, которое показалось особенно вкусным. А в углу комнаты, в которой нас определили на постой, стояла кровать. На таком чудесном ложе мне не доводилось отдыхать вот уже полгода. Места в ней было только для двоих, и мне, Эрхарду и Мюллеру пришлось бросать жребий, кто будет спать на деревянном полу. Он выпал Эрхарду, а я, намерзшись и продолжая дрожать, завалился на мягкую перину и мгновенно провалился в глубокий и сладкий сон.

Через два часа послышался топот и громкий голос Хюбла, который, проклиная все на свете, разыскивал нас. Неужели никто не знал, где мы расположились?

– Немедленно на улицу! – крикнул он. – Взвод уже готов к маршу. Ждут только вас!

Но это было преувеличением. Заспанные Микш, Каргл и Коглер, спотыкаясь на ходу, еще только вели лошадей под уздцы.

– Лошади не кормлены! Как так можно? – возмущались они. – Там наверху с ума все посходили, что ли?

Батальон уже вытянулся в маршевую колонну. Повсюду слышались возгласы:

– Что случилось? Знает кто-нибудь?

– Все деревни вплоть до Харькова наводнены противником.

Мы вытащили повозки из низины и покинули село. Пошел снег, и в темноте различались только крупные белые снежные хлопья. При такой плохой видимости невозможно было рассмотреть даже хвост впереди идущей лошади.

– Ты куда прешь? – раздавалось вокруг. – Это не дорога! Будь внимательнее!

Повозки тряслись на неровностях деревенской дороги. Вдруг послышался окрик регулировщика:

– Внимание! Впереди ухабы глубиной до полуметра!

Марш продолжался безостановочно, проходил час за часом.

– Когда же это закончится? – спрашивали мы друг друга, тем более что продвижения вперед практически не было. Наш взвод постоянно наталкивался на какие-то подразделения, шедшие в том же направлении.

– Вы кто? – спрашивали мы, а в ответ – тишина. – Да кто вы? Ответьте же!

– 8-я рота, – наконец послышался ответ.

Солдаты спали на ходу, спотыкались, падали, опять поднимались и шли дальше. Ручные гранаты, прикрепленные к поясным ремням, бряцали о котелки.

– Соблюдать тишину! – время от времени прикрикивали командиры. – Всем перевесить котелки на спину! Не курить! Передать по колонне дальше!

– Перевесить котелки на спину! Не курить! Передать дальше!

Люди пытались прятать сигареты в кулак, но это не помогало согреться. Было минус 15 градусов.

– Нормальных перчаток нет! Курить нельзя! Когда еще увидим кровать?

– Какая рота?

– 8-я.

– 8-я? Что вы здесь делаете? Вам следует быть с 1-м батальоном!

Это был майор Вассер, командир 2-го батальона. Его маленький «опель» тянула упряжка лошадей.

– Рота стой!

– Сто-о-ой!

– Тише! Чего вы так кричите? Пропустите артиллерийский взвод!

Люди, освобождая дорогу, посторонились и бросились в высокие белоснежные сугробы. Теперь они могли скрытно покурить и перекусить. Заскрипели отвинчиваемые крышки фляжек. Мы с трудом проехали на своих санях мимо роты вперед.

Спереди никого не было. Неужели отстали? А где же 1-й батальон? Он должен быть впереди.

– Отыщите следы! – приказал мне Хюбл. – Идите первыми. Они не могли уйти далеко. Следуйте прямо по дороге. Я вместе с Фербером и Бланком на санях поеду вперед, а вы двигайтесь самостоятельно, пока не состыкуетесь с батальоном или не наткнетесь на нас. Все ясно?

– Так точно! – гаркнул я и повторил приказ.

Хюбл тронул с места и вскоре в темноте пропал из виду, проглоченный снегом.

Я шел первым, а позади меня шагал Эрхард. Мне с большим трудом удавалось находить дорогу, и тут след оборвался. Произошло то, что казалось маловероятным. В сгустившейся темноте на белом снегу следы ног исчезли. Мы стали терять надежду отыскать наших.

– Не стоит отчаиваться, – заявил Мюллер. – Сейчас начнется рассвет.

Природа словно услышала его. Ночь собрала все свои силы, и темнота на короткое время сгустилась еще больше. Через десять минут на востоке посветлело, и мы почти физически почувствовали зарождение нового дня. Слабые серые сумерки становили все светлее и светлее.

В половине шестого стало совсем светло, и мы увидели прямо перед собой какое-то село. Я решил, что нам следует идти в него, и не ошибся. На снегу вновь стали видны следы, а вскоре появились и солдаты 1-го батальона, выстроившиеся возле полевой кухни за утренним кофе. Слева в низине ползали четыре русских танка, уворачиваясь от выстрелов противотанковых орудий. Они перебирались от одного укрытия к другому, используя складки местности, которая здесь была сплошь покрыта овражками и балками, поросшими кустарником, акациями и группами деревьев, торчавшими, словно щетки, из метрового слоя снега. На противоположной стороне низины располагались прибывшие в Харьков из резерва храбро сражавшиеся пекари и повара, понесшие большие потери. Теперь, увидев, что мы отогнали надвигавшиеся на них танки, они радостно приветствовали нас, махая разными полотнищами.

Через час мы заняли огневые позиции перед вытянувшимся вдоль дороги селом. Хюбл руководил огнем наших орудий. От выстрелов в долине речки Великая Бабка[89] сотрясалась земля. Стрельба велась по лесу на противоположном берегу реки, в котором закрепился противник. Это был тот самый лес, в центре которого, в 6 километрах от нас, лежало село Великая Бабка, где проходили позиции 3-го батальона.

2-я рота выдвинулась для прорыва, но не смогла продраться через болота и заросли кустарника. Переждав ночь среди деревьев, она двинулась дальше, растрачивая с каждым шагом свой боезапас. 5-я рота, шедшая ей на подмогу, была остановлена разливом реки, так как стояла уже середина марта и под уже жаркими лучами солнца снег начал обильно таять.

Мы уселись позади дома, прислонившись спиной к бревнам, и под теплыми солнечными лучами и журчание ручь ев стали задремывать, задавая себе один и тот же вопрос: неужели пришла весна? Я сказал Эрхарду, что близится мой день рождения – 29 марта.

Интересно, что в это время происходило в лесах? Мы праздно болтались по селу, а в это время кто-то на салазках доставлял солдатам впереди нас хлеб и боеприпасы, поскольку самолеты промахивались, сбрасывая груз над островками леса, где были позиции наших подразделений.

– Экспедиции по джунглям вместе с орудиями невозможны! – ликовал Кальтенбруннер. – Так и так нам придется оставаться здесь!

Мы сами с содроганием думали о такой перспективе и в тиши молились, чтобы Всевышний избавил нас от этого.

– Молись не молись, – заявил Эрхард, – но так долго продолжаться не может. Уже завтра мы будем лежать по уши в грязи, а кто-то – развлекаться с девицами.

Его не оставляли мысли о том, что ему надо найти себе девушку, хотя в России с ее нравами в отличие от легкомысленной Польши сделать это было не просто. Тут появился Хан в полушубке. В его коричневые лакированные сани были впряжены две упряжки.

– Садись! – крикнул он мне. – Я еду охотиться на кур.

Я удивился сначала внешнему виду саней, затем самому предложению и, усаживаясь рядом с ним, заметил:

– Совсем как в феодальные времена. Ты считаешь, что так будет для нас лучше?

Охота Хана заключалась в том, что он поехал на окраину села и заставил каждую крестьянку продать ему курицу за две марки.

– Но куры стоят намного дороже, – заметил я.

– Для России достаточно. Не надо излишне баловать людей.

Как и все швабы, он был несколько скуповат.

– Хан, ты ведь вегетарианец.

– Точно, – рассмеялся он. – Но птица – это не мясо, а дичь.

Признаться, его ответ меня несколько озадачил. Назад мы вернулись с десятью курами, из которых три он продал мне. Вечером они были зажарены. Хозяйка дома по этому случаю даже угостила нас кисловатым на вкус черносливом. Еще бы, ведь днем мы сгрузили у нее во дворе целые санки дров.

Ночью нас разбудил страшный грохот. Это обрушилась верхушка дымовой трубы на крыше. Хозяйка была безутешна. Мы чувствовали себя виноватыми, поскольку понимали, что обрушение явилось следствием нашей излишне интенсивной топки печи. Глина ее кирпичной кладки не выдержала нагрузки. Без лишних слов Фербер принялся за работу, и скоро печь стала как новенькая. Хозяйка осмотрела критическим взглядом печь, а потом заметила, что ремонт был произведен мастером.

– Добре! – громко похвалила она.

– Мы и не на такое способны! – воскликнул Эрхард, обнимая хозяйку. – Ты сама можешь в этом убедиться!

– Будет глупо уходить отсюда, – заявил Кальтенбруннер. – Скоро пойдут дожди и дороги развезет. Опять придется топать по уши в грязи. А тут так тепло и сухо.

Мы получили довольствие на 20 дней вперед. Похоже, что и у нас начальство поумнело до того, чтобы запретить езду по дорогам во время весенней распутицы, как это было принято и осуществлялось в России с давних времен.

– А зачем уходить? – откликнулся Мюллер. – В такую погоду иваны тоже крепко завязнут. Харьков назад они не отобьют.

В это время мы сидели в доме и занимались дележом продовольствия. Поскольку все измерялось в граммах, нам бы очень пригодились почтовые весы. Эрхард аккуратно разрезал комочки масла на маленькие равные порции.

– Тебе легко говорить, – заявил он. – Днем снегопады сменяются оттепелью, а по ночам подмораживает. Иваны хорошо знают, как использовать эти погодные особенности. Вчера вечером 1-й батальон едва вырвался из котла, который устроили ему русские в лесу.

– Вот и отлично! – воскликнул Мюллер. – Завтра к вечеру они вернутся.

– Будем надеяться, – поддержал его Эрхард и добавил: – Помоги нам Боже!

Я резал хлеб на равные кусочки. Каждый получал по две трети буханки.

– Как вы думаете, – спросил Мюллер, – стоит ли делить конину?

– Зачем сырую? – ответил Эрхард. – Я думаю, сначала мы ее зажарим, а потом разделим.

Мы привыкли помногу есть, что является бедой для каждого солдата, когда он переходит на умеренное питание. Желудок растягивается и требует гораздо больше пищи, чем необходимо для насыщения. Теперь, чтобы прокормить наш взвод, насчитывавший 30 человек, мы забивали по одной крестьянской лошади в неделю.

Село называлось Зарожное. Оно располагалось вдоль двух параллельных улиц, переходивших в долине в главную дорогу. Здесь удобно расположилась наша рота. Крюгер, родом из Силезии, помощник кузнеца по ковке подков нашего взвода, каждый вечер пропадал в расположении обоза, где царило веселье: там устраивали танцы и пели песни под аккомпанемент гитары и балалайки. Перед искушением не смог устоять даже набожный Циппс, который отправлялся туда в сопровождении нового унтер-офицера доктора права Бернгарда из Вены. Они приглашали сельских прелестниц и танцевали до упаду. Если верить Крюгеру, все проходило благопристойно и к всеобщему удовольствию.

Кальтенбруннер в боях за Великую Бабку потерял почти весь свой взвод, и мой взвод, за исключением меня, был послан ему на смену. Хюбл приказал мне остаться, чтобы присматривать за возничими и лошадьми, организовывать снабжение и связь. Он не хотел доверить хозяйство взвода, лошадей и повозки гауптфельдфебелю. Взвод тронулся в путь 2 апреля в 5 часов утра, а в 10 часов прибыл Кальтенбруннер. Как старый солдат австрийской армии, он не переносил, когда честь и слава доставалась пруссакам.

– Это было просто немыслимо! – восклицал Кальтенбруннер. – Продираться вместе с лошадьми и орудиями по глубокому снегу в лесу! Посмотри, что стало с лошадьми!

Его оставшиеся в живых люди походили на изможденных стариков. Это были в основном горнорабочие и крестьяне из Силезии, составлявшие основу бывшего цанглерского взвода. Я видел их всего один раз два года назад во Франции, когда они в течение десяти дней пьянствовали в том же самом погребке, где перепил вина мой приятель Лазарь, о котором уже шла речь раньше.

Я со своими поехал в обоз и расположился в доме с колодцем в комнатах с видом на «партизанскую лощину», где до сих пор стояли два подбитых танка.

Дом с жестяной зеленой крышей был великолепен, самый лучший в селе. Гордостью семьи являлись настенные часы с маятником. У хозяина с негнущейся рукой был сынишка 16 лет, который умел играть на балалайке, и дочка Маруся с искривленными рахитом ногами и добрыми голубыми глазами. В ее руке сидел осколок от разорвавшейся бомбы. Село было отбито нами назад всего за несколько дней до моего появления в доме. А вот Великую Бабку мы вернули себе только сегодня.

Циппс на днях осторожно, предварительно обработав рану септиком, вытащил осколок и теперь каждое утро, аккуратно поддерживая девочку под локоток, чтобы она не поскользнулась на улице, обходя ручьи талой воды, сопровождал ее к доктору на перевязку. По возвращении она гордо демонстрировала отцу сверкающую белизной марлевую повязку, а тот с улыбкой целовал ее.

Девочка показала свою руку и мне. Циппс намазал ее какой-то темно-зеленой мазью, и рана быстро заживала. Запах мази показался мне знакомым.

– Ты что, решил лечить ее мазью для лошадей, посоветовавшись с ветеринаром? – спросил я Циппса, который размещался в одной комнате с Крюгером, нашим лошадиным доктором.

– Да, – ответил он и посмотрел на меня своими всегда готовыми расплакаться глазами. – И лечение, как видишь, проходит успешно. Выбор мазей у меня невелик. Поэтому я намазал русскую мазью от пролежней, которая творит чудеса. Здесь вообще много эвакуированных из прифронтовой зоны с ужасными болезнями и ранами, – продолжил он. – Мне хочется как-то помочь им.

На второй день ко мне переехал новый унтер-офицер. Я слышал о Бернгарде много разных странностей. В частности, что он юрист, страдает косоглазием и посещает вечеринки в кузне. Теперь этот чудак стоял в моей комнате, довольно большом помещении с деревянными полами и тремя тщательно заклеенными бумажными полосками окнами. В углу была большая печь, перед которой размещалась моя кровать. Рядом стояли стол и стул. Вдоль двух стен располагались деревянные скамейки. На полу посередине комнаты лежал коврик ручной работы. Здесь, как нигде раньше, было очень уютно. Я никак не мог понять, почему Фукс отдал в мое персональное распоряжение такое шикарное помещение. Бернгард прояснил ситуацию:

– Эта комната девушки. Когда они пришли осмотреться, она болела, а там, – унтер-офицер жестом показал на другие дома, – все кошечки были здоровыми.

– Ага, – дошло до меня, – значит, Маруся помешала господам забрать это помещение для себя. Правильно?

– Точно, – отозвался Бернгард. – И еще кое-что. Мужчина, который сопроводил меня к тебе, это комиссар.

– Что ты сказал? – Я тоже перешел на диалект, на котором говорил мой новый сосед.

– А то, что этот тип, – Бернгард жестом указал на хозяина дома, который стоял у стенки и молча улыбался, не понимая ни слова из того, о чем мы говорили, – комиссар.

– С чего ты взял?

– Он был в колхозе вроде надсмотрщика, – пояснил Бернгард, – и заседал в местном совете. Ты думаешь, я не заметил уровень его благосостояния?

Я только пожал плечами в ответ, так как не понимал, к чему клонит Бернгард.

– Меня такие дела не касаются, – продолжил он, – я не нацист, но признаю, что этот человек мне не нравится. От него исходит какой-то странный запашок.

Произнося это, Бернгард смотрел на верхнюю часть левой стенки комнаты под углом в 45 градусов.

– Ты куда смотришь?

– Как куда? На тебя!

– Понятно, – ответил я, удивляясь степени его косоглазия. Ведь мне казалось, что он совсем не глядит на меня. – Скажи, Бернгард, ты ведь у нас академик, и говорят, что ты к тому же являешься кандидатом в офицеры.

– Верно. И что с того? – Он снял очки и наклонился над столом, словно отыскивая крошки хлеба.

– Чего ты там рассматриваешь? – Меня вновь ввело в заблуждение его косоглазие.

– Где «там»? Я смотрю прямо на тебя.

– Сколько лет ты уже ходишь в унтер-офицерах?

– Три года.

– А сколько времени являешься кандидатом в офицеры?

– Четыре года.

Мое любопытство было почти удовлетворено, оставалось только узнать, что он имел в виду под словом «кошечки».

– Все просто, – стал пояснять Бернгард. – Господа из обоза, начиная от фельдфебеля и кончая последним санитаром, хотели расположиться в таком доме, где проживают красивые девицы.

– А где ты размещался до того, как пришел ко мне?

– У кузнеца Крюгера.

Бернгард хорошо разбирался в знахарстве, мог лечить и лошадей, и людей. Видимо, поэтому ему было предложено занять этот дом, но он не решался жить здесь один бок о бок с большевиком и очень обрадовался, когда узнал, что тут поселился я, поскольку он считал меня порядочным человеком. Со мной, по его словам, он чувствовал себя гораздо лучше, чем с кузнецом, от которого несло дымом, как от вулкана, или с каким либо Асклепием[90].

Мне повстречался самый странный солдат германского вермахта. Фронтовой опыт Бернгард получил во время службы в финском маршевом батальоне, и он любил рассказывать о диких боевых нравах финнов. В частности, о том, как они одним махом ножом вырезали кадык противнику и брали его в качестве трофея, чтобы потом похвастаться им по возвращении домой. У него самого в багаже хранился такой специальный нож. По его словам, он даже видел, как русское воздушно-десантное подразделение превратилось в лед, пока летело до земли после высадки из самолета.

Бернгард страдал не только косоглазием. Он еще и плохо слышал. Его военная служба началась еще в австрийской армии, и кандидатом в офицеры он стал, скорее всего, по протекции. Бернгард ничем себя не проявил на фронте и переходил из одной части в другую. В Финляндии он, возможно, подхватил какую-нибудь болезнь, иначе любая военно-врачебная комиссия с подобными расстройствами зрения и слуха ранее признала бы его негодным для армейской службы. Отец у него в прошлом занимал большой пост на государственной службе и сейчас был на пенсии. Бернгард называл его не иначе как «мой папа», делая ударение на первом слоге слова «папа». Этот папа научил своего сына австрийскому варианту игры в тарок, где играют большими красивыми картами. Карты были у него с собой, и иногда в свободные апрельские вечера он учил меня особенностям игры по-австрийски. Я преуспел в некоторых премудростях, но по-настоящему играть так и не научился, поскольку мы «шуршали», по образному выражению Бернгарда, вдвоем. То была игра, наполненная наивным очарованием, напоминавшая игру в шестьдесят шесть[91].

Бернгард был в обучении неутомим. И если был на земле человек, который полностью отдавал себя педагогике, то это был он. Человек, который верил, что людей можно исправить рассудительностью. Такому наивному убеждению соответствовала и литература, которую он читал. То были книги для детей, прочтенные мною, когда я был еще маленьким мальчиком: романы Иоханны Спири[92] и им подобные. С огромным воодушевлением он вспоминал о времени, проведенном в молодежных лагерях, где вместе с молодыми англичанами, швейцарцами, французами, итальянцами и американцами его приобщали к принципам морали и демократии.

Я как-то поинтересовался о том, что сказали бы его друзья детства, если бы увидели своего приятеля в качестве кандидата в офицеры гитлеровской армии.

– Им хорошо известно, что я – австриец, а следовательно, что меня обязательно забрали бы в эту армию.

– Разве ты не стал солдатом добровольно?

– Да, но в австрийской армии, а это нечто другое.

Я не удержался и поинтересовался, получал ли он там повышения в звании.

– Там я давно уже был бы капитаном, – заявил Бернгард.

На этом мне, чтобы не обидеть соседа по комнате, пришлось прервать беседу.

Мы с ним много читали. В доме я нашел томик Пушкина, стихи и рассказы на русском языке. Томик принадлежал Марусе, и по моей просьбе она очень выразительно прочитала мне несколько стихотворений. Я не понял ни слова, но их благозвучие поразило мое ухо. Малышка пришла в восторг и принесла мне тетрадку, в которой ее детским почерком были написаны стихотворные строки, обведенные карандашными цветными рамками. Я сильно удивился – Маруся писала стихи! Они состояли из четырех и более строф. Насколько мне удалось понять, стихотворения были посвящены луне, весне, снегу и колодцу перед домом. Девочка стала зачитывать некоторые из них, но тут послышались шаги моих товарищей, и она замолчала, быстро спрятав тетрадку под столом.

Вечером я попросил Марусину маму одолжить мне небольшой горшочек. Поскольку теперь меня кормили непосредственно творениями полевой кухни, не отличавшимися разнообразием, приходилось изыскивать возможности, чтобы как-то дополнять свой рацион. К удивлению всей семьи, я сварил пудинг. Они никак не могли понять моих манипуляций с молоком, хотя давно заметили, что в сыром виде оно вызывает у меня отвращение. Семейство пришло в восторг, увидев, как при добавлении щепотки белого порошка молоко стало набухать, сделалось более сладким и плотным, когда остыло, превратившись во вкусный крем. Их восторг только усилился после того, как они по маленькой ложечке попробовали мое творение. Под одобрительную улыбку хозяина дома я наложил Марусе целую тарелку пудинга, а вечером она вручила мне свое стихотворение, написанное на хорошем листе бумаги и разукрашенное разноцветными букетиками цветов.

Под каким-нибудь предлогом по вечерам все семейство старалось зайти в нашу комнату. Они обнаружили, что по ночам я надеваю на себя изящную шелковую пижаму цвета морской волны, приобретенную еще во Франции. Похоже, что подобного им видеть не доводилось, а то, что такую вещь может надевать на себя мужчина, вызывало у них недоуменные смешки. Маруся же обшила мою кровать широким белым воланом, который она достала из сундука.

Не меньшее удивление вызывало у хозяев и ночное одеяние Бернгарда. Он носил черные шерстяные ручной вязки кальсоны, как у трубочиста. Столь экзотическое одеяние связала его мама. Кальсоны были ему велики, и он подвязывал их под мышками веревочкой, а голые руки скрещивал на груди.

В Страстную пятницу я читал Евангелие от Марка. В нем написано, как первосвященники с книжниками, насмехаясь, говорили друг другу: «Других спасал, а Себя не может спасти» (Мк., 15: 32). Под конец «Иисус же, возгласив громко, испустил дух» (Мк., 15: 37). Внутренний, скрытый смысл этих фраз воистину велик, но порой вызывает иронию, поскольку истину эту понять дано немногим. Этот громкий крик Христа – крик человека, и любая ирония относится к его человеческой природе. А истина, скрытая в иронии первосвященников, тем отвратительнее, что исходит из варварской дикости их сердец.

2-й батальон по-прежнему располагался в сыром лесу. Специальной группе поручили доставить им продовольствие и боеприпасы. Но два танка, которые должны были обеспечивать это мероприятие, вышли из строя. У одного оборвалась гусеница, а у другого у пушки разорвало дуло. Противник становился все сильнее, что было вполне объяснимо: на открытом воздухе его боеспособность была выше, чем у нас. Наши войска размещались в шалашах, сделанных из веток. Погибло уже 4 офицера батальона.

С каждым днем видимость становилась все лучше, поскольку ветер разогнал облака. Остатки снега, лежавшего на черной земле, таяли. Повсюду слышалось журчание ручьев. В воздухе стоял звон капели. Зима кончалась. Сани были больше не нужны. Наша деревенская дорога, спускавшаяся в низину, превратилась в стремительный, бурлящий и ревущий поток, по которому мы, словно мальчишки, пробирались в резиновых сапогах. Глядя на нас, русские покатывались со смеху. В Страстную субботу шел дождь, а на Пасху светило солнце.

В 6 часов утра в школе, где ранее была церковь, впервые за многие годы прошло русское пасхальное богослужение. За неимением времени я не пошел посмотреть на него и видел после его окончания только толпы бедно, но чисто одетых женщин и девушек, укутанных в платки. Так здесь, вероятно, было принято. От ярких одеяний не осталось и следа. Это были не проявления старой веры, а отголоски воспоминаний и обычаев, которые остались живы в народной памяти. Мне стало очень горько, что я плохо владел русским языком!

Наша хозяйка, жена большевика, несмотря на насмешки своего сухопарого мужа, смолившего табак как паровозная труба, тоже пошла в церковь. Я угостил «поэтессу» Марусю кусочком шоколада, который она никогда не пробовала.

На полях лежал тонкий налет изморози, а на небе плыли темно-синие облака, прорезаемые длинными лучами солнечного света.

В войска поступило пополнение из молодежи. Ее было немного, так как основную массу молодых парней уже призвали на военную службу. Я с интересом смотрел на них – светловолосых, с голубыми глазами, розовыми полными губами, ослепительно белыми зубами и тщательно причесанными волосами. Новобранцы стали потешаться над нашим соседом, жившем в доме напротив. Он смотрел на них, лузгая семечки и сплевывая кожуру прямо на дорогу. Этот долговязый парень, как и его мать, имел плохую репутацию среди местных жителей и остался здесь добровольно.

После обеда Бернгард уговорил меня пойти с ним в расположение кузни к Циппсу. Здесь царило веселье: четыре музыканта играли на балалайках, а комната была полна девушек из ближайшей округи. Среди них выделялись Павлина в желтой шелковой блузке и Наташа, о чем-то оживленно болтавшие в углу. Танцы были как русскими, так и европейскими. Микш, этот Орфей из Вальдфиртеля[93], пел своим сиплым голосом, то и дело срываясь на фальцет, а Циппс выступал в роли покровителя вечеринки. Пришли даже Фукс и Волиза. Крюгер был здесь завсегдатаем. Заметив меня, он подскочил, дружески дал мне толчок в бок и с ухмылкой заявил:

– Сам шеф пришел. Конечно, из-за Павлины. Она у него за домработницу, живущую в его доме на правах члена семьи.

Русские парни схватили свои инструменты, и один из них ударил по струнам, задавая мелодию. Кровь ударила в голову девушкам, и они, приплясывая, стали раскачиваться на скамейке. Одна из них вышла вперед, а другая стала напротив. Выбрасывая стопы ног вперед, они пошли по кругу в такт музыке. Послышались русские слова в песне с незнакомой мелодией. Снова девушки стали притопывать, как будто аккомпанируя тексту. Внезапно, раскачиваясь слева направо и ускоряя движения, они обхватили друг друга за талию и закружились в танце. Затем, держась за руки, танцовщицы перешли на польку, двигаясь взад и вперед и кокетливо стреляя глазами. Их лица раскраснелись. Музыканты почувствовали друг друга и играли все слаженнее. Музыка звучала все громче, ритмы сменяли друг друга. Глаза солдат при виде обольстительно и грациозно кружащихся в танце девушек разгорелись. Что тут началось!

Пары зашлись в танце. Половицы жалобно скрипели. Танцующие то останавливались, то вновь принимались топать ногами и кружиться. Юбки разлетались в разные стороны, лица пылали. Казалось, что отплясывающих уже не остановить. Темп музыки все ускорялся, яростно отбивая такт.

Внезапно музыка стихла. Девушки, глубоко дыша, вновь расселись на скамейке.

О, немецкие крестьяне и прочий честной народ, усмиривший свои чувства! Вот вам пример настоящего танца. И протеже ему делает Циппс! Внезапно я стал понимать, как устроен мир, что представляет собой закрытое для других общество. Мне открылось, в чем заключается счастье простых мужчин, которые завтра будут вынуждены спать в лесу на хворосте и которые, очищая себя таким образом, забывают об этом. Где мы были или могли бы быть? У Северского Донца? У Волги? Или у Енисея, у Оби, а может быть, на реке Ялу[94], где кончается континент под названием Россия? Мы ничего не понимали, но чувствовали, как тот немецкий пастырь в Словакии, который два с половиной года назад, называя нас братьями, ощущал приближение чего-то великого. Это то, о чем поведал нам Гораций, утверждая, что даже сама смерть может быть сладкой. Это предчувствие невыразимой радости, это русская Пасха, приход весны, потоки талой воды, несущиеся по нисходящей улице села Зарожного, это то, что содержит в себе краковяк. О мир святой!

По просьбе Крюгера парни стали исполнять русские песни. Они были протяжными и грустными. Такими казались нам все русские песни. Правда, все впечатление портил Микш, этот сиплый певец из Вальдфиртеля, который то забегал вперед, то отставал.

Фукса здесь величали паном Вольфгангом.

– Пан Вольфганг должен станцевать! – кричали девушки, но он отказывался.

– Да станцуйте же, – с улыбкой присоединился к ним Волиза. – Потанцуйте с Павлиной!

Тут вышел неуклюжий, как медведь, Крюгер и попытался в такт музыке выкидывать коленца на казачий манер, чем рассмешил всех до слез.

– Иди! Не мешай! – крикнули мы ему.

Тогда в центр вышел русский парень с осиной талией. Сняв поясной ремень и шапку, он сделал знак музыкантам и пустился в пляс, как бы говоря: «Вот как танцевать надо!»

Мы в такт хлопали в ладоши.

В перерывах мы курили, а Циппс угощал всех чаем из полевых цветов с сахаром. Внезапно Волиза уселся рядом с Павлиной, которая о чем-то разговаривала с Крюгером. Волиза, будучи родом из Верхней Силезии, понимал и изъяснялся по-русски, что было большим преимуществом. По всей вероятности, он начал разговор о войне, поскольку начал изображать полет «штуки»[95].

– Теперь он станет обсуждать с ней вопросы тактики ведения боя, – заметил Фукс, сидевший на скамейке рядом со мной.

Деттер приклеился к полногрудой маленькой девушке по имени Валя, не пожелавшей снять платок с головы, который очень шел ей. Она кокетливо повернулась к нему спиной, и он игриво потрепал ее по плечу.

– Деттер! Отправляйтесь в канцелярию! – строго проговорил Фукс.

– Там же дежурит Шобер.

– Идите! – Обер-лейтенант возмущенно посмотрел по сторонам и заметил улыбавшуюся Крюгеру Павлину.

– Все было чудесно, однако пора расходиться, – добавил Волиза.

С этими словами он поднялся с места, еще раз посмотрел по сторонам, кивнул Крюгеру с Павлиной и со смехом сказал:

– Да, да, Крюгер! Ну что, Павлина, пошли?

По глазам девушки было заметно, что она с удовольствием осталась бы.

Там присутствовала еще одна девушка, которую звали Юля. Бернгард, мой косоглазый сосед по комнате, благоговел перед ней. Он умел играть по нотам на мандолине. На него нельзя было смотреть без улыбки, когда он старательно пытался переложить мелодию из нотной тетради на балалайку, проверяя звучание нот на каждом инструменте.

– Это целое искусство! – восклицал он. – Попробуйте переложить мелодию, написанную для инструмента с семью струнами, на трехструнный!

Звуки, издаваемые его пальцами, никак не хотели складываться в мелодию.

– Эти инструменты так дико звучат. Но по нотам должно быть так, послушайте!

Он обращался к хихикающей Юле, в то время как его косой взгляд был направлен на Циппса, сидевшего слева от стола. Бернгард разозлился и пошел домой, преследуемый усмешками оставшихся.

Дверь внезапно распахнулась – на пороге стоял Мерц, чудаковатый торговец из Швабии. В последний раз мы видели его полтора года тому назад под Веной. Тогда, как, впрочем, и сейчас, он был унтер-офицером. Будучи в запасном полку в Брюнне[96], Мерц выучил чешский язык и теперь любил громко и порой не к месту выражаться на нем, хватая девушек за юбки.

– Мерц, не трогай их, – сказал Циппс. – Это порядочные девушки.

– Да, да! Рассказывай! Таких в природе не существует! – прогремел в ответ Мерц. Он захохотал и запел: – «Приходи ко мне на ночь! Разбуди моего лентяя!»

После этого он заговорил по-чешски. Русские стали прислушиваться и кое-что поняли из его речи. Возможно, это были намеки, потому что они встали и разошлись по домам.

Мы видели, как над нашими головами в восточном направлении пролетели «штуки» и с громким воем сбросили свой смертоносный груз над лесом километрах в восьми от нас. Артиллерия не могла вести там прицельный огонь из-за отсутствия видимости. Русские проводили атаки в долинах, но им сильно мешала поднявшаяся из-за половодья вода.

В селе возникли неприятности. У одной женщины, пока она была в церкви, с крыши забрали всю солому для нужд конюшни. С ней вели долгие переговоры, которые ничем не заканчивались. Ей пытались объяснить, что у нас катастрофически не хватает соломы, и давали взамен деньги и товары. Но она отказывалась брать, все время причитая о своей крыше. Я поскакал туда, чтобы оценить причиненный ущерб. До ее дома было около получаса езды.

День был ясным, и солнышко заметно припекало. Поэтому, пока я добирался до места, успел покрыться легким загаром, словно лыжник. Крыша отсутствовала у небольшого амбара. Мне удалось убедить хозяйку, что будет лучше, если мы покроем крышу листами железа, которое привезем из Чугуева. Ручей в «партизанской долине» вышел из берегов и превратился в бурлящий пенящийся поток. Пришлось делать часовой крюк, чтобы перебраться на противоположную сторону прежде столь безобидного потока.

После обеда пан Вольфганг фотографировал девушек. Затем у Циппса вновь состоялись танцы. Я пытался изучить шаги краковяка. Павлина и Валя раньше жили в Харькове и знали европейские танцы. Фукс и Крюгер выступали в качестве господ, что, учитывая их неуклюжесть, со стороны смотрелось довольно смешно, а обычные девушки превратились вдруг в настоящих красавиц. Они пели песни, в которых ощущалась необъяснимо трогательная суть, придавшая пению особую мощь.

Вскоре произошел курьезный случай. Павлина вернулась домой в 22:30 и, прокравшись к себе, думала, что ее никто не заметил. Но как бы не так. Ее приход не укрылся от всевидящего ока Волизы. Он поднял по тревоге караул, заставил часовых изложить в письменном виде, кто в этот час находился на улице, приказал вести наблюдение за домом Вали и доложить, кто будет провожать ее с вечеринки. Тревога была напрасной. Фукс и Деттер сидели у себя в ночных рубашках, готовясь ко сну, я читал книгу в доме с колодцем, Бернгард спал сном праведника, а Циппс был в служебной командировке в Чугуеве. Так что поймать никого не удалось. Только Мерц шлялся где-то в округе и, пробираясь домой окольными путями, провалился в воду по пояс.

Это был самый прекрасный период нашего пребывания в селе Зарожном! Правда, из-за возникшей кутерьмы с девушками все чувствовали себя немного виноватыми и стали присматривать друг за другом. Фукс пригласил меня к себе.

– Этот Бернгард какой-то странный, а вы как думаете? – сказал он.

Я попытался осторожно отшутиться, но Фукс оборвал меня и прямо заявил:

– Давайте говорить начистоту. Этот парень дурак, и я ищу причину, чтобы избавиться от него. Он все равно всю войну провел в маршевых батальонах.

– Да, но Бернгард является кандидатом в офицеры, и ему необходим фронтовой опыт.

– Я не могу послать его на фронт, так как он спотыкается на каждом корне от дерева. И вообще, какой из него кандидат в офицеры! – внезапно рассвирепел Фукс. – Терпеть не могу это прозябание во втором эшелоне! Я сам стану командовать взводом и сменю Хюбла на передовой!

Я знал Фукса уже более двух лет, и мне было известно, что всю войну он провел в помещении канцелярии, и поэтому сказал:

– Фельдфебель Хюбл никогда не станет гауптфельдфебелем.

– Еще как станет! Деттер и Шобер хорошо знают свое дело. И ему просто остается наладить внутреннюю службу, определять порядок смены часовых и проводить построения личного состава.

На улице мне повстречался Мерц, который с улыбкой заявил:

– Фукс мечтает стать офицером, болезнь всех фельдфебелей. Но не стоит беспокоиться, он никогда не продвинется наверх. Может быть, ему просто что-то нужно здесь?

С этими словами Мерц забарабанил пальцами по своей груди.

В доме с колодцем была гостья. Приехала вторая дочка хозяина. На вид ей было лет 16–17.

– Господин бравый немецкий солдат не будет возражать, если Марфа останется? – спросили меня домочадцы.

Мне было все равно. Бернгард читал свою любимую книгу, а я занялся приготовлением пудинга, попробовав который Марфа зацокала языком.

– Теперь у нас есть повод организовать вечеринку, – заявил Бернгард. – Пожалуй, приглашу-ка я Юлю с приятелями.

Я согласился, тем более что у нас в доме были великолепные деревянные полы, словно предназначенные для танцев. Однако выяснилось, что приглашенная молодежь категорически отказывалась переступать порог этого дома.

– Это потому, что наш хозяин комиссар, – сказал Бернгард.

– Глупости. Комиссар – это нечто вроде бригадира или прораба.

– Но он большевик. Все равно что у нас партайгеноссе.

– Разве ты будешь считать почтальона плохим человеком только из-за того, что он член партии?

Он разозлился и принялся что-то рассуждать о демократии.

– В древности у народных масс считалось, что демократия – это господство большинства, – со смехом прервал я разглагольствования Бернгарда. – А сегодня демократия, в частности в России, – это целый полк функционеров, плохо оплачиваемых и продажных партийных секретарей.

Он задумался, и пыл его несколько угас.

– У нас в Австрии… – снова начал было Бернгард.

– Ты хочешь сказать, что Дольфус с Шушнигом[97] были демократами? – оборвал его я. – Прошли те времена, когда народ мог править исходя из своей мещанской доброжелательности. Слишком много бестий развелось. Открой глаза. Каждый третий ворует, распутничает, лжет и занимается убийствами.

Какое разочарование в людях! Какими заблуждениями на Западе все же наполнен их образ мыслей! Я решил раскрыть глаза на правду моему соседу по комнате:

– Приглядись к живущим в этом доме! Разве его хозяин большевик? Бригадир в колхозе – вот кто он. Рахитичный ребенок, пишущий стихи…

– Как ты сказал? Она пишет стихи? И, конечно, посвящает их Сталину?

Я обозвал его ослом и вышел из комнаты. Глупости, творимые грешниками, были мне милее, чем утверждения этого человека.

Мужчины в селе должны были разгрести еще сохранившийся снег в некоторых дворах. Руки нашего хозяина после этих работ сплошь покрылись мозолями. Видимо, он не привык к тяжелому труду. Позади его дома обнаружился большой ящик с зерном, мукой и салом. Я позвал его и сказал, чтобы он перенес найденное к себе в дом. С тех пор его доверие ко мне стало безграничным.

В 23:00 меня подняли с постели. На следующее утро мне надлежало быть в Чугуеве, чтобы принять пополнение.

Я ехал на телеге полка вместе с писарем оперативного отдела гауптфельдфебелем Шредером до Каменной Яруги, где мы тогда поспали пару часиков. Шредер, родом из сельской местности в Верхней Баварии, был важной птицей. Чем чаще менялись командиры, тем больший вес приобретала его канцелярия. Следует также отметить, что у него на хранении находились все личные вещи личного состава.

По пути он рассказал мне подробности отступления от Москвы, которое превратилось в настоящее бегство. Гудериан[98] с большим трудом сохранил свои танки[99].

– По причине сильных морозов, – повествовал Шредер, – нам не удалось удержать Ростов-на-Дону и Тихвин. Однако бытует мнение, что в этом году мы запрем Советы в Сибири, чтобы получить возможность заключить фиктивный мир на Западе. А через 20 лет война будет вновь продолжена. – Шредер глубоко вздохнул и добавил: – Слава богу, уже без нас.

Я осторожно попытался порасспросить его о взаимоотношениях в штабе полка, но он не стал распространяться на эту тему.

На далеких холмах снег почти растаял. Мы могли наблюдать за тем, как талая вода превращалась в ручейки, которые текли по углублениям в рельефе местности, сливаясь в ручьи и превращаясь в бурные потоки, съедавшие грунт.

– Видите, – сказал мне Шредер, – здесь, на Востоке, мало уделяют внимания вопросам мелиорации. В результате эрозия разрушает плодородную почву.

– Точно так же у нас в Европе когда-то в далекие времена возникали реки и озера.

– Всех этих оврагов, впадин и балок, которые так мешают земледелию, можно было бы избежать, если бы здесь вовремя занялись регулированием воды. Интересно, они видели, как протекает Висла на немецкой и польской земле?

– Не думаю.

– Если бы видели, то узрели бы разницу.

В Каменной Яруге мы пересели на грузовик истребителей танков и поехали по дороге, идущей из Харькова в Чугуев. На западе на горизонте вновь показались высотные дома Харькова. Белые бетонные кубики хорошо просматривались на фоне ясного неба.

– Зачем все это нужно? – задумчиво произнес Шредер, когда мы проезжали мимо полевого аэродрома. – Вот стоят десятки машин. Мы едем за пополнением, прибывшим из Германии. Снова сотни и сотни мужчин. Все повторяется. Я уже три года в полку и имею четкое представление, как все происходит: у нас есть костяк из тысячи человек, которые с нами с самого начала. Они никогда не будут ранены, перенесут все болезни, тяготы и лишения. Но те люди, которых нам сегодня предстоит забрать, были у нас в полку уже два, а то и три раза. Через четыре недели они снова выпадут из обоймы.

На плацу бывшего царского юнкерского училища в Чугуеве мы забрали 300 человек. В основном это были молодые люди из Силезии. С их распределением возникла некоторая заминка. Солдат хотели направить в их бывшие части, а офицеры сопровождения были явно заинтересованы в том, чтобы побыстрее сдать списки, проверить наличие людей по ним и отправиться восвояси. Ведь здесь был фронт.

Вдали слышались выстрелы артиллерийских орудий, а внизу, прямо перед плацем, спокойно нес свои светло-голубые воды разлившийся Северский Донец. Многие районы Малиновки были затоплены, и возникало ощущение, будто бы с высокого холма смотришь на огромное озеро. Я увидел всю мощь Северского Донца. Мне открылась река такой, какой она становится весной, притекая сюда из далеких лесов.

Среди прибывших, уже во второй раз после лечения, оказался и румынский унтер-офицер Дзуроляй. Через каждые два месяца он на четыре, а то и на шесть недель ложился в госпиталь. Одному Богу известно, как это ему удавалось. Я поручил Дзуроляю своих людей, а сам занялся выполнением поручений Фукса. Предстояло забрать почту, сдать уже ненужные санки, получить мыло и резиновые сапоги. У меня в голове постоянно крутился наказ Фукса: «Смотри не просчитайся!»

После этого мы двинулись вдоль улицы в наше расположение. Дзуроляй поведал мне о событиях в Мерефе, где он проходил лечение в дивизионном доме для выздоравливающих. Ученицы местной школы там великолепно владели немецким языком. К тому же эти молоденькие русские девушки были настоящими красавицами.

– Бог мой! – прищелкнув языком, проговорил он. – Они ставили для нас театральные постановки и замечательно отплясывали русские танцы. Я быстро поправился и даже набрал лишние килограммы.

Я обрадовал его, что у нас девушки не хуже, а что касается питания, то он получит хорошую возможность похудеть.

На перекрестке в Каменной Яруге нас поджидала повозка из роты, чтобы забрать багаж. Мы же двинулись вдоль леса пешком, слушая пение жаворонков и стук пестрого дятла. Зелени на деревьях пока еще не было видно.

Отчитавшись перед Фуксом о проделанной работе, я отправился на вечеринку, где на этот раз особенно выделялась Валя.

У этой девушки была непростая история. Когда-то она жила в доме вместе со своим братом, который был призван в армию и за два года до описываемых событий погиб. Четыре недели назад, когда русские на время отбили деревню, дом загорелся и наполовину разрушился. Вале пришлось переехать к своей матери в дом отчима. Сын моего хозяина Петр, молодой балалаечник, был в нее давно влюблен и старался за ней ухаживать. Его родители взирали на это благосклонно из-за перспектив присоединения к своему хозяйству ее участка земли, а также части дома ее бородатого отчима. Ведь после его смерти наследницей становилась Валя, поскольку своих детей у него не было.

Валя сама жаловалась на то, что бородач бьет ее после возвращения с солдатских вечеринок и принуждает выйти замуж за Петра, этого шалопая. Но она успела привыкнуть к свободе, пока работала в Харькове на фабрике. Валя сама зарабатывала деньги, хорошо разбиралась в платьях и шляпках, лихо отплясывала европейские танцы и знала толк в мужчинах.

Сейчас она кокетливо строила свои голубые глазки Бернгарду. Тот завелся и, обняв ее, завращал глазами и произнес:

– Добре, добре.

– Иди-ка ты отсюда, убогий, – бросил ему Рюкенштайнер.

Никто так и не понял, куда взглянул Бернгард. Ему и здесь пришлось играть роль шута, поскольку она попросила его сыграть на балалайке по нотам. Раздался оглушительный хохот.

На вечеринку пришел и писарь Шобер. Помимо того, что у него неплохо получалось исполнять функции цирюльника, он еще имел навыки игры в оркестре.

– Неужели ты и вправду играл в оркестре? – как-то раз спросили мы его.

– Я обучался этому, но у меня не вышло стать профессиональным скрипачом. Поэтому приходилось играть в качестве любителя вместе с уличными музыкантами в Вене.

Почувствовав наше любопытство, он принялся рассказывать о своем отце, закройщике из Богемии (Чехии), который понимал толк в музыке и хотел сделать из своего сына профессионального скрипача. Все было бы прекрасно, если бы 12 лет назад его папаша не утонул в Дунае, купаясь возле горы Каленберг[100]. Шоберу исполнилось тогда 14 лет. Проплакав и погоревав некоторое время, бедняга вынужден был распрощаться со своей мечтой стать музыкантом и пошел учиться на цирюльника. Занимаясь стрижкой волос, в свободное время он продолжал в частном порядке играть на скрипке. Как известно, тот, кто хочет, тот своего добьется. Его заметили и даже пригласили на прослушивание в оркестр Венской государственной оперы. Так что в музыке Шобер кое-что понимал.

– Мэдера наградили Рыцарским крестом! – крикнул прибежавший на вечеринку Деттер.

– Ну наконец-то! – послышались голоса. – Давайте за него порадуемся. Он это заслужил!

– А майор Вассер получил Железный крест второго класса, – добавил Деттер.

– И этот душегуб тоже! Смотрите-ка! Интересно, он когда-нибудь успокоится?

– Его люди ни за грош пять дней мерзли в лесу под Великой Бабкой, слагая свои головы. А сам он ни разу не был на передовой.

– Его следует прикончить. Ну, погоди, придет твое время!

Деттер помолчал немного, а потом заявил:

– Пребывание нашей роты здесь заканчивается. Завтра возвращаемся на старые позиции в совхозе.

Все вскочили с мест с криками:

– Устраиваем прощальный вечер! Срочно звать сюда всех балалаечников и девчонок!

Я решил пригласить Марусю, отчего она пришла в восторг, поскольку никто еще ни разу не приглашал ее на танцы. Когда мы с ней пришли, Фукс уже был там.

– Фойгт и Рюкенштайнер, – рассказывал он, – навели в домах в совхозе порядок, побелили их, прибрались и набили матрасы свежей соломой.

Я поинтересовался, как поступят со мной, поскольку мой взвод все еще был под Большой Бабкой.

– Вам надлежит прибыть вместе с ротой на хоздвор. Там будут организованы курсы для командиров взводов.

Меня совсем не обрадовала перспектива уезжать отсюда. Свои дела я должен был передать Мюллеру. Бернгард получил распоряжение отправиться в тыл и позаботиться о новых лошадях и повозках. От него таким образом просто избавлялись.

Тем временем прибыли остальные участники праздничной вечеринки: фокусник Огаса, Циппс, Шобер, обмотавшийся украинским флагом Крюгер, унтер-офицер с кухни Штробл со своим помощником Блюмелем и толпа девушек, обычно присутствовавших на подобных гулянках, среди которых выделялась ладно сложенная Роза. Девушки сразу же сняли платки, скинули меховые жакеты и остались в простеньких платьицах. По-европейски была одета только Валя. Она красовалась в танцевальном платье харьковской швейной фабрики, сшитом из дешевого ситца, но по лекалам западных журналов мод.

Пан Вольфганг, он же Фукс, выступил с речью. В выступлении ничего не было сказано о нашем предстоящем отбытии, но девушки и так догадывались, что для подобного всеобщего сбора нужна веская причина. Парни-балалаечники, пришедшие на этот раз без ревнивого Петра, сняв с себя шубы и оставшись в ярких вышиванках, подвязанных поясами, чинно заняли свои места.

Они начали играть. Одна мелодия сменялась другой, но вначале танцевать отваживались только девушки. Они вышли в центр и стали кружиться в хороводе. Потом в круг запрыгнул парень, а за ним и один из наших, который, ко всеобщему веселью, стал исполнять казачий танец, не обращая внимания на ухмылки русских. Затем выступил Огаса. Он накинул на себя вместо мантии украинский флаг Крюгера, надел на голову меховую шапку и вытащил у Розы из носа русский бумажный рубль, а затем стал перечислять содержимое бумажника Волизы. Обер-лейтенант, ко всеобщему изумлению, действительно стал выкладывать на стол из своего бумажника фотографии жены и ребенка, солдатскую книжку, записку на случай гибели и письма, то есть именно то, что перечислил Огаса.

Под конец своего выступления Огаса выпустил из рукава и тут же убрал огненного змея. Раздались такие бешеные аплодисменты, что стекла в окнах дома задребезжали. Зрители старались протиснуться как можно ближе к фокуснику. Тогда он попросил присутствующих начать делать круговые вращения руками перед собой, держа одну руку над другой. Мы, и прежде всего девушки, неохотно повиновались.

Огаса уставился в одну точку, как бы проверяя нашу выдержку, а мы вертели руками. Затем он в течение двух минут стал излагать какую-то историю. Закончив рассказ, он с деланым удивлением огляделся вокруг. Большинство из нас продолжало вращать руками. Тогда Огаса принялся рассказывать анекдот про то, как в Силезии откармливают гусей. Мы лопнули от смеха. Он повторил шутку на русском языке. Настала очередь смеяться парням и девушкам. Большинство из них, как, впрочем, и мы, продолжали двигать руками.

– А что это вы делаете? – спросил вдруг Огаса.

Тут всем стало ясно, в чем заключалась шутка. А девушки, чуть ли не плача от злости, никак не могли остановить вращательные движения. Зрители буквально попадали на пол от смеха.

Местным девчатам и парням Огаса показался самым великим фокусником из тех, кого они видели. Ему пришлось набрать в рот воды и прыснуть на девушек, чтобы они прекратили двигать руками. После этого он схватил Розу за шею и вытянул из нее за хвост мышь. Для Розы это было уже слишком. С громким воплем она бросилась в угол.

Утро 22 апреля было чудесным. Ярко светило солнце. Под его лучами еще влажная земля сверкала разноцветными блестками. У большого колодца перед моим домом с ведрами собрались почти все женщины села. Колодец был очень глубоким, и им приходилось ждать друг друга. Образовалась очередь. Пустые ведра громыхали, отдаленно напоминая звук литавр. Село Зарожное прощалось с нами. Прекрасное село!

Мы двинулись из села, и на лицах некоторых женщин появились слезы. Нигде больше за все время этой войны нам не жилось так весело, как здесь. В повозки были запряжены по 6 упряжек, чтобы ехать по полям. Нам на помощь из полка выделили тягач. Я поехал вперед в Чугуев вместе с полевой кухней. Рядом со мной сидел помощник повара Блюмель и рассказывал мне о своих приключениях на курсах поваров в Харькове.

– Знаешь, – заливался он, – иногда по вечерам мы выходили в город с половиной буханки казенного хлеба. Какие шикарные там женщины!

– А как проходила учеба на курсах?

– Все было просто великолепно! Утром занятия, в обед – приготовление блюд, после обеда – первичная профессиональная подготовка с оружием. Но потом, я уже говорил тебе, с половиной буханки…

– А как вы закончили курсы?

– Я с оценкой «очень хорошо», а Штробл получил всего лишь «хорошо». От него постоянно так дурно пахло. Но послушай, по вечерам с половинкой…

– Держись крепче!

Телега соскользнула с дороги в канаву. Гороховый суп частично выплеснулся, а угли под котлом высыпались. Блюмелю пришлось снова разводить огонь. Закончив свои дела, он снова уселся рядом со мной и принялся обсуждать девушек из села, которое мы только что покинули.

– Эта Валя – такая стерва. Она работала у нас на кухне да и жила неподалеку. По ночам кого только у нее не было, перебывала вся кузня, канцелярия, возничие… Я же сказал, она – настоящая стерва.

– А кухня? Ты умолчал о кухне.

– Естественно, и кухня!

– Поздравляю!

– Слушай! А еще…

– Кто еще?

– И Бернгард тоже!

– Не говори глупостей! Он каждую ночь спал со мной в одной комнате.

– Так-то оно так. Но однажды он все же попытался и поздно вечером прокрался к ней с балалайкой. А эта стерва его вышвырнула вон, да к тому же окатила водой из ведра.

– Так, так, – проговорил я, вспомнив, что однажды ночью Бернгард действительно вернулся откуда-то весь мокрый и злой.

– Он ведь доктор, верно?

– Он юрист.

– Вот бы никогда не подумал.

– Что он юрист?

– Нет, нет. Это вполне может быть. Но чтобы вечером он так прокрался…

– Он тоже человек.

В Чугуев мы прибыли без приключений и направились в казарму. Затем я пошел посмотреть на Северский Донец. Вода в реке стояла еще высоко, но от Малиновки уже отступила. Виднелся железнодорожный мост, перекрытый бревнами, чтобы по нему могли пройти танки. В городе было уже не так людно, как прежде. Дети на улицах выменивали чистую воду на хлеб и сигареты.

Я долго стоял на гребне земляного вала, возвышавшегося над рекой. Быстрый поток воды обтекал части взорванного моста. На берегу артиллеристы поили своих коней. Дул прохладный ветерок с востока, пытаясь очистить затянутое тучами небо.

Когда я вернулся в казарму, рота уже прибыла. Люди, побросав свой багаж на спальные мешки, поспешили в кино. На большом плацу перед старым зданием бывшего юнкерского училища устроила тренировку футбольная команда, собрав толпу зевак. Наш Крюгер отправился к врачу и не вернулся. Молодая симпатичная докторша обнаружила у него неприятную болезнь. В России подобные заболевания встречались редко. Скорее всего, он подхватил ее в Оттакринге[101] или Гизинге[102]. Русские женщины не болели такой болезнью, поскольку еще в 1920-х годах правительство здесь приняло жесткие меры по отношению к гулящим молодым людям, носителям этой неприятности: зимой их заставляли погружаться под лед в прорубь, а летом калиться на солнце.

Генерал Мускат был в отпуске, и дивизией командовал полковник. Как-то раз он посетил наши курсы командиров взводов, организованные в совхозе. Постоял на ящике с песком, посмотрел и уехал. Геодезия, топография и картография – вот те основные дисциплины, которые преподавал Волиза. Он снискал у нас хорошую репутацию, поскольку был строг по службе, педантичен, но доброжелателен. Мы чувствовали себя попавшими в хорошие отцовские руки. У него быстро исправлялись даже отъявленные разгильдяи.

Занятия с орудиями осуществлялись возле Гавриловки. Маленькие пушечки давно отслужили свой срок. Мы обсуждали их качества и сравнивали с современной артиллерией. К слабым сторонам относились сложности в установлении взаимодействия огневой позиции с наблюдателями, неудобный способ транспортировки орудия и слишком тяжелые для здешней местности повозки для боеприпасов. После обеда мы занимались строевой подготовкой, а Волиза стоял с блокнотом у окна и делал какие-то пометки.

Назад в совхоз мы возвращались малыми группами. Русская авиация набрала силу и стала налетать даже днем. Раньше их неуклюжие и тихоходные самолеты появлялись только по ночам, и мы придумывали им различные прозвища. Говорят, что у них не было даже устройств для сбрасывания бомб, и летчики осуществляли бомбометание вручную.

Высоко над нашими головами в сопровождении истребителей в сторону Чугуева пролетело 15 русских бомбардировщиков. В тот момент, когда над городом стали подниматься черные грибы от разрывов бомб, откуда-то вынырнул «мессершмитт» и сбил один из русских истребителей, который сел на брюхо недалеко от нас. Пилот выбрался из машины, перевязал себе голову белым платком и, отдав честь самолету, бросился прочь.

Падение русского самолета видели не только мы. За летчиком в погоню устремился какой-то всадник, но русский подстрелил под ним лошадь и побежал дальше. Тут появилась толпа украинских полицаев, открывших по нему ураганный огонь. Беглец отстреливался на бегу, но потом, сраженный пулей, упал. Когда мы подошли поближе, то увидели, что это был майор, грудь которого украшали ордена. Один из нас пытался выяснить, какой из них являлся самым важным. Пуля попала летчику в голову, и его лицо было залито кровью.

Выглядел он лет на 50. Руки были у него белыми как снег и холеными. Нижнее белье было удивительно чистым и не армейского покроя. Это позволило мне прийти к выводу, что я вижу перед собой аристократа, одного из тех, о которых говорили, что они больше боятся оказаться на чужбине, чем жить при большевиках. Одного из тех, кто поступил на службу новой власти, видя в ней представителя русского народа, русской земли. На мой взгляд, такой поступок был правильным, так как в мире мало уважают эмигрантов. Мы сами пережили нечто подобное после 1933 года[103].

Противник, подтянув под покровом тумана свежие силы, попытался перейти в наступление, но потерпел неудачу. Под огнем нашей артиллерии он с трудом вернулся на свои прежние позиции. Однако из-под Великой Бабки пришли тревожные новости. Там внезапно появились 60 русских танков, и уже к вечеру тракторам пришлось отволакивать назад большое количество разбитых орудий. Чтобы восстановить положение, из-под Харькова пришли два танковых полка для нанесения контрудара. Мы тревожились за людей нашего взвода, воевавших под Великой Бабкой, но о них ничего не было слышно. Оттуда доносились только грохот орудий днем и стрекотание пулеметов ночью.

Позже верхом на лошадях объявились Дзуроляй и Фербер. Но и они не могли сказать ничего нового о том, что происходило в районе Великой Бабки. Зато многое порассказали о своих ощущениях от бомбежки в Чугуеве, под которую они попали.

– Куда попали бомбы? – интересовались мы.

– Это была самая настоящая ковровая бомбардировка! – заявил Дзуроляй. – Увидев этот ужас, мы вскочили на лошадей и были таковы.

– Пострадали только склады, – уточнил Фербер. – Больше ничего важного.

– Склады? – вмешался бывший румынский унтер-офицер. – А вы не видели, как из рухнувших стен потек мед, а местное население, подкравшись, стало слизывать с них образовавшуюся сладкую массу? Они ведь голодают, черт побери! Голодают! Выпекают хлеб из картофеля, который добывают при помощи кирки из промерзших насквозь буртов. В Харькове за буханку хлеба можно выручить настоящий золотой рубль[104].

Затем из 2-го батальона прибыл Рюкенштайнер и сообщил:

– Перед проволочным заграждением залегли 300 русских солдат, поскольку их атака захлебнулась. Русские больше не стреляют, мучаются от холода и голода. Они не решаются отойти назад, пьют воду прямо из луж и просят, чтобы им дали хлеба. Каждую ночь ожидается, что этот отряд перейдет на нашу сторону. Среди них много представителей других народов: сибиряков[105], монголов, тунгусов, которые имеют о нас понятие только понаслышке.

Рюкенштайнер распалялся все больше:

– Эти, зная, что с ними воюет весь мир, тем не менее ухлопают тебя в два счета. Лейтенант Эгберт, поднявший наших людей в атаку, погиб и теперь лежит среди них. Они раздели его догола.

Русские прорвались в Гавриловку. Прорвавшиеся были мокрыми насквозь и настолько замерзли, что сразу же, как это уже было, бросились в наши блиндажи и деревенские дома греться. Они пытались сопротивляться, когда наши, выбив прикладами окна и двери, стали выкуривать их оттуда. Противника забросали ручными гранатами. Кое-где доходило дело до рукопашной. Солдаты сражались штыком и прикладом. Возникли пожары. В одном из домов заживо сгорело по меньшей мере 20 русских солдат. В общем, атака была отбита.

24 мая, в Троицын день, северо-западнее Харькова шло танковое сражение[106]. С юга и севера до нас доносился грохот артиллерийской канонады. Полковник Дейч, приехавший посмотреть, как продвигаются дела на наших курсах, был немногословен. Задумчиво помолчав, вслушиваясь в звуки далекого боя, он произнес:

– Это не только под Харьковом, но и под Изюмом. Там нам посчастливилось окружить целых две армии[107].

На второй день Троицы в разрушенном войной здании бывшего совхозоуправления прошло богослужение, на котором присутствовал и полковник. Дивизионный священник в конце службы, основываясь на Евангелие, заговорил об одном римском военачальнике, сравнив нашу военную кампанию с крестовым походом. В ней якобы заложен глубокий смысл, поскольку речь идет о борьбе с атеизмом, главными силами которого на земле выступают Америка и Россия. Эти страны, по словам священника, по своему духовному содержанию равны, так как по большому счету одинаково стремятся к достижению максимальных материальных благ. Из его проповеди я сделал вывод, что и наша борьба обречена на провал, поскольку мы сами больше не стремимся творить добро, хотя прекрасно знаем, что призваны это делать. В конце концов, каждый сам в конкретном случае должен определяться, поступает ли он правильно.

После этого мы долго обсуждали услышанное с Циппсом в его уютном медицинском пункте, рядом с которым росли молодые деревца с блестящими гладкими стволами. Никто из нас не знал, что это за деревья. Только позже стало ясно, что это были рябины.

По случаю Троицы Циппс угостил меня спиртом из своей санитарной бутыли.

– Благослови Господь! – сказал я и выпил.

«Интересно, – пронеслось в этот момент в моей голове, – Бог тоже считает, что русские являются гораздо большими безбожниками, чем мы?»

– Знаешь, – заявил Циппс, – мне кажется, что русские как народ еще недостаточно развиты. У нас интеллигенция заняла подобающее ей место еще в XIX веке. Она начинает по-настоящему верить в Бога. Ты видел коленопреклоненного полковника во время мессы? Это шло у него изнутри, что свойственно всему нашему народу. Ведь сменилось уже несколько поколений.

– Но русские… – начал было я.

– Они отстают в своем развитии от нас, – прервал меня Циппс. – Сейчас у них насаждается материализм. Не исключено, что через пару поколений люди поковыляют за проповедующими его профессорами. Однако я уверен, что позднее у них тоже настанет эра, в которой будет главенствовать религия, как это утверждает Шпенглер. Только я не согласен, что в этом вопросе сейчас американцы опережают русских. – Он улыбнулся своей кроткой улыбкой и продолжил: – Если мы считаем, что вера в Бога является решающим фактором, то тогда больше надежд вызывает Россия. Большевизм служит своеобразной запрудой для духовной силы народа. Он частично использует ее для себя, но он не может в течение длительного времени паразитировать на ней. Рано или поздно русский народ вернется к христианской религии и станет опять набожным.

– Ты, наверное, получил соответствующие инструкции от своих друзей? – с улыбкой спросил я.

Мне никак не удавалось узнать, к какому ордену он принадлежит. Впрочем, это не удалось и в последующем.

– Нет, нет, что ты! – замахал руками Циппс. – В Риме есть специальный русский институт. Там занимаются подготовкой теологического завоевания умов в России.

– Как это?

– Ну, к примеру, занимаются подготовкой сближения церквей в догматических вопросах. Русские еще в XVII веке провозгласили как догму телесное вознесение на небо Девы Марии. В этом вопросе они нас опередили. Возможно, мы увидим, как, в свою очередь, и Рим провозгласит это в качестве догмы.

– Я слышал об этом.

– Русские воспринимают эту догму как само собой разумеющееся, а у нас она наталкивается на неприятие. Это как раз то, в чем русская ортодоксальная церковь имеет духовное преимущество. Вот что определяет ход истории, а не победы или поражения. Над нашим миром витает концепция, идущая от Девы Марии: наибольшая сила порождается женской слабостью. Возможно, такая трактовка пришла с Востока, ведь русская церковь опирается на женщин, а римская – на мужчин.

– В селе Зарожном тебе довелось принимать участие в одном празднике. Не ты ли был одним из его организаторов?

– Да. Я хотел привлечь к нам русских. Они должны узнать нас получше, а мы их. Я не мог воспрепятствовать тому обстоятельству, что их девушки ложились с нашими бедными грешниками в постель. Однако давай не будем говорить об этом. – Он помолчал немного и продолжил: – Мы мало что понимаем о России. Для нас она словно закрытый цветок. Но я твердо убежден, что девушки из Зарожного намного лучше, чем наши или француженки. Я мало что знал о России, но теперь кое-что понял. А ты? Ты ведь многое читал об этой стране?

– Я нашел подтверждение тому, о чем всегда подозревал. Достоевский и Толстой показали хаос, который был у них внутри. Россия же и русские хаосом не являются. Недавно у Пушкина мне попалась одна фраза, которую я записал.

Я вытащил из бумажника листочек с записями и прочитал:

– «История древняя есть история Египта, Персии, Греции, Рима… История новейшая есть история христианства. Горе стране, находящейся вне европейской системы…»

Прочитав цитату, я пояснил мысль великого поэта:

– Он не говорит о русских, немцах или французах по отдельности. Он говорит о христианах как о единой нации. И горе, о котором толкует Пушкин, в настоящий момент относится как к России, так и к Германии. Но ты ведь начнешь уверять меня, что это все переменится. В любом случае я не считаю такие вещи ерундой. Следовать Евангелию очень просто, если иметь добрую волю.

На следующий день, поскольку курсы уже закончились, мне пришлось отправиться верхом в Великую Бабку, так как Хюбл настаивал, чтобы я приехал. В Чугуеве на аэродроме катали тачки с землей и равняли лопатами летное поле около двух тысяч женщин. На нем разместилась истребительная эскадра «Удет»[108]. По дороге в село Зарожное мне встретилась Марусина мама, груженная бельем. От нее я узнал, что в селе расположилась какая-то новая часть. Позже выяснилось, что это была свежая дивизия, только что прибывшая из Франции. Ее откормленным лошадям можно было только позавидовать. Солдаты дивизии выглядели испуганными от того, что оказались в этой неизвестной для них стране.

Я свернул в наполненную влагой молодую рощицу и через полтора часа был уже в Великой Бабке. По дороге везде виднелись воронки от бомб. Каждый раз, когда мне приходилось выезжать на передовую, мною овладевало непонятное гнетущее чувство. Это не было страхом смерти, а скорее желанием жить. Я никогда не боялся смерти. Когда в тылу до меня доходили слухи о гибели очередного моего знакомого, то испытывал нечто похожее на покалывание по коже концами вязальных спиц. Все умирали с тоской по жизни, сжавшись в комок от страха. В этот момент их не посещали мысли об отечестве и народе. Но все же это были добровольные жертвы.

Я доложил Хюблу о своем прибытии и дружески поговорил с ним. Этот исхудавший и бледный человек явно был болен куда серьезнее, чем он думал. Хюбл отвел мне комнату рядом со своей. Позиции располагались на небольшом лугу, на котором росли кривые дубки и кусты можжевельника. Солдаты выкопали для себя одиночные окопы. В двух из них я обнаружил Мюллера и Эрхарда, которые не видели Хюбла уже две недели.

12 мая в районе Великой Бабки началось большое наступление.

– Артиллерия, как нам сказали, произвела по меньшей мере 240 тысяч выстрелов, – заявил Эрхард.

– Как же русские могли атаковать силами пехоты и танков? Ведь между их и нашими передовыми позициями проходит бурный ручей, болото, река Северский Донец, наконец?[109]

Он посмотрел на меня сочувственным взглядом и сказал:

– Учись у меня познавать загадки русской души! Тогда в марте они пришли по льду. Мы это тоже смогли сделать. Но на этот раз они пришли по подводному мосту.

– Как, по подводному мосту?

– А так! Построили мост через Северский Донец, но на четверть метра ниже поверхности воды. Ни один человек у нас не догадывался об этом, поэтому никто и не ожидал нападения. Вдруг прямо на нас стали надвигаться 60 танков. Они спокойненько преодолели все водные препятствия, и пока артиллерия готовилась открыть огонь, оказались возле наших позиций.

– А наша авиация?

Эрхард только отмахнулся:

– Удетовцы больше ни на что не годятся. К тому же их слишком мало. Куда девалась их былая удаль? А все-таки русские великолепно замаскировали мост.

– А какие силы они использовали кроме танков?

– 8 батальонов пехоты[110]. Целая дивизия. Нам пришлось отступать до села Зарожного.

– Но ведь строительство моста не могло пройти незамеченным. Стук молотков, всплески воды…

– Конечно, это заметили. Более того, знали о мосте. Но не мы, а левый сосед. Одному черту известно, о чем он думал. Теперь уже не узнаешь, ведь этот негодяй мертв.

– Ты о ком?

– О полковнике. Ему-то все было известно. Он застрелился, когда русские подошли к нам. Можно только предположить, что у него на уме была какая-нибудь хитрость. Не исключено, что он хотел подпустить противника к нам, а потом отрезать его и окружить. Теперь у мертвого уж не узнаешь. А военно-полевой суд вынужден разбираться с его подчиненными. Они даже не дали указания своим подразделениям об укреплении позиций.

– А как все прошло у вас?

– Ну, здесь все же командовал Мэдер. То есть когда все началось, он был в отпуске. Но до этого заставил всех возвести добротные позиции. А что бы ты сделал, если бы на тебя вдруг пошло 60 танков и 5 тысяч солдат?

– Так как же все происходило?

– Нам пришлось отступить в лес. Деревья сдерживали продвижение танков. Нас спас командир крупнокалиберных минометов Вайрих. Он до последнего вел огонь по пехоте противника, пока все, за исключением двоих, не погибли.

– Новый командир еще не прибыл?

– Нет. Мэдер, похоже, тяжело болен, и на его место должен прибыть новый командир. Жаль, очень жаль. Мэдера никто не заменит.

– Похоже, готовится что-то серьезное. В лесу возле села Тетлега наблюдается большое количество танков и боевых разведывательных дозорных машин. Я сам видел. А еще из Франции прибыла свежая дивизия. Кони у них просто загляденье.

– Скорее всего, все начнется в воскресенье.

– А как ведет себя противник?

– Недавно через линии заграждения перебралась русская девушка, боясь преследований каких-то парней. Бог знает кто. Мы часто наблюдаем в стереотрубу за тем, как они моются.

– И они бросились вслед за девушкой?

– Еще как! – расхохотался Эрхард. – Все мы в чем-то одинаковы! Бедняжка аж посерела от страха. Но сейчас с ней все хорошо.

– Ты успел с ней познакомиться?

– Она единственная женщина в селе, к которой мне пока не удалось подобраться. – Он весело присвистнул и продолжил: – А как дела у вас? Слышал, что вы в Зарожном организовали подобие борделя!

Я рассказал ему о наших вечеринках, последних новостях в роте, о Волизе и Хельцле, Фуксе и Рюкенштайшере. А потом поинтересовался:

– А как чувствует себя Хюбл?

– Вы с ним друзья, – закачали головой Эрхард и Мюллер. – Тебе мы скажем. Он старается не попадаться нам на глаза, но шила в мешке не утаишь. Хюбл серьезно болен.

Вечером Хюбл показал мне наблюдательный пункт взвода. Отсюда хорошо просматривалась ближайшая деревня, вся изрытая воронками от бомб и снарядов. Везде виднелись следы от гусениц танков. Все здания были сильно повреждены. Не было видно ни одного местного жителя, за исключением двух старцев, которые на пашне занимались полевыми работами.

– При налете бомбардировщиков и артобстрелах, – пояснил мне Хюбл, – они просто ложатся на пашню, а вот мы вынуждены передвигаться только по ночам. Ужасно! Эти двое там, на поле, чувствуют себя в своих грядках гораздо лучше, чем мы.

Наблюдательный пункт находился в зарослях кустарника на краю поросшего травой склона, спускавшегося в низину. Она была шириной около 400 метров, а на самом ее дне протекал ручей. По другую его сторону также рос кустарник.

– Низина – это ничейная земля, – пояснил Хюбл. – Но в кустах и в траве водится полно живности.

– Покажи, как противник наступал прошлый раз, – попросил я его.

– Он появился вон оттуда. Смотри левее. Как ты уже знаешь по подводному мосту. Нашим пришлось взорвать там несколько своих орудий, чтобы не достались противнику. Сопротивляться было бессмысленно, так как позиции оборудованы не были.

Вытянувшаяся вдоль дороги Великая Бабка с ее убогими домами была окружена лесом, поросшим крепкими деревьями. По словам местных жителей, в лесу имелось много чудесных полян, где они собирали грибы и ягоды.

По ночам прилетали русские тихоходные самолеты и сбрасывали одиночные бомбы. Артиллерия с обеих сторон стреляла без остановки. Здесь была батарея пушек, имевшая низкую (настильную) траекторию полета снарядов. Она вела огонь по каждому возникающему в поле видимости человеку.

Каждую ночь нам приходилось спускаться в подвал, поскольку по селу начинала бить тяжелая артиллерия.

– Всегда начинают ровно в два часа, – бурчал Хюбл. – По ним можно часы сверять.

Утром нас ожидал сюрприз: противник неожиданно оставил северную часть деревни. Мы бросились туда, поскольку эта местность противником не просматривалась. Здесь начинался холм, на вершине которого засели русские. Нашим глазам открылась жуткая картина: на земле не похороненными лежало около 300 тел. Среди них 40 немцев. Под жар кими лучами солнца они стали разлагаться, и от них шел нестерпимый запах. В одиночных окопах вместе со своим унтер-офицером видна была группа мертвых немецких солдат в количестве 9 человек. Их винтовки торчали из амбразур. Над трупами кружились стаи птиц. Пришлось выкопать две братские могилы: одну для немцев, а вторую для русских.

Поползли слухи о предстоящем большом наступлении.

Ночью набежали грозовые облака, и на позиции обрушился жестокий ливень, залив окопы водой.

За битву под Изюмом генерал Паулюс был награжден Рыцарским крестом. В приказе по армии он обнадежил нас, объявив, что время ожидания закончилось и предстоит генеральное сражение, которое положит конец войне. Великую Бабку посетил генерал Мускат.

Ночью мне приснился странный сон: будто бы я иду по ночной Москве. По улицам бродят толпы народа, а на одном углу стоят два чернобородых еврея в светлых накидках для погонщиков скота. Один из них, родом из Франкфурта-на-Майне, громко кричит, что его жену звали Иоганной и что ее застрелили прямо у него на глазах. Тут появился веселый и приветливый Сталин собственной персоной в окружении колхозников. Затем показалась колонна марширующих летчиков, и нам пришлось прижиматься к заборам. Вдруг кто-то крикнул: «Немцы идут!» Тогда я обратился к Сталину: «Остерегайтесь гранат со сжатым воздухом. Южнее Харькова они были настоящим бичом для ваших солдат. Вы потеряли там более полумиллиона человек». После этого я прыгнул на заднее сиденье мотоцикла и умчался с криком «До завтра!». И темный ночной город исчез.

Все указывало на наше предстоящее наступление. Командный пункт полка расположился прямо позади нас, рота вместе с обозом передислоцировалась в село Коробочкино. Тяжелые повозки заменили на более легкие. Каждую ночь при штабе дивизии должен был находиться офицер для получения приказа. Мы оттачивали свои лопаты, чистили боеприпасы и кормили лошадей до отвала. У бедного Хюбла разболелись голени. Он становился все апатичнее, но не хотел считать себя больным, на что-то еще надеясь.

19 июня по всему немецкому фронту раздался грохот от залпов артиллерийских орудий. В восточном направлении полетели эскадры бомбардировщиков, танки наносили удар в сторону Купянска. После обеда противник израсходовал все снаряды, и к вечеру с ним было покончено.

Ночью мне вновь привиделось, как будто я смотрю Пушкину прямо в сердце, которое являлось внутренним ядром всей России. Меня окружал яркий белый свет. Такой яркий, что я зажмурился и закричал. Из потока света на меня устремилась толпа людей, в центре которой четко просматривался подпоясанный красным кушаком мальчик. Когда я пригляделся повнимательнее, то оказалось, что это был не кто иной, как сам молодой Пушкин, лицо которого мне было знакомо по портретам.

К чему бы это?

Глава 7
Сталинградские степи

Стояла чудесная погода. Щебетали птицы. Ярко светило солнце, под жаркими лучами которого от леса шли пахучие испарения, предвещая дождь. Наши войска продвигались к Купянску. Когда все это началось? Когда закончится? Солдату подобное знать не положено, он просто выполняет приказы.

В 7 часов утра мы в полной готовности вместе с лошадьми и повозками стояли на лугу, но приказ на начало движения не поступал. После прошедших ливней дороги развезло, и мы вынуждены были ждать, пока они подсохнут. Кто-то курил, кто-то спал, а кто-то просто лежал на траве и смотрел в небо, откуда доносился рев самолетов. Слышались реплики:

– Смотри, еще 18 бомбардировщиков!

– И истребители с ними!

– А вот еще одно звено!

Это было, говоря военным языком, наступление волнами. Хотелось надеяться, что его хорошо подготовили. К нам прибыло пополнение из 5 человек, во взвод поступили 3 свежие лошади, отремонтированное орудие и 2 легкие русские телеги. Люди во взводе бессменно находились вот уже два года, из которых один в России. Отпусков, за редким исключением, не предоставляли, а это новое наступление вело в такие дали, что поездка в Германию и обратно начинала представляться настоящим путешествием. Мы не говорили об этом. За прошедшие недели и месяцы ответ сформировался сам собой. Надо подождать. Ведь если мы стояли перед Сталинградом, то Роммель[111] был у Александрии. Среди солдат ходили слухи, что со дня на день следует ожидать встречи наших войск с японцами в Красном море или в Персии[112]. И ради этого великого момента стоило позабыть о невзгодах и чувстве одиночества. Ох уж эти мечты и планы! Совсем как у воинов Александра[113].

Не случайно в газетах того времени появилось множество статей о колониях муравьев и о групповом сознании, где одиночка не значит ничего, а общность означает все. Такой образ мыслей должен был быть присущ конкистадорам и норманнам, Сесилу Родсу[114], Клайву[115] и Петру[116]. Что означали для них страдания и боль одного человека по сравнению с величием задуманного? Перед обычным человеком просто ставится ясная цель, и здесь не требуется разъяснения отдельных частей великого плана, достаточно того, чтобы этот обычный человек осознал величие целого.

Во время Французской кампании, когда само Провидение было на нашей стороне, в войсках царило самое приподнятое настроение. Такое же состояние духа было характерно и для того времени, когда мы наступали к Волге, а Роммель – к Нилу. Легенды вдруг стали оживать, а души приобретать крылья. И мы начинали думать, что так и должно быть, верить, что павшие в боях восстанут к лучшей жизни. Еще один удар – и колосс рухнет, как рухнула Франция.

Но в действительности все оказалось иначе. Наши войска были измотаны и истощены, самолеты в воздухе по сравнению с русскими оказались слишком слабыми, танков было не более 400, бензина постоянно не хватало, а фуража для лошадей мы вообще не получали[117]. На одной только силе духа и желании добиться успеха далеко не уедешь. Мы явно недооценили размеры территории России, плохое состояние в ней дорог и ее бедность. Армия, нуждающаяся для выполнения поставленной перед ней задачи в цивилизованных условиях (автомобильные и железные дороги, водоснабжение, заводы и фабрики), по сути, продвигалась по пустыне, не имея даже перчаток в условиях русской зимы.

Мировая история свидетельствует, что наш поход закончился неудачей. Резкий поворот от наилучших ожиданий к чувству унижения, возникшему в результате того, что армию безжалостно бросили на произвол судьбы и практически обрекли на смерть, сломал моральный становой хребет германских войск.

Продвижение и ведение боевых действий этими 300 тысячами[118] солдат и офицеров знаменательны еще и потому, что ведущаяся ими битва в последний раз проходила в старом европейском стиле, когда основная ее тяжесть приходилась на пеших и конных солдат. В ней решающее значение имели их физическая выносливость и сила морального духа. Броня и машины играли здесь куда меньшую роль!

Снабжение армии и действия авиации в этом вопросе никуда не годились. Несмотря на огромную работу и неимоверные усилия участников этой битвы, пути снабжения становились все длиннее и отнимали все больше времени. Вместо того чтобы возмещать потери или подпитывать наступление из глубокого тыла, как говорил Клаузевиц, налицо были трусливые расчеты, что по мере потерь орудий и личного состава армия нуждается все в меньшем количестве продовольствия и боеприпасов[119].

Наши способы ведения войны против русских были правильными. Нам приходилось сражаться в песке, под жгучими лучами солнца, в грязи и под проливным дождем. Обычный неженка из западных стран никогда не был бы способен на это. Ведь нам приходилось пить воду из луж, спать в мокрой одежде, неделями лежать под палящими лучами солнца, светившего на безоблачном небе как в пустыне, питаться мясом лошадей и ворон. Мы ели семечки от подсолнухов и жарили баранов на открытом огне. И только потому, что солдаты 6-й армии были способны на это, они выдержали целых полгода. Верно заметил как-то раз Эрхард:

– Мы стали русскими.

Поскольку техника больше не функционировала, а авиация оказалась бессильной, то выдержавшие условия тяжелейшего наступления 200 тысяч солдат оказались лицом к лицу с противником, в несколько раз превосходящим их по численности. Без продовольствия, без боеприпасов, которые стали цениться на вес золота. Провозглашаемые по радио как герои и оплакиваемые в народе. В России уже потерпел поражение Наполеон, и его пример показал, что любое наступление на эту огромную по территории страну обречено на поражение, если не хватит сил на то, чтобы обхватить ее медвежьими объятиями и раздавить.

Нас снабдили картами каспийских степей, и по идее надо было наступать на Астрахань, что привело бы к гибели советского государства[120]. Но этого не произошло, и теперь русские грузовики были американского производства. Мы находили горы американских консервов и сигарет. Это и было как раз то, о чем говорил Клаузевиц – подпитка из глубокого тыла, осуществлявшаяся половиной мира. А ведь по уверениям говорунов из штабов, которые действовали в угоду богемскому демону-искусителю Гитлеру, эти пути поставок в Россию были отрезаны.

Лишь в полдень следующего дня мы прибыли в Тетлегу, село, спрятавшееся за густой зеленью кустов и деревьев. Оно лежало в глубине леса, и его заспанные жители, выйдя из своих покрашенных в белый цвет жилищ с соломенными крышами, с удивлением таращились на скопище обозных телег, ехавших по широкой трехрядной сельской улице под проливным дождем. Его струи напоминали веяние занавеса, скрывавшего дальнейший путь на село Пятницкое.

Чтобы преодолеть всего 12 километров, нам понадобилось целых 5 часов, а вечером мы вновь двинулись в дорогу, на этот раз уже в селение Печенеги, где и остановились на ночлег в двух домах. Поздно ночью объявился Тиманн с упряжкой лошадей, которую два дня назад удалось увести у наших соседей. Тиманн, родом с Рейна, был нашим курьером, поддерживавшим связь со штабом батальона. В ночном воздухе слышался гул летящих над облаками самолетов. Волнение населения при виде столь большого числа марширующих колонн стало передаваться и нам. Складывалось ощущение, что некий элемент, ранее пребывавший в твердом состоянии, превратился в растекающуюся жидкость. Шел дождь, а батарея пушек продолжала стрелять куда-то в черноту ночи.

На следующее утро нам предстояло переправиться через Северский Донец. Устав от многочасового ожидания нашей очереди, я поскакал вперед, чтобы посмотреть, что нас держит. Оказалось, что под весом тяжелого танка[121] понтонный мост ушел под воду. Песчаные дороги были забиты артиллерией, средствами ПВО, танковыми обозами и телегами с упряжками лошадей. Тут к мосту в закрытой легковой машине подъехал какой-то генерал. Возможно, это был сам Паулюс. Он принялся нервничать, как все, ведь в случае налета русской авиации столь скученным колоннам пришлось бы несладко. Над мостом кружились наши истребители, а на лугу приземлился немецкий бомбардировщик. У него отсутствовала одна несущая поверхность. В воздухе в него попал артиллерийский снаряд.

В колонне примерно в 100 метрах от нас я обнаружил повозки обоза роты и привел к ним свой взвод, чтобы люди могли получить причитающиеся им продукты питания, а также забрать фураж для лошадей. Хюбл, заметив Рюкенштайнера, стал кричать на него:

– Посмотри на моих лошадей! Ты что с ними сделал? И с этими дохлыми клячами я должен идти дальше?

– Что ты сказал? Не принимай все так близко к сердцу, Хюбл!

– Что я сказал? Да ты как со мной разговариваешь? А нука, встань, когда с тобой говорит фельдфебель! Ты заморил голодом моих лошадей! Пока я сражался под Великой Бабкой, вы шлялись по девкам!

– Господи! Что он там бельмесит? Фельдфебель? Так точно! – вставая, пробормотал Рюкенштайнер. Его пошатывало, так как он был сильно пьян.

– Да ты к тому же пьяный! Ага, теперь все ясно! Ну, погоди у меня! Все ко мне! – разошелся Хюбл.

Мы подошли, а он распалялся все больше:

– Разгрузить повозку! Она слишком тяжела для моих лошадей! Пусть теперь о грузе заботится рота!

С этими словами Хюбл приказал снять с повозки 100 снарядов и поставить их на дорогу. Мы повиновались приказу.

– Эй! Ты что себе позволяешь, деревенщина? – крикнул подошедший на шум Фукс. – Как я заберу снаряды? – И, уже обращаясь к нам, приказал: – Загрузить обратно!

– Трогай! – не обращая ни на кого внимания, заорал Хюбл. – Взвод! Вперед марш!

Мы рысью поскакали вперед, так как голова колонны батальона пришла в движение и стала продвигаться по мосту. Генерал все еще был там, сверкая своим моноклем. Ширина реки здесь составляла около 50 метров. Она разлилась, залив прилегающие луга, на которых вода приобрела черный с серебряным отливом оттенок. Ее уровень в пойме не превышал одного метра. В дюнах на противоположном берегу реки виднелись брошенные русские блиндажи, орудия и повозки.

Переправившись через Северский Донец, мы остановились в селе Артемовка, раскинувшемся на вершине холма, с которого открывался широкий обзор на прилегающие окрестности. Линия горизонта отодвинулась, и стало видно, как далеко впереди ведут бой с русским арьергардом два наших батальона. Нам стало известно, что в окружение попали 7 русских дивизий, отрезанные нашими танками на востоке и юге.

Дома в селе выглядели убогими и брошенными. Мы не стали в них располагаться, а разбили палатки на отливающих свежей зеленью лужайках позади них. Лошади паслись на косогоре, где заросли вербы обозначали край большого болота, в котором лягушки закатили оглушительный концерт.

Утром к нам приехал обер-лейтенант Волиза, сверкая новеньким Железным крестом, и выступил в качестве миротворца, поговорив с Хюблом по поводу вчерашнего случая с Фуксом. Обер-лейтенанту был хорошо известен горячий нрав обоих спорщиков. Кстати, снаряды нам все же привезли.

Наши войска прорвали оборону противника и стали быстро продвигаться вглубь его территории. Я вместе с фельдфебелем Дольманном из 12-й роты поскакал вперед, чтобы решить вопросы расквартирования. Мы обгоняли большие колонны наступающих воинских частей. Итак, прорыв увенчался успехом, и на смену огню пришло движение. Уже начинало смеркаться, когда показалось село Дорошенково, лежавшее на холме и покинутое жителями. Дома в нем были частично разрушены. Многие из них горели.

Севернее хорошо просматривалось еще одно село, объятое пламенем. Его продолжала обстреливать наша артиллерия, и каждый разрыв снарядов только подливал масла в огонь, вызывая новые пожары. Вверх поднимались столбы густого черного дыма. Сбитый немецкий бомбардировщик колом пошел вниз, и на безоблачном небе, подсвеченные лучами заходящего солнца, яркими кровавыми пятнами заалели купола медленно спускающихся парашютов. Объятый пламенем самолет камнем упал на землю и взорвался.

Мы бросились было прочь из горящего села, но потом нашли укрытие в хорошо оборудованной позиции транспортных средств. Со всех сторон в село стали стекаться пехотные, артиллерийские и моторизованные части, чтобы устроиться на ночлег.

Вскоре подошел и весь мой взвод. В целом нам удалось неплохо разместиться, и мы спали как убитые. Но в 2 часа ночи из штаба батальона примчался Хюбл и разбудил нас.

– Подъем! Выходи строиться! Нам следует немедленно возвращаться в Артемовку и далее двигаться в Новую Александровку!

Отдав необходимые распоряжения, Хюбл пояснил, что в этом селе располагается штаб полка.

– До нас дошли весьма лестные слухи, согласно которым в Артемовке еще два дня назад находился Тимошенко[122] и занимал дом, в котором сейчас разместилась полевая кухня 12-й роты. Говорят даже, что он попал в плен.

Итак, вновь назад, по мосту через Северский Донец, запруженному колоннами тысяч пленных. Снова пошел дождь с сильными порывами ветра, а к обеду выглянуло солнце и стало жарко. Нам следовало сменить тыловые части танковой дивизии и находиться в полной готовности двигаться дальше.

Прибыв на место и разместившись, мы расстелили карту. Оказалось, что наша рота практически не продвинулась вперед. Вдруг Фербер начал тыкать в карту пальцем, восклицая:

– Глядите! Здесь еще одна Новая Александровка!

– Мы находимся вот здесь. В той, что западнее.

– А в 10 километрах еще одна! Тут сам черт не разберет! Полагаю, что мы уже раз десять проехали по этой Новой Александровке!

– А где заканчивается Украина? Эти черточки обозначают границу?

– Да. Это граница. Интересно, что за ней? Донские степи!

Все наперебой стали говорить о донских казаках, песнях про Волгу. Мы смотрели друг на друга счастливыми глазами. Наши лица раскраснелись от радости. Кто-то начал напевать басом: «Там-та-та». Перед глазами встали отрывки из фильмов, повествовавших о жизни богатых волжских судовладельцев, вспомнились рассказы о русских пирогах, о людях, испытывавших наслаждение от самоистязания. «Там-та-та» подхватили другие. И вот уже зазвучал настоящий мужской хор. Знали бы эти веселящиеся люди, что все может сложиться весьма и весьма печально, что буквально через три недели им придется рубить вербы на волжском берегу, чтобы расчистить сектор обстрела.

Вдруг прозвучала команда:

– Приготовиться к маршу!

Все еще напевая, все бросились в разные стороны, на ходу опоясываясь ремнями. И вот уже послышались возгласы, подзывавшие лошадей и людей. Через 20 минут мы уже шагали по открытой местности в восточном направлении. Нам повезло: небо затянуло облаками, и русские самолеты не могли нас заметить. Мы уже научились различать их по характерному урчанию моторов.

Вскоре начался лес и стали слышны выстрелы артиллерийских орудий. За деревьями ничего не было видно, но мы продолжали движение. Так прошло около часу, и стало темнеть. Дзуроляй сидел в седле весь бледный и трясся от страха.

– Послушайте! – крикнул ему Хюбл. – Хватит трястись! Отправляйтесь лучше со всеми ездовыми лошадьми в роту. Она следует за нами. И доложите обо всем фельдфебелю.

В лесу стало еще темнее. Теперь, по крайней мере, стали видны вспышки от выстрелов. Линия фронта проходила в каких-нибудь 2 километрах впереди нас. Хюбл решил наладить связь, а мы с Эрхардом стали растаскивать запутавшиеся упряжки. Во время этого занятия возничие обнаружили целую телегу с чудесно пахнущим хлебом, брошенную русскими. Очень жаль, что хлеб оказался грубым и плохо пропеченным. Он оказался настолько невкусным, что есть его было невозможно[123]. Пришлось скормить его лошадям.

Шум боя приблизился, затем начал прерываться и, наконец, совсем затих. Изредка доносились гулкие звуки от ударов с флангов. Лошади спали, а возничие пристроились на земле, опираясь на корни деревьев. Наконец вернулся Хюбл. Ему удалось разыскать части танковой дивизии, на смену которым мы шли.

– Впереди нас находится бывшее имение. Надо попытаться найти там конюшни для лошадей. Взвод, вперед!

Когда мы прибыли в имение, там уже расположился наш полк, заняв лучшие дома. Тут подошла и наша рота. В первых рядах ехал верхом Дзуроляй и громко рассказывал:

– И вот прямо под артиллерийским огнем командир взвода приказал мне спасать лошадей и я…

– Что плетет там этот сказочник? – возмутился Хюбл.

– Хюбл? – послышался удивленный возглас Фукса.

– Ну, я. А кто же еще?

– Что случилось?

– Ничего не случилось. Я ищу место для расквартирования своих людей.

Тут во двор, имевший четырехугольную форму, в полной темноте, с криками, громко щелкая бичами, стали с грохотом заползать 30 повозок нашего обоза. На шум из дома вышел ординарец.

– Что здесь происходит? – прокричал он. – Вы кто такие? С ума посходили? Здесь располагается командный пункт полка!

– У меня приказ передислоцироваться сюда! Это 13-я рота! – ответил Фукс.

В дверях дома показался Волиза.

– Обоз возвращается назад! Командиры взводов ко мне! – скомандовал он.

Через 10 минут мы покинули имение и заняли огневые позиции возле леса. Наш наблюдательный пункт располагался в 800 метрах восточнее на вершине довольно круто обрывающегося в сторону противника холма, откуда открывался вид на бескрайнее поле. Склоны холма сплошь заросли коноплей. Позиции и наблюдательный пункт нам достался в наследство от танкистов, которые перед уходом предупредили:

– Ночью еще куда ни шло, но днем не советуем высовывать нос. Все просматривается и простреливается. По-пластунски можно проползти вниз по конопле. А затем уже атаковать.

Мы лежали на наблюдательном пункте. Приполз Фербер с катушкой телефонного кабеля и аппаратом.

– Сколько нужно катушек? – уточнил он.

– Три катушки. Потребуется около 1000 метров. Линию прокладывай прямо по конопле.

– Разрешите поинтересоваться, а как сматывать кабель обратно, если вновь придется срочно перебазироваться?

Задавая подобный вопрос, Фербер точно знал, что на него ответа нет.

Темно-зеленые растения были высотой около двух метров, с упругими, толстыми, как палец, и шершавыми на ощупь стеблями. Нам хотелось узнать, что мы увидим на следующее утро. Ночью наблюдались только вспыхивающие то тут, то там осветительные ракеты, по которым можно было судить о расположении линии фронта.

Стояла уже середина июня, но по ночам нам было холодно. Мы никак не могли привыкнуть к континентальному климату. Перепады температур просто удивляли, ведь днем доходило до 30 градусов в тени. От жары нам приходилось спасаться в небольшой палатке, ложась на наложенные толстым слоем влажные стебли конопли.

Ночью при свете свечи мы стали рассматривать карту.

– Гляди! – сказал мне Хюбл. – Вот балка, по ней течет речка, а за ней поселок Великий Бурлук. Берега речки заболочены.

– Теперь все стало ясно, – отозвался я. – Танкистам болота не по зубам. Поэтому решили использовать нас. А вот железная дорога, идущая на Купянск.

Полого поднимавшаяся местность сплошь поросла коноплей. Просматривался небольшой лесок. Поблизости от него должны были быть селения.

– Какое-то сумасшествие. Все заросло коноплей. А названия чего стоят! – пробурчал Хюбл и по буквам стал разбирать непроизносимое наименование села. – Мне кажется, что это по-татарски. По-русски мы все же немного читать научились.

– Село Тихий Берег, – взяв в руки карту, по слогам произнес Фербер. – Оно лежит на реке Великий Бурлук, а напротив него село Средний Бурлук. Язык можно сломать! Ага! А вот Ивановка. И еще одна!

– Опять Ивановка, – начал горячиться Хюбл. – Вечно у них одно и то же.

– Черт побери! Как холодно! – воскликнул Фербер. – У вас нет чаю?

Чаю у никого из нас, за исключением Хюбла, не было. Он отвинтил крышку со своей фляги и протянул ее нам.

– Пейте, – великодушно разрешил он. – Это меня в полку угостили.

Фербер, едва пригубив, сразу же оторвал фляжку ото рта.

– Они добавили туда шнапса. Вот черти! – воскликнул он и снова припал к фляге.

– Не увлекайся! Оставь другим!

Мы с удовольствием выпили фляжку до дна, согреваясь горячим чаем, сдобренным хорошей порцией спиртного.

– Разрешите выкурить сигаретку, господин фельдфебель? – спросил разрешения Фербер.

– Валяйте! Но только снаружи. И не забывайте прятать огонь от сигареты в кулак.

Связисты, гремя спичками, на четвереньках выбрались из палатки. Снова стало тихо, и в установившейся тишине слышно стало легкое потрескивание фитиля от свечки, которая страшно коптила.

– У нас нет данных для стрельбы. К тому же если завтра утром налетят русские самолеты, то они перестреляют нас тут как зайцев, – начал было Хюбл.

– Давай спать! – оборвал его я.

Мы улеглись и, тесно прижавшись друг к другу, проспали целых десять часов. Утром в палатке было холодно и сыро. Русские вели огонь шрапнелью. Осколки так и свистели.

– Ага, – заметил я. – Это в 30 секундах от нас.

– Причем здесь секунды? – поинтересовался Фербер.

– Поясняю. Ты видишь в воздухе разрыв от снаряда. Осколки от него разлетаются в разные стороны и имеют убойную силу на протяжении 30 секунд.

– Ух ты! – удивился Фербер. – Из тебя вышел бы отличный часовых дел мастер!

Мы сосредоточенно вслушивались в звуки разрывов, свист осколков и контролировали время. 18, 25, 20 секунд! Стало ясно, что нас взяли в артиллерийскую вилку.

– Всем в укрытие! – крикнул я. И вовремя. Совсем близко от нас в воздухе разорвался очередной снаряд.

– Мне кажется, что нам придется здесь лежать довольно долго! – воскликнул Хюбл.

После артобстрела, пока было еще светло, мы попытались провести рекогносцировку местности, осторожно подняв стереотрубу над коноплей. Противник находился прямо напротив нас по другую сторону речушки. Его позиции во многих местах были еще хуже наших, так как позади иванов местность полого понижалась и представляла собой тянущееся на 3 километра сплошное голое поле. За кустами проглядывались пулеметные огневые точки, видны были линии траншей, а далеко позади них у холма – телеги. Ручей и позиции наших войск, расположенные возле болота, не просматривались. Нельзя было не признать, что в таких условиях применение противником шрапнели являлось правильной тактикой.

К полудню нам захотелось есть, и мы отправили Фербера со всеми нашими котелками в тыл на кухню, строго предупредив его, чтобы не высовывался из конопли. Хюбл решил навестить своего приятеля Вайнриха на командном пункте 12-й роты.

– Возможно, у них есть интересная для нас информация. Если да, то я принесу чертеж.

Прошло много времени, а Хюбла все не было. Я забеспокоился и позвонил на огневую позицию. Его там тоже не оказалось. Тогда пришлось поручить Эрхарду навести справки в 12-й роте. Выяснилось, что Хюбла и там никто не видел. Мы начали прочесывать округу и нашли его лежащим на земле в 70 метрах от огневой позиции. Осколок попал ему в подколенную впадину, и он потерял много крови. В следующий раз я увидел его только осенью на костылях.

Армейская жизнь для Хюбла закончилась. В свое время его, крестьянского сына, не удовлетворила перспектива заниматься сельским хозяйством, и он пошел добровольцем в австрийскую армию, где научился великолепно ездить верхом и через несколько лет стал унтер-офицером. Произошло это после присоединения Австрии к Германскому рейху, когда военная служба была автоматически продлена, а всем ефрейторам присвоено звание унтер-офицера. Фельдфебелем он стал уже во время Французской кампании. Правда, не столько за заслуги, сколько за длительный срок службы. Хюбл был человеком медлительным и рассудительным, поэтому его часто обходили более проворные и ловкие. В результате он стал раздражительным, а чувство разочарования превратилось в его основной жизненный настрой.

Хюбл не любил быть в окружении людей, был очень подозрительным и мог неделями валяться у себя в комнате или блиндаже вместе со своим порученцем Фербером. Только после того, как он окончательно рассорился с Эрхардом, Хюбл стал проявлять ко мне более дружеские чувства. Это стало особенно заметно в последние недели. Во время длительных переходов наши лошади скакали рядом, и мы болтали о разных пустяках. Нам все чаще приходилось размещаться в одном помещении, где он любил поговорить о сельском хозяйстве. Ему нравилось, когда по его просьбе я начинал рассказывать о своих прежних путешествиях. Вопросы политики и войны Хюбла интересовали только в разрезе выполняемых им обязанностей командира взвода. Он занимал огневые позиции и осуществлял стрельбу по целям, исходя из тактической необходимости и только по приказу вышестоящих начальников.

Хюбл не воспринимал критику и делал вид, что слушает, если кто-то отваживался изложить свое собственное мнение по вопросам религии и мироздания. Он испытывал чувство удовлетворения, если ему удавалось хорошо выполнить поставленную перед ним задачу, и очень злился, когда у него появлялось ощущение, что задет его авторитет. Я не мог себе представить, с какими чувствами он нас покидал. Но никто так искренне не радовался, как Хюбл, когда мне довелось встретить его четыре месяца спустя в лагерных бараках возле Брюнна (Брно).

В 8 часов вечера нас сменил взвод Кальтенбруннера. Я передал ему линию связи, палатку, результаты наших наблюдений и крадучись вернулся в расположение роты. Командование нашим взводом взял на себя только что прибывший Скалигер, получивший лейтенантские погоны всего восемь дней назад.

Было уже темно, и пошел дождь, когда мы, прицепив обе взводные повозки к ротному тягачу, прибыли в расположение 1-го батальона. Нам отвели два дома, в одном из которых разместился Скалигер. К себе он пустил 12 человек.

На следующее утро было пасмурно и душно. От земли, напитавшейся влагой, шли испарения, создавая настоящий парниковый эффект. Мы чувствовали себя словно в теплице. Покинутая жителями Новая Александровка представляла собой скопище лачуг, вытянувшихся вдоль черной проезжей дороги. Это были так называемые мазанки, слепленные из глины, державшиеся на деревянных опорах и покрытые сверху толстым слоем соломы, серой от времени.

Скалигер, взяв меня с собой, отправился в штаб батальона. Хибер, старый комбат, уехал по замене, и теперь батальоном командовал гауптман Вебер. Они со Скалигером еще не были знакомы. Нашего нового командира взвода интересовал один вопрос:

– Как будет организовано обеспечение питанием моих людей? Хотелось, чтобы мы были прикреплены к штабу. Здесь меньше людей, да и снабжаются они лучше.

Однако новый командир батальона был другого мнения. Нас поставили на довольствие во 2-ю роту, которой командовал обер-лейтенант Купфер, очкастый юрист. По слухам, родом он был с севера Германии. Лицо его, втянутое вовнутрь и с носом-картошкой, напоминало уродливый оскал Нускнакера[124]. Купфер вел себя как главарь банды грабителей, для которого понятие справедливости просто не существовало. Ходили слухи, что солдат у него при выдаче хлеба, мяса и мармелада постоянно обвешивали, а уж о получении дополнительной свинины можно было даже не заикаться.

– Скверное дело, – заметил я. – Кормежка во 2-й роте скудная. Вы будете недовольны.

– Ничего, сами все раздобудем.

Позже мы продемонстрировали новому командиру взвода наших лошадей.

– Не будем расстраиваться, – сказал он. – Отведите трех самых тощих лошадей в роту и заберите там тягач.

Услышав о тягаче, мы почти забыли о своих невзгодах. Мясник Констанцер быстро смотался в роту и вернулся на тарахтящем тракторе.

– Раздобыть повозку с бензином и машинным маслом! – распорядился Скалигер.

Через полчаса повозка уже стояла во дворе, правда, без масла.

– Все село забито тыловыми подразделениями танковых частей, – удивленно поднял бровь новый командир взвода. – Тот, кто раздобудет бочку масла, получит сто сигарет.

Еще через полчаса во дворе красовались три бочки с маслом.

– Соскрести буквы, закрасить бочки и нанести наши знаки!

Наш маляр принялся за работу.

Затем Скалигер стал знакомиться с личным составом взвода. Эрхард построил людей и начал представлять человека за человеком. Это были Микш, Коглер и Каргл – старейшие возничие, бывшие с нами с начала Восточной кампании, а также рядовые: плотник и шалопай из Швабии Брайтзаммер и Бургхард – тоже старейшие связисты взвода, дальномерщик Фербер и орудийные расчеты: каменщик Бланк, мороженщик из Богемии (Чехии) Книттель, румынский унтер-офицер Дзуроляй и уличный певец Финда.

Это был костяк взвода, солдаты, которые шли с нами с самого начала. После ранений они всегда возвращались назад. В отличие от них, молодежь, толпами прибывавшая к нам, постоянно менялась. Так, от пополнения, которое мы получили еще в Чугуеве, практически никого уже не осталось. Выдержал только Леглер, совсем юный, но очень серьезный шваб.

На обед из 2-й роты привезли довольно вкусный гуляш. Правда, его было очень мало. Еще меньше оказался рацион овса для лошадей.

– Они опять нас обманули, – огорчился Эрхард, – и скормили наш овес своим клячам.

– Мюллер, скачите в роту! До меня дошли сведения, что привезли шнапс, – распорядился Скалигер.

Прошло немного времени, и Мюллер вернулся, привезя с собой французский коньяк из расчета полбутылки на человека.

– Так, очень хорошо! – сказал Скалигер. – Кто не пьет? Поднимите руку!

Руки подняли человек десять.

– Значит, так. Я даю в обмен за порцию спиртного по плитке шоколада. Согласны?

С этими словами Скалигер достал из кармана шоколад. Эрхард распределил его среди непьющих и собрал коньяк.

– Сегодня вечером гуляем. Тот, кто хочет, пусть приходит ко мне.

После обеда мы собрались у Скалигера. Эрхард наладил печку и теперь пек блинчики. Сахара не было, и он использовал сахарин. Блинчики получились сладкими и по вкусу напоминали коврижки.

– Вот что делает углекислый аммоний! Понюхай!

Эрхард дал мне понюхать тесто.

– За здоровье! – Он поднял крышку от фляжки, наполненную коньяком, выпил и часто задышал. – Ух, какой крепкий! Аж чихать хочется!

Мы тоже выпили коньяку.

– Хороший коньяк, – проговорил Эрхард. – Хоть и пахнет мылом.

– Почему мылом? – поинтересовался Скалигер. – С чего вы это взяли?

– Настоящий коньяк должен на вкус напоминать мыло.

– Он говорит так, – заметил, обращаясь к нам, Скалигер, – как будто всю жизнь занимался изготовлением коньяка! Лично я читал об этом только в книгах.

Скалигер был начитанным человеком. В ходе дальнейшего разговора выяснилось, что его отец был евангелическим пастором в Бранденбурге, а сам он служил старшим мастером в имперской службе труда[125]. На это я заметил, что такое редко бывает в семье священника.

– Не скажите, – начал оправдываться Скалигер. – Просто я хотел стать инженером и вовремя устроился в имперскую службу труда. Через пару лет мне предложили высокую должность.

Эрхард вдруг сделался серьезным, посмотрел на нас и вышел наружу.

– Что это с ним? – спросил Скалигер.

– Да за дровами пошел.

– Он ни с того ни с сего стал сам на себя не похож.

– А что сказал ваш отец, пастырь, когда вы устроились в имперскую службу труда? Вам же нужно было собрать свои вещи?

– Да, нужно было, но не так много, как вы могли бы подумать. Теперь, – меняя тему разговора, начал лейтенант, – речь идет о том, что мы получим земли на востоке.

– Но они принадлежат русским.

– Русские захватили их насильно. Однако оставим этот бесполезный спор. Когда служка зажигает свечи в церкви, то на свой, естественно, манер он так же служит Богу, как и архиерей, читающий проповедь. Так же, собственно говоря, обстоят дела и у нас в армии. Другие утверждения – это художественный вымысел разных писак.

Скалигер помолчал немного, а потом продолжил:

– Я обвенчался в церкви и крестил своих детей, поскольку являюсь благочестивым человеком. А теперь представьте, что будет, если такие люди, как я, не пойдут в имперскую службу труда? Кто тогда займет место мастеров и прочих руководителей? Достаточно посмотреть на наше политическое руководство. Революции должны делать те, кто имеет хотя бы элементарные знания, образование и понимание традиций народа. Неужели мы должны сидеть по своим углам?

– Вопрос только в том, чтобы избежать такого положения, когда тобой просто манипулируют.

– Вы думаете, что вами манипулируют?

Это был тот самый вопрос, который постоянно не давал нам покоя, который мучил нас в то время и будет беспокоить в будущем. Ответа на него не было. Но это был тот самый вопрос, который нельзя задавать солдатам. Они должны выполнять приказ, а не размышлять. Думали ли летчики, осуществлявшие бомбардировки городов, о том, что ими манипулируют? Что заставляло людей забывать о самых элементарных нормах морали при ведении самой истребительной войны современности? Солдаты, побывавшие в отпуске в Германии, рассказывали, что бомбардировки городов с беззащитными женщинами и детьми на родине вызывали у них более худшие ощущения, чем те, которые возникали от пребывания на русском фронте. Люди напоминали раков в кипятке, краснеющих от боли. Вот только возникал вопрос: имела ли эта боль более высокий смысл?

Следующим вечером мы вслед за батальоном, которому были приданы, двинулись дальше. Снова было воскресенье. Я ехал верхом, скорчившись от боли. Накануне мы явно выпили лишнего, и теперь вчерашний коньяк вызывал у меня колики в желудке. Колонна растянулась по краю огромного пахотного поля. Справа от нас темное небо прорезали лучи прожекторов противовоздушной обороны. Там должен был быть Купянск.

Мы поневоле залюбовались игрой прожекторов, наблюдая, как в темном небе то встречаются, то расходятся их лучи. Внезапно в стороне от нас прямо над полем стали появляться громадные огненные груши. Через несколько мгновений до нас донесся оглушающий грохот. Характер появления этих «груш» и взрывов позволил сделать вывод, что это были не снаряды «сталинского органа»[126], а прыгающие мины с потрясающим оптическим эффектом. Так, наверное, должно было выглядеть болото в одном из кругов ада, описанных Данте[127]. В него с интервалом в 2 минуты опускались все новые и новые железные шарики.

Стало совсем темно. Мне никогда не доводилось видеть столь темные ночи, как в то лето. Противник вел легкий беспокоящий огонь. Впереди можно было наблюдать разрывы снарядов, и мы медленно, но неуклонно приближались к ним. Нам не были известны ни расположение позиций, ни особенности местности. И от всего этого становилось все более жутко. Ясно было только одно: на город должна была быть предпринята атака силами 14, 16 и 22-й танковых дивизий при поддержке 44-й, 71-й и нашей пехотных дивизий. Мы находились на крайнем левом фланге в начале дуги, огибавшей Купянск и устремлявшейся далеко на восток.

В 2 часа ночи прибыл Волиза и несколько прояснил ситуацию. Наступление пехоты на Великий Бурлук развивалось столь стремительно, что за ней части, имевшие на своем вооружении тяжелое оружие, просто не успевали. На убогих мостах через водные преграды в темноте образовались гигантские пробки.

Стрельба русской артиллерии становилась все беспорядочнее и постепенно ослабевала. Русские, похоже, не ожидали удара через речку и теперь изредка стреляли наобум в темноту. Да и откуда им было знать, где мы находимся, если нам самим никак не удавалось сориентироваться в этих лежащих перпендикулярно реке цепочках домов. Ведь была ночь.

– Остаемся здесь и будем ждать рассвета, – сказал Волиза. – Днем отсюда должна хорошо просматриваться вся местность. Вчера в светлое время я был здесь неподалеку, и мне открылся обзор на многие километры в глубь территории, занятой противником.

Мудрое решение. А пока ночная темень продолжала сгущаться. В темноте видны были только вспышки от разрывов снарядов и быстрые цепочки очередей трассирующих пуль. Слышался треск пулеметов и грохот артиллерии.

Скалигер, связисты и я решили разместиться в небольшом домике. Жителей не было. Нас встретил только исхудавший котенок с горящими в темноте глазами. Скалигер взял его на руки и погладил по взъерошенной шерсти.

– Сейчас начнет светлеть, – сказал он. – Фербер, посмотрите, может быть, рассвет уже начался?

Фербер ударом ноги открыл наружную дверь и вышел. Через пару минут он вернулся и доложил:

– На востоке ничего не видно.

– Все еще стреляют?

– Далеко впереди слышна стрельба артиллерии и редкие пулеметные очереди.

– А осветительные ракеты?

– Висят в воздухе, но определить, как далеко от нас, трудно.

Мы закурили и стали рассматривать карту. Селение, в котором находился наш взвод, по всей вероятности, называлось Средний Бурлук. Впереди, слева от нас, на краю болота должно было находиться село Тихий Берег, а справа – Ивановка. В овраге, опять же слева, было еще какое-то село.

– Ночь. Ничего не поделаешь. Подождем, – сказал Скалигер, доставая коньяк. – Ваше здоровье!

Он сделал глоток и пустил бутылку по кругу. Затем Фербер снова вышел на улицу.

– Светлеет! – вернувшись, доложил он. – Восток уже весь серый, но по-прежнему ничего не видно.

Еще через полчаса мы все вышли на улицу. В утренних сумерках стали проступать очертания близлежащих домов и деревьев, виднелась улица, вдоль которой просматривались какие-то посадки. Тянуло сыростью, и было довольно прохладно. Порывы ветра доносили из долины лай собак, крики петухов, винтовочные и пристрелочные выстрелы артил лерии.

Сквозь высокие плодовые деревья в саду мы увидели низину, начинавшуюся в 400 метрах от нас. Как и предсказывал Волиза, нам открылось пахотное поле, убегавшее вдаль километров на 5. Дальше земля и покрытое темными тучами небо скрывались за плотным серым занавесом горизонта, приоткрыть который пытались лучи восходящего солнца, похожего на мячик.

В бинокль мы наблюдали за тем, как наша пехота цепью поднималась по склонам холма.

– Они уже довольно далеко, и мы не сможем поддержать их огнем. Отправляйтесь к речке и найдите переправу, – сказал мне Скалигер.

Взяв с собой Бургхарда и Фербера, я отправился выполнять задание. Солнце уже стало припекать. Дома на боковой улице, спускавшейся к реке, стояли только по одну ее сторону. По ней навстречу нам проследовала колонна пожилых и измученных пленных русских солдат.

Наш батальон наступал на левом фланге соседнего полка, обеспечивая прикрытие с северного направления. Было ровно 4 часа утра, как и год назад, когда началась эта военная кампания. Мне вспомнился горящий Сокаль, покрытые золотом верхушки церквей и форсирующий по мосту реку [Западный] Буг Рейхенау. Вспомнилось, как тогда на дороге я встретил Бургхарда, служившего теперь в нашем взводе.

Спустившись к реке, мы увидели мост, который представлял собой груду бревен, наваленных друг на друга прямо по трясине. Речка же оказалась ручейком, ширина которого не превышала двух вытянутых рук. А вот болото, заканчивавшееся дамбой, было шириной метров в 30.

По разрушенному и недавно восстановленному мосту пытался переправиться взвод пехотных орудий соседей. Слышались команды, порой противоречившие друг другу, ругань, крики. Орудиям с грехом пополам удалось преодолеть препятствие, а вот грузовику пройти не удалось.

Это был не самый счастливый день для многих. Как только мы стали переправляться, нас обстреляли. Снарядом убило двух передних лошадей, и нам доставило немало труда вскарабкаться вверх по склону холма в укрытие.

– У тебя кровь идет! – воскликнул Бургхард, шедший рядом со мной. – Дай-ка я посмотрю!

С этими словами темноволосый уроженец Айхштетта[128], отличавшийся умом и сообразительностью, снял с меня гимнастерку и стал осматривать мою руку. Я, видимо, зазевался во всей этой суете на мосту, и железом от повозки мне вырвало немного мяса из предплечья. Рана была небольшая, размером с миндальный орех. Это был мне «подарок» в связи с годовщиной русского похода.

– С юбилеем тебя, – пошутил Бургхард, перебинтовывая мне руку.

На этом неприятности не кончились. Русские вновь захватили мост, и выбить их из болота никак не удавалось. Наша пехота залегла по ту сторону холма на склоне, подвергаясь обстрелу сверху с его гребня и снизу из долины.

Я с большими предосторожностями в обход вернулся в село. Скалигер с котенком на руках все еще был в том же доме, где мы дожидались рассвета.

– Необходимо очистить мост от русских! – приказал он, выслушав мой доклад.

Мы принялись стрелять по мосту из оставшегося орудия и посылали снаряд за снарядом до тех пор, пока оттуда не выбили всех русских.

Я спустился в подвал полуразрушенного дома, в котором был организован медицинский пункт, чтобы перевязать руку. Раньше здесь был большой погреб для хранения свеклы, картофеля, моркови и других овощей. Теперь же тут среди грязи и грунтовой воды на топчанах лежали около 30 окровавленных раненых. Молодой, весь в испарине врач с закатанными по локоть рукавами бегал от одного раненого к другому, делая уколы и меняя перевязки. Один солдат со стонами держался за живот, другой, без ноги, курил сигарету, а третий, с пулей, застрявшей в спине, то садился, то вскакивал, издавая нечеловеческие крики. Врач сделал мне укол и сменил повязку. Когда после перевязки я вышел на улицу, то был настолько бледным от пережитого, что проходящий мимо унтер-офицер предложил мне сигарету.

По возвращении Скалигер посмотрел на меня и задал всего один вопрос:

– Вы отправитесь в тыл или можете остаться?

Услышав, что я остаюсь, он улыбнулся и сказал:

– Вот и чудесно! Почитайте «Дон Кихота». Томик лежит на столе.

Томик оказался рекламным изданием с множеством фотографий полуобнаженных женщин, и, листая его, я через каждые две минуты прикладывался к горлышку подаренной мне Скалигером бутылки с тесненными золотом тремя звездами на белой этикетке.

– На тебя столбняк напал? – пошутил Скалигер.

С меня было достаточно. Вся эта пошлость, полуголые француженки в иллюстрированном журнальчике, огненный арманьяк, пульсирующая боль от раны, достававшая до кончиков ног, заставили меня распрощаться с командиром взвода и направиться к Эрхарду.

– Э, да ты никак пьяный? – завидев меня, удивился Эрхард.

В это время на улице послышались крики:

– Танки! Танки!

– Дежурный! Что там за танки? – гаркнул Эрхард, открывая дверь.

– Русские танки! – поступил ответ. – Они ползут по склону холма! Бедная пехота!

Наша артиллерия открыла ураганный огонь по склону холма. Снаряды со свистом пролетали у нас над головой, не давая танкам продвинуться вперед. Появились отдельные пехотинцы, все в тине и мокрые насквозь. Им пришлось продираться сквозь болото.

– Танки! – запыхавшись, твердили они. – Русские танки!

По нашей просьбе пехотинцы, озираясь и хватаясь за сердце, стали рассказывать о своих злоключениях.

– Зачем же по болоту было идти, простофили? Ладно, топайте дальше, а то вы мне всех людей с ума сведете! – не выдержал Эрхард.

Мы потеряли убитыми и ранеными половину батальона. Только в 4 часа пополудни с правого фланга наши нанесли удар и высвободили оставшихся из ловушки. Нам удалось поймать перепачканных в тине до кончиков ушей 12 лошадей, которым посчастливилось перебраться через болото. Я допил свой коньяк и затеял разговор с Бургхардом о его родных местах, о Айхштетте. Мне с лихвой хватило чтива «Сервантеса», пролистанного мной у Скалигера. Золотых самородков в наносном песке наших будней, ужасного прекрасного в диких авантюрах и без того было достаточно. Поэтому мной было принято решение более не отступать от учения святого Августина, от его толкования причин мирового зла.

Возле большой петли, которую делала речка возле села Тихий Берег, мы пробыли еще два дня. Нам было приказано отойти в село Шишковка, в один из редких из многочисленных населенных пунктов, в котором был специальный пруд для водопоя и мытья лошадей. Здесь я увидел господина фон Х, выходца из Померании, всемогущего офицера оперативного управления дивизии. По мнению Эрхарда, он был очень тщеславным и завидовал Мускату. Этот офицер являлся типичным представителем так называемых соглашателей.

Я сидел, положив тетрадь на перевернутую бочку, и делал записи, слушая музыку Легара[129]. В нашем полку был настоящий оркестр из 35 музыкантов, составлявший основу оркестра дивизии. В одной только 2-й роте было 30 профессиональных музыкантов.

Село окружали красивые сады. Вследствие изобилия воды, большого числа домов и наличия значительной территории оно производило впечатление зажиточного населенного пункта с типично русским духом. Все хаты представляли собой двухэтажные строения из глины и бревен, большинство из которых было покрыто соломой. Жестяные крыши имелись лишь у отдельных домов.

Над селом возвышалось несколько холмов, склоны которых были покрыты зеленью. Мы обследовали их и обнаружили врытые в землю брошенные русскими огневые позиции для орудий. Местных жителей было мало, да и те испуганно обходили нас стороной. Домов для размещения всех желающих не хватало. Поэтому многие роты разбивали палатки в садах, привязывая коней прямо к плодовым деревьям. Везде стояли повозки и телеги.

На следующий день мы передислоцировались в какое-то небольшое село, напоминавшее средневековый военный лагерь. Везде стояли палатки различных подразделений. Войска квартировались прямо под открытым небом. Вода здесь была грязной, но нам приходилось использовать ее для своих нужд некипяченой. Из-за угрозы воздушного нападения белые стены немногочисленных домов были испачканы разбавленным навозом так, что они приобрели серо-зеленый оттенок. Село располагалось в вытянутой дугообразной лощине, поросшей травой. Перед входом в убогие хижины имелись утоптанные небольшие площадки и скамейки, чтобы хозяевам было где посидеть на свежем воздухе. Местность в этом месте была уже не столь богатой. Оставшиеся крестьяне ходили за картошкой и зерном за 20 километров, таская добытое на своем горбу.

Погода вновь стала капризной. Ночью было холодно, а днем жарко. Все было тихо, и мы надеялись, что пару дней нам удастся обойтись без изнуряющих маршей. Мне вместе с Эрхардом удалось соорудить походную печку, и я занялся приготовлением кофе.

– И где ты только его достаешь? – не переставал удивляться мой приятель.

– В картонных коробках, которые мы получаем, всегда можно найти пару жестяных банок.

Выпив кофе, мы пошли прогуляться по деревне и увидели, как трое солдат из обоза, дымя сигаретами, копают могилу для одного бедолаги, убитого при очередном налете авиации противника во время мытья лошадей. Брезгливо отвернувшись, мы с Эрхардом двинулись было дальше, но тут Деттер позвал нас в канцелярию.

В канцелярии в домашних тапочках сидели Волиза со Скалигером и слушали радио, разложив на коленях свернутые гармошкой топографические карты. Дребезжащий голос из приемника вещал о победоносном африканском походе Роммеля.

– Это прямая параллель с нами, – расцвел в улыбке Волиза.

Мы поздравили Хана с присвоением ему звания фельдфебеля. Этот жилистый спортсмен и некогда убежденный вегетарианец теперь уплетал за обе щеки мясо и прихлебывал шнапс.

– Нет, мне точно надо жениться, – констатировал он.

– Точно, и чем дальше ты будешь находиться от своей невесты, тем настоятельнее тебе надо жениться, – поддел его Эрхард.

– Скоро меня направят в военное училище, и это случится раньше тебя!

– Мои поздравления, – вмешался я.

– Если на то пошло, – продолжил Хан, – всегда надо знать, на что ты способен. Как видите, я добился своего звания, не имея высшего образования.

Мы с Эрхардом вновь вышли на улицу. Неподалеку в мелком песочке чистил свои шпоры Рюкенштайнер. Он не снимал свои тяжелые сапоги с отполированными шпорами даже в степи.

– Сапоги нужно чистить с вечера, чтобы утром надевать их на свежую голову, – как бы между прочим заметил Эрхард и захохотал. Но его шутка не достигла цели.

– Принцип есть принцип, – как всегда повторил Рюкенштайнер. – Я хоть и наивный австриец, но кое-чему все же научился. И от правил своих никогда не отступаю.

– Вилли, ты слышал об успехах Роммеля в пустыне возле Мерса-Матруха?[130] – не унимался Эрхард.

– Там я свои сапоги надраить всегда успею, – отозвался Рюкенштайнер.

Тут перед моим мысленным взором возникла вчерашняя картина, когда, к великому своему удивлению, я увидел Эрхарда, Рюкенштайнера и даже Хана, возвращавшихся после причастия. Мы, помнится, стали возмущаться, почему на литургии не играл оркестр, который по-прежнему услаждал наш слух произведениями Легара.

– Мне очень понравилось, как ты пел вчера хором, – решил и я поддеть Рюкенштайнера, а потом пригласил его прогуляться с нами.

– Почему я должен петь хором из-за того, что дураки в Африке и глупцы здесь, в России, заставили плакать своих ангелов-хранителей? – разозлился Рюкенштайнер. – Хотелось бы знать, докуда мы дойдем? Только и слышишь команды о продвижении вперед, сообщения о прорыве танков. Ха! Пожалуй, я знаю ответ! Мы дойдем до Миннесоты. Вот где я буду чистить свои сапоги!

За разговором мы и не заметили, как оказались возле хижины, в которой размещалась полковая музыка. Музыканты по-прежнему разучивали произведения Легара. У них было на удивление шумно. Чтобы не мешать друг другу, барабанщики репетировали возле речки, трубачи расположились у подножия холма, а тромбоны – позади дома.

– Глядите! Повитуха! – воскликнул Эрхард, жестом указывая на женщину в белой накидке, несущую в руках таз. – Там ребенок! Он родился под звук литавр! Как символично!

– Ему об этом обязательно расскажут, – откликнулся я. – Правда, нас здесь давно уже не будет. Тебе не кажется странным, что оркестр не принимает участия в литургиях, а разучивает свои мелодии здесь, услаждая слух какой-нибудь девушки Вали?

– Знаешь, у нас в Ингольштадте был полковой оркестр. В нем служили в основном рядовые. А здесь? Посмотри! Сплошь одни фельдфебели! Стоит ли удивляться их репертуару?

Той же ночью нам было приказано двигаться на село Оскол. По пути мы отдохнули, наскоро разбив палатки, в селении Червоная Хвыля, а на следующий день – в Свяченовке. В основном я ехал в компании Скалигера и Фербера впереди взвода. Мы преодолевали овраги, небольшие холмы и речушки, обходили болота. Изредка нам попадались плантации, русские называют их огородами, на которых выращивались овощи, посаженные строго по квадратам и обильно орошаемые чистой водой из близлежащих ручьев. Но в целом к особенностям данной местности можно было отнести то, что воду нам приходилось в основном доставать из глубоких студеных колодцев. Складывалось впечатление, что вся чистая вода была сосредоточена под землей.

Все это напоминало пустыню с редкими оазисами, и мы старались останавливаться на ночлег именно возле таких оазисов с колодцами. После изнурительного марша под палящими лучами солнца было приятно разбить там на ночь лагерь, поставить палатки и развалиться на пучках соломы. Дороги к колодцам, как правило, были обрамлены аккуратно подстриженными кустами, образующими своеобразную живую изгородь, за которой простирались унылые бескрайние степи, поросшие чертополохом, который не могли есть даже лошади.

На марше во время отдыха мы наблюдали движение тыловых частей и подразделений. Это шли тылы как нашей, так и соседних дивизий. Возле села Отрадово через речку был перекинут мост, перед которым скопились колонны машин. Это двигались технические и вышестоящие штабы. Здесь же была и машина генерала Муската.

Стоя в очередной пробке, мы с Дзуроляем пристроились на обочине и, пока он стриг мне волосы, рассуждали о боевых действиях в Африке.

– Роммель стоит уже перед Александрией, – восторгался Дзуроляй.

В этот момент колонна пришла в движение, и мимо нас в несколько рядов пошла техника и грузовики. Им не было ни конца ни края. Казалось, что вся дивизия сосредоточилась здесь, а маленькое село превратилось в огромный бурлящий котел. Мы тоже двинулись в путь, и целый день плелись вслед за пулеметной ротой, постоянно останавливаясь во время возникающих на дороге заторов. Эти остановки мы использовали для того, чтобы поесть самим, а также накормить и напоить лошадей. По пути следования, оставляя в стороне ветряные мельницы, нам то и дело приходилось преодолевать канавы, холмы забавной формы, пласты известняка. Это в результате эрозии почвы оголялась подстилающая порода. В многочисленных трещинах, открывавших, словно в разрезе, 40-сантиметровый слой чернозема, виднелись куски известняка, перемешанные с грязью. Плодородный слой, хотя и стал понемногу делаться тоньше и светлеть, все равно был намного лучше, чем у нас в Германии.

Солнце нещадно палило, и пехотинцы расстегивали гимнастерки, а также закатывали брюки до колен. Пот ручьями катился по лицам. Некоторые не пили, чтобы меньше потеть, но многие утоляли жажду из всех попадавшихся на пути ручьев и колодцев. Кто-то для защиты от солнца мастерил козырьки на головных уборах, а кто-то шел с непокрытой головой. У некоторых людей при высокой температуре и заболеваниях желчного пузыря цвет кожи меняется. Но это был не наш случай. Цвет кожи у нас тоже изменился, но определить, от чего это произошло, было трудно: то ли от загара, то ли от налета пыли и грязи. На такой жаре питаться мясными консервами становилось рискованно.

Я ехал верхом рядом со Скалигером. Иногда мы шли с ним пешком.

– Такое можно сотворить только с немцами, – сказал он, указывая на шагающих пехотинцев и движущуюся технику. – Посмотри на эту демонстрацию мощи и терпения.

Я ответил, как бы отвечая на возникавшие у меня время от времени мрачные предчувствия, что такие же слова можно отнести и к русским, напомнив ему о недавно взятом в плен под Шишковкой русском майоре, неплохо владевшим немецким.

– Я восхищаюсь немцами, – сказал тогда русский. – Многие у нас, прежде всего в армейских кругах, восхищаются вами. Но если вы будете продолжать в том же духе, то проиграете войну.

– Как это понимать? – помнится, решил уточнить допрашивавший.

– Вы говорите о тотальной войне, – ответил майор, – а мы ведем ее. Вашим солдатам посылают на фронт лосьон для волос и бумагу для писем. А мы под городом Никополем использовали мужчин и женщин, стариков и детей для переноски ящиков с боеприпасами. Эти люди должны были проходить пешком с грузом без малого 40 километров.

Я пересказал Скалигеру содержание тогдашнего допроса.

– Вы были во Франции? – спросил он меня.

– Да, два раза. Первый раз в мирное время, а во второй – при взятии Парижа.

– Мы находимся между французами и русскими. Как раз посередине. Между недоверчивыми трусами и грубыми варварами. И вообще французы должны быть нам благодарны за то, что мы ведем за них борьбу с большевизмом.

Скалигер повторил известное утверждение, на что я возразил, что французы не столь трусливы, сколько слабы и что мы еще услышим слова благодарности со стороны Франции.

– К тому же, – добавил я, – мне босые женщины с ящиками с боеприпасами под Никополем милее, чем рекламируемые в кино и в журналах дамочки с венского Оттакринга.

– Мне тоже, – сказал он. – Но надо учитывать, что мы, образно выражаясь, начали все быстрее скользить с горки. Возникает опасность потери управления, поэтому партия[131] и пытается любыми средствами привести все в порядок.

Мы начали спорить по поводу применяемых средств.

– Вам, как католику, должны быть понятны принимаемые меры, – заявил Скалигер.

Для него, протестанта из Бранденбурга, партия представлялась воплощением традиций католицизма, которые казались ему омерзительными. И он признавал это открыто. Особенно его раздражали организуемые партией шествия и парады, блеск и великолепие военной формы, культовые праздники. Правда, он признавал, что некоторые действенные приемы пропаганды были все же заимствованы у иезуитов.

– Можно ли считать католическими футбольные матчи или американские фильмы, отличающиеся пышностью декораций? – спросил я его.

– Я знаю, – вместо ответа заявил он, – вы хотите воздействовать на массы и на души людей.

– Можно подумать, – парировал я, – что воздушные налеты и бомбардировки городов на родине способны изменить души большинства немцев.

На пути к Осколу нам пришлось в течение четырех часов ехать по лесу. Пехота прочесывала его цепью. Солдаты криками поддерживали связь друг с другом, и если натыкались на отбившихся от своих русских, то брали их в плен. Сопротивление иваны оказывали редко. Мне было поручено вести взвод. Я шел, ориентируясь на выстрелы и крики, став свидетелем гибели майора Вассера. При подходе к какому-то селу его срезало пулеметной очередью с сиденья мотоцикла. «Майор в квадрате», как он себя называл, умер мгновенно. Вот и не стало душегуба, наводившего ужас на своих людей.

В руках у меня был только примерный план движения. Поэтому я больше доверял своему слуху, ориентируясь то на стрекот пулеметных очередей, то на треск веток и возгласы пехотинцев, то на говор бредущих в колонне пленных. Наконец до меня донесся шум машины, застрявшей на песчаном грунте. Я понял, что впереди путь свободен, вывел взвод на дорогу и, придерживаясь указанного направления, вышел прямо к Осколу. Мы намного опередили Скалигера, ехавшего верхом при штабе батальона, ставшего намного осторожнее после гибели своего командира.

Достигнув села, наш взвод вышел на высокий западный берег реки Оскол северо-восточнее Каменки. Проходя по мосту, мы увидели теряющуюся в бескрайней дали на востоке плоскую равнину, покрытую лесами и пахотными полями. Внизу текли черные воды реки.

Тут нас нагнал Скалигер и, попеняв мне на скорость, продолжил прерванный ранее разговор.

– Мы не ангелы с крыльями, – начал он.

На что я возразил:

– Мы больше, чем ангелы, поскольку говорим о сверхъестественном. Со временем херувимы заняли место ниже Его подобия.

– Как так?

– У нас есть точные предсказания этого.

– Ладно, сдаюсь. Но здесь командую я. – С этими словами Скалигер протянул мне сигарету.

Тут подъехал сам Мускат и, не выходя из машины, поблагодарил его за столь быстрое продвижение пехотных орудий.

– Рады стараться, господин генерал! – отсалютовал лейтенант, а я посмотрел на него и хитро усмехнулся.

Утром 4 июля мне доставило большое удовольствие, расположившись на берегу реки Оскол рядом с полем, засеянным подсолнечником, наблюдать, как лучи восходящего солнца поедают клочья тумана. Внизу поблескивала теплая водица извивающейся наподобие змеи речки. На мгновение мне показалось, что я перенесся во Францию и сижу на берегу реки Мёз (Маас).

Отсюда открывался вид далеко на восток. Внизу виднелся еще один мост, который был разрушен, а недалеко стояли бедно выглядевшие дома. Из нескольких печных труб пошел дым, это местные жители стали разогревать себе завтрак. Одни наши солдаты бегали к колодцу за водой, чтобы напоить лошадей, а другие несли овес. На горизонте километрах в 6 просматривалась линия железной дороги, ведущей на Купянск и далее на Валуйки. За железной дорогой видны были ветряные мельницы. Их крутящиеся крылья поднимали настроение.

Чем дольше я смотрел на неровный ландшафт, тем больше проникался к нему уважением. Его необходимо будет пройти как учебник в школе, чтобы понять и осознать не столько особенности местности, сколько величие происходящего. Обычные на первый взгляд явления всегда имеют тайный смысл, который простирается над ними, и стоит только постичь его, как эти явления превращаются в картины, а лучше сказать, в символы.

Укутавшись в плед, я сидел за стереотрубой и жевал хлеб с колбасой, запивая его суррогатным кофе. Южнее нас наступали танковые части, а нам было приказано находиться в резерве. Все леса были заполнены машинами, лошадьми, орудиями и повозками. То, что нам предстояло завоевать, лежало прямо перед нами в виде широкого плоского бесконечного поля, освещаемого лучами утреннего солнца. В окуляры я видел какое-то село, в котором из нескольких печных труб вверх поднимался дымок. Эти дымки в виде темных облачков относило в сторону стоявшего рядом соснового леса. Черные воды реки Оскол убегали вдаль и терялись за горизонтом.

Между тем на той стороне стало заметно какое-то оживление. Я не беспокоился о том, что меня обнаружат. Среди зарослей подсолнечника заметить стереотрубу было очень трудно. К тому же мы появились здесь только этой ночью.

В окуляры мне были видны выходившие из хат русские солдаты. Они потягивались после сна, поправляли обмундирование, обливались водой возле колодца с журавлем, причесывали волосы и вновь скрывались в домах. Часть солдат, держа в руках охапки сена, спешили к конюшням. В общем, картина мало чем отличалась от той, которую я наблюдал на нашей стороне.

Число дымков из печных труб увеличилось. Я стал представлять, как они готовят себе завтрак, варят такой же, как у нас, суррогатный кофе, ломают черствый клейкий хлеб. Не исключено, что делят сало и мед. Мне показалось даже, что я слышу их разговоры, как они спрашивают друг друга о том, подошли ли к реке немцы, которые почему-то не стреляют, о том, будут ли они наступать или по-прежнему отступать. Скорее всего, русские солдаты так же, как и мы, кляли войну и задавали себе вопросы о том, всегда ли была правильной политика Москвы.

Перед моим мысленным взором вставали широкоскулые лица и коренастые фигуры веселых молодых людей. Сибиряки наверняка похвалялись, а украинцы шутили. Те же, у кого на взятых нами территориях оказались их близкие, скорее всего, были озабочены их судьбой. Уверен, что так же, как и у нас, среди них обязательно была парочка подозрительно смотрящих на все это членов партии, при появлении которых смолкали все разговоры. Солдаты везде одинаковы. Они остались точно такими, какими их описал Толстой и Лесков. Только вот христианское начало у них спряталось далеко в глубине души.

Тут осторожно подошел Скалигер, уселся рядом со мной и спросил:

– Есть что-нибудь особенное?

– Настоящая солдатская идиллия, – ответил я.

Лейтенант осмотрел окрестности через стереотрубу, а потом заявил:

– Мне очень жаль, но придется их немного взбодрить.

С этими словами он крутанул ручку телефона и отдал приказ открыть огонь. Третий снаряд разметал соломенную крышу одной из хат. Русские солдаты, толпясь в дверях, выскочили из дома и бросились к лесу. Наши орудия немного изменили угол стрельбы и стали бить по другой хижине. Таким образом мы собирали необходимые данные для ведения огня, измеряли расстояния и углы. Вскоре я составил схему с целеуказаниями.

Русские стали осторожными и, используя любое укрытие, передвигались перебежками от одного дома к другому. Больше никакого движения не наблюдалось. Попрятались даже собаки и куры.

– А как идут дела в целом? – поинтересовался я у Скалигера.

– Толком и сам не знаю. Мне известно только, что наши танки продвигаются к мостам через Дон. Но это далеко от нас. На нашем участке войска сосредоточились у реки.

– А справа и слева?

– Все идет по плану.

Звуков боя было не слышно. Только над нашими головами в западном направлении пролетели русские бомбардировщики. Послышались выстрелы зениток, и в небе появились фиолетовые облачка. Но снаряды разрывались слишком низко, не нанося самолетам никакого вреда.

– Смотри! – толкнул меня в бок Скалигер. – Целая эскадра! Значит, у них есть еще самолеты.

– Я думаю, что у них их стало даже больше. Эти отсвечивающие металлом птицы…

– Да, – перебил меня Скалигер. – Они зимой явно не спали. Наш сосед захватил целый состав с «шевроле» и «доджами». Их наверняка доставили либо через северные моря, либо через Аляску.

Стояла 30-градусная жара. Ко мне на наблюдательный пункт наведывались многие. Приползал гауптман Вебер, его адъютант и даже врач, у которого под Великим Бурлуком было много работы. В обед появился Фербер с судками и салом:

– Я притащил тебе палатку и маскировочную сеть.

– Спасибо. Как у вас дела?

– Ты не представляешь, – затараторил Фербер. – Три четверти часа до следующего колодца.

Внизу блестела серебром водная гладь реки, которая так и манила к себе!

– А из речки брать не пробовали?

– Русские стреляют по всему, что движется.

Я принялся за еду.

– Черт! Горячо!

– Вот и хорошо. Горяченького поесть всегда на пользу, – ответил Фербер и пополз назад.

Время от времени на небе появлялись облачка, и тогда начинала чувствоваться прохлада от речки. Но по большей части палило солнце. Мне постоянно приходилось крутить тент то в одну, то в другую сторону, чтобы хоть как-то оказаться в тени.

После обеда приполз Хан.

– Ты не принес почту? – поинтересовался я.

– Нет. Штаб роты вместе с обозом находится в 20 километрах позади нас.

Мы не получали писем уже восемь дней и полагали, что когда остановимся где-нибудь хотя бы на пару деньков, то почта до нас обязательно дойдет.

– Я принес кое-что другое!

С этими словами свежеиспеченный фельдфебель расстелил обзорную карту, на которой была изображена территория к северу от Каспийского моря. На карте красным цветом были изображены железнодорожные линии, дороги, часть из которых были обозначены пунктиром как строящиеся или предполагаемые. На некоторых участках то тут, то там были нанесены странные значки в виде расположенных рядом трех черточек, которыми, по данным разведки, обозначались песчаные степи. Внизу синим цветом было нарисовано Каспийское море. Названия населенных пунктов, особенно в дельте реки возле Астрахани, звучали еще более странно, чем прежние.

Мы с Ханом стали внимательно рассматривать карту, то и дело восклицая:

– Смотри! Какой-то Камызяк!

– А вот колодец!

– Солончаковая степь!

– Гляди! Города натыканы через каждые 30 километров!

– Я вижу реку Урал!

– А тут Волга и Сталинград!

– От нас это более чем в 600 километрах.

Наконец Хан сложил карту. Я поинтересовался, не знает ли он, когда его направят в военное училище.

– Думаю, что скоро. Приказ должен прийти со дня на день.

– Вот тогда наконец-то и женишься.

Хан тяжело вздохнул и, покачав головой, сказал:

– Порой мне кажется, что лучше бы я остался здесь.

– Ты чего-то боишься? – со смехом спросил я.

– Сам не знаю, надо мне жениться или нет. Все же я кадровый военный, стану офицером, а она простая девушка.

Честолюбие сжигало Хана изнутри, и ради него он был готов отправиться хоть на край земли.

– Ничего, – попытался я утешить фельдфебеля. – После войны ты в качестве комбата будешь командовать немецким гарнизоном в Камызяке, а мне светит перспектива стать доцентом на кафедре германских языков в Астрахани. Время от времени мы, естественно, будем навещать друг друга.

– Нет, я хочу в Германию. Лучше быть электриком в Биберахе, чем командиром в Камызяке.

Раньше на гражданке он был электриком, и я не раз пытался уговорить его не становиться кадровым военным, уверяя, что после войны электрики будут нарасхват и он сможет открыть свое собственное дело, если та девушка снабдит его небольшими деньгами в качестве своего приданого.

Я напомнил ему наши прежние разговоры.

– Конечно, она так и сделает, – ответил Хан, закругляя неприятный для него разговор и пряча карту.

– А как поживает наш новый начальник? – поинтересовался я.

– Хорошо. Основательный человек. Он мало говорит, но много делает и следит за порядком. Кстати, старик Мускат будет командовать корпусом, поскольку Зейдлиц[132] болен желудком. Дейч 1 июля стал генералом и будет назначен командиром дивизии, а майор Мэдер – полком. Мне кажется, что это правильно. К сожалению Дейч не ладит со своим офицером оперативного управления.

Хан попрощался и ушел. В следующий раз я увидел его уже осенью в звании лейтенанта после возвращения из военного училища. Позже он погиб во время уличных боев в Белгороде.

День был очень жарким, а к вечеру из низины прилетела туча огромных навозных мух и комаров, от которых хорошо защищала зеленая маскировочная сеть. Мы жили в таких условиях, что нас, как школьников, радовала всякая мелочь.

С наступлением сумерек наши ударные группы переправились на вражеский берег, который оказался незащищенным. Пехота прошла вперед и захватила плацдарм до километра глубиной. Тяжелое вооружение переправить через речку не удалось. Задача была в том, чтобы продвинуться до полотна железной дороги, но, памятуя неудачи под Великим Бурлуком, роты не рискнули выйти за пределы дальности стрельбы нашей артиллерии.

Прошел еще один день. Чтобы скрыть выдвижение наших войск для наступления, которое должно было начаться с наступлением темноты, мы продолжали обстреливать противоположный берег. Русских солдат и гражданского населения в селе по-прежнему не было видно.

– Наши части вышли к Дону на широком участке, – заявил Скалигер. – Что вы думаете по этому поводу? Наступление развивается, и сейчас самое время выбить русских из села. Жаль их, но ничего не поделаешь.

– А что с мостом?

– Мост деревянный, проехать по нему не составит труда. Захваченный плацдарм расширяется. Нам надо выйти к населенному пункту Лиман[133]. – Лейтенант показал мне карту и продолжил: – Вы поведете взвод. Я с двумя курьерами поеду впереди вместе со штабом батальона. Эрхард! Проследите, чтобы мы ничего не забыли! Мост пройдете в перерыве между огневыми налетами противника.

В полной темноте мы спустились к мосту, восстановленному саперами. Кругом было тихо, лишь в отдалении слышались пулеметные очереди и виднелись цепочки трассирующих пуль. Чтобы не шуметь, возничие обмотали копыта лошадей тряпьем. На спусках солдаты подставляли спины под повозки и удерживали их руками, ведь использование тормозов неизбежно вызвало бы скрежет.

Мост мы прошли благополучно и, соблюдая меры предосторожности, двинулись по грунтовой дороге, ведшей к точке нашего назначения. Курить и разговаривать было строжайше запрещено. Я оставил взвод в лесочке, а сам вместе с Бургхардом и Бланком поскакал вперед, чтобы найти Скалигера. Противник нервно обстреливал село. То тут, то там возникали черные снопы от разрывов снарядов. Пришлось спешиться.

Найти батальон оказалось просто. Обер-лейтенант Шмидт, этот хитрый шваб, расположился в круглой воронке. Пехота залегла за домами и сараями, так как противник вел сильный артиллерийский и пулеметный огонь. Отдельные наши солдаты по следам от трассирующих пуль пытались определить расположение русских пулеметных гнезд и стреляли в ответ. Большая часть села все еще оставалась в руках противника.

– Прикройте меня! – кричал Шмидт. – Вот идиоты! Взяли и раскрыли расположение командного пункта! Кто там еще?

Я доложил о себе.

– Ваш командир проводит рекогносцировку. Он впереди в 80 метрах. Но будьте осторожны. Там все простреливается!

С этими словами Шмидт скрылся в воронке, а я пополз назад. Бургхард уже уточнил, где находится Скалигер, и указал нам с Бланком на длинный луг. Мы поползли вслед за ним. Мне казалось, что это поле, насквозь простреливавшееся противником, никогда не кончится. В ночи разобрать что-либо было довольно трудно.

– Тут сам черт ничего не разберет! – констатировал Бургхард.

На лугу повсюду окапывалась наша пехота, и мы постоянно натыкались на солдат, лежавших на животе. Положив рядом с собой винтовки, они яростно орудовали саперными лопатками. Время от времени Бургхард уточнял маршрут.

– Ползите прямо! – отвечали ему.

Или:

– Стойте! Держитесь левее!

Наконец мы нашли Скалигера, лежавшего в глубокой воронке, и присоединились к нему.

– Атаку русских поддерживают 9 батарей. Свежая дивизия уже пять раз пыталась наступать. А два дня назад русские танки тут все отутюжили вплоть до моста.

– Иванам, наверное, помогает сам черт. Попался бы мне кто-нибудь из них! Уж я бы ему показал! – Бланка всего аж трясло от злости.

Тут все 9 русских батарей вновь открыли огонь.

– Всем в укрытие! – крикнул Бланк.

Снаряды стали разрываться буквально в 100 метрах от нас. Разрывы то удалялись, то вновь приближались. Небольшой участок впереди нас обрабатывали 60 орудий. Везде были видны вспышки от взрывов, все заволокло удушливым дымом. Дома вспыхивали как спичечные коробки.

Пулеметы вновь принялись строчить, и цепочки трассирующих пуль повисли в воздухе, словно красивые жемчужные нити. Мимо нас туда и сюда носились пехотинцы, похожие на тени. В глубине воронки со своим телефонным аппаратом пристроился Фербер.

– Алло! Алло! Позиция! – доносился его монотонный голос. – Вызывает Б. Ответьте!

Фербер подождал немного, но никакого ответа так и не получил. Тогда он начал вызывать связиста:

– Ферди! Что случилось? Да ответь же ты, наконец!

Но аппарат молчал. Фербер выпрямился и доложил:

– Связи нет! Видимо, обрыв провода.

– Дай-ка я посмотрю! – воскликнул Бургхард, беря в руки конец телефонного кабеля. – Пройду по всей линии и устраню неисправность!

– Стойте! Надо переждать! – остановил его Скалигер. – Сейчас опять начнет бить тяжелая артиллерия!

Треск от горящих домов заглушал звуки винтовочных выстрелов. Внезапно у одного дома обрушилась крыша, подняв в воздух тучу искр. Огонь артиллерии стих, и Бургхард, схватив телефонный провод, бросился назад. Спустя десять минут связь с огневой позицией была восстановлена.

– Через полчаса пехота пойдет в атаку. Стрельба артиллерии прекратится, – начал инструктировать меня Скалигер. – Не знаю, какая тогда будет видимость. Пока, как видите, черным-черно. Но мы обязаны поддержать наших солдат огнем. Снаряды должны ложиться перед пехотой. Поэтому через каждые пять минут вы будете переносить огонь вперед на 200 метров. Я пойду вместе с пехотой, а вы будете вести стрельбу до тех пор, пока от меня не прибудет курьер. Тогда вы смените позицию и выдвинитесь вперед. А я найду новое место для наблюдательного пункта.

На горизонте стало сереть. Артиллерия замолчала, а пехотинцы, выбравшись из окопов, бросились в атаку. Послышался мерный треск русских пулеметов, грохот от разрывов ручных гранат и противопехотных мин, крики. Скалигер, ободряюще кивнув мне, одним прыжком выскочил из воронки и скрылся в огне. За ним последовали Бланк с Фербером. Последний едва успевал разматывать катушку с телефонным кабелем. Я остался один и руководил стрельбой, как было приказано. В голове у меня постоянно крутилось: «Только бы не повредили кабель, куда это запропастился Бургхард?»

Я позвонил Эрхарду, но Бургхарда у него не оказалось.

– Наступление продолжается? – поинтересовался Эрхард.

– Да, – ответил я. – Через 40 минут нам надлежит сменить позицию.

Пехота пропала из видимости. Мешали сады и овраги, которыми изобиловало село Лиман. Шум боя становился все тише, и я пытался рассчитать его удаление.

– Будь осторожен, – сказал Эрхард. – Похоже, наступление развивается стремительно.

– Постараюсь, – ответил я. – О Бургхарде по-прежнему ничего не слышно?

Мы не успели закончить разговор, как послышался шорох и ко мне в воронку свалился бледный как смерть и весь окровавленный Бургхард.

– Что с тобой?

– В меня попали. А ты продолжай.

Бургхард оперся о край воронки и, обливаясь потом, расстегнул гимнастерку, обнажив волосатую грудь.

– Сюда, – только и смог проговорить он.

– Я уже сказал обо всем Эрхарду. Тебя заберут на первой же повозке.

– Не надо. И так сойдет, – заявил Бургхард и затих.

В это время начали стрелять наши орудия. Услышав знакомые звуки, раненый вновь пришел в себя:

– Они точно стреляют?

– Похоже на то. Перенесли огонь на 200 метров.

– А Циппса нет поблизости?

– Циппс не придет. Может быть, вызвать санитара?

– Не надо.

Я посмотрел на него. В сером холодном свете начинающегося дня он походил на служащего сельской торговой лавки, продающей грабли и прочий инвентарь. К сожалению, мне не было известно, кем он был по профессии. На лице Бургхарда не осталось ни кровинки, а его выражение было мне до боли знакомо!

– Жаль, что нет Циппса, – вновь заговорил умирающий. – Он ведь духовное лицо?

– У него слишком низкий уровень посвящения.

– А исповедовать он может?

Мне очень хорошо были известны черты лица Бургхарда, я понимал, о чем говорят малейшие их изменения. Еще четыре недели назад у него появились первые признаки смертной тоски, предчувствие близкой гибели.

– Знаешь, мне хочется еще раз посмотреть на малыша, – сказал он и достал из бумажника фотографию.

Снаряды с воем проносились над нашими головами, слышались пулеметные очереди, разрывы мин, осколки которых сыпались вокруг словно горох. В этой неприятной для слуха какофонии изредка различались пистолетные выстрелы. Постепенно шум боя отдалился, и стало почти тихо.

– Ему уже два года, – в наступившей тишине послышался шепот Бургхарда. – А я так и не видел его. Как-то раз мне довелось услышать вашу беседу с Циппсом о воскрешении и бессмертии. Это не вымысел?

– Нет, не вымысел.

– А ты сам в это веришь? Меня вот учили по-другому. Знаешь, все, что относится к вопросам воскрешения из мертвых у нас… – Бургхард замолчал и побледнел еще больше.

Я распахнул гимнастерку на его груди, и он совсем осел. Разорвав свой перевязочный пакет, я наложил компресс на небольшую черную ранку на груди Бургхарда, несмотря на его слабые попытки воспротивиться.

– Господи Иисусе! – только и смог произнести он.

Тут запищал телефон, и в трубке раздался голос Фербера:

– Немедленно сворачивайте наблюдательный пункт и выдвигайтесь вперед!

Я сказал, что рядом со мной лежит тяжелораненый Бургхард. Тогда телефон взял Скалигер:

– Оставайтесь с ним до подхода помощи, а затем немедленно сюда. Бланк тоже вышел из строя.

Наконец на легкой телеге подъехал толстый мясник Констанцер. Он спрыгнул в воронку, вынес на руках Бургхарда наружу, положил беднягу на телегу и уехал. Как позднее мне стало известно, Бургхард по дороге умер. Этот мужчина, родившийся в Айхштетте, так и не увидел своего двухгодовалого сына. Он был таким же солдатом, как все, очень порядочным человеком, имевшим множество наград, участвовавшим в военных кампаниях в Польше, Франции, России и умершим при мыслях о воскрешении из мертвых с именем Господа на устах. Я никогда ранее не беседовал с ним о подобных вещах, о церквях, часовнях и духовных орденах. Мы больше говорили об Айхштетте, о котором, в отличие от него, я имел весьма поверхностное представление.

Мне верилось, что Бургхард не умер, а с восторгом, который был столь ему присущ, возродившись в своем молодом и крепком теле, предстал перед Всевышним во всех своих знаках отличия. Он не роптал и не ругался, а ушел смиренно, без страха, с единственной грустью о своем ребенке.

Я, спотыкаясь, словно оглушенный, шел по разрушенному Лиману и вспоминал последние слова Бургхарда, которые он произнес так, чтобы не сделать мне больно, но которые меня сильно потрясли:

– У нас, собственно говоря, это называется восстанием из мертвых.

Вот так просто была опровергнута всяческая греческая премудрость.

По пути я встретил Бланка, который шел мне навстречу с рукой на перевязи. Он был ранен осколком мины. Глаза его были полны ненависти и боли.

– Если я не вернусь домой с двумя Железными крестами, то застрелюсь, – заявил Бланк.

Я поспешил успокоить его, заверив, что ему не долго осталось ждать, тем более что один крест у него уже есть, и заторопился дальше.

Скалигер сидел позади дома, укрываясь от обстрела. По всему было видно, что противник отчаянно сопротивлялся. Рядом с нами миномет посылал вдаль мину за миной.

Если бы нашим пехотинцам не надо было ждать, пока подтянется артиллерия, то они давно были бы у железной дороги. Рельсы с путей русские сняли, и мы вошли в густой лес, в который вели железнодорожные пути. К обеду все батальоны стояли уже вдоль железнодорожной насыпи. Задача была выполнена. Солдаты противника сопротивлялись до последнего, отстаивая каждый дом, и были перебиты все до единого.

В ходе этой битвы последнее сопротивление противника на украинской земле было сломлено. Дальше мы шли, не встречая противодействия, по высохшей, почти не возделанной и безлюдной степи. Населенные пункты встречались крайне редко. Воды почти не было. Марши приходилось планировать так, чтобы к вечеру добраться до какого-нибудь населенного пункта, где мы вычерпывали колодцы до дна. Часто вода в них заканчивалась еще до того, как нам удавалось напоить хотя бы половину лошадей.

Волокнистая и очень жесткая степная трава имела коричневый цвет. На высушенных солнцем полях урожаи были настолько скудными, что жать их серпами не представлялось возможным. Леса отсутствовали, соответственно, не было и дров. Для топки использовался высушенный навоз, а дома сооружались из каменных блоков. Земля выглядела светлой и пыльной, уже на небольшой глубине начинался известняк. Иногда встречались селения, в которых дома напоминали французский или итальянский стиль, поскольку строились целиком из камня. В воздухе чувствовалось дыхание юга. И если бы не отсутствие пальм и агав, то можно было подумать, что находишься где-нибудь на Средиземном море.

В день мы проходили без остановок по 30, а иногда и по 40 километров. Самый продолжительный дневной переход составил 52 километра. На четвертые сутки мы пересекли речку Айдар, а через 27 километров еще какой-то ручей. Затем оказались возле небольшого села, рядом с которым русские организовали скотобойню. Брошенные прямо на земле внутренности животных издавали неприятный запах. Селяне выглядели изможденными и выпрашивали у нас хлеб.

Но и нам тоже приходилось несладко. Консервы, которыми нас снабжали, были невкусными и зачастую просроченными. Стало расти число желудочно-кишечных заболеваний. Сколько раз мы молились на марше, чтобы быстрее добраться до воды. Солдаты страдали от жгучего солнца, проклиная пилотки, на которых отсутствовали даже солнцезащитные козырьки. Лошади дохли. Не было ни сена, ни соломы. Артиллерия передвигалась уже не столько на лошадях, сколько на волах. Иногда можно было увидеть даже верблюдов, от которых ездовые лошади шарахались прочь, раздувая ноздри. По ночам мы отдыхали прямо на свежем воздухе, хотя они были довольно прохладными, зато днем становилось нестерпимо жарко.

На следующий день мы проскакали прямо по полям 17 километров, оставив в стороне дороги, на которых автомобили поднимали огромные столбы пыли. К вечеру наш взвод вышел к какому-то селу, в котором Эрхард напросился на ужин к местной учительнице. Молодая, с темными густыми волосами и смуглой кожей, она приветливо улыбалась и довольно сносно разговаривала по-немецки.

– Нет, нет! Только после вас! Заходите! – игриво проворковала девушка, приглашая нас в дом.

По всему было видно, что она не прочь пофлиртовать. Родом она была из Кишинева и жаловалась на то, что ей приходится прозябать в этом глухом селе.

– Здесь так скучно! Вот Кишинев – это большой прекрасный город. В нем много шикарных магазинов, парков, ресторанов! Много музыки и развлечений! А какие там мужчины!

Когда хозяйка говорила о мужчинах, мне показалось, что она даже зацокала языком.

– Это шпионка, готов поспорить, – прошептал мне на ухо Эрхард.

Я не стал говорить с ним на данную неприятную для меня тему и, чтобы сменить направление разговора, попросил его дать мне прикурить. У нее нашелся настоящий молотый кофе и даже сахар. И я вызвался приготовить великолепный напиток. Получая удовольствие от давно забытого вкуса натурального кофе, мы развалились на стульях, вытянув ноги на пятнистый коврик, украшавший пол ее комнаты.

– О, Германия – прекрасная страна! Добре, добре, – приговаривала она.

Тут нас потревожили, вызвав в штаб батальона к Скалигеру. Пришлось быстро допивать свой кофе.

Был получен приказ на срочное выдвижение, и уже в 11 часов вечера, когда совсем стемнело, мы вошли в какой-то городок, спешно оставленный противником. Я уже не помню его названия. К тому же карты у нас не было. Здесь сосредоточился весь полк. Наскоро перекусив, мы двинулись дальше, чтобы к рассвету выйти на исходные позиции.

Устроившись за сараем на краю огромной котловины, я с высоты 50 метров обозревал ее дно, лежавшее в предрассветных сумерках. Постепенно до меня дошло, что передо мной находится своеобразный гигантский кратер. Видимо, по какой-то причине земля здесь внезапно опустилась. Внизу котловины просматривались леса и просеки, селения и небольшие речки. Настоящий маленький мирок.

Мне хорошо было видно, как оба батальона выдвинулись вперед и, словно на учениях, развернулись в боевой порядок один возле другого, образовав широкий фронт. Было 4 часа утра, и иногда в свете восходящего солнца возникали металлические отблески. Из лесочков выползали клочья тумана, накрывая просеки серебристой вуалью. Передовые группы осторожно продвигались по открытым участкам местности. Они осматривались и поджидали соседей. Перед ними то и дело возникали фонтаны земли от разрывов снарядов поддерживавшей пехоту артиллерии. Прямо подо мной со взводом стоял Скалигер, ожидая, когда можно будет последовать вслед за пехотинцами. Впервые за все время войны наш наблюдательный пункт располагался сзади и над огневыми позициями взвода.

Неожиданно ко мне на наблюдательный пункт пришел майор Мэдер, которой командовал полком. К своему боку этот крепкий мужчина лет 35 прижимал планшет с картой.

– Разрешите мне осмотреться, – сказал он и, немного помолчав, добавил:

– Расскажите мне о своих наблюдениях. Не бросилось ли вам в глаза что-то особенное или необычное?

Я заметно смутился, а майор, усаживаясь на вязанку хвороста, с улыбкой произнес:

– Не смущайтесь. Я знаю, что спрашиваю и что хочу услышать.

У Мэдера был очень острый глаз, так как он узнавал даже командиров отдельных взводов, от которых его отделяла по меньшей мере сотня метров.

– Достиг ли Хильдебранд опушки леса?

– Нет, господин майор.

– Проинформируйте меня, когда достигнет. Вышла ли группа Шайделя из рощи?

– Появился первый солдат.

– Обратите внимание, подвергнется ли группа обстрелу.

– Пока все спокойно.

Мэдер обернулся к сопровождавшему его офицеру артиллерии и приказал:

– Перенесите огонь на 400 метров вперед! – И, уже обращаясь ко мне, продолжил: – Посмотрите на рощу справа. Видны ли разрывы?

– Да, огонь ведется по участку прямо перед рощей.

– Значит, это русские.

Майор повернулся к одному из курьеров, пришедших вместе с ним:

– Вызовите свой батальон и передайте мой приказ. Им надлежит направить к роще резервный взвод и вести там наблюдение.

Затем Мэдер снова бросил взгляд на лежащую перед нами местность.

– Слева наступление развивается не так быстро, как хотелось бы. Подождем еще пять минут, а потом вы мне скажете, продвинулась ли 5-я рота вперед или по-прежнему топчется на месте.

Я стал внимательно наблюдать за 5-й ротой. Никакого движения не было видно. Просматривались только разрывы от мин. Затем первые группы пехотинцев под огнем противника стали медленно приближаться к лесу, о чем мною и было доложено.

– Попрошу артиллерию перенести огонь по лесу.

Через несколько минут над нашими головами со свистом пролетели снаряды, и я увидел разрывы в лесу.

– У вас есть связь? – спросил он меня. – Передайте, чтобы открыли огонь по близлежащему селу.

Получив ответ, я доложил:

– Взвод меняет огневую позицию и не может сейчас вести огонь.

Мэдер понимающе кивнул. Тут из лесов показался 2-й батальон и стал подниматься по открытому склону, который отсюда казался крошечным. Но на это у батальона ушло целых 8 минут.

– Дело сделано, – поднимаясь с кучи хвороста, заявил Мэдер. Потом посмотрел на меня и, прощаясь, сказал:

– Осенью готовьтесь к училищу.

Операция прошла четко по задуманному плану. Я спустился с наблюдательного пункта во взвод. За все время битвы он не сделал ни одного выстрела и теперь стоял в готовности к маршу на дороге. Как всегда, сначала мы ждали, пока размотается перепутанный клубок различных тыловых частей и артиллерии. На другом краю котловины нами была обнаружена МТС и склад машинного масла. Мы конфисковали для своих нужд два трактора. Один из них сразу же загорелся, а второй пришлось бросить буквально через пару часов, поскольку он потреблял от двух до трех литров горючего на каждый километр.

Снова было нестерпимо жарко. Наш взвод прошел 25 километров по прямой как стрела дороге, которую окружали унылые выжженные солнцем поля. Мы мучились от жажды. На наше счастье, Дзуроляй, промышлявший впереди, принес откуда-то ведро чистой воды, чтобы мы могли попить и немного умыться. Небо заволокло облаками, напоминавшими грозовые.

На ночь наш взвод остановился прямо в поле возле какого-то села. На дороге поблескивал новенький брошенный русскими американский грузовик «додж» с хлебом. За отсутствием фуража весь русский хлеб пошел на корм лошадям. Обнаруженная там же бочка с маслом пришлась весьма кстати. Из-за отсутствия мяса и сала от нас остались только кожа да кости.

Весь следующий день также прошел на марше, и к вечеру мы вошли в новое село, которое было побогаче предыдущих. В нем были обнаружены амбары с зерном, и все подразделения, которые были на конной тяге, принялись запасаться фуражом, лихорадочно насыпая его в мешки. Эрхард уверял, что видел, как артиллеристы сгружали с повозок ящики со снарядами, чтобы освободить место для зерна. Девочка принесла нам ведерко чистой питьевой воды, которую она наверняка налила еще до нашего прихода. Мы пришли к такому выводу потому, что все колодцы из-за интенсивного использования были загрязнены поднявшимся со дна илом.

Стояла невыносимая жара. Было 35 градусов в тени и 60 на солнце. Почва со скудной растительностью была песчаной. Урожай местные жители хранили в деревянных сарайчиках, стоявших на сваях. Видимо, таким образом они защищали его от мышей и вредных насекомых. Во время отдыха мы поймали и забили свинью, а Эрхард, которого манил вид трофейного масла, испек два великолепных торта. Один для нас, а другой для Скалигера. Тот решил поделиться им с капитаном Вебером и, отрезав от торта добрую половину, завернул кусок в найденную нами красивую бумагу.

– Финда, – распорядился он, – отнесите это командиру батальона. Порадуем человека, он нам еще пригодится.

Финда отправился в штаб батальона, который располагался в двух шагах от нас, и уже через пять минут на пороге появился сам комбат, чтобы поблагодарить Скалигера и пекаря Эрхарда.

Мы неумолимо продвигались дальше. Так продолжалось день за днем. На трофейной машине я ехал впереди и решал вопросы расквартирования. Марш проходил довольно мирно, так как противник быстро отходил на восток, иногда минируя дороги. Нам часто попадались павшие лошади, кострища, на которых, судя по внешним признакам, русские солдаты жарили мясо на вертелах. Когда мы входили в какое-нибудь село, то дома немедленно пересчитывались и распределялись между подразделениями. Нашему взводу из 30 человек обычно выделяли один дом на всех, а то и сад с плодовыми деревьями. Но даже в таком случае мне приходилось грудью отстаивать место для ночлега. Это был вопрос хитрости и вежливости. Место я держал до вечера, пока не прибывала запыленная колонна взвода. Часто в ней недосчитывалось одной или даже двух лошадей. Изможденные люди, которые уже не могли передвигаться самостоятельно, сидели на телегах. Истощенные пехотинцы валились с ног от усталости. У многих начинались судороги. Нередкими стали и солнечные удары. Люди слезали с повозок и падали прямо в жесткую траву, а возничие и конники начинали осторожно расспрашивать всех подряд, где можно найти питьевую воду. Главное заключалось в том, чтобы оказаться у источника в числе первых, пока остальные, в том числе и кухни, не вычерпали его до дна и не перебаламутили.

Из опасения, что может поступить внезапный приказ на начало движения, многие не отваживались снимать для отдыха сапоги и разбивать палатки. Ничто так не раздражало, как необходимость внезапного подъема после двух- или трехчасового сна, когда все спали как убитые. А такое случалось часто. Могло быть и так, что, отойдя ко сну в 11 часов, в 2 часа все были уже на ногах.

Как-то раз из штаба батальона пришел встревоженный Финда. Мы уже привыкли ко всякого рода неприятностям и потому просто спросили:

– Что, опять на марш?

– Да нет, – ответил он. – Поступил приказ. Завтра целый день отводится на отдых.

Мы проспали целых 10 часов, а потом мылись, чистились и пили. Напились мы сильно.

Ландшафт был все время один и тот же. Везде виднелись жиденький кустарник, выжженная трава и овраги. Изредка попадались тщедушные возделанные поля и высохшие луга.

Мы жаждали скорее достичь реки Чир с ее прохладными водами, где нам был обещан отдых. Русские упорно обороняли все мосты, ведущие к Волге. Там был Сталинград.

Когда начинал дуть ветер, то возникали песчаные смерчи, да к тому же моторизованные колонны обдавали нас облаками пыли. В селениях жители использовали одногорбых и двугорбых верблюдов. Мы попытались было запрячь их, но справиться с диким норовом этих животных нам так и не удалось. На пустошах встречались места для водопоя, вокруг которых красовались ковры из полевых цветов и стояло от 30 до 40 деревцев. Настоящий оазис среди пустыни.

Мы находились уже ближе к Астрахани, чем к Харькову. У жителей характерно выступали скулы. Старорусский тип лица здесь смешался с внешними признаками других народов, возможно, калмыков. Женщины были уже не столь пышнотелы, как прежде. Нас предостерегли, чтобы мы не занимались с ними любовью, поскольку они якобы были заражены такими болезнями, которые для европейцев оказывались смертельными.

– Такая любого быстро ухайдакает, – заметил Эрхард и принялся писать письмо одной из своих невест.

Глава 8
Мосты через реку Чир

Мы зашли так далеко, что даже голубь не смог бы пролететь вдоль всего нашего пути. Здесь уже не было птиц, каких можно наблюдать в Европе. В окуляр стереотрубы я наблюдал совсем другие виды пернатых, а знакомые мне птицы выглядели по-другому.

Иногда мы шли в течение целого дня по голой степи и были рады, когда для ночлега находили балку, глубоко врезавшуюся в толщу земли и образованную вследствие водной эрозии почвы. Однажды нам пришлось идти в течение 25 часов по пустоши, поросшей вереском, не встретив ни одного источника воды. У первого же колодца лошади выпивали по 8 ведер воды. С наступлением темноты солдаты противника с автоматами в руках предпринимали небольшие атаки по флангам наших войск, растянувшихся в маршевых колоннах. Тогда поутру мы находили за низким кустарником наших убитых воинов с пулеметами. Иногда по ночам нам приходилось организовывать круговую оборону, и колонна сворачивалась в клубок, словно еж.

– Да, черт побери, далековато, однако, завели нас копыта наших лошадей! – ругался как-то раз проезжавший мимо швабский обер-лейтенант.

Слышались и такие разговоры:

– У танков нет бензина!

– Что-то авиации не видно!

– Мы несем большие потери! Тысячи убитых!

– Здесь даже скрытых от глаз отхожих мест нет!

– Слышали? Штайгледер тоже погиб!

– Что ты говоришь? Это не тот ли, который был с нами во время Польской кампании, а во Франции слыл мастером по добыванию шампанского?

– Это было его единственным развлечением в нашем бренном мире!

По мере усиления пожарищ, плотности огня и бомбежек к нам приходило осознание того, что впереди нас ждет великая битва. Противник стойко удерживал мосты через Чир и Дон. Внезапно нашему взору открылся вид на реку, протекавшую между песчаными берегами. Мы стояли на ее высоком берегу, опасаясь спуститься вниз из-за зыбкого песка. Но увидев звериные следы, ведшие к воде, отбросили все страхи и кубарем скатились к реке. Веселые и счастливые, мы скинули с себя форму и принялись плескаться, словно малые дети, смывая с себя пот и впитавшуюся в кожу пыль.

Нам было радостно от того, что не надо немедленно форсировать реку как той роте пехотинцев, которая медленно перебиралась на другую сторону, поднимаясь на крутой берег, откуда открывался вид на бескрайнюю коричневую плоскость. Ландшафт местности здесь в чем-то походил на тот, который мы наблюдали ранее, пока шли сюда. Но были и отличия. Далеко у линии горизонта угадывались очертания гребня возвышенности, простиравшегося с севера на юг. Это были холмы вдоль берега Дона.

Мы шли все дальше и дальше, двигаясь то по речной долине, то поднимаясь на высоты, выбирая дороги получше. По пути нам попадались грязные и вонючие колодцы, убогие села. Порой, чтобы напоить лошадей и запастись живительной влагой, было проще сделать крюк и спуститься вниз к ручью, чем продолжать следовать по проложенному маршруту. Во время одной из таких коротких остановок я увидел нашего фокусника и конюха Огасу. На силезце была надета белая шелковая рубашечка, поверх которой через плечи были перекинуты помочи.

– Эй! – удивился я. – Да на тебе никак женская блузка?

Огаса ухмыльнулся и, стащив рубашку через голову, заявил:

– Это мне жена прислала.

Конюх был весь потный и грязный, а его форма носила следы многочисленных штопок. Огаса бросился на землю и во весь рост вытянулся на ковре из полевых цветов, проклиная все на свете.

Поздно вечером мы вошли в какое-то село. Места для размещения определял батальон, и нам выделили для ночлега огород возле пекарни. На огороде росли низкие, наполовину одичавшие кустики еще зеленых овощей. Кислые яблоки нас не заинтересовали, и их стрясли пехотинцы. Эрхард напрасно пытался восстановить пекарню.

Люди проживали здесь в квадратных хижинах, слепленных из глины, или продолговатых домах, сколоченных из досок. Чердаков в них не было. Плоские крыши служили одновременно потолком. На окнах виднелись деревянные ставни, а одна из двух комнат предназначалась для скота.

В 5 часов утра мы двинулись дальше, но, несмотря на утренние часы, было уже душно. На нас налетели русские самолеты и, против обыкновения круто снижаясь, стали нас бешено обстреливать. Были ранены две лошади и рядовой Биритц из 2-го взвода. Через три часа налет повторился. Для летчиков мы представляли собой заметную мишень, поскольку шли по открытой местности, все дальше вгрызаясь в тело русской земли и приближаясь к великой реке.

Голова колонны, растянувшейся на многие километры, ввязалась в бой. Мы воспользовались вынужденной остановкой и в течение двух часов отдыхали возле речки, купаясь и поя лошадей. Затем было решено помыть их. Крестьянские лошадки вырвались и пытались удрать вплавь. Хорошо еще, что они вышли на берег не так далеко от нас. Однако поймать их все равно стоило большого труда. Моя все еще полудикая кобыла, казавшаяся такой смирной во время многочасовых переходов, как только я завел ее в воду, взбрыкнула и бросилась к берегу.

В общей сложности полк потерял около 6 дней, окапываясь и отражая контратаки противника. Затем все опять пришло в движение. Мы шли по пустынной и выжженной солнцем местности. Ландшафт здесь был еще более унылым, чем прежде. Это была уже настоящая степь. Изредка попадались плохо обработанные небольшие поля, площадь которых можно было легко подсчитать. После трех или четырех часов марша по безлюдной пустыне местность стала понижаться и показалась вереница озер.

– Мне не кажется? – воскликнул Скалигер. – Это действительно озера или мираж?

Я протер глаза. Неужели мираж? Но нет, это и вправду были озера. Подъехав еще ближе, мы поняли, что видим перед собой систему прудов для разведения рыбы, созданную на месте прежних болот. Рядом стояли каменные развалины, походившие на старинную крепость. Пруды и каменное сооружение были давно брошены и, судя по всему, были возведены еще в царское время. Поля окружали каменные стены и валы, поросшие кустарником. Сначала мы подумали, что это старинные оборонительные сооружения, построенные казаками для защиты от набегов татар, но потом узнали, что это были постройки, призванные бороться с порывами ветра.

Сейчас уже нельзя точно сказать, сколько дней продолжался марш вдоль реки Чир. Может быть, тогда мы шли навстречу миражу, к мосту, украшенному разноцветными ленточками, к мосту, после перехода через который уже нет возврата?

Остались лишь воспоминания о лагере, разбитом под дикими яблонями, о грязных озерах на пологих спусках к реке, шириной по 3 километра, объезд которых верхом в одних плавках приводил к кровавым потертостям бедер, поскольку такой способ передвижения невозможно освоить. Помнится, что Эрхард угощал нас компотом и пирожками из диких яблок, а мы, чтобы его не обидеть, говорили, что они очень вкусные. Да, это была погоня за миражом.

Никогда не забуду ожидание постоянно задерживаемой почты, игру Мюльбергера на губной гармошке, исполнявшего марш «дойчмейстеров» и раз за разом повторявшего один и тот же мотив. Он знал много мелодий и известных песен, но в его исполнении они звучали как пародии, звуки которых ветер разносил по степи, где к полудню устанавливалась жара, доходя до 33 градусов в тени диких яблонь.

Не забуду я и пение Гофмана, немца из Сербии, горланившего «На высотах у Перемышля». Польский город с таким названием мы знали хорошо, но он пел о каком-то сербском святом.

Целый день мы потеряли из-за нехватки бензина у танков. Налеты русской авиации становились все чаще. Словно серебряные птицы, самолеты проносились сквозь разрывы снарядов наших зениток.

– А самолеты-то американские! – заметил кто-то.

– И пилоты тоже американцы. У русских нет такой удали!

– Ты считаешь американцев удалыми парнями?

Батальон ежедневно терял до 20 человек от солнечных ударов. Солдат не успевали отправлять в лазарет. От 2-й роты, с которой нам приходилось идти на марше, осталось не более 30 человек. Мимо нас проносились саперные части со своими приспособлениями, ведь скоро предстояло выйти к Дону.

Нижний Чир был городком мостов, которые русские упорно удерживали, как ранее на Днепре. Мы осмотрелись и увидели, как какая-то летная часть прокладывает линии связи. Казалось, что одетые в голубые мундиры солдаты только сейчас с удивлением обнаружили, что на войне, оказывается, стреляют не только в небе, но и на суше. Они имели великолепное оснащение и сгружали с грузовиков огромные катушки с телефонным кабелем.

– Хотелось бы видеть, как они поступят, если наткнутся на овраг, – промолвил Фербер. – Готов поспорить, что сделают крюк километров в пять.

Мы стали огибать поселок, идя по цепкой жесткой траве, похожей на проволоку, лишайникам и твердому мху, чтобы выйти к тому месту, по которому переправлялся наш корпус. Наконец показался мост! Он появился в поле зрения буквально за час до захода солнца и по всем признакам был построен совсем недавно.

Ориентироваться на местности стало легче, поскольку среди брошенных русскими документов обнаружились топографические карты. Впереди, километрах в 25, наши войска вели тяжелые бои за Калач-на-Дону. По ночам была хорошо слышна канонада и отчасти видны зарева от пожарищ. Слева от нас образовалась полоса ничейной земли, поскольку дивизия, которая должна была замкнуть брешь в наступающих частях вплоть до Калача, потребовалась в другом месте. По этой ничейной земле в поисках сена сновали как русские, так и наши телеги. При встрече солдаты обеих сторон, занимавшиеся заготовками, брались за вилы, поскольку доверяли этому оружию больше, чем винтовкам.

Мы находились уже в том месте, где Дон и Волга отдалены друг от друга всего на 50 километров. Этот участок суши служил своеобразным мостом, ведущим к Сталинграду.

Для русских и немцев Сталинград имел символическое значение. В русских пропагандистских листовках утверждалось, что в этом городе будет одержана решающая победа в защиту революционных завоеваний, а на двух страницах немецкой армейской газеты говорилось, что с падением этого города, носившего имя Сталина, рухнет и его империя. Все это было пока игрой ряженых привидений истории, ведь ни австрийским виноградарям, ни швабским рабочим не было никакого дела до исторической символики. Реальность создает свои символы, а маршировавшие и воевавшие здесь солдаты просто были ее жертвами.

Мост через Дон располагался недалеко от станицы Нижний Чир, рядом с местом, где в него впадает река Чир, через которую тоже был переброшен мост высотой в 20, а длиной в 200 метров. Выполненный целиком из дерева, от которого пахло лесом, мост являлся самым прекрасным творением, когда-либо созданным руками ремесленников. Русские умельцы превзошли самих себя и создали настоящее чудо, натянув его словно бельевую веревку.

Когда мы подошли к мосту, он уже находился целиком в наших руках, и на противоположном берегу его защищал 2-й батальон. Небо над головой было светло-голубым, а солнце походило на круглый блестящий щит древних богов, отблески от которого отражались в прохладных чистых водах, протекавших вдоль отдававших в рыжину песчаных берегов.

Послышались возгласы:

– Смотрите! Наши уже на той стороне! Сейчас наступление продолжится!

– Как бы не так! Видите над мазанкой флаг? Дивизия еще в селе.

– А обозы? Разве их выдвижение не свидетельствует о том, что надо готовиться к маршу?

– Отставить разговоры! Лучше позаботьтесь о фураже да и о курах со свиньями не забудьте.

Несмотря на кажущуюся воздушность, мост через реку был прочным, а под ним виднелся еще один, который, видимо, использовался при строительстве, а теперь служил для передвижения курьеров и легких машин. В принципе реку можно было легко форсировать вброд. Ее глубина здесь не превышала одного метра.

Находясь в резерве, мы часами резвились в воде. На ночь наша рота размещалась в близлежащих селах или, как их здесь называют, станицах. В станице имелось много загонов для овец 20 метров в ширину и столько же в длину, где слой окаменевшего дерьма был чуть ли не по колено. Там мы прятали от налетов авиации наши повозки, а лошадей отводили в пойму реки. Солдаты нашли радиоприемник, и я отправился в штаб дивизии, чтобы раздобыть недостающие детали.

Убогие вытянутые станицы были забиты тыловыми частями и штабами, а в Нижнечирской квартировались танкисты и летчики. На улицах везде стояли танки. В пойменных лесах по другую сторону реки располагались тылы батальонов первого эшелона. Заливные луга здесь были около 300 метров в ширину и представляли собой настоящие насыщенные влагой джунгли, проехать по которым можно было по устланным досками дорогам.

У меня разболелся зуб, и я отправился к зубному врачу. Проходя мимо канцелярии роты, располагавшейся в той же станице, наткнулся на Деттера.

– Осенью тебя направляют в Дёбериц, – сообщил он. – Ты что, не рад этому?

– Рад, конечно, беспокоит только, что из дома приходят нерадостные новости. Люди разучились там верить.

– Я всегда говорил, что наши гонки добром не кончатся. Но что тут поделаешь?

Мне повезло, зубной врач еще ни разу не вел прием так близко от расположения роты. Я уселся на старинный скрипучий русский стул, и врач, носивший погоны унтер-офицера, принялся колдовать надо мной. Специалистом он был хорошим и не сделал мне больно. Оказалось, что ничего страшного в посещении зубного врача не было, и я зря боялся, считая, что легче выдержать ночную атаку противника с обстрелом с обоих флангов, чем пережить визит к дантисту.

– Кто это там? – спросил я, показывая на окно слева.

– Военнопленные. Каждую ночь их отправляют в тыл. За день набирается по 200, а то и 300 человек.

Тут русская артиллерия начала обстрел.

– Придется сделать перерыв, – сказал врач. – Они ведут огонь по мостам, но достается и нам.

Мы спустились в убежище.

На обратном пути я прошел мимо лагеря для военнопленных. Угрюмые лица у них были загоревшими и с широкими скулами, а ноги кривыми. Многие были острижены наголо. Молодые солдаты и сибиряки держались обособленно. При налете авиации пленные ложились прямо на землю, и в случае попадания бомбы здесь образовалось бы озеро крови. Пришпорив лошадь, я поскакал к своим. У них вовсю играло радио. Они расселись вокруг него на корточках, чем-то напоминая стаю ворон, и внимательно слушали лживые реляции диктора. Передача закончилась, и начался обычный солдатский треп:

– Интересно, а где оркестр? Все еще разучивает Легара?

– Музыканты тоже здесь, – отозвался Книттель. – Я видел их возле штаба. Они играли так здорово, прямо как на променаде в Берлине.

– В пехотных ротах осталось по 30 человек, а то и меньше, – заметил Каргл.

– Неудивительно, если «штуки» бьют по своей артиллерии!

– Как? Опять?

– Да! Вчера после обеда. В результате убиты 5 человек и 30 лошадей!

– Это что! А вот сегодня по селу проехал русский танк. Он прошел мост, позиции, потом развернулся и ушел назад. Пройдя посты охраны, он открыл огонь.

– Как такое возможно?

– Клянусь! Так и было! Часовые думали, что это едет трофейный русский танк с немецким экипажем.

– Точно. Прямо по мосту. Констанцер все видел собственными глазами.

– Верно. Я все это видел.

– И не поднял тревогу? Ну и телок же ты!

– С чего было поднимать тревогу? Сидят себе на броне и машут нам, дымя сигаретами. Я думал, они едут сдаваться.

На следующее утро нас подняли по тревоге. Слышались выстрелы и крики. На мосту было настоящее столпотворение, так как обозные повозки перегородили всю проезжую часть. Для нас такая картина была уже знакома, и мы, не задавая лишних вопросов, пристроились за 4-й ротой, уже начавшей движение. На мосту какой-то гауптман с пистолетом в руках пытался наладить движение.

– Русские идут! – послышались истошные крики с другой стороны. – Русские идут!

– Чего кричите? Стойте на месте и стреляйте!

Деревянный мост раскачивался и скрипел под тяжестью повозок и лошадей.

– Все пропало! – кричали солдаты из обоза, бежавшие нам навстречу. – Всех поубивали!

Командир батальона остановил фельдфебеля, бежавшего назад со своим взводом.

– Почему оставили позиции? – рявкнул он.

– Потому что…

– Я вас арестую и расстреляю! Немедленно возвращайтесь на свои позиции!

Но восстановить утерянные позиции было делом нелегким. После гибели трех офицеров в батальоне возникла паника. Но тут подошли наши танки. Чтобы освободить дорогу, обозы подвинули к обочине. Реберг прицепил последнее оставшееся у него крупнокалиберное орудие к грузовику и умчался вперед. В это время с передовой пришел Сарбахер и заявил, что вынужден был бросить орудие, поскольку русские с громкими криками «Ура!» уже захватывали огневую позицию. Пока он говорил, 1-й батальон развернулся для боя, и цепи пехотинцев двинулись вперед.

– Только бы не налетела вражеская авиация! – слышалось со всех сторон, а солдаты ПВО нервно крутились в своих креслах вместе с пушками.

Артиллерия, располагавшаяся позади нас, наконец открыла огонь, и снаряды со свистом стали пролетать над нашими головами. В небе появилось несколько «штук», и стало ясно, где находится противник. Наши танки в сопровождении пехоты пошли в атаку, а мы, вскочив на лошадей, в один присест поднялись по склону противоположного берега.

Мы шли по заболоченному пойменному лесу вдоль гряды холмов то по деревянным настилам, то утопая в песке. Места, где располагались огневые позиции русской артиллерии, подвергались налетам «штук». Мы насчитали 10 таких атак. Разрывы от их бомб были метрах в 100 от нас.

– Живого там ничего не осталось, – заявил Эрхард. – А что вы хотели?

– Как бы они по нас не ударили! – занервничали наши солдаты. – Глядите, еще летят!

– Внимание! Танки! – крикнул кто-то.

Но это были штурмовые орудия, которые, поднимая своими гусеницами тучи пыли, спешили в сопровождении пехоты к месту прорыва русских. Не прошло и нескольких минут, как они вернули оставленные ранее позиции. Орудие Сарбахера мы нашли целым и невредимым, а рядом с ним в одиночном окопе рядового Шаубенвальнера, раненного в руку и заваленного грудой трупов русских солдат.

– Когда они бросились в атаку, – рассказал он, – я начал отстреливаться из винтовки. Убитые падали в окоп, создавая дополнительную защиту.

Мы подтянули орудия вперед, так как наши войска нуждались в поддержке артиллерии. Местность представляла собой песчаную пустошь, поросшую кустарником, чахлыми кустиками можжевельника, акаций, густыми зарослями колючек и терновника. Взвод приступил к оборудованию огневых позиций, а мы со Скалигером и Финдой выдвинулись вперед, чтобы иметь лучший обзор. По пути нами был обнаружен раненый русский ефрейтор. Гимнастерку он снял, оставшись в одних брюках. Ефрейтор сидел, прислонившись к деревцу, зажимая рукой рану от штыка, из которой сочилась кровавая пена. Он с грустью посмотрел на нас и улыбнулся только тогда, когда мы вызвали санитаров. У него была медвежья натура, и он не походил на человека, готового сдаться. Раненый не издал ни единого стона, когда его грузили на повозку.

Танки шли широким фронтом, а русские запрятались в окопы и практически не стреляли. Наши озлобленные пехотинцы, сопровождавшие танки, расстреливали их при малейшей попытке взяться за оружие. Других, дрожащих от страха, заставляли вылезти из окопа и, построив в колонны, отправляли в тыл.

Танкисты прошли старые позиции и, выйдя к железнодорожной насыпи, доложили, что близлежащее село набито русскими солдатами. Среди них были и люди, одетые в гражданское. По их словам, они тоже являлись солдатами, но им якобы не хватило форменной одежды. Однако они зря надеялись на пощаду. Таких строили в шеренги и с ужасающим хладнокровием расстреливали. Мне довелось увидеть это. Русские встречали смерть со стоическим спокойствием. Некоторые осеняли себя крестом, а другие целовали медальоны. Смерть была быстрой и безболезненной. На лицах расстрелянных, особенно у молодежи, безмятежное выражение так и застыло.

В окопах лежало много убитых солдат, как наших, так и русских. Было видно, что русские убивали немцев сразу. Мы вызвали похоронную команду.

В тени от зарослей терновника и акаций наш взвод оборудовал наблюдательный пункт, а рядом расположился командный пункт командира 1-й роты обер-лейтенанта Янсона, хладнокровного и смекалистого кадрового военного из Северной Германии. Командиром взвода у него был молоденький лейтенант Бергер, только что окончивший военное училище. Бергер отличался жизнерадостностью и был приветливым парнем. Я обратил на него внимание еще во время наступления, когда он помогал нести чей-то багаж, отказавшись от предложенной ему скаковой лошади.

Между Скалигером и этими двумя офицерами часто возникали разговоры на общественно-политические темы. В ходе них выяснилось, что Бергер раньше был командиром отряда в гитлерюгенде[134]. Его взгляды на жизнь были крайне наивными и пропитаны расовой теорией. Но как только он начинал рассуждать на эту тему, Скалигер раздраженно уходил к нам, а Янсон, отмахнувшись от него как от назойливой мухи, отправлялся проверять несение службы в роте. В результате Бергер оставался на наблюдательном пункте один на один с курьером, простодушным ефрейтором из крестьян, и принимался обучать того знаниям тактических вопросов ведения боя, недавно приобретенных в училище. Ефрейтор курил и, делая вид, что слушает, время от времени произносил:

– Так точно!

Противник вел легкий минометный обстрел, а я занялся обозрением и изучением местности. С правой стороны лес, начинавшийся у берега реки, образовывал естественное острие нашего плацдарма, вклинившегося в оборону русских. Возле его опушки стояли две избы, позади которых разместилась батарея крупнокалиберных зенитных орудий, прикрывавших русские танки от налетов с воздуха вплоть до железнодорожной насыпи. Прямо перед нами проходила первая линия окопов противника. Окопы были вырыты на совесть и хорошо замаскированы. В них с одним пулеметом находились русские стрелки.

Перед нашим передним краем на поле лежали убитые русские солдаты, которые через два дня стали издавать такое зловоние, что наша специальная команда была вынуждена под покровом ночи присыпать их землей вперемешку с известью.

Виднелись железнодорожная насыпь и белое станционное здание. К последнему подходила черная изъеденная колдобинами дорога. Железнодорожная насыпь, за которой начинались прибрежные холмы, была высотой в несколько метров и представляла собой естественное укрепление. За ней по склонам холмов круто вверх поднималась уже упоминавшаяся проселочная дорога, подходя прямо к батареям русских пушек, вспышки выстрелов которых были видны по ночам.

На плоской степной равнине я заметил разведывательную группу из роты Купфера, направлявшуюся в сторону села, которое хорошо просматривалось в окулярах стереотрубы. Многие дома в нем были повреждены. В северной части станицы строения были из красного кирпича, а слева стояло одноэтажное имение. Из населенного пункта прямо в открытое поле выходила железнодорожная линия, терявшаяся за небольшим мостом.

Дальше на севере виднелись холмы, откуда притекали воды реки Чир, имевшей здесь широкую поросшую кустарником и лесом пойму, простиравшуюся на тысячу метров. Но лес, напоминавший тропики, был только на восточном берегу реки.

По другую сторону Чира в нашем тылу прибрежная полоса была довольно узкой. Кроме Нижнечирской там располагались хутора Ближнеподгорский и Ближнемельничный, соединенные друг с другом проселочной дорогой, вдоль которой жители разбили сады и возделывали небольшие огороды. Затем прибрежная местность круто поднималась на 50 метров и снова начиналась бескрайняя высохшая степь, поросшая жидкой жесткой травой и прорезаемая глубокими балками, рядом с которыми располагались убогие села.

Русские обстреливали нас из легких минометов, ставя заградительный и ведя беспокоящий огонь. Мины падали то в кустах, то в поле, напоминая о присутствии противника. Если и поражалась какая-нибудь цель, то это было чистой случайностью. Но было ли это случайностью? Вот в чем вопрос. Нет, это было приговором Бога, по чьей воле, впрочем, творилась вся история человечества.

Чтобы сходить в отхожее место, приходилось отползать на четвереньках на 50 метров назад под укрытие недавно возведенных могильных холмов в небольшую лощину. Там можно было присесть над специально сооруженными для этого ямами, не опасаясь, что кто-нибудь тебя увидит. Точно в такой же лощине в 50 метрах от нас располагалась огневая позиция артиллерии.

Целый день над головой тянулись облака с редкими синими прогалами, через которые проникали лучи света. Вечерело, и облака стали приобретать серо-голубой оттенок. На востоке светлая полоса на небе по мере захода солнца постепенно сужалась. С наступлением сумерек разносчики пищи отправились на кухню, бряцая котелками и судками.

В окопе наблюдательного пункта стало довольно прохладно. Выбираясь из него, я случайно раздавил двух жаб. Мне доставило большое удовольствие немного размяться и, накинув на плечи плед, наблюдать за полетом пары наших самолетов, которых мы ожидали в течение всего дня. Они должны были провести воздушную разведку позиций русской артиллерии на высотах.

Самолеты улетели, а я продолжал глядеть на небо, ожидая появления месяца, ведь без него ночью трудно что-либо разглядеть. Внезапно сверху послышался гул моторов, вспыхнули прожекторы, и на высоте в свете их перекрещивающихся лучей стали видны серебряные птицы. Затем вспыхнули огненные шарики, которые стали разлетаться в разные стороны множественными цветными точками. Это заработали наши зенитки. Создавалось впечатление, будто порвалась гигантская рыбацкая сеть и пойманная рыба устремилась на волю.

В ночной темноте на Нижнечирскую и Ближнемельничный посыпалась туча бомб, сброшенных с русских самолетов. Грохот от их разрывов эхом отдавался от крутых берегов реки. Месяц так и не появился, и мне вспомнился совсем другой случай.

Когда мы не несли дежурство, то отдыхали в палатках. Однажды ночью я проснулся и увидел, как нашитые на маскировочную сеть куски ткани волшебным образом переливаются в лунном свете, образуя какую-то непонятную фигуру. Послышался шорох, будто кто-то царапается и разгребает землю.

«Неужели медведь?» – подумал я, но тут же отогнал эту нелепую мысль и вслух произнес:

– Да нет, это мыши.

– Что там? – спросил проснувшийся Скалигер.

– Разве вы не слышите?

Тот прислушался.

– А, ерунда! Это песок и ветер. Больше ничего, – бросил он, перевернулся на другой бок и захрапел.

В 4 часа утра я вновь засел перед стереотрубой, хотя особенности здешнего ландшафта мне были известны уже наизусть. Мне предстала интересная картина. Две батареи, наша и русская, прошедшей ночью вычислили друг друга и теперь вели между собой артиллерийскую дуэль.

Со стороны ничейной земли ветер принес сладковатый запах, а сверху спустилась дымка тумана, и мне пришлось приоткрыть маскировочную сеть. Видимость заметно улучшилась. Мне снова стали видны столбы кровожадных мошек, вившихся над пойменным лесом, стаи мышей и прыгающие жабы, которые, между прочим, продолжали падать в наши окопы. Я видел, как с кухни возвращались разносчики пищи. Похожая картина наблюдалась и на той стороне. Русские солдаты выходили из домов, приветствовали друг друга, строились и куда-то шли.

Пришел порученец обер-лейтенанта и принес маленький аппетитно пахнущий пакет с завтраком. Он разложил на газетной бумаге хлеб, мармелад и стал отгонять мух. За этим занятием его и застал пришедший Янсон.

Я решил позвонить на позицию и попросил к телефону Эрхарда.

– Что нового? – спросил он.

– Ничего. Просто мне захотелось услышать твой голос.

В окуляры стереотрубы мне было видно, как взлетают вороны и, набрав скорость, резко меняют траекторию своего полета, как в небе зависают жаворонки. До меня доносились их трели. Потом появились сороки. Я мог и ошибаться, может, это были и не сороки вовсе? Но в пользу моей догадки свидетельствовал их черно-белый окрас. Идиллию, наблюдавшуюся в небе, нарушал только мерзкий сладковатый запах.

Неожиданно началась пальба из стрелкового оружия. Из своих окопов стали выглядывать командиры взводов, крутя ручки телефонных аппаратов. У всех был один и тот же вопрос, который озвучил мне Эрхард:

– Что случилось?

– Да так, собака. Больше ничего.

– При чем здесь собака?

– Это не простая собака, а увешанная минами. Своеобразная шутка русских[135].

Все успокоилось, и только артиллеристы продолжали свою дуэль. Внезапно в небе появились русские бомбардировщики и стали сбрасывать на нас свой смертоносный груз. Послышались возгласы:

– В укрытие! Всем в укрытие!

Сначала землю прошили пулеметные очереди. Они ложились чертовски близко от меня. Затем посыпались бомбы, похожие на консервные банки. Не успел я оглянуться, как обер-лейтенант уже лежал мертвым, уткнувшись головой в свой завтрак на газете.

Снова наступила тишина. Снова с поля потянуло тошнотворным сладковатым запахом. Пришлось выкурить сигарету на пустой желудок, чтобы как-то перебить эту вонь.

– Как вы это выносите? – спросил меня Скалигер.

– Будем надеяться, что не задохнусь.

– Это ничего по сравнению с комарами.

Скалигер нацепил себе на коротко остриженную голову противомоскитную сетку, которая не могла скрыть его покрасневшего на солнце лица, покрытого веснушками. Как и у многих блондинов, кожа у него была чувствительна к солнцу и начала уже кое-где шелушиться.

– Вон там движется наша разведгруппа. Проследите за ней, – приказал мне Скалигер.

– Слушаюсь! Разрешите отлучиться сегодня к зубному врачу.

– На юге наши войска форсировали Дон на 200-километровом участке, – начал было он.

– Я успею. С севера все еще доносится канонада. Отсюда ее хорошо слышно.

– Так и быть, сходите к зубному. Но только одна нога здесь, другая там.

Я направился на нашу хваленую огневую позицию, чтобы посмотреть, какие изменения там произошли за прошедшую ночь. Несмотря на то что она располагалась за рекой, кое-что здесь стало иным. В глаза мне бросился смертельно бледный Хамербахер, наш новенький, который ожесточенно копал себе глубокий блиндаж.

– Сначала он не хотел рыть себе даже окоп, – пояснил мне Микш. – А теперь копает час за часом. Один раз его сооружение уже обрушилось, и нам пришлось его откапывать.

– Как обстоит дело с фуражом?

– Никак!

– Вам надо съездить на нейтральную территорию. В 7 километрах отсюда я видел сено в стогах. Езжайте впятером и не забудьте винтовки!

Затем я направился к зубному врачу, который поинтересовался, как обстоят дела у нас на передовой.

– Нормально, – ответил я. – А как у вас?

Еще при входе в медпункт мне бросилась в глаза группа раненых, лежавших рядами в перевязочной.

– Сегодня ночью было ранено 35 и убито 2 человека.

– Пожалуй, на передовой будет получше.

– А как вас кормят? – спросил дантист.

– Дают немного хлеба без ветчины, вчера была сладкая пшенная каша, кофе.

– Мне казалось, что у вас с продуктами лучше, чем здесь.

Я вернулся на передовую и сразу же направился на наблюдательный пункт. Разведывательная группа только что вернулась с двумя пленными. И снова потянулся безрадостный день с созерцанием унылого коричневого пейзажа. Ночь прошла на удивление спокойно, а на следующий день противник опять вел рассеянный огонь под голубым безоблачным небом. Вновь приходилось прятаться от налетов вражеской авиации. А в полночь нас подняли по тревоге. Перед ротой Купфера якобы появилась разведывательная группа русских. Все были напряжены, но стрелять не пришлось. Купфер был известным паникером. Наконец удалось три часа поспать. Я снял сапоги и уснул как убитый.

Кормили нас весьма скудно. Утром давали пшенную кашу, а вечером гороховый суп без капли жира и без мяса. За завтраком на целый день выдавали 30 граммов масла и треть батона хлеба. Для наших организмов этого было явно мало, и мы сохли, как тот песок, в который приходилось зарываться от бомбежек. Уже тогда стали проявляться черты будущей аскетической жизни.

У меня вновь разболелся зуб. Теперь уже под пломбой. Боль была настолько нестерпимой, что я принялся жевать стебли можжевельника.

– Шнапс помог бы лучше, – сказал Скалигер и отправил меня к зубному врачу.

Зайдя на позицию, я узнал об удачной вылазке наших возничих. Они все же направились впятером на нейтральную землю. Поскольку там никого не было, наши удальцы решили заглянуть в горящую станицу. Несмотря на предупреждения наблюдателя от танкистов, возничие отправились туда и загрузили телегу до самого верха отборным сеном. Ее едва стронули с места 4 лошади. И тут на них напали 13 русских.

– Что ты говоришь!

– Да, да. А мы положили свои винтовки в сторону, чтобы они не мешали при загрузке. Не успели оглянуться, а русские уже среди нас.

– И что?

– Хорошо, что Коглер с Карглом решили осмотреться перед этим насчет яиц. Так вот. Они, значит, возвращаются и видят происходящее. А винтовки-то с ними были. Вот они и начали стрелять. Троих убили, а двоих ранили. Ну а остальные сами разбежались.

Выслушав рассказ о приключениях наших возничих, мне захотелось зайти в канцелярию. Увидев Волизу, я поведал ему о геройстве Коглера и Каргла и попросил представить их к Железному кресту.

– Хорошо. Они будут представлены к награде, – заявил он. – А вы готовьтесь к училищу. Думаю, что ждать осталось недолго.

Залечив зуб, я вернулся на передовую и заглянул к Эрхарду, застав своего приятеля за приготовлением жаркого из свинины на открытом огне. Неподалеку мычал теленок. Мне стало ясно, что наши времени даром не теряли.

– Подожди чуть-чуть, – сказал Эрхард. – Сейчас жаркое будет готово. Заберешь с собой порции для взводного и курьера.

К Скалигеру и Ферберу я вернулся с жарким из свинины. Мы не успели толком поужинать, как вновь была объявлена тревога. Перед передовыми позициями Купфера было замечено движение противника. Выяснилось, что с севера к железнодорожной насыпи пробрались 60 русских солдат и стали закрепляться в фиолетовой болотной жиже.

– Такая работа как раз по мне! – воскликнул Скалигер и, взяв в левую руку телефонный провод, выдвинулся вперед так, что ему стали видны действия русских.

– Ничего удивительного в том, что я их вижу, – раздался в телефонной трубке его голос. – Они развалились в своих окопах и спокойно себе покуривают, думая, что мы их не заметили. Однако они ошибаются, полагая, что я не попаду из пушки по синему облачку от их сигарет.

Орудия открыли огонь, и к ним сразу же присоединились трофейные минометы. Надо признать, что это было великолепное оружие. Поскольку ночью ожидалось русское наступление, нас усилили. Батальону дополнительно были приданы наши 2-й и 4-й взводы. Но опасения насчет наступления противника не подтвердились, и ночь прошла без происшествий. Только слева от нас вперед выдвинулась 44-я пехотная дивизия, а к северу в ночном небе были видны разрывы снарядов зенитных орудий. С запада доносилось рычание танковых двигателей нашей дивизии.

Весь следующий день я снова провел за окулярами стереотрубы, наблюдая все тот же унылый пейзаж с выжженными фиолетово-серыми полосками земли. Мы довольно свободно передвигались от одного окопа к другому. И все бы ничего, только вот вши опять размножились, песок хрустел на зубах, а росшие повсюду колючки царапали кожу. Над ничейной землей, привлеченные трупами, кружились большие птицы, напоминающие стервятников. При их появлении другие пернатые разлетелись в разные стороны, и в небе остались только жаворонки, по-прежнему издававшие свои замысловатые трели.

Скалигером овладела хандра, и он целыми днями валялся в палатке, одолеваемый мрачным настроением. Иногда я заползал к нему, и мы разговаривали на разные темы. Но беседы по большей части были непродуктивными, так как мне не удавалось вывести его из меланхолии. Стоило только завести разговор о его жене и детях, как он немедленно замыкался в себе. Единственной темой, которая его еще интересовала, были действия наших войск, особенно в Африке, где Роммель, развивая успех, быстро продвигался к Суэцкому каналу.

– Вот это «африканец»! – восклицал Скалигер.

– Продвижение вперед нам тоже не помешало бы, – заметил я.

– Со дня на день сюда прибудет целый корпус. Думаю, тогда все и начнется, – заметил взводный и, немного помолчав, уточнил: – Если не ошибаюсь, им командует Зейдлиц?

– Точно. От Зейдлица всегда можно ожидать чего-нибудь особенного.

– Фукс тоже так считает.

– Давайте взглянем на карту, – предложил Скалигер, доставая новую карту, только что присланную из картографического пункта армии и переработанную с учетом сведений, почерпнутых из трофейных русских карт.

Наконец-то появилась возможность точно сориентироваться на местности. Населенный пункт с железнодорожной станцией назывался Новомаксимовский, а те два дома, которые мы наблюдали, относились к хутору Ерицкого[136].

– Смотрите, это не просто два дома, а целый хутор. Там стояла зенитная батарея.

– Эрхард рассказывал, что там есть весьма симпатичные девушки.

– Как? Здесь, на передовой? Девушки на огневой позиции?

– Солдаты из обозов, расположенных в пойменном лесу, только и говорят об этом.

Справа от нас была балка, которую мы еще не обследовали.

– Какая огромная! – воскликнул Скалигер. – Настоящее ущелье!

– А вот железнодорожная линия. Она ведет прямо к Сталинграду.

– По ее насыпи, возможно, проходит русская оборона. Ничего, скоро мы все узнаем.

– А тут Дон. Он не так и далеко от нас. Смотрите – и мост есть. Какая широкая река! Метров 500 будет, не меньше!

Долина реки Дон была шириной в 15 километров. На карте просматривались пойменные луга, заводи, старые рукава реки, ее повороты. Чувствовалось, что мелиорацией здесь никто не занимался. Все оставалось таким, как было тысячу лет назад: речные мели, заболоченные берега и леса вперемешку с песчаными пустошами.

Ночью нас снова бомбили, а с утра пораньше мне вновь пришлось осматривать в стереотрубу до боли знакомый пейзаж, где было знакомо уже каждое дерево. Те же самые невысокие холмы, лощины, овраги, карьеры, рощицы и заросли кустарника. И на этой высушенной солнцем земле, усеянной трупами, кишели тучи насекомых.

Кузнечиков, правда, было видно мало, так как они служили пищей для птиц и других охотников. Их ноги и усики помогали им быстро передвигаться и выживать в столь сложных условиях. Порой мне трудно было отделаться от мысли, что они своей резвостью и численностью чем-то напоминают людей.

Одолеваемый такими мыслями, я направил стереотрубу на небо и стал смотреть на счастливых в своей мнимой неуязвимости жаворонков, выдававших трели над этой безрадостной пустыней. Мы тоже, как эти жаворонки, всем сердцем поддавались на всю эту пропагандистскую трепотню, на ложь, лицемерие, притворство и фальсификацию правды об истинном своем положении, которые на самом деле в корне отличались от справедливости и благоразумия, как и сама война, которую мы вели.

Ох уж эти стоны в пустыне, крики боли, обращенные непосредственно к Богу! Мы напоминали тучи насекомых, вьющихся над тропическим пойменным лесом в столбах деревьев 50-метровой высоты. Со стороны их движения кажутся бессмысленными. Но на самом деле они наполнены глубоким внутренним содержанием. Люди, как и насекомые, думают, что это они творят историю, хотя на самом деле ее творит Бог. Ведь если вдуматься, то можно представить, что произойдет со знаниями, заложенными в книге природы и истории, с ее наполненными таинством устроением и грамматикой, если более просвещенный обучающий нас школьный учитель не разъяснит нам правила, по которым он преподает свои слова и письмена? Тогда у нас, как у насекомых, не будет соответствующих органов и усиков, того, что мы называем инстинктами, помогающих, хотя и в ограниченной мере, различать тайные знаки в высохшей пустыне.

Наступила середина августа, но по-прежнему стояла нестерпимая жара. В тени акаций и терновника столбик термометра доходил до плюс 30 градусов. В воздухе жужжали тысячи мух и пели жаворонки. Как мне хотелось снова оказаться в своей прохладной комнате на севере Германии и выпить кружечку холодненького пива в пивной.

Вечером наши позиции посетили незнакомые нам офицеры, а ночью поступил приказ на свертывание. Мы смотали телефонные кабели и ожидали дальнейших распоряжений возле орудий за защитными земляными валами. Русские вели непрерывный минометный огонь.

Скалигер ускакал на совещание, но Эрхард и так знал все последние новости. Нас перебрасывают на новые позиции левее от того места, где мы располагались.

– А что будет здесь? – спросил я его.

– Сходи и сам посмотри!

Было уже совсем темно. Тучи закрыли месяц, и я решил немного прогуляться, чтобы размяться. В глаза мне бросились 16 штурмовых орудий, стоявших неподалеку.

– Все уже готово, – заявил Эрхард, заметив мое возвращение. – Завтра здесь будет много шума. Даже реактивные минометы «Небельверфер»[137] здесь.

Мне стало интересно, откуда ему все известно.

– Ты же знаешь, – хитро улыбнулся он. – У меня есть связи.

Эрхард рассказал, что после обеда побывал в штабе полка у своего давнего приятеля и тот под большим секретом поведал ему, что сюда прибыли даже крупнокалиберные минометы армейского подчинения.

– Завтра неожиданным ударом будет взят Новомаксимовский. Штурмовые орудия выдвинутся отсюда к станции. Что ж, поглядим.

На небе появился месяц, и мы, соблюдая меры предосторожности, скрытно выдвинулись на марш и целый час шли вдоль линии фронта в северном направлении по узким тропам пойменного леса.

С рассветом началось большое наступление. Артиллерия в течение 10 минут вела артподготовку по насыпи, занятой русскими, затем нарисовались танки. Под этот шум мы вышли из леса и оказались в чистом поле, засаженном дынями. Перед нами возвышался холм с пологими скатами, как бы предлагая свою защиту. Но едва пехота стала на него подниматься, как русские открыли шквальный огонь из стрелкового оружия. Они не дали застать себя врасплох, и мы начали лихорадочно окапываться. Не обращая внимания на то, что солнце светило нам прямо в лицо.

Батальон, рассчитывая на эффект неожиданности, не стал разворачиваться в боевой порядок и хотел взять холм с ходу. Теперь ему приходилось делать это при свете дня на открытой местности, и минометы противника пожинали обильный урожай.

Внезапно послышался страшный грохот и гул, а воздух задрожал от грохота разрывов.

– Это «Небельверферы», – пояснил Скалигер. – Ну, думаю, началось.

Батальон воспользовался растерянностью русских и совершил необходимые маневры на местности. Поскольку небольшой холм являлся единственным естественным укрытием, то к его подножию стремились многие.

– Минометы! Стой! Назад! Окапываться здесь! – кричал обер-лейтенант Шмидт, но его никто не слушал.

У холма скопились наблюдатели, артиллеристы, передовой командный пункт батальона в полном составе, связисты. Какие-то растяпы прикатили сюда даже легкую пушку.

– Вы с ума сошли? – завопил Шмидт.

Но было уже поздно. Противник опомнился и открыл по нас ураганный огонь. Первой же пулеметной очередью ранило Сарбахера. Обер-лейтенант Саппок получил касательное ранение в голову и стал отползать в укрытие.

– Прямо как в Лимане, – заметил Скалигер. – Ребята попали в настоящий переплет.

Фербер протянул провод, подключил телефонный аппарат и стал проверять связь. Но трубка молчала.

– Что со связью? – рявкнул Скалигер.

– Видимо, провод перебило.

Мы залегли на поле с дынями, росшими прямо на песке. Огонь противника был настолько силен, что никто не отваживался пройти по линии связи. Вновь раздался гром от выстрелов «Небельверферов», батальон поднялся в атаку, а Фербер, пройдя всего несколько метров, нашел обрыв провода, устранил неисправность и вызвал Эрхарда. Тот немедленно отозвался.

Ориентируясь по печным трубам, наш взвод открыл огонь по хутору, расстояние до которого составляло около 400 метров. Противник огрызался из пулеметов. Пули так и свистели, впиваясь в песок и оставляя в нем характерные следы.

Связь снова оборвалась.

– Я пойду вперед на КП батальона, а вы продолжайте стрельбу и ждите моих указаний, – сказал Скалигер, беря в руки конец телефонного провода и вешая на плечо телефонный аппарат.

Между тем Фербер пошел по линии связи назад, в сторону огневой позиции, чтобы ликвидировать обрыв. Через пару минут Эрхард снова был на связи. Все-таки Фербер был молодцом и хорошо разбирался в своем деле.

– Открыть огонь! – скомандовал я.

– Мы не можем сейчас стрелять, нас накрыл минометный огонь противника, – отозвался Эрхард, и связь снова оборвалась.

Я развернул стереотрубу несколько правее и стал наблюдать за атакой штурмовых орудий здания вокзала перед нашими прежними позициями. Как нам их не хватало! Вокруг меня лежали раненые. Кому-то пуля угодила в голову, кому-то в плечо, у других была задета рука. Здесь остались только те, кто не мог передвигаться самостоятельно. Среди них я заметил раненого Сарбахера из батальона, которому мы были приданы.

– Что с тобой? – поинтересовался я.

– Плечо зацепило, – отозвался он. – Ничего, сейчас меня заберут.

Сарбахер, пожарный по профессии, был отличным солдатом.

– Возьми у меня телефонный аппарат и держи связь с нашими, – попросил он.

Я поговорил с его людьми и выяснил, что они собрались было послать к Эрхарду курьера, но он сам уже вышел на связь.

– У нас пока затишье, – доложил Эрхард, – но как только мы откроем огонь, то нам достанется по полной.

Мне пришлось скорректировать их данные для стрельбы, привязываясь к ближайшей печной трубе. Но тут наша пехота ворвалась в хутор, и надобность в ведении огня по нему отпала.

– Приготовиться к смене позиции! – скомандовал я Эрхарду и, повесив телефонный аппарат на плечо, попрощался с Сарбахером: – Будь здоров! Желаю удачи!

Он кивнул мне в ответ, втайне радуясь, что попадет в госпиталь. Так как буквально два дня назад его допрашивали в военно-полевом суде по делу оставления орудия врагу. Пару недель тому назад они были вынуждены бросить пушку по не зависящим от них обстоятельствам.

– Преступника из меня им сделать не удастся, – заявил тогда он. – Но вот полковнику это может сильно навредить.

– Новому?

– Да, австрийцу. Но сейчас полком вновь командует Мэдер. Это сразу чувствуется.

На хуторе было относительно тихо. Изредка раздавались только одиночные выстрелы. Скалигер поджидал меня на дороге и, выслушав мой доклад о том, что взвод должен вот-вот подойти, взглянул на часы. Было 7 часов утра. Прошло уже 4 часа с того момента, как мы вступили в бой, а мне они показались минутами. Солдаты в батальоне негодовали по поводу того, что все штурмовые орудия были задействованы правее их.

– Смотрите, дорога, – заметил я.

– Вижу. И довольно хорошая, – отозвался Скалигер.

Все отдыхали в ожидании подвоза боеприпасов и продовольствия, а мы, чтобы соблюсти приличия, отправились на огневые позиции взвода и произвели пару выстрелов по будке возле железнодорожного моста. Перед нами был широкий канал, южный берег которого был абсолютно голым, а северный буйно порос зеленью как в субтропиках.

– Для нас непроходим, – заметил Скалигер, все еще злившийся на то, что во время последнего боя мы потеряли 4 лошади, а Каргл был ранен в ногу. Он винил в этом бездействие танкистов. – Все танки там. Вот возьмем и будем тупо стоять на месте!

Такое решение было правильным. Когда танкисты заметили, что батальон не выходит из хутора, то развернулись в нашу сторону. Так и не дождавшись подвоза боеприпасов и продовольствия, мы, наскоро перекусив дынями, двинулись дальше. На высотах возле Чира позади нас можно было наблюдать огромные столбы пыли, поднятой подходившими тыловыми подразделениями танковых частей.

– Теперь понятно, что могли видеть русские, – констатировал Скалигер. – Их вряд ли можно было застать врасплох.

Наши потери были велики. Роты недосчитывались до четверти своего личного состава. Мэдер распорядился отправить в тыл всех раненых, и их стали вывозить на больших грузовиках. Среди отправленных в госпиталь был и наш Каргл. Санитары воспользовались случаем и собрали с поля много дынь.

Мы с Эрхардом уселись на берегу канала и, болтая в воде ногами, наблюдали за четырехкрылыми стрекозами, носившимися над нами, сверкая своими желтыми и темно-красными брюшками.

– Интересно, какого цвета у них крылья? – поинтересовался Эрхард. – Они такие прозрачные, что и не разберешь.

– Кажется черного.

– У них по четыре крыла, а с двумя они летать смогут?

– Возможно, четыре крыла им даны для того, чтобы они могли летать дальше, если два из них потеряют. Ну как самолеты. Они ведь способны лететь, если два мотора из четырех выйдут из строя.

– Это чертово изобретение, – подытожил Эрхард. – Или ты придерживаешься другого мнения?

Мы сорвали две дыни, разрезали их на дольки и с аппетитом впились зубами в их ароматную мякоть.

К вечеру наш взвод вышел к какому-то населенному пункту на реке Лиска. Внешне он напоминал Оскол, только был в десять раз меньше. Мы расположились в вырытых еще русскими окопах, пролегавших по берегу, возвышавшемуся над уровнем воды на 20 метров, и стали охранять местность, поросшую кустами и деревьями. Все было тихо. Внизу, смывая с себя пыль и грязь, купались наши солдаты. Возничие завели в воду лошадь, чтобы охладить ее колено, которое она подвернула. Тут и Каинц подоспел с ужином, принеся каждому по большому куску жаркого и стакану охлажденного сока. А в 8 часов прибыл Констанцер с почтой и боеприпасами.

В 2 часа ночи русские предприняли массированную атаку пехотой, которая шла при слабой артиллерийской поддержке, слепо стреляя перед собой. От попадания снаряда в нашем тылу загорелся дом.

Русские пехотинцы были крепкими мужчинами, дравшимися с отчаянной храбростью. Ведь они понимали, что обречены. Среди них находились и женщины, служившие санитарками. Человек 20 притворились мертвыми и лежали на земле, пока мы не подошли. Не успел Скалигер сказать и слова, как они вскочили и стали размахивать штыками, бросать в нас маленькие ручные гранаты. Мы бросились ничком на землю, откидывая катящиеся на нас гранаты[138].

Батальон поспешил проложить линию связи с нами, и мы по его команде расстреляли 90 снарядов. С рассветом бой прекратился. Взошло солнце и осветило местность. Пустынная ранее степь снова была усеяна трупами.

Весь следующий день прошел спокойно, и мы праздно провалялись на высоком берегу реки. Рано утром, воспользовавшись наступившим затишьем, под предлогом того, что нужно осмотреть повозки, я ускакал из расположения взвода, чтобы без помех искупаться в Чире, где вместе с лошадью с удовольствием поплавал, наблюдая за оживленным движением на мосту. Колонны машин по нему шли уже в обе стороны. Затем мне захотелось заехать в пойменный лес. В нем было жарко, буйно растущие деревья и кустарники перепутались между собой, образовав непроходимые зеленые джунгли, в которых наверняка водилось бесчисленное множество животных, насекомых и птиц.

При возвращении назад я обнаружил, что батальон отошел назад. Такое решение было принято из-за недавней атаки русских, показавшей, что надо менять позиции. Взвод мне удалось нагнать уже через несколько километров. К вечеру мы достигли какого-то села, и перед нами была поставлена задача заступить в боевое охранение. На фронте наступило некоторое затишье, так как противник спешно отводил свои войска к Волге. Над нами беспрерывно пролетали наши транспортные самолеты Ю-52. Это были летающие тылы моторизованных и танковых войск.

Нас часто удивляла и раздражала та поспешность, с которой наша пропаганда трубила об успехах технических войск, прежде всего танковых и военно-воздушных, хотя этой славы заслуживали лишь единицы, так называемые асы. На самом же деле большинство летчиков предпочитало уклониться от боя. И это принимало все более массовый характер по мере того, как противник в небе становился сильнее. Но особенно нас злила осторожность танкистов.

Конечно, для такого подхода в пропаганде были свои причины. Еще до войны все внимание в новостях уделялось танкам и самолетам. Тем самым людским массам внушалась мысль о всемогуществе нашей техники. Люди начинали суеверно преклоняться перед количеством этого оружия и вообще перед прогрессом и техникой как таковой.

На самом же деле исход сражений решала не техника, а человек, точнее, солдат пехоты. В бою так называемые подвижные части спешивались и сражались в пешем порядке. Техника вызывала желание ее сберечь и вела к трусости из-за того, что люди постоянно считались с невозможностью восстановления как ее самой, так и тех, кто в ней разбирался. Если в пехоте понимали, что каждого солдата в окопе могут заменить девять новобранцев, то в технических войсках подобное отношение к технике было просто невозможно и нецелесообразно.

Это не упрек по отношению к техническим войскам. В современной войне без них не обойтись. Но неправильно, когда 300 летчикам приписывается слава, которую заслужили 300 тысяч пехотинцев. У нас часто демонстрировали в кинохронике, как после действий авиации танковые войска противника прекращали сопротивление. Но это не соответствовало действительности. Люди, слепо верящие в могущество техники, напоминают спортсменов. Как и те, когда условия выполнения поставленной задачи не соответствуют необходимым требованиям, они не в состоянии ее решить. По своему воспитанию они никак не могут понять то, что для пехотинцев всех рангов и званий является азбучной истиной, а именно: три тысячи врагов не побьешь, образно выражаясь, одним тычком ослиной бороды. Только Роммель мог решать тактические вопросы своей наводящей ужас боевой техникой. Это он показал в последние недели. Однако по большому счету от одной только техники многого ожидать не приходилось.

Три или четыре дня мы провели в Нижнечирской в ожидании своей очереди на переправу. В одну из ночей Скалигер, взяв меня и Эрхарда в сопровождающие, направился к Дону. Небо было затянуто облаками, и месяц так и не появился. Поэтому нам удалось увидеть только широкую водную гладь, услышать шум текущей воды и звуки, издаваемые настилом моста.

На следующее утро меня вызвали в канцелярию и объявили, что завтра мне надлежит отправиться в Германию. Я выслушал это известие и понял, что время пришло. Откровенно говоря, это меня несколько смутило. Почему именно сейчас?

– Радуйся, идиот, что уезжаешь отсюда, – сказал Деттер, заметив мою реакцию. – За последние дни в ходе боев из 20 кандидатов в офицеры выбыло 12. Это для господ из высших штабов показалось многовато, и они решили срочно отправить оставшихся кандидатов на учебу.

Я забрал заклеенный конверт со своими документами и пошел докладывать обо всем Волизе и Фуксу.

– Постарайтесь попасть на самолет, – порекомендовал мне Фукс.

– Возвращайтесь! – доброжелательно проговорил Волиза.

Затем я попрощался со всеми, с кем за два года прошел длинный совместный путь, с кем начинал еще в Польше и Франции.

– Надеюсь, что ты рад, мой мальчик, – пробасил Фойгт и попросил меня подарить ему мою тросточку с серебряным наконечником, поскольку ему еще не доводилось ездить на столь норовистой лошади, как сейчас.

От подобного отношения к своей скромной персоне у меня перехватывало дыхание. Эрхард угостил меня порцией шнапса, а Скалигер сигаретой. Говорить, собственно, было не о чем. Я уезжал в Германию, а они?

У полевой кухни со свиной рулькой меня поджидал унтер-офицер Штробл, трактирщик и мясник из Богемии (Чехии).

– Не забывай нас! – сказал он.

Здесь я дождался продуктовую машину дивизии, которая доставила меня и еще 6 человек прямо на аэродром. Мы вскарабкались в пустой «хейнкель». Раздался рев моторов, машина разбежалась и стала набирать высоту. В иллюминатор я смотрел на эту прекрасную землю с ее степями, посевными полями, балками, серебряными лентами рек и дорог. Подо мной проплыли города Сталино[139] и Ворошиловск[140].

Все было чуждым, и что-то черное постоянно двигалось внизу вместе с нами. Мы спросили у летчиков, что это такое, и получили ответ: то была наша собственная тень на земле.

Глава 9
Дёберицкое военное училище

В Ольмюце[141], куда нас привезли, я раньше никогда не бывал. Это был красивый, утопающий в зелени город с заботливо ухоженными палисадниками, чистыми улицами и сверкающими стеклами в окнах с гардинами. Возле домов с расписными стенами стояли деревянные скамейки для отдыха. Больше всего меня поразило, как выглядели его жители. Дамы красовались в элегантных платьях и модных шляпках, а мужчины прогуливались в добротных костюмах с тросточками в руках. В витринах булочных горкой в виде башенок были наложены хрустящие хлебцы, а в мясных лавках висели связки различных колбас. Магазин, в котором продавались ножи, ножницы, бритвенные лезвия, столовые приборы и приспособления по уборке дома, впечатлил своим разнообразием. Рядом с ним стояли газетный киоск, в котором я сразу же купил 12 свежих газет, и будка с мороженым. Мы чуть не снесли ее, желая побыстрее приобрести мороженое с орехами.

– Гляди! Пивная! – воскликнул кто-то из нас.

– Давай заглянем! – хором отозвались остальные.

Мы зашли в пивную и заказали по пильзенскому. Боже, как было хорошо! Совсем другой мир!

Нам уже два года не доводилось попить свежего пивка. Утолив жажду, все с удовольствием закурили и только тут обратили внимание на свои руки.

– Надо срочно помыться, – высказал кто-то общую мысль.

Нам показалось, что посетители как-то странно смотрят на нас. Всем стало неловко, мы быстро расплатились и вышли на улицу.

– Смотри, какие женщины!

– Интересно, это немки?

– Сейчас узнаем!

С этими словами унтер-офицер Гиллес подошел к молоденькой девушке и спросил:

– Простите, вы не скажете, который час?

– Половина пятого, – на чистом немецком с улыбкой ответила прелестница и пошла дальше.

Мы прибыли в казарму и доложили о себе командиру, подполковнику Зоннтагу. Он вышел к нам легкой походкой в белоснежном хлопчатобумажном кителе с тросточкой в руках. Гиллес вытянулся в струнку и отрапортовал, как положено по уставу, о нашем прибытии. Подполковник небрежно махнул рукой и уточнил:

– Вы вылетели с фронта на Дону позавчера?

Нам показалось, что он не верил своим ушам. Немного помолчав, подполковник гаркнул громовым голосом:

– Ординарцы!

В дверях как черти из табакерки возникли четверо обер-ефрейторов лет 50. Такую скорость появления можно было объяснить только их страхом перед возможностью отправки на Восточный фронт в Россию. Они с благоговением взирали на своего господина.

– Бутылку коньяка и бокалы! – распорядился подполковник. – И поживее!

Уже через две минуты он выпил за наше здоровье, мы тоже сделали по паре глоточков.

– Немедленно греть воду и принять ванну! – продолжал отдавать распоряжения Зоннтаг. – Затем в столовую на обед. Я дам команду, чтобы вам приготовили по хорошей порции мяса!

Вот так нас приняли в Ольмюце, а на следующий день мы отправились в Брюнн на подготовительные курсы. Ими руководил обер-лейтенант Циммерманн, которого я знал в Польше еще фельдфебелем. Нашей сводной ротой командовал приятель моего бывшего командира взвода Гетца. А по строевому плацу с негнущейся рукой расхаживал тот самый Колб, с которым мы в свое время вместе съели не один пуд соли. Для него, пекаря по профессии, такая рука была двойным ударом. Там же я встретил и Хюбла, ковылявшего, опираясь на палку. Он выглядел еще более несчастным, чем прежде. Вскоре дошли новости, что на фронте смертью храбрых погибли обер-лейтенант Купфер и гауптман Вебер, а сам полк ведет ожесточенные бои в южной части Сталинграда.

Командиром сводного полка был полковник Зильберлеффель, являвший собой гремучую смесь из старопрусских понятий об офицерской чести и убеждений эсэсовца, что чувствовалось, стоило ему только открыть рот. Он читал лекции по тактике и проводил пользовавшиеся у нас большим интересом странные занятия по вопросам отношения немецких солдат к женскому полу. Позднее его назначили инспектором по вопросам воспитания, и он был исключен из списков сухопутных войск, надев черную униформу войск СС. О Зильберлеффеле складывалось впечатление как о настоящем солдате. Он был скуповат и в житейском смысле являл собой типичный образчик тех, кого в Пруссии было принято считать «хозяйственными» людьми. Оставалось только удивляться, как Гиммлеру удалось безошибочно разглядеть в нем, занимавшем столь незначительную должность, своего человека и сделать Зильберлеффеля инспектором.

Полковник рассматривал государство как некий огромный конезавод, и из его слов ясно можно было понять, что мы должны использовать время, проводимое на родине, для производства максимального числа детей. К сожалению, его выражения и грамматика были столь нелитературными, что привести их здесь не представляется возможным. Для меня и моих товарищей высказывания Зильберлеффеля явились настоящим открытием. В любом случае нам говорили такие вещи, о которых мы раньше даже понятия не имели. К этому следует добавить слухи о том, что недавно были повешены чешский бургомистр и еще 50 жителей Брюнна. Об этом нам поведал наш инструктор по вождению машин, ефрейтор, ранее работавший таксистом. Во время одной из поездок по окрестностям города он указал на виселицу, возвышавшуюся над забором тюрьмы, и сказал:

– Вот здесь чехов и повесили.

– За что?

– Они были заговорщиками.

Через некоторое время мы остановились возле пивной. Заказав себе пива, инструктор произнес:

– Господа! Я вам ничего не говорил!

Слушателям, пожелавшим следовать нравоучениям полковника Зильберлеффеля, предоставлялась хорошая возможность претворить их в жизнь среди немецких и чешских девушек в Брюнне.

Я же увлекся своим любимым занятием, поскольку давно не читал что-то новенькое. Мне посчастливилось приобрести пару книг. Среди них второе издание «Авантюрного сердца» Юнгера[142], ну и поскольку я все же был в военном училище, книга Клаузевица «О войне». Последняя потребовала практически всего моего свободного времени, так как в ней соединялось в единое целое то, что принято изучать по отдельности, а именно: военная теория, философское учение, ис тория, собственный военный опыт, гуманизм и искусство. Книга не отличалась высоким стилем. Но его недостатки, как и у Канта, восполнялись высоким качеством содержания.

У Клаузевица перед глазами был пример двух величайших стратегов своего времени: Фридриха II Великого и Наполеона. К тому же он воспитывался на духовном наследии Шарнхорста[143]. Его выводы звучали как нечто само собой разумеющееся, утверждения были истинными, а основные положения касались главного – как победить врага. В своих заметках по ходу рассуждения он касался исторических событий, потрясших в свое время мир и связанных с колониальными войнами Англии и Франции, так, как будто они носили второстепенный эпизодический характер. Чего стоит только его многократно повторяющаяся мысль о том, что на войне главное – это соблюдение ее законов.

В уме и рассудительности Клаузевицу трудно отказать. Он совершенно верно говорил, что «проигранная битва подрывает силы армии, причем моральные значительно больше, чем физические. Вторая битва, если не возникнут новые благоприятствующие обстоятельства, приведет к полному разгрому, а может быть, и к уничтожению армии. Это военная аксиома».

В этом утверждении Клаузевиц вынес приговор Гитлеру. Для солдата, который участвовал в такой проигранной битве, это очевидно. И если уж говорить о прошедшей войне, то следует признать, что как немцы, так и русские сражались и побеждали по Клаузевицу. То же самое можно сказать и в отношении англосаксов.

В то время я с головой ушел в его книгу. Как настоящий догматик он на много предвосхитил описываемые события и был настолько велик, что его истины были доступны лишь немногим. Позднее мне приходилось общаться со штабными офицерами и генералами как в служебной обстановке, так и в частном порядке. Клаузевица они знали только по имени. Победы Германии над Польшей и Францией, первоначальные успехи в России я рассматривал теперь под углом зрения знаний, почерпнутых у Клаузевица. Взаимосвязи численного превосходства, скорости, внезапности и использования достигнутого удалось достичь только его ученикам. О великом можно судить только по поступкам. Ведь совершенно очевидно, что неудачи армии начались тогда, когда ее командующие перестали следовать заветам Клаузевица и начали слушать изречения неуравновешенного гениального демона. Именно в этом заключалась величайшая вина, вина не криминального, а морального характера. И случай с полковником Зильберлеффелем – ярчайшее тому подтверждение.

В середине октября нас отправили по разным училищам. Моим попутчиком оказался Гиллес, призванный в армию из Вены и родившийся в Моравии. Недавно к нему наведались родственники, приехавшие из сельской местности и надававшие ему разных вкусностей. Было решено облегчить его ношу. Гиллес достал из своего чемодана колбасу и окорок, и мы основательно подкрепились. Он благоговел перед пруссаками и очень боялся, что ему вновь придется вернуться в Россию. Русские представлялись ему сборищем чрезвычайно деятельных злодеев. Чем ближе мы подъезжали к Берлину, тем больше портилось у него настроение.

Но в целом он был очень жизнерадостным человеком. Я обратил внимание, что в Брюнне на перроне его провожала некая миловидная особа женского пола, а на одном из вокзалов Анхальта встречала другая. Как бы то ни было, Гиллес старался заручиться моей поддержкой в случае обострения отношений с пруссаками в Дёберице. Мне он понравился, и я беззлобно подтрунивал над его боязнью.

– Мой отец полицейский, – говаривал он, протягивая мне сигарету. – И всю жизнь был солдатом. Но он ни разу не отважился на поездку в Дёбериц.

– Не бойся, – утешил его я. – Там тебя не съедят.

Гиллес в надежде посмотрел на меня. Его глаза сверкнули в глубоко посаженных глазных впадинах. Волосы он носил зачесанными назад и очень походил на школьного учителя, каковым на самом деле и являлся, что не мешало ему писать и говорить с ошибками. По службе многих раздражала его кажущаяся нерешительность и медлительность. И когда все уже начинали сомневаться в нем, он выдавал правильный ответ. На самом деле Гиллес был смелым парнем, а по отношению ко мне испытывал даже что-то похожее на привязанность.

Мы подъезжали к Лертскому вокзалу[144]. Вид железнодорожных поездов вновь распалил воображение Гиллеса.

– Эти пруссаки! – воскликнул он. – Стоит ли удивляться, что они могут больше, чем другие. Смотри, какие поезда!

Мне стоило большого труда оторвать его от лицезрения городского транспорта и впихнуть в вагон поезда, из паровозной трубы которого поднимались черные клубы дыма. До Дёберица мы добрались без приключений.

На вокзале нас встретили солдаты из училища и подхватили наши чемоданы. Признаюсь, это нас несколько огорошило.

– Вот это да! – восторженно воскликнул Гиллес и озадачил меня еще больше, попросив помочь ему в поиске комнаты для проживания.

– Уж не собираешься ли ты на время учебы разместиться в меблированных апартаментах?

– Ну да, – с улыбкой ответил он. – А куда еще девушек водить?

Такое откровенное признание настолько меня обескуражило, что я согласился сопровождать его. Подходящую комнату мы нашли довольно скоро и сняли мансарду у одного закройщика. В выходные дни мы были в основном свободны от службы, и в дальнейшем Гиллес старался проводить их в этих апартаментах. Он был единственным солдатом из числа тех, кто проходил обучение в училище, который мог позволить себе подобную роскошь, что подняло его авторитет на невероятную высоту.

Следующие восемь или десять, не помню точно, недель мы прожили, словно в монастыре. Выходцы из Южной Германии и Австрии в первое время никак не могли привыкнуть к царившему в училище прусскому духу и даже от этого робели. Но скоро они заметили, что за внешней суровостью и строгостью в вопросах соблюдения дисциплины скрывалось самое, что ни на есть, благородное ядро, то на чем держится армия. Воплощением сказанного являлся начальник инспекции майор фон Ботхмер, которого направили на эту должность вопреки его желанию из-за того, что остальные четыре брата майора погибли на войне.

– У нас есть только одна привилегия, – любил говаривать он. – Спать и есть последними, а идти вперед и погибать смертью храбрых первыми.

Он обладал неповторимой способностью распознавать и ставить на место людей. В частности, когда один из преподавателей, некий обер-лейтенант, допустил в своей лекции не подкрепленный вещественными доказательствами тезис, майор фон Ботхмер сказал нам:

– Он сделал это специально, чтобы проверить, заметите ли вы это! А вы что, не заметили? В следующий раз будьте внимательнее.

Между тем американцы высадились в Алжире, и Роммелю пришлось отойти. На это фон Ботхмер заметил:

– Они переняли нашу тактику боя, которой их научил Роммель.

От занятий по национал-социализму у всех начинались судороги. Майор же их просто не переносил. Как-то раз, когда мы разговорились по вопросам этикета, он заявил:

– Господа! Что касается офицерской чести, то мы будем соблюдать ее в любом случае.

Было много интересного, того, от чего мы получали настоящее удовольствие, порой случалось и смешное. Но вот искренности в этой жизнерадостности было мало. Большинству приходилось много корпеть над книжками. Гиллес, например, сидел за своими конспектами до часу ночи. Обучение на местности проводилось в виде игры, а вот на плацу нас гоняли по всей строгости. Мы занимались строевой подготовкой, чтобы выработать командный голос. Учебный день начинался в 6:00 и заканчивался в 19:00. Затем до 22:00 можно было посидеть в буфете за кружечкой светлого пива. По воскресеньям разрешалось съездить на прогулку в Берлин. Как-то раз мы сдали кровь и нам выдали красного вина, которое, естественно, было сразу выпито.

Основным предметом была тактика, которую нам преподавали как в виде лекций в аудитории, так и в форме практических занятий на местности. Кроме того, давался целый ряд других предметов по вопросам внутренней службы, администрирования, финансов, чести, этики и права. И по всем ним каждый должен был подготовить доклад, основываясь на своем житейском или служебном опыте. Два раза в неделю проводился кросс до находившейся недалеко олимпийской деревни, где в спортзале осуществлялась тренировка на спортивных снарядах. Раз в неделю майор выступал с лекциями по международному положению, а два раза в месяц тщедушный оберштабсарцт[145] проводил занятия по медицине. Все эти занятия были необходимыми и давали нужный офицеру объем знаний. Вот только о моральной составляющей войны, которой Клаузевиц придавал большое значение, лекций не проводилось.

Мы изучали практические и технические вопросы ведения войны. Весь процесс обучения был пропитан прусским духом, и что касается дисциплины, то учителя здесь были великолепными. Для обучения в школе собрались солдаты со всех фронтов, прошедшие предварительный отбор. Половина из них имела полное среднее образование, а десятая часть ранее училась в университетах и институтах. Но, несмотря на это, «национальный дух» привить им так и не удалось. «Национал-социалистское воспитание» сводилось к зачитыванию цитат из выступлений «вождей». Монархические взгляды, которые наверняка были живы у офицеров старшего возраста, вслух высказывать никто не отваживался. Религия умерла, наука безмолвствовала, а генералитет рядился в одобренные партийно-государственным руководством одежды. Поэтому у меня часто в голове возникал вопрос: может быть, и эти понятия о солдатской чести, о которых нам здесь толковали, мертвы?

Среди обучавшихся в училище нашлось несколько человек, с которыми подобные вопросы можно было обсуждать открыто. Один из таких слушателей как-то раз сказал:

– Гитлер, возможно, захочет выступить перед нами во дворце спорта. Давайте возьмем тогда с собой наши пистолеты, и по заранее условленному сигналу каждый выпустит в него всю обойму. Нас 10 человек, и всего будет 80 выстрелов. Живым ему тогда не уйти.

После такого заявления все почувствовали себя очень неловко и стали задавать себе одни и те же вопросы: «Разве такое разрешено? Разве это не убийство? А как же наша присяга?» И самый горький вопрос: «А к чему это приведет? Каков будет результат?» И никто не смог ответить на них. Вот в чем была наша слабость. Вот что определило дальнейший кризис.

Незадолго до рождественских праздников всех нас в количестве 400 человек построили на плацу. 50 слушателей завалили экзамены, и на следующий день им предстояло отбыть в войска для дальнейшего прохождения службы в прежнем качестве. Остальных же ожидало нечто иное. Начальник училища, выслушав рапорт, заявил:

– Данной мне властью я присваиваю вам звание лейтенанта. Разойдись! Всем поздравить друг друга!

Совсем в прусском стиле. Мы пожали друг другу руки и разъехались в отпуск.

После праздников мы с Гиллесом вновь встретились в Брюнне. В офицерском казино нас представили полковнику уже в новом качестве. Столы ломились от яств. И все бы хорошо, только вот офицеры старше по возрасту смотрели на нас критическим взором. За те три дня, проведенные в этом городе, нам ясно дали понять, что мы из себя еще ничего не представляем. Возможно, это было связано с их опасениями, что двоих из них могут отправить на фронт, если нас оставят в Брюнне.

Между тем шел отсчет последних недель битвы за Сталинград. Мы не слышали по радио выступление Гитлера, зато прослушали речь Геринга во дворце спорта, который заверил, что привел в полную готовность всех служащих люфтваффе. После этих слов Геринг сделал паузу, видимо ожидая аплодисментов, но так и не дождался. В воздухе повисла гнетущая тишина.

На третий вечер пришла телефонограмма о том, что нас направляют в такую-то дивизию в Сталинград. Я напился, а Гиллес поехал к родителям. Когда стало известно о нашем назначении, отношение к нам в офицерском казино кардинально переменилось. Все вокруг стали говорить о страшных событиях, которые нам предстояло пережить, и мы вдруг стали героями. Полковник даже послал нам бутылку вина.

Около 12 часов я, пошатываясь от совершенных возлияний, попытался открыть дверь нашей комнаты, но ошибся и неожиданно увидел перед собой старого знакомого. За столом, вытянув вперед негнущуюся ногу, сидел обер-лейтенант Цанглер, мой бывший командир роты, с которым мы вместе начинали поход против России. В руке он держал почти полный стакан шнапса, а на столе стояла бутылка.

Цанглер тоже сразу же узнал меня и, уставившись на мои новенькие погоны, протяжно произнес:

– Вы?

Я извинился за непрошеное вторжение. Он встал, доковылял до двери, закрыл ее и пожал мне руку. Усадив меня на стул, налил до краев стакан со шнапсом и протянул его мне. В глаза бросилось его одутловатое лицо с всклокоченными волосами, и я, выпив залпом стакан, сказал:

– Меня завтра направляют в Сталинград.

– Я калека, – начал Цанглер, усаживаясь на край кровати. – Вот моя искусственная нога. Бог мой! Вы же помните, каким крепким парнем я был?

Перед моим мысленным взором возникла картина, как он зимой в Польше в 20-градусный мороз в течение 45 минут без шинели и перчаток вертелся на одном месте в центре манежа, следя за лошадьми и отдавая нам команды.

– Давайте выпьем, – предложил он. – Знали бы вы, что мне здесь приходится переживать.

Мы снова выпили, и Цанглер с горечью в голосе продолжил:

– Тут много кадровых офицеров, которые ни разу не были на передовой. Они подозрительно встречают каждого новенького, нет ли у того в мыслях подвинуть их. Но стоит новенькому получить назначение на фронт, как они облегченно вздыхают, а бедолага сразу же становится отличным парнем. Ох уж эти…

Цанглер выругался так крепко, что привести здесь его слова не представляется возможным.

– А на груди у них красуются великолепные знаки отличия, – поддержал я бывшего ротного.

– Знаете, среди них есть такие пройдохи! Пошли их голыми прогуляться из Брюнна до Вены, они и в этом случае умудрятся вернуться с орденом на груди.

Я попытался отвлечь его от мрачных мыслей и стал расспрашивать о наших с ним старых знакомых. Но желчь настолько переполняла Цанглера, что он снова начал:

– В Ольмюце стоят летчики и уже шесть недель ждут бензина. Им же надо где-то спустить свои денежки. Не на фронте же! Бензина нет! Ни за что не поверю! Как такое может быть? А вы, дружище, что по этому поводу думаете? Там люди под пулями становятся калеками, а здесь некоторые сидят, и ничем их отсюда не сдвинешь. Целая воздушная армия! И ни одного самолета в воздухе!

Я распрощался с ним и пошел в комнату к Гиллесу. Тот сидел за столом и насвистывал какой-то шлягер.

– А вот и ты, все уже готово, – заметив меня, проговорил Гиллес и протянул мне проездные билеты.

Я бросил взгляд на них и увидел, что пунктом прибытия значится вокзал Монпелье.

– Что за дурацкие шутки! – разозлился я.

Он вскочил из-за стола и, схватив меня за руки, расцеловал в обе щеки:

– Наша дивизия находится в Южной Франции! Произошла ошибка! Смекаешь? Мы не едем в Сталинград!