Оглавление

КНИГА 1. ПОД ШВЕДСКИМ ЗНАМЕНЕМ

I.

На краю опустевшего осеннего поля недалеко от небольшого городка Лютцен остановился всадник. Он пристально вглядывался в ту сторону, где, как ему сказали, проходила военная дорога, ведущая в Лейпциг. Все в нем выражало решимость и уверенность в себе, как и подобает рыцарю, который готов вступить бой. Его стройную, элегантную фигуру от головы до колен покрывали черные добротные доспехи, и конь под ним был того же черного цвета. Только его лицо было открыто — утонченное, несколько бледное, со слегка изогнутым носом, темно-русыми усами и клинообразной бородой; на нем особенно выделялись глаза, какие природа редко дарит человеку — своеобразно горящие и, казалось, способные проникать внутрь. Но даже эти ястребиные глаза были бессильны перед густым белым ноябрьским туманом, окутавшим все пространство, простиравшееся перед ним, и всадник, как бы он ни старался, не мог увидеть ни единого камня на дорогe, которая должна была находиться где-то поблизости от него, на расстоянии не более двухсот локтей.

— Проклятье! — раздраженно проговорил, наконец, рыцарь. — Это место словно заколдовано. Ничего не слышно, ничего не видно. И Штарршедель тоже не вернулся! Проедем ещe немного вперед!

Стоявший рядом с ним длинный костлявый человек в одежде не то крестьянина, не то священнослужителя испуганно произнес:

— Ради Бога, милостивый господин! Не делайте этого! Об этом нельзя даже думать пока еще так темно. Вы слышите бой башенных часов Лютцена? Они пробили восемь раз. Но прислушайтесь внимательно! Звук слышен очень отчетливо. Значит мы находимся совсем близко к городу, а он полон фридландцев (1). Боже упаси, если они выскочат нам навстречу. Кто знает, вдруг они смогут отрезать вас от ваших людей!

Он указал на группу всадников, которые остановились всего в тридцати шагах позади, но в тумане их едва было видно. На лице рыцаря промелькнула улыбка.

— Ну, я думаю, что мы с моими людьми вполне можем надеяться на ноги наших лошадей, — весело ответил он. — А вот ты, дьяк, оказался бы тогда в незавидном положении, несмотря на твои длинные ходули.

— О, господин, — ответил долговязый серьезно и почтительно, — о себе я не забочусь. Я скажу словами Иакова: «коротким и недобрым было время моей жизни», и словами Соломона: «все есть суета». Все, что я видел в этом мире, господин, — продолжал он, мрачнея лицом, — это только горе, несправедливость, страдания и непосильный крест! Поэтому в любое время, когда вы, господин, позовете меня, я приду на ваш зов; в любое время! И может ли старый школьный учитель из Мойхена желать в этом мире лучшей и более почетной участи, чем встретить смерть, служа герцогу Бернхарду Веймарскому?

Всадник изумленно взглянул на него.

— Откуда ты знаешь, кто я?

— Прошлой ночью один из воинов Зеленой Бригады (1a), который останавливался в моем доме, показал мне всех важных господ, сопровождавших короля. Я видел вас только издалека, господин, но сразу узнал по вашей черной броне и красному плюмажу на шлеме.

— Нет ничего плохого в том, что ты меня узнал, — спокойно ответил герцог. — Но скажи мне, старик, что это за запах? Пахнет так, как будто где-то пожар.

Дьяк повернул свою голову в ту сторону, где в тумане скрывался город, и принюхался.

— Вы правы, Ваша Светлость, — сказал он, — это пожар и не маленький. Этого следовало ожидать. Везде, где появляется Валленштейн, этот кровожадный пес, за ним всегда следуют убийство и огонь!

Герцог уже открыл рот, чтобы ответить, но тут недалеко от него слабыми красными точками в тумане сверкнули огненные вспышки выстрелов из мушкетов, и звук от них прозвучал так, как будто кто-то ударил ладонью по туго натянутой коже. В то же самое время навстречу герцогу из тумана помчались четыре коня. Один из них был без седока и скакал в стороне, на остальных трех можно было распознать шведов.

— Уезжайте, Ваша Светлость, — прокричал ротмистр (2) Штарршедель. — Там позади полно мушкетеров, они прострелили голову моему оруженосцу!

Герцог повернул своего коня.

«Первый убитый сегодня! За ним последуют еще многие», — подумал он, а вслух громко спросил:

— Только мушкетеры? Нет конников?

— Я не видел ни одного.

— Тогда мы можем не торопиться. Они едва ли будут преследовать нас в этом тумане. Поедем не быстрее, чем человек может бежать! Если понадобится, мы посадим тебя на нашу лошадь, дьяк. А теперь рассказывайте, Штарршедель, что вам удалось узнать?

— Ваша Светлость, они устанавливают батареи за дорогой. Там может быть десять или двенадцать тяжелых пушек, а мушкетеры копают рвы слева и справа, чтобы защитить их.

— А! — воскликнул герцог, и на его лице промелькнула довольная усмешка. — Нам на самом деле удалось связать его, старого волка! Наконец-то он готов сражаться.

Ротмистр продолжал докладывать на своем жестком немецком:

— Мне также показалось, что Лютцен горит. Было не так много видно, но ясно чувствовался запах дыма, и я слышал треск горящего дерева.

Лицо герцога помрачнело.

— Это кажется мне правдоподобным, — сказал он. — Фридлaндер подожжет город. Когда начнется сражение, огонь прикроет его с правого фланга.

— Конечно, какое дело заклятому негодяю до гнезда еретиков? — мрачно проворчал швед.

— Лучше скажите, какое дело чеху до немецкого города! Еретики или нет — тьфу — Валленштейну на это наплевать! Он сам даже не верит в Бога, не говоря уже о каком-либо учении своей церкви.

— Господин Веймарский Герцог! — к всадникам из тумана долетел пронзительный крик. — Господин Веймарский Герцог!

— Я здесь! — отозвался герцог. — Кто меня зовет?

Из белой пелены тумана выскочил молодой всадник. Это был восемнадцатилетний сын нюрнбергского патриция Август фон Лейбельфинг, который покинул свой родной город и последовал за королем Швеции. Уже почти год молодой патриций носил сине-желтую униформу приближенного короля. Юноша запыхался от быстрой езды, и его круглые щеки раскраснелись.

— Его Величество разыскивает Вашу Светлость, — сказал он, вздохнув с облегчением. — Гонцы были разосланы во все стороны. Его Величество получил очень важные сведения; сражение непременно состоится.

— Прекрасно. Мы тотчас же едем, — ответил герцог и подстегнул своего коня, но паж остановил его, ухватившись рукой за поводья.

— Ваша милость, — умоляюще произнес он, — не откажите мне в небольшой просьбе.

— Чего ты хочешь? — удивленно спросил Бернхард. Он с изумлением увидел, что юноша дрожал всем телом и на его глазах блестели слезы.

— Ваша Княжеская Милость, убедите короля надеть доспехи. Он отказывается от них, надевает только лосиную куртку, не слушает ничьих советов. Если бы королева была здесь, он бы ее послушал! Но, может быть, он прислушается к вашему совету. Если несчастье постигнет его… — паж остановился и дрожащей рукой вытер с лица слезы, которые тяжелыми каплями теперь струились из его глаз. С усилием подавив рыдания, он с трудом произнес, — Их Величество ведет себя так странно, ах, так странно!

Герцог посмотрел на него и кивнул. Да, поведение короля в последнее время ему тоже показалось странным. Король очень изменился по сравнению с тем, каким он был всего лишь несколько месяцев назад. Его умение владеть собой в любых обстоятельствах, его превосходное чувство юмора, казалось, покинули его совсем. Даже его, Веймарского герцога, которого король особенно выделял среди немецких князей, он встретил холодно и недружелюбно, когда он, вернувшись из триумфального похода в южную Германию, соединил свои войска с королевской армией под Арнштадтом. Бернхард чувствовал себя так, как будто король завидовал его свежим лаврам, завоеванным в сражениях с имперскими генералами. Правда, щедрый король с тех пор изо всех сил старался заставить герцога забыть об оскорблении, но Бернхард стал все чаще замечать, что Густав Адольф теряет над собой контроль и приходит в ярость по самому незначительному поводу, позволяет себе такие грубые выражения, которые раньше никогда не слетали с его губ. Однако, с момента его вступления в Наумбург раздражительность и приступы гнева внезапно покинули короля и уступили место глубокой печали. Когда в старом епископском городе протестанты стояли перед ним на коленях, целуя его руки, край его мантии, его сапоги, он сказал своему придворному проповеднику Фабрицию: «Эти люди чтут меня, как бога. Боюсь, что небеса скоро откроют им, что я всего лишь простой смертный». С тех пор предчувствие смерти не покидало короля. Он почти всегда молчал и был погружен в свои мысли, и иногда казалось, что его дух витает уже где-то в другом мире. Со своими приближенными он теперь все больше говорил о смерти и о надежде на вечную жизнь или о том, что случится, если внезапная смерть настигнет его.

Герцог, раздумывая над всем этим, на какое-то время забыл о стоящем рядом с ним паже и теперь с испугом очнулся от своих мыслей, когда юноша еще раз робко спросил:

— Так вы, Ваша Светлость, соизволите поговорить с королем?

— Разумеется. Где Его Величество сейчас?

— Он хотел снова принять Святое Причастие в церкви Мойхена. Мы должны проводить вас туда.

— О, Боже! — воскликнул дьяк, который длинными шагами пытался следовать за всадниками. — Кто будет играть на органе, если меня там не будет?

Герцог рассмеялся.

— Да, нам надо поторопиться! Без тебя там никак не обойтись! — весело крикнул он. — Посади его на коня позади себя, Лейбельфинг! Тебя и этого доходягу он уж точно выдержит.

Герцог подстегнул своего коня, и вскоре группа всадников, минуя полевую стражу и дозорные заставы, добралась до шведского лагеря. Его палатки и ряды обозов образовывали широкую арку в форме полумесяца вокруг большой крестьянской деревни Мойхен. Солдаты также расположились на ночлег на улицах и в садах, в домах и сараях. Герцог Бернхард провел ночь вместе с королем в королевской карете, стоящей под открытым небом, а на рассвете, не в силах сдержать свою нетерпеливую жажду действий, он уехал на встречу со своими войсками. К этому времени полки уже были выведены из деревни и из лагеря в поле для боевого построения, которое король определил накануне вечером на случай, если фридландцы больше не будут уклоняться от боя и сражение состоится. Только что мимо Бернхарда прошли ливонские всадники, которые должны были сражаться сегодня под его командованием. Воины приветствовали герцога громкими восторженными криками, и он в свою очередь отвечал им, дружески кивая головой.

— Фридлaндер за городом выстраивает свою армаду. Они вкапывают орудия и ждут, когда мы на них нападем, — прокричал герцог проезжающему мимо князю фон Анхальту.

— Ваша Светлость подтверждает то, что король узнал четверть часа тому назад, — ответил фон Анхальт. — Он только ждет, когда рассеется туман.

После этого он торопливо добавил:

— Король был очень расстроен вашим долгим отсутствием, потому что он хотел поговорить с вами. Сейчас он вернулся в церковь. Постарайтесь застать его там. Я должен ехать дальше! До свидания, господин кузен из Веймара, до встречи на поле боя, когда загрохочут картауны (3)! Хотя, подождите. Я должен сказать вам еще кое-что.

Фон Анхальт подъехал близко к Бернхарду и произнес так тихо, как ему только позволяла его громогласная глотка:

— Знаете ли вы, Ваша Светлость, что сегодня в Вайссенфельс прибывает королева?

— Нет, — ответил герцог, удивившись, что в этот напряженный момент фон Анхальт сообщил ему такую незначительную новость.

— Она приедет не одна, но с придворными дамами и фрейлинами, — продолжал князь с лукавой улыбкой. — С нею также приедет одна особа, особа из Веймара, которую, как мне кажется, вы хорошо знали и вряд ли забыли.

Кровь бросилась к лицу герцога.

— Гундел? — спросил он вполголоса, невероятно удивленный.

— Кунегунде фон Анхальт, моя маленькая кузина и сестра вашей невестки! Я вижу, вы все еще думаете о ней.

«Как она попала к королеве? Зачем она едет в Вайсенфельс?» — хотел спросить Бернхард, но фон Анхальт дружески похлопал его по плечу и с задорным раскатистым смехом ускакал прочь.

На несколько мгновений герцогу показалось, что толпа снующих вокруг него кавалеристов исчезла. Перед его глазами возник образ девушки с роскошными золотыми волосами, обрамляющими нежное лицо с задорно сверкающими темными глазами и алыми губами, которые выделялись на фоне нежного загара, как распустившийся цветок дикого мака. Прошло четыре года с тех пор, как эти губы целовали его, а эти глаза плакали горячими слезами из-за него, ибо тогда он уезжал в Нидерланды, чтобы воевать с врагами своей веры. Когда Кунегунде обхватила его за шею, страдая от нестерпимой боли предстоящей разлуки, Бернхард торжественно поклялся ей: «Если я вернусь, только ты будешь моей женой, и я никогда не стану просить руки никакой другой!» Но день, когда он сможет вернуться домой, был еще очень далек. В конце концов, что толку в том, если он вернется домой с пустыми руками? Тот небольшой участок земли, который он и его братья унаследовали от своего отца, умершего молодым, едва мог прокормить семью старшего. Страна была опустошена и разорена валлонами (4) и хорватами. Бедные, измученные войной крестьяне сами едва могли сводить концы с концами, как они могли платить арендную плату и содержать в добавок второй княжеский двор? Только в том случае, если ему удастся завоевать для себя землю и приобрести людей, работающих на этой земле, только тогда он, не перворожденный князь, сможет привести в свой дом жену, у которой нет большого приданого. Правда, могущественный король Швеции, которому он теперь служил, уже дважды обещал дать ему в лен (5) княжество — одно из тех, которые они завоюют. Именно так император сделал Валленштейна Мекленбургским герцогом. Возможно, сегодняшняя кровавая битва решит, сможет ли король исполнить свое обещание. У Бернхарда уже не было в этом такой уверенности, как год назад, так как в последнее время дела для шведского оружия оставляли желать лучшего.

Пока эти мысли проносились в голове герцога, его конь доскакал до деревни. На другой стороне пруда перед низкой церковной стеной он увидел оседланных боевых коней генералитета, в том числе и королевского скакуна с пурпурной попоной. Бернхард быстро соскочил с коня, бросил вожжи пажу Лейбельфингу и направился к церкви по узкой тропинке между крестами и надгробными плитами.

В маленькой комнате, в которую он вошел, царил полумрак, поскольку гораздо больше света исходило от свечей, горящих на алтаре, чем поступало снаружи через высокие, узкие окна. За органом сидел вахмистр (6) Синего Полка (7), который когда-то был пономарем в финской деревне и пел в церковном хоре, и играл как мог. Перед ступенями, ведущими к алтарю, возвышалась могучая фигура короля; рядом с ним Бернхард узнал большую голову шведского графа Нильса Браге и простые, благородные лица двух немецких оберстов (8) Эберштейна и Герсдорфа, а сбоку от них бледное, изможденное лицо герцога фон Лауэнбурга с непрерывно мигающими глазами. Он не успел разглядеть, кто были остальные, ибо когда он входил, ржавые петли двери пронзительно заскрипели, король обернулся и жестом, одновременно дружелюбным и повелевающим, поманил его к себе. Сразу же перед герцогом образовался узкий проход. Бернхард торопливо прошел вперед, опустился на колени на твердый каменный пол церкви рядом с Его Величеством и вместе с ним получил святое причастие.

Когда служба закончилось и замолкла последняя нота хорала, король произнес громким голосом, обращаясь к присутствующим:

— Я прошу вас, господа, выйти. Я хочу поговорить наедине с Его Светлостью, герцогом Веймарским.

Собравшиеся немедленно подчинились, хотя лица некоторых из шведских военачальников выражали определенное недовольство, поскольку они завидовали немецкому герцогу в великой милости, оказанной ему королем. Прямолинейный оберст Штальханский, уходя, проворчал:

— Черт возьми! Веймарский молокосос был и остается любимцем короля! Разве у Его Величества нет никого другого? — Боже праведный! — Никого другого, достойного его доверия?

Но его слова не нашли поддержки у оберста Стенбока, идущего рядом с ним, который коротко и ясно ответил:

— Попридержи свой язык, приятель, и остынь! Веймарец — настоящий воин. Если король возвысит его над такими двумя старыми ослами, как мы с тобой, это будет правильно. За свои двадцать восемь лет он уже достиг большего, чем некоторые за пятьдесят.

С этими словами Стенбок взял под руку своего мрачного товарища и вытащил его за дверь.

Острый слух герцога не пропустил разговор, но король, по-видимому, ничего не заметил. Даже когда церковь уже давно опустела и король остался наедине с герцогом, он все равно стоял в глубоких раздумьях и молчал, так что казалось, будто он забыл о присутствии Бернхарда. Внезапно он поднял голову, словно пробудившись от сна, и решительно посмотрел герцогу в лицо.

— Герцог Бернхард, — сказал он, — недавно в Арнштадте я был очень суров с вами, потому что думал, что вы действовали своевольно и в ущерб моим интересам. Это было ложное впечатление, и теперь я вижу, что в данном случае вы были мудрее меня. Я был неправ, когда ругал вас, и я от всего сердца прошу вас простить меня за это. Ибо кто знает, как долго я еще буду с вами, и как скоро Господь, Бог наш, воззовет ко мне: «Дай отчет о земных делах твоих, ибо ты больше не можешь творить дела земные».

В первую минуту пораженный герцог не мог выговорить ни слова. Глубокий смысл, заключенный в этих словах короля, потряс его до глубины души. Но потом он обеими руками порывисто взял правую руку короля, которую тот протянул ему, и воскликнул:

— Не продолжайте, Господин! Отцу не подобает просить прощения у сына. В своем сердце я всегда преклонялся перед вами как сын перед своим отцом несмотря на то, что вы всего на десять лет старше меня. И если я когда-либо сердился на вас, то видит Бог, я никогда не держал зла долгое время, и я не знаю ни одного человека, к которому я испытывал бы такое глубокое уважение, как к вам.

Король положил левую руку на плечо герцога и посмотрел на него еще благосклоннее, чем раньше.

— Благодарю вас, герцог Бернхард, — сказал он. — Я вижу, что не ошибся в вас. Вы оправдали мои ожидания. Я хочу дать вам лучшую награду, чем просто слова. Вюрцбург и Бамберг теперь в наших руках. Я даю их вам в лен, вам и вашим потомкам, как герцогство Франконское.

Герцог наклонился к руке короля и поцеловал ее. Он был так удивлен и тронут, что поначалу не смог найти слов благодарности.

— Разумеется, при условии, что я останусь в живых, — добавил король серьезно. — Но иногда мне кажется, что мой час почти настал.

— Господин! — воскликнул Бернхард, — Это не случится с вами! Этого не может быть в Божьем плане! Вы сражаетесь в войне в его защиту.

— Кто знает план Бога? И кто из людей нужен Всевышнему? Мы всего лишь пыль под его ногами. Если пуля попадет в меня, Бог поставит на мое место другого, кто будет сражаться за него, например, вас!

— Нет, Господин, Бог этого не захочет! Вы незаменимы. Умоляю вас, пощадите себя и держись подальше от опасности.

Густав Адольф улыбнулся.

— Вы знаете, что иногда это невозможно.

— Тогда хотя бы наденьте прочную броню!

— Сегодня уже многие советовали мне это. Но я не могу следовать таким советам, даже если бы захотел. Шрам на моем плече опять беспокоит меня, и я думаю, что моя рана снова открылась от трения доспехами. Нет, я должен полагаться только на Господа, а не на земное оружие. Мои доспехи — это Бог, и час мой предначертан на небесах, на земле нельзя изменить его.

Сказав это, король открыл дверь церкви и вышел наружу, чтобы присоединиться к своим офицерам.

— Воины, — воскликнул он, — подойдите сюда и послушайте, что я вам скажу!

Когда все встали полукругом вокруг короля, он громко провозгласил:

— Туман рассеивается, и солнце проникает через облака. Скоро начнется битва. Каждый знает, что он должен делать, и все знают свое место. Но я добавлю к этому: если со мной по воле Божьей случится несчастье, то все должны повиноваться Веймарскому герцогу! Если он погибнет, граф Браге примет командование. Боже, возьми нас всех под свою защиту! А теперь, господа, по коням!

II

Господь всемогущий — наша твердая крепость,

И доспехи, и щит, и оружие… (9)

Нестройное громкое пение донеслось до ушей короля, когда он проезжал по деревенской улице. Полки были только что построены, и началось короткое богослужение, которое обычно проводили перед битвой прямо в поле.

Густав Адольф обнажил голову и придержал коня. Его звучный, сильный голос присоединился к хору солдат. Король вместе с ними спел до конца величественный лютеранский гимн. Когда полевой проповедник ближайшего полка читал сорок шестой псалом, король тихо повторял его слово в слово, а после «Отче наш» и благословения он запел лютеранское песнопение «Не страшись врага, дружок» (10).

О, не страшись врага, дружок,

Не бойся этой встречи.

Пусть враг силен, пусть враг хитер,

Ему царить не вечно.

Его победа над святыми

Лишь призрак скоротечный.

Густав Адольф пел его для своей армии каждый раз, когда сражение было неизбежно, а сегодня это имело для него особое значение. Он предчувствовал, что предстоящая битва должна быть необычайно трудной, ибо он знал, что армия Валленштейна сильнее его собственной. Если к тому же неистовый Паппенгейм, к которому императорский полководец обратился за помощью, вовремя прибудет на поле боя со своими конниками из Халле, шведская армия столкнется со значительно превосходящими их силами.

За время службы туман почти полностью растаял, и яркий солнечный свет залил широкое поле. Король пришпорил коня и в мгновение ока очутился перед строем немецких полков, которые должен был возглавить Бернхард. С величайшим изумлением герцог увидел, что Густав Адольф внезапно преобразился. Его голова больше не склонялась на грудь, как раньше, словно под тяжестью непомерных забот. Сейчас король гордо и с величайшим достоинством сидел в седле, и его глаза сияли.

— Друзья мои! — крикнул он. — Офицеры и солдаты, я призываю вас выполнить свой долг с честью! Сегодня вы будете сражаться не только под моей командой, но и рядом со мной. Я вместе с вами приношу мою кровь и мою жизнь на поле брани, чтобы служить вам примером доблести и чести. Следуйте за мной, и я верю, что с Божьей помощью вы одержите в этой битве победу, которая будет благословением для вас и ваших потомков. Не здесь ли решается вопрос вашей свободы и вашей жизни? Будете ли вы сражаться, как подобает честным немецким воинам?

— Да, да! — кричали в ответ солдаты. — Обещаем, обещаем!

Король поднял руку, приветствуя воинов, а затем отправился к шведам. Через несколько минут Бернхард получил приказ продвигаться вперед. Вся шведская армия пришла в движение. Она медленно продвигалась по ровному полю в сторону армии Валленштейна, которая ожидала атаку за военной дорогой в поспешно сооруженных укреплениях. Вскоре герцог увидел пушки, установленные перед тремя ветряными мельницами; за ними стоял огромный четырехугольник пехоты и в стороне перед пушками — кирасиры (11) графа Пикколомини. Словно вылитые из бронзы, черные всадники сидели на своих сильных конях. Никто не двигался, не сверкали выстрелы; в напряженной, жуткой тишине словно огромная грозовая туча перед бурей стояла императорская армия и ждала приближения шведов. Две армии были еще примерно в трехстах шагах друг от друга, когда из правого крыла, где находился король, раздался громкий голос трубы. Тут же сигнал подхватили трубачи всех полков. Это был заранее условленный знак для атаки. Сразу загрохотали пушки, которые толкали перед собой пехотинцы, и с их глухим ревом смешались пронзительный, резкий треск фальконетов (12) и громкие крики:

— Бог с нами!

Как приглушенный вой, в ответ донеслось:

— Пресвятая Мария! — и еще раз, — Пресвятая Мария!

Затем послышались громкие команды, пушки открыли свои железные глотки, и смертоносный град картечи помчался навстречу приближающимся всадникам.

Кавалеристы герцога Бернхарда громко закричали, но не от страха или ужаса, а для того, чтобы посмеяться над врагом, так как почти все пули пролетели над их головами.

Но тут ворвались императорские кирасиры, и две стены кавалеристов набросились друг на друга со страшной силой. Вновь и вновь люди и кони сталкивались, падали и катались по земле в беспорядочном клубке; клинок стучал о клинок, трещали выстрелы, дикое фырканье и ржание лошадей смешалось с криками и стонами, земля дрожала под тысячью лошадиных копыт. Кавалерийский бой продолжался уже полчаса, не принося победы ни одной стороне. Пока войска, задыхаясь, сражались друг с другом, солнце вдруг снова исчезло, и небо, которое было таким ярким всего лишь час назад, окрасилось в свинцовый серый цвет. Туман снова спустился на поле боя, его влажная белая пелена смешивалась с дымом орудий и испарениями от крови убитых людей и лошадей.

Герцог пока наблюдал бой со стороны, так как еще не наступило время для командующего участвовать в нем лично. Его храбрые немецкие и ливонские конники доблестно сражались и не нуждались в его поддержке; в долгой, упорной борьбе они все больше и больше теснили вражеские ряды. Императорские эскадроны, какими бы яростными они ни были, медленно отступали и в конце концов обратились в бегство.

С восторженным победным кличем конница герцога преследовала неприятеля, но они рано радовались. Беглецы свернули в сторону, и те, кто следовал за ними, вдруг оказались перед хорошо укрепленной батареей мощных орудий. И когда они загрохотали в этот раз, их железные пули тотчас выбили из седла почти пятьдесят всадников.

— Назад! — закричал отважный оберст фон Розен, который уже истекал кровью от нескольких ран, но все равно сидел в седле прямо и твердо. Он вовремя увидел окопы и заостренные палисады перед пушками и понял, что одна только кавалерия никогда не сможет взять эту батарею.

Кавалеристы повернули назад, а оберст поскакал навстречу герцогу, чтобы сообщить ему о преграде.

Бернхард тут же отдал приказ наступать пехоте своего левого фланга и штурмом взять батарею. Но теперь, когда порывы ветра то тут, то там снова рассекали туман, он увидел, что ряды вражеской пехоты тоже двигаются им навстречу, чтобы укрывшись в окопе, вырытом перед батареей, защитить пушки. Офицер на высоком поджаром белом коне командовал ими, указывая своим мечом нужное направление. Оберст Герсдорф, только что остановившийся возле Бернхарда, готов был поклясться, что это был сам Фридландский герцог.

— Я знаю Валленштейна и узнал бы его, даже если бы он был в двух тысячах шагов от меня. Посмотрите на княжескую осанку, красный плащ и красные перья на его шляпе! Никто больше не носит их! И я знаю коня, на котором он сидит. Он похож на старую клячу, но в нем сидит дьявол.

Кивком головы Герсдорф подозвал к себе двух своих мушкетеров, которых герцог знал как снайперов, достал что-то из своего кармана и передал это каждому из них.

— Пули из наследного серебра (13), Ваша Светлость, — сказал он. — Я всегда ношу такое с собой. Обычные пули не поражают того, кто заговорен проклятым искусством Пассау (14). А Фридлaндер заговорен, я это точно знаю.

Бернхард согласно кивнул, поскольку он тоже верил в то, что грозный военачальник пользовался дьявольским искусством. Но он ничего не сказал в ответ. В этот момент прискакал королевский ординарец, молодой офицер из Смоландского конного отряда.

— Король отбросил вражескую кавалерию на правом фланге. Он приказывает всей пехоте атаковать батареи, — сообщил он.

— Скажите Его Величеству: Я уже дал такой приказ. Вместе с пехотой в этом задействованы и мои пушки. Как дела у короля?

— Хорошо, хорошо! — крикнул шведский ротмистр и умчался прочь.

Через две минуты пехота Бернхарда пересекла дорогу и, переполненная яростью и желанием сражаться, бросились на вражескую пехоту. Однако, несмотря на всю их храбрость, им не удалось оттеснить назад имперцев ни на шаг. Фузилёры (15) Коллоредошского полка были опытными воинами и их было намного больше. Хотя многие из них были убиты, их место в образовавашейся бреши сразу же занимали другие. Даже когда сам герцог повел вторую атаку, его войска не могли прорвать железное кольцо. Когда часы на башне горящего Лютцена пробили полдень, герцог приказал остановить наступление и сам отвел свои войска назад. Вражеские войска не преследовали их, так как они сами были ужасно измотаны; вероятно, план Фридлaндера состоял в том, чтобы во время второго штурма главным образом еще больше обескровить армию неприятеля.

В результате между двумя армиями образовался разрыв почти такой же ширины, как и в начале битвы, и кроме нескольких выстрелов, которыми еще обменивались обе стороны, в битве наступил небольшой перерыв.

Бернхард появлялся то здесь, то там, приказывая, подбадривая, подзадоривая, и в ответ на его призывы и команды полки вновь воспряли духом. Герцог уже был готов во второй раз повести своих людей в атаку, когда его взгляд неожиданно наткнулся на то, от чего на несколько мгновений в его жилах застыла кровь.

Справа, где кавалерия и пехота перемешались в центре поля боя, из орудийного дыма вырвалась одинокая лошадь без седока. Она был вся покрыта кровью и мчалась, не разбирая дороги, между двумя армиями по изрытой и истерзанной земле. Потом она внезапно остановилась, издала пронзительный, душераздирающий предсмертный крик несколько раз подряд и рухнула на землю.

Бернхард наклонился вперед на своем скакуне и уставился на упавшее животное в неверии и ужасе. Неужели над ним подшутил злой дух? Разве это был не тот гнедой конь, который унес отважного короля на поле битвы? Что же случилось? Неужели произошло самое страшное? Неужели король убит?

Герцог все еще неподвижно сидел на своем коне, когда прискакал генерал граф Книппхаузен.