Кітаптан алынған дәйексөздер Ради чего стоит жить. Начала материалистической философииавтор Роберт Пфаллер
И если мы действительно однажды встретим жертв постмодернистской идеологии, которые, испытывая контрперенос, считают себя бесконечно слабыми и действуют как полные идиоты, то мы должны будем вспомнить о Дарио Фо. Если мы, например, встретим в университете студентов, которые хотят, чтобы все для них было предписано, потому что требование развивать собственные интересы и следовать им вызывает у них по причине их малообразованности замешательство, то мы должны будем с ласковой строгостью им сказать: «Не ковыряй в носу! Посмотри, что тебе дает университет!» Мы должны показать тем, кто по простоте души хочет себя ограничить, кого убедили в необходимости этого и кто находит в этом радость, что мы ждем от них большего, чем они сами ждут от себя, и что в своей сложности они будут для нас более ценными, чем в своей ложной простоте искусственного идиотизма.
Как и в индивидуальном психоанализе, на уровне общественного воображения необходимо предпринять попытку освобождения инфантильного, лишенного чувства юмора, деспотичного Сверх-Я от его одержимости, а также успокоить и умерить его с помощью зрелого, обладающего чувством юмора Сверх-Я. А значит, с помощью такой инстанции, которая в состоянии поставить вопросы, подобающие взрослым [37]. Сюда относится, например, вопрос о том, будет ли европейская стандартизованная, здоровая, безопасная и экономичная жизнь, которую так рьяно пытаются насадить при помощи нынешней политики, такой, что люди захотят ее прожить?
Вопросы эстетической чувственности — а также их замена вопросами здоровья, безопасности, правильности и т. д. — приобретают решающее политическое значение. Ведь речь идет о главных человеческих возможностях получения удовольствия; но они зависят от социабельности. Именно эта социабельность и разрушается в контексте неолиберальной политики приватизации. Эта политика уничтожила все, что могло служить общественной заповедью веселья или радостного трансгрессии, и изгнала это из общественной сферы с возгласом: «Если вы хотите это делать, делайте это дома!» Показное внимание к как будто бы слабым, к заботам и жалобам которых необходимо относиться серьезно, послужило лживым оправданием такой авторитарной политики. Петер Слотердайк был прав, когда утверждал, что догматический авторитет сегодня охотно ассоциируется со слабостью [35]. Любая жалоба и любое внимание к предполагаемой слабости служат в настоящее время поводом для разрушения социального стандарта.
Не надо ничего показывать другим, нужно просто быть чем-то. Поэтому на смену театральному блеску пришла горькая правда пластической хирургии. Больше не создается никаких новых неожиданных возможностей; только устраняются «несовершенства».
мы перешли от культуры прекрасного к культуре безупречного
В результате мы приходим к ситуации, когда материальность, которая служит интересам общества, более не гарантирована. Поэтому, согласно распространенному убеждению, все материальное должно быть частным. В результате государству (или наднациональным образованиям, вроде Европейского союза) передается миссия по защите одних индивидов от оскорблений со стороны других. Но это означает, что они не могут требовать или даже ожидать чего-то от общественного пространства. Общественность больше не может предложить им что-то позитивное, что они не могут позволить себе сами, — например, социальную защиту и медицинскую помощь, пенсии, инфраструктуру, доступ к образованию и т. д. Государство должно заботиться лишь о том, чтобы в публичном пространстве не случалось ничего, что не было бы знакомо индивиду по его частному пространству. Поэтому функция государства сделалась негативной: государство обязано устранять и запрещать все, что кажется оскорбительным развращенному постмодернистской идеологией нарциссу. Этим оно устраняет и ранее упомянутые позитивные качества. Вводимые государством ограничения на курение служат не для того, чтобы защитить индивидов от болезни, а, скорее, для того, чтобы избавиться от всеобщего медицинского страхования и сделать индивидов ответственными за свои болезни. Если они заболеют раком легких, то будут сами в этом виноваты, потому что курили дома, ведь в общественном пространстве больше никто не курит; то есть они сами должны оплачивать расходы на свое лечение. Призванное защищать граждан, государство само поспешно устраняет важнейшие материальные институты общественной солидарности.
Это привело к известному эффекту, который американский художественный критик Роберт Хьюз метко назвал «культурой жалоб» [30]. Славой Жижек проанализировал соответствующую структуру: возникла ситуация, в которой все получили новое право, но только это право — универсальное право человека не быть оскорбленным другим [31]. А самое большое оскорбление в постмодернистском обществе представляет, как было сказано, цивилизованность другого.
Она не призывает их измениться или идентифицировать себя с новым символическим мандатом (в духе «Ты записался добровольцем?»); скорее, она предлагает им оставаться теми, кто они есть, и считать появление любого нового символического мандата посягательством. Так, людей приглашают на телевидение не для того, чтобы они там обсуждали интересующие общество вопросы в качестве публичных людей или как граждан, а для того, чтобы они продемонстрировали свои личные причуды в качестве фриков, чтобы они выглядели идиотами (этим словом в Древней Греции обозначали людей, которые занимаются только личными делами).
Без одобрения со стороны общества люди, наверное, стыдились бы это делать. Только после того, как постмодернистская культура внушила им, что именно так они станут подлинными, освободятся от манипулирования и станут привлекательными, множество людей поддалось этому соблазну
При такой структуре общественной аффективной организации, если говорить политически, речь идет о негативной гегемонии [29]. Разворачивается процесс, противоположный классической, «позитивной» гегемонии, описанной Антонио Грамши. У него господствующий класс привлекал всех остальных на свою сторону, преподнося свои частные интересы как интересы всего общества (например, империализм, от которого выиграла только буржуазия, как национальный интерес). Сегодня все обстоит наоборот. Выгодоприобретателям современных преобразований удалось представить общие интересы общества как частные интересы господствующих классов (например, права человека, образование, цивилизованность и т. д. только как интересы белых, европейцев, мужчин, капиталистов). Так они сумели заставить все остальные классы самостоятельно, спонтанно и с чувством освобождения от гетерономии отречься от них и отказаться от завоеваний, приобретенных в общественной борьбе