Оглавление

СЛОВО МАСТЕРА

Дивный новый мир. Истории духа Коломны, кривой утки, инопланетной расы 456 и другие.

Перед вами не просто сборник рассказов: это витрина миров, родившихся на курсе «Конструктор мира». Обычно читатель встречает вселенную уже «в продакшене»: с выверенной логикой, прописанными законами, настроенным темпом и голосом.

А здесь тот редкий момент, когда мир ещё пробует интонацию и проверяет на прочность собственные правила. Когда у легенды появляются зубы, у города память, а у будущего цена.

«Дивный новый мир» — это 18 историй и 18 дверей. Откроете любую — и окажетесь в другом месте:

среди золотостарателей-авантюристов, где удача пахнет металлом и порохом, а рядом с людьми живёт щука-оборотень;

в научной фантастике, где нефть — уже не ресурс, а монстр, пожирающий платформы и тех, кто на них работает;

в классическом детективе, где шторм на Волге запирает убийцу и жертву в одном пространстве, и это, как водится, только начало;

в холодной Коломенской башне, где томится ведьма Марина Мнишек, чьё имя до сих пор звучит как заклинание;

в современном восточном сеттинге — новом прочтении древней синтоистской легенды, где ками не исчезли, просто мы перестали их слышать;

в фэнтези, где маленькие героини в уютных декорациях внезапно выходят на вопросы, традиционные для русской литературы: кто виноват и что с этим делать в магическом лесу;

И да, котики, конечно, тоже будут! Только скорее с полотен Босха: мурлычут убедительно, но вы не до конца уверены, что это к добру.

Этот сборник — жанровый калейдоскоп, но с общей нитью: каждая история держится на крепком каркасе мира. Здесь важны детали. Как устроены правила, чем платят за чудо, что считается нормой, а что табу. Поэтому читать можно по-разному: ради сюжета — или как экскурсию в мастерскую, где из концепта, мифа и одной фразы «а что, если…» вырастает живая проза.

Я, Лиза Лосева, мастер курса «Конструктор мира», представляю этот сборник как простое, но, надеюсь, убедительное подтверждение одной вещи: если мир собран честно, истории в нём начинают происходить сами.

Выберите дверь.

За ней начнётся дорога, которая поведёт вас «в Темнолесье, а то ещё дальше, или ещё подальше, в нехорошие места…». Те самые, из которых потом получаются лучшие читательские воспоминания.

Елизавета Воронцова.
СКАЗ О ВЕЩЕЙ СТАРИЦЕ

Повозка остановилась, скрипя колёсами на майской таёжной грязи. Густой воздух, пропитанный ароматами хвои и прошлогодней листвы, ударил в нос, едва братья выбрались из телеги. Владислав сошёл первым, расправляя затёкшие плечи. Его взгляд скользнул по заимке, оценивая убогое место.

— Ну и угол медвежий.

Он осмотрелся. Перед ним, за высоким забором, возвышался двухэтажный дом под тесовой крышей, видимо, главный. Другие постройки расходились по разные стороны от ограды и выглядели скромно. На безлюдном дворе у колодца валялось ведро, топор бесхозно лежал недалеко от поленницы, дома не топились, словно сейчас царила жара. А над всем хутором висела давящая тишина, подавляемая шумом от реки.

Владимир вылез из возка, не отрывая глаз от Итатки, мутной, недоброй, от которой веяло первобытным холодом. На другом берегу возвышалась стена черневой пихты, и глядя на эту адскую силу, он содрогнулся.

Из-за амбара к ним вышла женщина средних лет в тёмном платье. Окинула братьев с головы до ног и вмиг оценила качество сукна на кафтанах.

— К Евдокии Петровне? — спросила она негромко.

— Так точно. Братья Василевские. Из Мариинска направили, — отозвался Владислав.

— За мной ступайте, — сказала она, поворачиваясь к хозяйскому дому, и добавила: — Агафьей зовите.

Сени хозяйского сруба-крепости были прохладными, пропитавшимися смолой и мокрой шерстью от тулупов, которые висели на огромных крюках.

Агафья постучала в притвор горницы.

— Входи, — раздался приятный низкий голос.

Женщина толкнула дубовую дверь, пропуская братьев внутрь. Они вошли в просторное, залитое светом помещение. Запах здесь стоял другой: пахло книгами и сухой полынью.

Евдокия смотрела на тайгу через большое косящатое окно, оно, как рама, окружало статную фигуру в платье с белым кружевным воротником.

Агафья выглянула из-за широкого плеча Владимира, кашлянула, привлекая внимание.

— Братья Василевские. Из Мариинска, к вам.

Евдокия обернулась, взглянув на гостей. Она оставалась в тени, но можно было предположить, что женщине лет сорок. Русые волосы тугой косой обрамляли тонкие черты лица с высокими скулами и холодными глазами цвета аквамарина. Во всём её облике чувствовалась сила. Евдокия вдумчиво оценивала братьев цепким, деловым взглядом, отчего у Владимира сердце забилось быстрее.

Она обошла стол и села в кресло, сложив руки на столешнице.

— Ну, — произнесла хозяйка так, будто хотела знать, что за птицы и зачем ей нужны.

Сняв картуз, Владислав с поклоном шагнул вперёд.

— Василевские, братья Владислав и Владимир. В Мариинске сказали, что вы, Евдокия Петровна, можете помочь. Ищем пути к приискам.

— Шансов много, — отозвалась Евдокия, не сводя с них глаз. — А рук, которым можно доверить дело, мало. Вы кто такие? Из каких?

— Из Речицкого уезда Минской губернии, выросли под самой Речицей. Отец наш, Яков Федорович, потомственный дворянин, надворный советник, служил в уездном Присутствии, — доложил Владислав, сдавливая фуражку как газету. — Мы выпускники Петербургского горного института. Имеем билет на добычу золота.

— Учёные, значит, — произнесла Евдокия без особой радости. — А в тайге бывали? Хотя бы в вашей Беловежской пуще?

Владимир опередил брата.

— В пуще нет. Но место везде одно, нужно только прислушаться. — Он сделал едва заметную паузу. — Здесь оно будто встревожено.

В комнате на секунду воцарилась тишина, Владислав обернулся на брата, а Евдокия медленно откинулась на спинку кресла, изучая Владимира с новым интересом.

— Хорошо сказано, — согласилась она. — Мой батюшка говорил, тайгу поймёт тот, у кого слух чуткий. Только поёт она нынче недобро.

Она перевела взгляд на Владислава, возвращаясь к делу:

— Горный билет — бумага серьёзная. Остаться можете, мужики все с Григорием, мужем моим, в верховья ушли, — голос её дрогнул, — на промысел. Барак пустует. Кров и стол дам за работу по хозяйству. Вижу, руки у вас крепкие. Недели три испытания. Согласны?

— Согласны, — тут же ответил Владислав, склонившись. — Благодарим за доверие.

— Не за что благодарить, — сухо ответила Евдокия. — Доверие надо оправдать.

Она поднялась, завершая разговор.

— Идите, отдышитесь с дороги. Агафья баню вам истопит и барак покажет. Грязь отмоете. А завтра с утра поговорим. Есть тут одна задача, для людей чутких и образованных.

Василевские поклонились и, не задерживаясь, вышли на крыльцо. Владимир почувствовал холодок на спине, что-то не так с этим местом.

Баню топили в пристройке с кирпичной печью-каменкой, по-белому. Даже здесь чувствовалась твёрдая хозяйская рука. Парились братья молча, блаженно расслабляя затёкшие суставы. Позже они вышли на улицу, лучше рассмотреть место, куда их занесла судьба. Вечером заимка ещё больше подавляла и вводила в уныние.

Кое-где в избах потянулся дымок. Между постройками на перекладинах сушились тряпки: детские портки да бабья понёва, полотнища для юбок. Ни голосов, ни собачьего лая, только гул от реки да навязчивый писк какой-то птицы в ельнике за частоколом.

В этой глуши штампованный билет из столичного института, разрешавший братьям искать золото у Чулыма, казался пустой бумажкой против сурового мира.

— Райское местечко, — брезгливо бросил Владислав. — Как с литографий родных просторов.

У колодца стоял мужик, покуривал скрученную цигарку. Владимир подошёл ближе, поговорить:

— Василевский, — дружелюбно представился он.

Мужик медленно повернул изрезанное морщинами лицо, хотя и моложавое, выпуская струйку едкого дыма.

— Навезли новых, не по рангу тут чужие, — с недовольством высказался дядька.

— Мы здесь по делу, — сказал подошедший Владислав. — Евдокия Петровна поручила нам разобраться в одном деле.

Мужик визгливо засмеялся, будто ржавые пружины скрипнули на железной кровати.

— Она много чего поручить может. Только, как Гришка её ушёл в верховья, дух реки обиделся. Теперь, вот, мстит на заимке.

Утром Евдокия, закутанная в тёплый платок, ждала братьев в кабинете, на бледном лице легли тени под глазами.

— Отдохнули? Теперь к делу, — начала она без предисловий, искоса глядя на братьев. — Мужики ушли больше месяца, тогда у нас всё и началось. То топор пропадёт, то кадушку с рассолом опрокинут ночью, муку рассыпают, а намедни у колодца верёвку перерезали, сети путают, и рыба, — она сделала паузу, — дохлая пошла, будто кем порчена, до последнего пескаря. Мёртвой стала река.

Евдокия проверила в окне, есть ли изменения во дворе, и продолжила:

— Народ за околицу боится выйти. Бабы на воду не ходят, шепчутся, паникуют. Сказывают, речная нечисть, Дух старицы Щука-призрак проснулась, а по ночам, — тут она замерла, проверяя реакцию, — утопленница манит, кто на глаза попадётся. Чертовщина происходит. Вы, люди учёные, разберитесь, кто пакостит: человек или нечисть.

— Из своих хулиганит, — предположил Владислав.

— Местных тут: старики да бабы с ребятнёй, — отрезала Евдокия Петровна. — Им бы печь истопить и всех накормить, не до шалостей. Когда справитесь, поговорим о золоте, по-серьёзному.

Владимир, услышав про Щуку, вздрогнул. В детстве, в белорусской провинции, бабушка шептала ему страшилки про водяных. Не колдовство это, думал он, а древний закон, который не соблюдают.

— Разберёмся, — вывел его из задумчивости старший брат.

— В помощь даю Арбачана, доверенного работника, чулымца. Давно нашим стал, здешние места знает как пальцы на руке. Держитесь его.

Братья вышли на крыльцо, и они увидели, как в туманной пелене к дому подходил мужчина, чуть более сорока, чуть выше среднего роста, сухощавый, но крепкий. Его волосы, иссиня-чёрные с заметной проседью на висках, заплетённые в две тонкие, тугие косицы, лежали на груди. Чулымец не улыбался, лишь слегка кивнул и представился тихим голосом:

— Арбачан. — Его узкие, почти чёрные глаза на смуглом морщинистом лице с широкими скулами пристально смотрели на братьев, останавливаясь на каждом, определяя их внутреннюю суть.

— Вот тебе и рекомендации с письмами из столицы, — посетовал Владислав. — Деревенские страхи да пьяные бредни.

Он похлопал по плечу чулымца, шумно выдыхая:

— Найдём мы твоего речного зверя или вора сумасшедшего, но найдём.

Арбачан дёрнулся, но остался на месте. Владимир заметил, как блеснули его зрачки. Он понял, таким людям панибратство не по душе, привыкли держать дистанцию, но брата не осадил, смолчал.

— Шаман Кам говорит, Щука, Великая хозяйка воды, всё баламутит, — сообщил чулымец. — Когда-то на старице Щука поселилась. Однажды охотник ранил её гарпуном из лосиной кости и бросил умирать. Гарпун сломался, а Щука ушла на глубину. С тех пор она мстит, когда человек природе вредит. Только Дух у неё двойной — Утка-утопленница помогает. А чтоб их успокоить, нужно долг отдать.

— Какой долг? — спросил Владимир, голос прозвучал тише, чем хотел.

— Найти гарпун на старице и вернуть с обрядом Духу. Там, где Итатка петлю делала и уснула.

— И всё? Рыба вернётся и на заимке перестанут воровать? — Владислав откровенно сомневался.

Арбачан удивился простому незнанию.

— Дух успокоится. А люди найдут, кому навредить и что украсть. Без гарпуна все слова пустой дым.

Помолчав, сказал коротко:

— Завтра до первых петухов к старице пойдём.

— Почему так рано? Ночью ни зги не видно, — буркнул Владислав.

— Дело должно быть тихим, — ответил Арбачан. — Когда ночь не умерла, а день не родился — река спит, духи в это время ближе.

С этим он кивнул и направился к своему амбару, исчезая в сумерках. Братья остались одни под покровом тайги. Вечерний ветерок донёс с реки запах тины и чего-то гнилостного.

Перед рассветом у чёрной ленты воды их ждали две лодки.

— Вы — в неё, — буркнул без эмоций Арбачан, указав на долблёнку. — Если втроём сядем, ко дну пойдём. Вдвоём удобно, освоитесь. Тишина главное.

Когда Володя посмотрел на судёнышко, его охватило сомнение. Это была узкая, выдолбленная из ствола скорее не лодка, а щепка, покачивающаяся на воде. Места в ней как раз на двоих, если только сидеть, подобрав колени, и то обязательно упрёшься в затылок другого.

Владислав хмыкнул, оценивая шаткую посудину, но спорить не стал и первым переступил влажный борт, лодка сильно качнулась, едва не зачерпнув воду. Он с трудом устроился на холодном дне, крепко сжимая ружьё, Владимир последовал за братом. Они сидели так тесно, что ощущали озноб друг друга. Вода находилась почти у края, это вызвало у Василевских панику: стоит шелохнуться, гниющая волна зальёт чашу и утянет на глубину.

— По реке греби по сторонам поочерёдно. — Арбачан протянул Владимиру одно короткое весло и два длинных заострённых шеста. — На старице ими работайте. Шума никакого, ниже травы, тише воды.

Он оттолкнул лодку с братьями, прыжком сел в карбас и стал бесшумно удаляться вниз от заимки.

Первый удар веслом у Владимира прозвучал оглушительно, лодка дёрнулась.

— Чёрт. Давай ровней, — рассердился Владислав, вцепившись рукой в сырой борт.

Владимир беспомощно пристраивался к веслу, пока не нащупал ритм и поспешил за удаляющимся карбасом. Тело испытывало напряжение, один небрежный жест в кромешной темноте, и скорлупка перевернётся, ответственность была велика.

Постепенно долблёнка подчинилась в его руках, плавно скользя, вторгаясь в священные рубежи. Они двигались за Арбачаном в непроницаемой мгле. Иногда редкие всполохи лунного света сквозь облака показывали братьям путь по чёрной глади и давали любоваться нежным отражением серебряных звёзд на воде. Но меж тем, грозный частокол из ельника и враждебные тени бурелома давили с берегов, как армия злобных часовых.

Они плыли от заимки вниз к истоку, где Итатка делала широкую ленивую петлю. За долгие годы река словно забыла про свой залив, сжала горло-проток. Свежая вода почти перестала поступать, а стоячая — густела, обрастала кустарниками и покрывалась мхом. Чем дальше они удалялись, тем тише становился мир.

Было неспокойно, братьям казалось, кто-то затаился и следит за ними. Звуки тайги смолкли окончательно, остался лишь тихий плеск у лодок.

— Долго ль ещё плыть? — не выдержал Владислав.

— Молчи, не время ещё. Река слушает, — тихо отозвался Арбачан.

Владимир чувствовал безмолвие кожей, затылок ломило от невидимого взгляда. Он смотрел в воду, и ему чудилось: во мраке мелькают уже не отражения звёзд, а блёклые глаза, которые открываются и тут же гаснут. Место и впрямь неподвижно наблюдало за ними.

Вскоре долблёнка свернула и попала в неширокую часть пролива, похожую на водяной туннель, обнесённого по краям зарослями ивы и тростника. Мир сразу изменился. Всё зашевелилось, послышались странные перешёптывания, точно кто-то обсуждал незваных гостей. Стоячая вода, покрытая радужной плёнкой, начала всхлипывать, пузыриться, воздух сменился на тошнотворный, окружил сладковатым запахом гнили и болотного газа. Дышать стало тяжело, дыхание участилось.

Заваленные деревья, покрытые лишайником, и вырванные корни с ветками-сучьями, похожие на человеческие пальцы, начали раскачиваться. Бледно-сизые водоросли свисали с прутьев бахромой, но вдруг поднялись вверх, отдавая братьям честь. Все они походили на огромных тварей, застывших в судорогах. Василевские насторожились… они подплыли к вещей старице.

Цепенея от нарастающего страха, Владимир вдруг с пронзительной ясностью вспомнил бабушкины небылицы про русалок из далёкой Минской губернии. Глядя на эту сибирскую хтонь, осознал: это не вымыслы. Только среди родных лесов духи были кроткими. Здесь, в первозданной тайге, страшно было подумать какие.

— Шесты доставайте. И тихо, как в могиле, — прошептал Арбачан, когда лодки приблизились.

— Почему? — вкрадчиво спросил Владислав.

— Спугнём, Утка услышит, — ответил чулымец, кивком показывая на самый узкий проход.

В гнетущей тишине братья первыми начали продвигаться по тесному изгибающемуся коридору.

Наконец, они въехали в озарённый сиянием луны густой туман неестественно сиреневого цвета. По мере движения он расступался, окрашивая природу в странно-причудливые оттенки от нежно-лилового до ядовито-фиолетового. Сердце Владимира замерло от волшебной, но страшной красоты. Он понял: они находились в центре логова.

Перед долблёнкой лежал шаткий остров из переплетения гниющих остатков растений, он вздрагивал и выглядел живым. За ним раскинулась тёмная гладь, окружённая буреломом и фасадом тайги.

— Это пуповина. Там в лишайнике лежит костяной гарпун. Иди один. Наступай на корни и мох, — глухо проговорил Арбачан.

Владислав поднял ружье, готовый атаковать любого, кто выскочит из коряг. Сбросив тулуп, Володя перевалился через борт и ступил в морозную жижу, в сапогах захлюпало. Он делал шаги, проваливаясь по колено, по бедро, под ногами было зыбко, дна не чувствовал. Корни обвивали голени, как щупальцы, отчего приходилось выдёргивать ноги с отвратительным чавканьем. Болотный газ с тошнотворным ароматом кипел и пенился.

Пока шёл, сердце бешено колотилось, трясло от паники, по спине струился пот. Владимир сделал несколько шагов и увидел между корнями среди серо-лилового лишайника торчащий белый предмет. Он не ошибся, это было искусно вырезанное оружие — сохранившийся древний гарпун из лосиной кости с расщепом, видимо, для наконечника.

Пытаясь не упасть, он дотянулся до него, но потерял равновесие на рыхлой кочке и упал лицом в побуревший мох. Как только пальцы обхватили мокрую кость, всё окружение содрогнулось, приобрело новый облик, гладкая поверхность зашипела, поднимая пурпурный ил. Владимир поморщился от ещё одной порции зловонного запаха, защекотавшей ноздри. Небо ярче засияло лунным светом, осветив появившуюся в центре тёмную оболочку карминового тона, оно колыхнулось волной и подняло багровое покрывало.

И вдруг Володя услышал непонятно откуда шедший звук, тихий, многоголосый шёпот, переходящий в плач, полный такой тоски, что у него по телу пробежали мурашки от жалости и сострадания к этому голосу. Неужели разбудил кого, подумал Владимир и попытался встать.

Сиреневый туман ещё больше расступился, выявляя силуэт высокой девушки. Она стояла неподвижно на небольшом островке, парящем над варевом, и смотрела на парня тёмными провалами глазниц. Полы её сарафана шевелись, но не от ветра — его не было, а от бурлящей поверхности. Это и была Кривая Утка, Дух-приманка. Владимир с трудом сглотнул, хотел что-то сказать, но язык словно прирос к небу.

— Чёрт, что это? — хрипло произнёс Владислав, повторно вскидывая приклад. В воздухе раздался звонкий металлический щелчок затвора.

— Тихо ты. Не гляди, Володька, не гляди, — шипел братьям Арбачан. — Не верь, смотри в глубину.

Но Владимир заворожённо вглядывался в Кривую Утку. Молодая, с точёными чертами безжизненного лица, витала над старицей. Её мокрая пелена волос спускалась по плечам и груди, а впадина вместо рта исказилась в выражении отчаянной безысходности. От неё доносилось завывание, то ли жалобная мольба, то ли надрывный стон:

— Не… уходи… не… покидай… меня…

Её силуэт слегка раскачивался, из-за чего он поблёскивал и мерцал, как мираж, становясь более выразительным. Она продолжала стенать и смотреть на парня, излучая душевную боль, и от жалости к чужому горю у Володи перехватило дух. В её глазах-впадинах блеснуло, руки протянули длинные пальцы, бормотание стало отчётливей, и из тонких синих губ беззвучно шевельнулось:

— Иди… ко мне… в тепло… один.

Мелодичный голос соблазнял, звал в свой покой, от пленившего его звука голова закружилась и охватила отчаянная тоска по дому. На какое-то время он даже забыл, что один шаг навстречу — и призрак схватит его, затянет в бездонную трясину.

Но Володя так и не успел подчиниться Кривой Утке: вода вокруг ног резко стала мутной, приобрела фиолетовый цвет, начала пениться, закручивая пузыри в спирали, и по контуру их узоров на поверхность вышли странные сверкающие пятна. Они заиграли на лунном свете, искрясь и переливаясь блёклой радугой.

И в тот же момент, подобно щупальцам, что-то обвило у Володи ступни, потом голени, ноги перестали слушаться, налились тяжестью и онемели. Он будто прирос к месту, что-то или кто-то сковал его движения, только и мог почувствовать телом, как подводное течение зашевелилось, всколыхнуло муть рядом и подняло наверх Тень — огромную, плотную массу, занимающую всё видимое им пространство.

Парень оцепенел, скулы свело от ужаса, а в горле застрял ком, он стоял с рыбьим гарпуном в руке — бесполезным оружием и ждал, что будет дальше. И тут на него уставились два чёрных зрачка в грязно-молочном ореоле. Тень на миг застыла, глаза не мигали, но выражали непреодолимую обиду, терзавшую веками, потом она дёрнулась, трепетно прижимаясь к его ногам и животу зазубренной кожей. Владимир почувствовал через полотно одежды жёсткое тело чудища и вскоре разглядел внушительных размеров чешую морского зверя. У Володи не получилось отшатнуться, он даже крикнуть не смог, тело сковало от кошмара.

— Матушка. …Wladimir, — вырвалось у Владислава на старофранцузском.

Его палец лежал на спуске. Животный страх перед всеми мертвецами мира пересилил его внутреннюю критичность. Он ничем больше не мог помочь брату, только что целиться: то прямо в бледный лоб Призрака-утопленницы, то в Тень.

Прогремел мощный выстрел, настолько громкий, что Тень моргнула.

— Спугнёшь, дурень. Молчи. Это Щука, хозяйка, — шипел и рокотал одновременно Арбачан. — Слово говори, Володька, она ждёт. А то уйдёт. Поспеши. Рассвет близок.

Шум и надрывный голос чулымца пробились сквозь наваждение Владимира. Он очнулся. Гарпун в руке стал обжигающе горячим, и боль в ладони привела в сознание. Теперь он беззвучно шептал бабушкину мантру: «Не ведись на жалость, коли хочешь выжить, смотри в корень».

Небо на востоке показало лиловую полоску, и Владимир увидел у ног Щуку: огромную, с чёткой, хищной, широкой пастью и где-то поодаль медленно шевелящимся хвостом, похожим на весло. То была Великая Щука, которая занимала каждый кусок пространства под корягами, будто сама вещая старица была её единым телом.

Она терпеливо посматривала на Владимира — чего ей ждать от него: заберёт ли боль или дырку от пули оставит. Глядя на гарпун, Володя размышлял, как раненая Щука, страдая годами, металась в водах и продолжала отравлять всё вокруг.

Воздух сжался в ожидании. Пришло время говорить, проявить понимание, показать действие, бабушкины сказки проснулись у Володи. Бросить гарпун в воду — Щуку оскорбит, полагалось вернуть с почтением. Преодолевая волнение, он посмотрел вниз, ища взгляда Хозяйки реки.

— Брат, что ты делаешь? — донёсся приглушённо-испуганный возглас Влада, рука с ружьём бессильно опустилась.

Белый как полотно, он стоял в лодке и видел, как Владимир застрял по пояс в чёрно-фиолетовой хляби, рискуя утонуть. Инстинкт требовал вытащить брата немедленно, но животный, первобытный ужас перед угрозой в воде пригвоздил Владислава к лодке. Арбачан не издал ни звука. Он лишь снял с головы старую шапку и замер, глаза были прикованы к парню. Это был знак высшего внимания с его стороны. Ритуал начался.

Кость обжигала ладони странным, сухим жаром, Владимир поднял гарпун перед собой, как чашу, на уровне сердца. С чистыми и ясными мыслями он неслышно прошептал как заклинание: «Я не беру, а возвращаю твою собственность и боль. Признаю силу и законы Духа. Прими моё понимание и уважение к тебе».

Владимир наклонился, касаясь лбом гладкой кости, и разжал пальцы. Гарпун замер на мгновение у поверхности, как на стеклянной полке, а потом острием вниз начал медленно погружаться.

Из лодки донёсся сдавленный стон Влада, рухнув на дно лодки от переутомления, он просто сидел, тяжело дыша, не в силах осознать того, что видел. В этот же миг вся старица вздохнула. Владимир почувствовал лёгкость в ногах и со всей мощи рванул ногу вверх, но мог не стараться, его оковы разорвались, а от усердия он отпрянул назад и упал спиной на кочку.

Тень Щуки изменилась, контуры обрели плоть, зрачки в глазах сузились в вертикальные щели, в них появилось внимание: не дружелюбное и не враждебное, они смотрели с одобрением. Володя улыбнулся и увидел, как в ответ Щука оскалилась, обнажая сотни колючих зубов в пасти; хлопнув по воде гигантским хвостом, она нырнула в глубину. Больше её мужчины не видели.

И тут, когда Владимир попытался подняться, тишину разорвал надрывный плач. Опять. Словно кто с ним прощался. Он поднял голову и увидел Утку, но теперь совсем рядом от себя. Всё это время она куталась в тумане и ждала своё время. Уйди, только и успел подумать Володя, пытаясь отползти подальше от неё. Но Утопленница приближалась, протягивая бесконечно длинные пальцы к его груди.

Арбачан с Владиславом начали шуметь, выкрикивать слова, бить вёслами по воде. Утка напряглась, на секунду удержала в воздухе руку, это дало шанс Володе зацепиться за корягу и приподняться.

— Двигайся-двигайся. Давай, — орал Арбачан.

Но унизанные тиной кости уже дотянулись до Владимира. Он почувствовал давление на грудь, лёгкий толчок и замер. Послышался всплеск чего-то тяжёлого у ног.

— Брат, уйди наконец, — истошно надрывался Владислав.

Призрак Утки дрогнул и прозвучал чуть слышно:

— Встретимся… жди… вернусь… — Звук угасал вместе с её силуэтом. Он соединился с лиловым туманом, а после, заклубившись в бледную дымку, скрылся в облаках.

Всё ещё находясь в шоке от мёртвого прикосновения, Владимир опустил голову вниз: у ног лежала небольшая дивная коробочка. Он подобрал изящную вещицу — фиолетовую, с сиреневыми разводами и перламутровым блеском. Это была старинная табакерка.

— Не бери, не трогай, — кричал Арбачан. — Плохая штука.

Но было поздно, Володя уже спрятал находку в карман.

Вода вокруг успокоилась, ил начал оседать, очищая залив. На дне, где раньше была тёмная жижа, он с интересом увидел чистый жёлтый песок, а среди него множество камней причудливых форм. Но это были не камни.

Первый луч рассвета, пробивший хмурое небо, упал в воду и зажёг их. Они вспыхнули тусклым, золотым светом. Это были необычного вида куски благородного металла — «камень самород», так называли их в Российской империи. Золото Кара-Иття, воплощение общей с братом мечты, лежало здесь у него под ногами, как обычная галька.

У Владимира перехватило дыхание. Он мог набрать полные карманы, прямо сейчас. Это была не жила, а россыпь, лёгкая добыча, как подарок. Рука потянулась вниз, но он передумал, понял — это не дар, но ещё испытание. Дух воды забрал боль, показал богатство и теперь дразнит — ты достоин, бери, но плата будет отдельно. Он медленно выпрямился, убирая руку. Его договор должен остаться чистым, без обмена боли на золото. Щука следила.

— Что там? — всматриваясь в воду, крикнул Владислав. — Брат, что видишь?

— Песок, — громко ответил Владимир. — Чистый речной песок на дне.

Он сделал шаг, и нога ощутила плотный грунт между небольшими сияющими самородками. Наступая на них, Владимир не забыл грёзы о богатстве, он выходил из этого места живым и безгрешным. Он верил, что потом золото станет его, но при иных обстоятельствах.

Арбачан медленно надел шапку. Его лицо не выразило ни одобрения, ни облегчения, но пронзительные глаза задержались там, где поблёскивало отражение фантастических очертаний. Он всё видел, и незаметный кивок говорил о признании.

— Выходи. Щука взяла своё, услышала, что хотела, и решение твоё увидела.

Преодолев всё, Владимир не сломался, и тайга узнала его в лицо. Без опасений он подошёл к лодке и окоченевшими руками ухватился за борт. Тишина уступила место звукам. В камышах хлопнула крыльями перепуганная утка, живая и настоящая, с высокой сосны раздался ритмичный стук дятла. Природа оживала.

Братья улыбнулись друг другу и дружно повернули лодку к заимке, где в огромном мире тайги их ждал островок человеческого тепла. Они уверенно плыли к своему новому дому и размышляли о скором походе за золотом…

Елена Гулкова.
БЕЛЫЙ ШЁПОТ ГОР

— Он опять на меня смотрит… — прошептала Азуми, вцепившись в руку мужа и сдерживая крик. — Глаза светятся… Как два кусочка разбитой луны.

Она сдёрнула наушники, не дослушав аудиогида о красотах ущелья.

— Здесь никого нет. — Сатоши вглядывался в туман, запутавшийся в кустах. — Разве что пришёл сам… Оками?

Муж громко рассмеялся, спугнув ворон, гуляющих по смотровой площадке. Они, обиженно вскрикнув, устремились вниз и уселись на верхушки кедров.

— Оками?! Волк… — Девушка не отрывала взгляд от склона, над которым ползли кабинки канатной дороги, издавая ритмичный механический стук.

Два дня назад

— У меня новый заказ, — сдержанный Сатоши приглушил блеск глаз. — Едем, конечно, не в Японские Альпы, но территория перспективная. Море работы…

— Горы дикие? — Азуми отложила кисть, вытерла тонкие пальцы разноцветной тряпкой.

— Там уже стоит онсэн-отель, проложены экотропы. — Сатоши подошёл к жене и поцеловал её в шею, посмотрев на мольберт: крыши, крыши домов… Преломление линий зданий, непропорциональность. Он снисходительно промолчал. Не она же гениальный архитектор.

— Один камень — две птицы?[1]

— Ты права, дорогая, погуляем, я осмотрюсь… Они планируют расширяться.

* * *

Ночью невозможно было уснуть: монотонно гудели генераторы, на потолок бросали отблески раскачивающиеся от ветра фонарики.

Проснулись рано, первыми пришли в ресторан на завтрак. Есть не хотелось. Вышли из отеля со стаканчиками кофе.

Пахло хвоей. Плотный воздух дрожал.

— Утром корни деревьев пьют тишину, — проговорила Азуми.

— А ветер — дыхание спящего зверя, — подхватил муж. — В этих местах, с тех пор как горы помнят себя, обитает огромный белый волк с раздвоенным хвостом. Его послали боги. Он умеет смотреть в самое сердце человека. — Зловещим шёпотом Сатоши обжигал жене ухо легендой, найденной в интернете. — Волк защищает леса и горы, помогает людям, предупреждая их о грядущих катастрофах. Жестоко карает тех, кто вредит природе…

Они сошли с настила тропы и спустились к разрушенному святилищу. Потревоженные мелкие камни стекали ручейками, тормозя на террасоподобной дорожке.

— Яма-но Ками[2] через ёкая[3] хочет что-то сказать нам… — Азуми прикусила нижнюю губу. — Или предостерегает.

— Это миф… Ты такая наивная и впечатлительная. — Сатоши перестал дурачиться. — Одно слово: художница.

Азуми отстранилась от мужа и побежала к огромному камню.

Сатоши навёл камеру на жену. Она прислонилась к валуну и закрыла глаза.

— Ну, как хокку? — Сатоши сымпровизировал и ждал похвалы.

Азуми молчала, замерев и приоткрыв губы.

— Послушайте тишину, — вкрадчивым голосом предложили наушники на груди.

— Добро пожаловать на нашу линию… — пронзительно пригласил неестественный женский голос из динамика и тут же утонул в металлическом скрежете захватов канатки.

Сатоши пнул ком земли возле валуна — зачем они пришли сюда? — о камень ударилась и отскочила какая-то черепушка.

— Что это? — Азуми подняла половинку глиняного колокольчика, сдула пыль. — Это… Это…

Земля задрожала, деревья закружились в бешеном хороводе, образуя воронку, втягивающую в себя всё: и валун, и развалины, и молодую пару, успевшую схватиться за руки, и тени кедров, и стаю ворон…

* * *

Гора спала, укутавшись в туман и положив голову на облака. Скоро скалы, как зубы старика, пережевали туман — появилось солнце.

— Дочка, — послышался болезненный голос из полуземлянки под каркасом из толстых жердей, переплетённых лозой. — Подойди…

Азуми скинула сандалии гэта, поставила их справа перед входом. Вошла, наклонив голову, чтобы не удариться о балку. Углублённый пол, утоптанный глиной и покрытый циновками, заглушал шаги.