Время шло то быстро, то медленно, но все мимо меня — я его почти не замечала.
3 Ұнайды
Если посмотреть на совокупность фольклорной лексики, связанной со смертью, то из этих слов получится сконструировать отдельное пространство. В этом пространстве находятся и действуют умирающие и умершие. В нем есть несколько точек. Например, дом. Дома можно: лежать на лавке (лежать на лавочке = быть мертвым), лежать под образами, выходить из дома, выходить за ворота, уходить от семьи. Из дома можно дойти пешком до кладбища (старая стала, пора на кладбище ехать). Можно пойти в лес (отправиться в березняк = умереть). Можно собраться на гору (на гору пора = пора умирать).
1 Ұнайды
Это дифферанс Деррида — между тем, что есть у меня в руках, и тем, что оно означает, всегда будет свободное пространство
1 Ұнайды
Вячеслав Игоревич для всех, для нас — Славочка, славный Славочка, сла-дость, сла-бость, слюда в глазах, слезы, служить, слушать, сломать-ся.
Потом уже мама рассказала, что хотела назвать его Мариком. Она так и обращалась к нему по имени до самого конца, как будто все же его родила. Марик с нами остался, а вот папа через год переехал из маминой спальни сначала во времянку во дворе, потом к тете Марине на соседнюю улицу, а потом и вовсе исчез из города. Как будто и не было никого. Как будто его тоже кто-то стер с пола голой пяткой, как каплю крови.
Когда мы познакомились, мне было восемнадцать. Вячеслав Игоревич для всех, для нас — Славочка, славный Славочка, сла-дость, сла-бость, слюда в глазах, слезы, служить, слушать, сломать-ся. В восемнадцать я коротко стригла волосы, и они вечно торчали в разные стороны
Мой новый дом покрыт строительной сеткой, потому что три года назад в нем начали капитальный ремонт. Консьержка рассказала, что через месяц после начала строители уехали и больше не возвращались. В ЖЭКе три года отвечают, что скоро все доделают. Некоторые просто прорезали в сетке прямоугольники под свои окна. У меня тоже прорезано.
Мама с Лизой никогда не ссорятся и не кричат друг на друга, как кричим мы с мамой. Иногда мне кажется, что у Лизы одна мама, а у меня другая.
Мама кричит, потому что у меня грязные ботинки — вчера мы с Кариной ходили на болото, — а Лизины кроссовки стоят в коридоре беленькие, почти светятся, как церковные стены в сумерках. Лизины детские рисунки — собачки и кошечки — сложены мамой в аккуратную папку с ленточкой. На моих — кривые овцы и пауки с человеческими зубами. Лиза идет медленно, плавно поводит плечами; когда я пытаюсь копировать ее походку, мои руки и ноги чуть ли не скрипят, как ржавеющее железо, и мне кажется, что я уже не понимаю, как это — ходить.
Мама сказала брать только то, что нужно. Я привезла с собой в Москву пустой чемодан.
Мне казалось, что все вокруг ходили на тайные уроки о том, как дружить. Все-то у них было легко, прыгали с темы на тему, будто молчание — лава, смеялись громко, ездили вместе на косу в лес — было там у них место, сидели на размокших бревнах, рвали цветы, трогали улиток палочками.