У каждого есть своя светлая точка в году, и каждый ту точку любит, любит и ждет, когда ей черед, когда она в черную непогодь выглянет близко-близко, словно маяк на молу. У каждого разные точки. Уж как же любо после крепкого годового труда отдохнуть врастяжку. Это тоже точка. Мы долго ждали своего череду, своей точки. И ждали не напрасно: кучей катим на Черное море, в горную глухую Мацесту. В вагоне веселья и вранья — аж лампы тухнут. Перезнакомились все промеж себя с первого перегона. Настроенье высочайшее. Надеждам — конца не видать. Что-то и люди кругом будто стали получше, словно и солнышко греет теплее, словно и грудь дышит легче, ядреней, свежей. И так охота поговорить, кому-то что-то пересказать, так охота послушать новых людей, с которыми никогда, никогда не знался, которые должны сказать тебе что-то такое, чего не слыхал никогда.

Ну, и ясное дело, — главный разговор сбивался на Мацесту.

— Окаймленная глухими горами, — рассказывал некто в чесучовой рубашке, — брошенная глубоко на дно ущелья — Мацеста представляет собою род пещеры в горных тайниках…

Мы слушали с придушенным дыханьем.

— Тысячелетние дебри лесов, — продолжала чесуча с торжественным пафосом, — изобилуют редчайшими породами деревьев, таких деревьев, которых уже нет ныне и в Южной Америке; на горных лугах, в тучах поднебесных, пасутся стада диких коз, скачут легкие рогатые бараны, в темной тихой чаше прорычит на заре леопард, железными клыками черный колючий кабан проложит сквозь заросль свою дорогу…

Публика тесно сбилась в нашем купе — слушали чесучового не только курортники, слушали и просто пассажиры, едущие всяк на свою потребу; слушали комсомолки, торопившиеся шумно в подшефную волость, слушали проводники с казенными козырьками…

— Из недр этих нетронутых гор, — говорила чесуча, — возле самой Мацесты на высоте двух тысяч метров пробиваются в скалах и вырываются злыми водопадами серные источники; они по скалам кидаются вниз и образуют здесь соленое серное озеро — в этом озере купаются больные, там будете купаться и вы…

Рассказчик смолк и обвел всех насыщенным, торжествующим взором; впечатленье достигнуто было потрясающее — молчанием надо было его усилить до восторга.

— Товарищ, позвольте — какое такое озеро, там же ванны?

— Ну да, ванны, а я что говорю, — не смутился ничуть чесучовый рассказчик. Он слегка поправил ворот рубашки, подергал этак небрежно подбородком и сказал: — Так вот, я не закончил: из этого озера… из этого дикого озера целебная вода идет по ваннам…

В эту минуту кто-то вдруг пронзительно взвизгнул. Глядь, пыльная старушонка замахала беспомощно руками и кинулась к соседнему окну. Мы за нею повскакали враз и увидели, как в пролете окошка, словно хищная птица, мелькнуло что-то огромное и темное…

— Полушалок-то… Полушалок мой, господи!

Поезд разогнал веселый ход, густо рычали сердитые рельсы, зудели горласто скрипучие колеса, наш засуматошенный вагон быстро убегал от бабкиного полушалка. И забесилась глупая тревога, зашумела беспокойная, скандальная суета, выползли из нор тяжелые охи-вздохи, заскакали чертенятами проклятья ловкому ворью, что на ходу выхватывает крючьями полушалки словно шалую рыбку где-нибудь на тихой заводи Оки.

Так и ша: полушалка словно не бывало! Ну, и известное дело, — забыли вмиг чесучового мацестинского враля, только скользнул безразлично чей-то колючий сухой вопрос:

— А вы давно из Мацесты?

— Я, собственно, сам-то и не был, но…

— Не был? А врал как ладно! — прихлопнул чесучу бесстрастный собеседник.

Раздавил рассказчика тяжелый приговор. Пятком-пятком, с оглядкой да с ухмылкой уполз он, посрамленный, из нашего купе.

Разговор побежал, зашумел, засуетился вокруг вагонного воровства, ловкости и проворного лукавства вагонного жулья.

— Вот же недалеко ходить, — молвил некий почтительный дядя, — с нами, как есть, случилась быль. Едем на пролете у города Ростову. Только с вечеру и басни было: украдут на ночь аль нет?.. И приспособиться-де надо ухранить добро… Говорили это говорили, да и заснули на том… Спим, ан глядь — часа через два криком кричит сосед, — чемодан, иш… За ним другой — и тому чемодан… А третьему мешок оставили, фотографией, што ли, стеклом был набит, тяжелой: поволокли до середки, бросили, взамен стекла хоть бы щиблеты, и те утянули, — вот до чего шпана! Моя сумка под головой целехонька лежит… Ну, как встал поезд при деле — завертели с фонарем, да по крыше шарить, да в колесах аль по ящикам ловить — да где же его сыщешь, сатану, — на то и в плутах зовется, чтоб концы в воду.

— Вот так раз… Ну и ну… О-го, — поддержали кругом рассказчика. — Дак как же это все-то вы враз сдрейфили?

Дядя раздумчиво очесался и молвил глухо, словно каясь:

— Усыпили, дьяволы!

— Усыпили?

— А то как — явственное дело — сон. Можно заснуть всем по себе?

— Ну, и так-таки никто ничего не слыхал?

— Да нет, как будто… тово, чего-то я…

— То есть чего же?

— Да будто лез кто ко мне. И лезет, вроде как спрашивает: чемодан-то тяжелый, мол, дядя?

— Ну?

— Ну и ну, тут, видать, и конец: ни рукой, ни ногой — мертв лежу, в усыпленье… А сосед, что босой: и я, говорит, чего-то вроде… в горле будто першило с духу гнилого и тошнота будто… Ну же — усыпленье!.. Беспременное усыпленье…

По лицам слушавших, как мошкара по воде, скользили недоверчиво улыбки. Дядя осмотрелся сурово и тихо, под нос себе, закончил:

— Не то усыпить — вовсе сгубить могут… Из носу украдут, и не чихнешь — вот до чего подлецы охочи.

Красноперая смешливая комсомолка брякнула дяде.

— Что ж, — говорит, — интересного у вас из носу украсть? Одна неприятность…

Купе вздрогнуло от хохота. Полушалая старушка метнулась от стрекачей, почтительный дядя пробурчал что-то глухо и смущенно и тоже оттерся в сторону, на месте осталась зеленая смешливая молодежь. И сам соб