Сочинения о рыбалке
Сергий Чернец

© Сергий Чернец, 2016

© Сергий Чернец, фотографии, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление

Ноябрь в России всегда был осенним месяцем. Но в конце его уже вставали, покрывались льдом реки и озера. Тем самым открывался зимний сезон рыбной ловли, и для любителей и для профессионалов.

Сейчас можно узнать и прочесть много рассказов и наблюдений от самих любителей такого занятия, как рыболовство. И есть среди рассказов настоящие «перлы», красивые повествования о любимом занятии. Они очень кстати подойдут для тех, кто нечасто выезжает на рыбалку, кому некогда. Они могут почерпнуть в этих любительских рассказах полезную информацию об особенностях и маленьких хитростях рыбалки. А то и просто почувствовать романтику этого полезного занятия человека – любительское рыболовство.

Приведем несколько примеров таких рассказов. Обработав их литературно-романтически, чтобы было увлекательнее читать и легче воспринимать.

Часть 1. Зима

В студеную пору многие животные впадают в спячку: медведи, суслики, ежи…. И рыбы утрачивают свою активность в самые холода. Но перед холодами у рыб открывается жор, когда они в последний раз стараются наесться накопить на зиму жир. Даже по перволедью активность рыбы возрастает. Но в глухую пору, в самую зиму, в январе, феврале бывает затишье в активности рыбы, тогда и у рыбаков наступает плохое время. Рыба ловится мало, и ее трудно поймать.

Но перед весной вновь активность рыбы повышается и по последнему льду у рыбаков благодатное время наступает. А вообще любители идут не за самой рыбой, но прежде всего на природу, любоваться и наслаждаться ее красотами.

«Природа радует глаз. С первыми и серьезными инистыми утренниками, когда воздух останавливался, был знобко-студеным и пах зимой, – в лужах уже стекленело высокое задумчивое небо.

Под ногами потрескивал первый ледок на лужах. По нему, прозрачному, шуршала снежная пыльца. Солнце поднималось в эту пору еще яркое, но малиново-красное, злое с первого румяного мороза.

Еще золотые и багряные, лиственные рощи, уже замерли в тихом изумлении-испуге. Наступили последние их дни. Рябины, и даже клены и отдельные тонкие осинки, прячущиеся среди рослых рябиновых стволов, были сочно-красны от ягод. Но на открытых местах листва осинок дрожала на ветру золотыми монетками, чуть ли не звеневшими от резких порывов ледяного северного ветра. И яркие клены, на открытых пространствах были выстужены, блеклы и тоже золотисты. Березы кое-где еще желтели, но в лугах и редких перелесках не выдерживали испытания приходящими ветрами и были уже уныло голыми.

Таково бывает предзимье.

После каждой морозной ночи закраины на реке становились толще, хотя середина реки – стрежень, был черно открыт и парил от быстрой воды, бегущей со звоном вдоль хрупкого стеклянного льда закраин.

Некоторые мелкие озера уже покрылись льдом полностью, встали наглухо. Лед на этих озерах, в тихих заливах был прозрачен, и под ним можно было видеть стайки полосатых окуньков, в испуге прыскающих от неосторожно-громкого шага. На открытой озерной шири махрился легкий иней по поверхности льда, который во всех направлениях исчертили следы торопливых рыболовов. Сезон был открыт.

Так красиво, прямо красочно, дает описание перволедья один из рыбаков любителей.

И так же красиво описывается сам процесс рыбной ловли весной, по последнему толстому льду:

«В свое время, в пору легкомысленной и азартной молодости, когда нам случалось ночевать на льду в ожидании судака или щуки, – от нечего, казалось бы, делать, мы ловили сорогу (плотву) прямо у костра под звездным небом. Костер горел на берегу у самой кромки ледяной реки, освещая нам лунки, просверленные в метре-двух от него.

В палатке нам было скучно, тесно и не раздольно, в шалом хмеле и восторженности, от запаха и вкуса наступающей весны. Весеннее время самое, наверное, удачное время в ловле сороги по «закрытой» воде. Поскольку с поступлением под лед первой талой воды рыба начинает брать насадку жадно и крупностайно. Нередко она скапливается в близости от устьев рек и ручьев в достаточно большом количестве, хотя стаи эти бывают, мимолетны и непостоянны в одном и том же месте. Сорога (плотва), «опьяневшая» от свежей воды и обилия солнечного света, двигается уже много и быстро.

Ночью сорога брала не часто, но иногда кивок стоящей у лунки удочки вздрагивал и плавно поднимался вверх. И тогда на леске висла сонная рыбина, упруго тяжелая и несогласно изумленная. Толчками, поднимаясь с глубины, она, опомнившись, взрывалась яростью под лункой, но, взятая рукой, остывала уже на льду. Алые плавники шуршали по снежной крошке, а в серебристой живой чешуе мерцали лунные блики…».

Романтика!!! Пришел, увидел, победил! Эврика!

Человек открывает для себя природу с новой неизвестной ему стороны. От этого проходят и излечиваются многие недомогания и болезни души человека. Человек словно подзаряжается энергией жизни. А всего лишь возврат к прошлому, когда пещерные люди жили с природой заодно.

Нынче и снасти очень тонкие и рыба вроде бы поумнела. «Несмотря на весеннюю азартную злость и жадность, сорога, особенно крупная, тем не менее, осторожна. В местах относительно мелких снасть должна быть по возможности миниатюрной. То есть, сочетание некрупных мормышек из тяжелых металлов (свинца и вольфрама) с тончайшей свежей и прочной леской – залог успеха в ловле этой миловидной рыбы.

Однажды на Волге (как начинаются все рассказы). В местечке, называемом «Тополя», на глубине шести-семи метров волжского залива, вырытого земснарядом, – нашел я стаю крупной сороги. И в течение почти всего светового дня вываживал с одной лунки рыбину за рыбиной, с перерывом «на обед».

Обурившие меня вокруг рыболовы, ловили реже и более мелкую сорожку. Попав, видимо, на уловистое место, я все же мучился со своей легкой оснасткой, – долго опуская малую белую «дробинку» на изрядную глубину. К тому же мормышку поднимало пусть и небольшим течением, и я никак не мог зафиксировать длину лески, поскольку глубина «плавала». Дно словно приподнималось и опускалось. Но когда я поставил более крупную белую «шаровидную», поклевки становились реже, а потом прекращались. Не помог и крючок-«заглотыш», подвязанный выше. Сорога почему-то воспылала любовью и аппетитом к невзрачной белой маленькой «дробинке».

Наслышанный о ловле сороги на приманки без насадки, сколько ни пытался я дразнить ее кембриками на крючке, проволочками, бусинками и т. д. – толку не было. И решил я оставить это дело искушенным спортивным рыболовам. Для себя же я вывел правило: на глубине – тяжелая цветная мормышка внизу, и легкая светлая, лучше серебряная – вверху. На мели другое: тандем мелкой светлой мормышки с крючком. Насадка – мотыль полукольцом или его головка на верхней мормышке, на нижней – пучок из двух-трех мотылей. Все это можно сочетать с личинками репейной моли или чернобыльника. Игра мормышки должна быть плавной, с остановками.

Главное все же, на мой взгляд, – миниатюрность снасти».

Вот ведь, большой наукой стала – эта рыбная ловля современная. Возможно потому, что и рыбы стало меньше в наших реках….

Раньше было проще. Даже из рассказа Паустовского можно узнать, как просто ловили раньше рыбу.

««В лугах (где были мелкие озера) появился растрепанный и безобидный старик. Он ходил с метелкой, с огромным корнем сосны, похожим на кузнечный молот, и с сачком.

– Чего делаешь, дед? – спросил я его, когда встретил в первый раз.

– Рыбу колочу подо льдом, по лужам, – признался старик и застенчиво усмехнулся.

– А метелка тебе для чего?

– Это я снег со льда счищаю. Он покуда еще не примерз. Счистишь, вглядишься и, ежели под берегом стоит язь либо щука, – тут и надо бить. Только шибко, во весь дух, чтобы рыба брюхом вверх перекинулась. Тогда подламывай лед и хватай ее руками, покуда она не очухалась.

– Много рыбы набил нынче?

Дед отвернулся, покашлял.

– Да нет… Ничего, почитай, не набил. Лед больно тонок. Боюсь провалиться. Вот лед окрепнет, сюда язи поднапрут. Я сам видел язей, во каких – на восемь кило, не меньше.

Перевозчик Сидор Васильевич рассказал мне, что старик этот ходит целый месяц, (каждый год) а рыбы почти не приносит – уж очень стар, куда ему такой охотой заниматься».

Такой охотой с колотушкой по перволедью ходят и на наших озерах и сегодня. Интересно, но не перспективно, рыба сейчас мало стоит у берегов подо льдом. Все больше снастей разработала цивилизация.

Но рыбная ловля не только забава для человека или увлечение детское. По мелочам узнает человек много интересного. И главное в общении с людьми единомышленниками. В общении человек узнает, как клюет рыба, где надо ее искать и еще что-либо в этом роде, но вокруг этих рыбацких мелочей накапливается столько разговоров: встреч с людьми, всяких случаев и наблюдений природы. Так что мелочи приобретают гораздо большее значение, чем мы думаем.

Часть 2. Лето

Летняя пора имеет свои особенности. Во-первых, коротки летом ночи. Едва отгорит вечерний закат багрово-алой звенью, а звенят многочисленные комариные рои, предвещая завтрашний солнечный день. Притихают на время птицы, останавливается и затихает ночная темная вода, даже иссиня-черная, придавленная сумерками. Но быстро открывается восток неярким светом, словно умытый лик приходящего всегда и постоянно Начала-начал.

И с этим теплым светом проявляются цвета и звуки. Вновь шелестит середина текущей реки. А веснушчатая от желтых кубышек, закраина реки подергивается седым туманом, лениво ползущим с росных лугов.

Проходит короткое время ночи… и утро вступает в свои права. Пепельно-серый и вялый туман вдруг становится прозрачным и под первыми лучами солнца, озолотившись, рассеивается по всей реке.

Вздохнул ветер, и туман заскользил над парной водой легко и свободно. В глубоком омуте, в его круговерти шлепнул, вдруг, торопливый хвост, а потом ударил уже гулко и тяжело, пуская круги по зеркальной воде. Кто это? Золотой крутобокий лещ, поднявшийся к поверхности в игривой истоме? А может, нежная русалка-берегиня (из древних сказаний об омутах с круговоротом), вдруг, всплеснула в сонном испуге, сторонясь пучеглазого старика водяного?.

«Кк-ва, кквак!» – утробно отозвалась под берегом всполошенная лягуха. И как по команде, взрывается лягушачий хор, отчаянно и резко со всех сторон….

Эти резкие звуки на время нарушают утреннее безмолвие. Потом бывает затишье. Но вот слышится птичий пересвист, голос тоскующей кукушки вдалеке. И утро шумное просыпается гомоном птиц и зуммером насекомых – тысячи комаров загудели в лучах утреннего солнца.

Не часто в наше время встречает человек такое романтическое утро, а если доведется, – то наслаждения для души хватит с избытком. В эти тихие мягкие дни и ночи, когда соприкасаются вечерние и утренние зори – хорошо быть у реки на природе.

И всегда здесь случаются памятные истории, они вроде бы самые обыкновенные, но, тем не менее, остаются надолго и так близки сердцу при воспоминании. Особенно потом, когда приходят серые дни падающих снегов и лютая злость морозов. Незатейливые картинки простых этих историй так по душе вспоминать в долгие зимние вечера.

Аксаковское тиховодье

Раньше я часто приезжал на это место к большому омуту недалеко от устья реки впадающей в Волгу. Всех снастей у меня было: одна удочка-телескоп и три донки. Весной во время цветения шиповника по берегам стариц бывал необычный ход рыбы и без богатого улова я не оставался. Правда, ездили мы всегда с товарищами. А в этот раз я приехал один в самую жару лета.

Жара – это такое время…. У снастей сидеть на солнцепеке – как добровольная пытка. И вода, словно стекло: ни морщинки от ветра, да хоть бы небольшой ветерок и то мечта. Искупаешься – и, кажется, что заново оживаешь: посвежеет голова, с нее спадает вязкая хмарь, легче начинаешь двигаться, и вроде самое время вернуться к удочкам. Но проходит полчаса, а то и меньше, и опять наваливается душная одурь, когда хочется послать все… и уехать домой.

Как обычно, я ставил, втыкая в песок вицы, вырезанные из тальника. Они служили моим донкам вместо кивков. Насаживал мочку навозных червей и опарышей на крючки одной донки, грушку тугой манки на другую донку. А сам садился неподалеку около коряги с поплавочной удочкой и поглядывал на гибкие вершинки донок, где подрагивали, оживляемые течением, колокольчики. Вскоре один из колокольчиков непременно встряхивался, коротко звякнув. Вершинка донки прогибалась по течению, осаживалась и начинала биться резкими толчками. Подбежал, подсечка. И на леске сверкал солнечным серебром тугой и резкий небольшой подлещик. Он был теплый, как и вода, пах свежестью речных струй и травой шелковицей зацепившейся под берегом. А потом начинал биться колокольчик другой донки. На крючке уже сидела красноглазая сорожка-плотвичка.

Иногда я менял насадку. Я насаживал на крючок кубики ржаного или белого хлеба, вначале протыкая корку, а затем сквозь мякиш обратно в корку пряча жало. Тогда удилище донки могло прогнуться по всей длине. Это брал язь. Он неохотно выходил на поверхность и бился прыжками и ударами в каскаде серебряных брызг. Это после весны так всегда клевало, вначале лета.

А в тот раз я приехал заранее, заночевать на берегу две ночи. В пятницу после работы на предпоследнем автобусе я выехал из города. И на берег, к воде я пришел почти ночью, пешком от остановки надо было пройти около пяти километров. И вот я подходил к месту на зыбкой границе ночи и начала молодой утренней зари. А подходя к месту, вдруг услышал я необычный шум в тихой заводи. Я замер от странных звуков, идущих от реки. Словно звонкое причмокивание и чавканье слышалось из зарослей прибрежных кувшинок. Мне показалось, что я вижу, как шевелятся листы на воде, а может быть, это был обман зрения и лишь теплый воздух струился над рекой. Я долго тихо сидел у воды, не разматывая удочек, и убедился, что речные «поросята» – это не фантастика, а вполне реальные создания. В траве временами слышались мягкие шлепки, и кувшинки словно раздвигались чьими-то крепкими телами.

Когда стало светать, я разделся и зашел в теплую воду – поплыл к месту, где явно жировала какая-то крупная рыба. Перевернув несколько листьев кувшинок, я обнаружил на нижней стороне множество всякой всячины: пиявок каракатиц и других насекомых и личинок. Набрал я этой всячины в полиэтиленовый пакет. Вернулся на уже освещенный солнцем берег.

В этот раз донки мои остались неразмотанные. А ловить я начал исключительно на поплавочную удочку. Вскоре на воде качался поплавок из гусинова пера. Длины шестиметровой моей удочки хватило как раз до края кувшинок. Здесь в заливчике не было никакого течения, то самое аксаковское тиховодье, неизвестное и неисследованное.

А насадкой у меня в этот раз служили те самые пиявки и букашки, подсаженные на крючок вместе с червями, потому что были малы.

Впрочем, с насадками я экспериментировал, чередовал свои странные наборы: маленьких букашек подсаживал к навозным червям.

Любуясь на теплый свет зари, который уже разлился на тихую воду, чавканья подводных поросят я в это утро не слышал. Наверное, рыба ощущала мое присутствие, как я не старался быть осторожным. Но в оконцах среди листов кувшинки поднимались дорожки пузырей. Пузыри проходили и около моего поплавка…. Вот, поплавок качнулся, словно его задела маленькая рыбка-верховка. На какой-то миг поплавок приподнялся, пуская круги по воде, а потом лег набок. Я машинально схватился за комель удилища…. Рано… рано…. А сердце забилось сильнее, падая куда-то и замирая, и «приказывало» – пора! Но разум твердил – «рано»…. Этот момент самый замечательный в рыбной ловле, момент переживания и действия адреналина….

Вот, поплавок медленно приподнялся снова и, покачнувшись, поплыл по лопушистый лист, медленно погружаясь. А вот теперь было пора. Подсечка!

И замерли птицы, погасла заря, и мир окружающий стал одной властной силой, – сосредоточившейся там, в глубине реки, где тяжело и упруго остановилась у дна рыба. Несогласная плыть на поверхность, она толчками гнула удилище, но затем ослабела и всплыла среди золотистых кувшинок. Теперь, и сам золотой, как и солнечные кувшинки, на поверхности лежал лещ, и сонно поводя хвостом, плыл на берег, куда его тянула моя леска. Только у самого берега он спохватился и взорвался в бурунах и пене, и вновь успел погрузиться и отойти на недалекую глубину. В это время я успел взять подсачек свободной рукой и подвел его под рыбу. Лещ провернулся в нем, наматывая сетку на себя, и в последний раз ударил по воде….

Эти большие лещи брали редко, но с надежным постоянством. Успел я вытащить второго, и ждать пришлось дольше, взбаламученная вода спугнула на время рыбу, а после четвертого – пришел момент, когда поплавок окончательно замер в тоскливо остекленевшей воде под жарким солнцем. Стрекоза спокойно сидела на нем, словно знала, что опора под ней теперь незыблема….

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, я был снова на тихой заводи и вылавливал золотистых лещей.

Такие места аксаковской природы еще существуют по малым рекам нашей родины. И не надо ими пренебрегать. Непременно посетите их с рыбалкой.

Конец.

Жерлицы

С ледоставом я решил поехать на места летней рыбалки. На малую речку. Но рыбачить не на самой реке, а на старице. Там видимо били родники и из леса в старицу втекал большой ручей.

Долго, полдня добирался я до места, а там и на ночлег пора было устраиваться в лесу. Поселок был на другой стороне реки и достаточно далеко. Так что на ночь я выбрал себе небольшую ямку на берегу, чтобы не дул ветер. В лесу, тут же неподалеку набрал валежника. Расчистил снег почти до земли и устроил костер. Сходил и на место будущей рыбалки посмотреть. Мороз был небольшой. И ручей совсем не замерз. Так что по всей старице в середине был тонкий лед с промоинами. Увидим завтра, решил я в быстро пришедших сумерках.

С собой я взял с десяток жерлиц, специально для этого оборудованных мной. Эти жерлицы у меня были оснащены легковесно – под малую речку, озерцо или пруд. Чаще сезон начинается именно с небольших водоемов, замерзающих в первую очередь. Как правило, хищник в таких водоемах юркий и не тяжелее килограмма. Поэтому толщиной лески я не увлекался и поводки стальные не ставил. Вместо тройников, которыми оснащаются волжские жерлицы, я использовал небольшие двойнички. Они предпочтительнее там, где много некрупной щуки. Меньше бывает пустых хваток и срывов живца. Грузила тоже не тяжелые – небольшие «оливки». Их веса вполне хватает, чтобы вытянуть леску в прямую линию, течение небольшое их не стаскивает. Словом снасть миниатюрная, как раз под рыбу малой реки. По крайней мере, мне так думалось.

С утра решил я сесть в заливчике с мормышкой, за живцом, на границе струи ручья и ямки под берегом. Бур проваливался почти сразу под нетолстый лед. Но проверив лед топориком, решил считать его более или менее надежным.

Поклевка случилась сразу. На «бутерброд» из чернобыльника и мотыля взяла сорожка меньше ладошки. На живца крупновата, но я положил её в «канну» с теплотой на душе: вот тебе и речка-ручеек! Потом кивок затрясся от поклевок совсем мелкой сорожки, как раз для живца, так что «канна» моя быстро наполнялась. А через полчаса я уже пошел выставлять первые жерлицы.

Часам к девяти утра на повороте старицы, под небольшой крутизны берегом, на яме с обратным течением, выстроились десяток моих жерлиц.

Прояснило. Легкий морозец пощипывал нос и щеки, сквозь морозистую дымку проглянуло солнце. Светло и приветливо пыталось согреть замерзшую землю. Тепла от него было мало, но все равно потеплело на душе. Береговые кусты ивняка, мохнатые от инея, светились в солнечных лучах.

И тут звук, который радовал и волновал…. Щелк! В морозной тишине хорошо был слышен щелчок пружины с флажком. Над жерлицей, стоящей под самым обрывом, вскинулся алый кусочек ткани, трепеща на маленьком ветерке. И тут я заскользил по гладкому льду. Не подходя слишком близко, остановился и наблюдал. Катушка жерлицы вздрогнула и сделала пару оборотов. Затем замерла.

Пауза явно затягивалась. «Бросила, наколовшись о крючок, или сорвала живца? – подумал я в ожидании. Наконец, не выдерживаю и подхожу. Берусь за леску и потихоньку, не торопясь, тяну ее на себя. Леска вначале идет свободно, но вдруг я ощущаю толчки. Не резко, но довольно энергично я делаю подсечку…. Есть! И здесь уже не до церемоний. Медлить нельзя, иначе сорвется, если слабо засеклась. Быстро перебираю руками и выбрасываю на лед щуренка граммов на 800. Это, в общем-то, удачный дебют, хоть добыча и некрупная.

На Волге бывает, щука по перволедью со свистом раскручивает катушку. А на малой реке свой характер: неторопливый. Как задумчивы и неторопливы и спокойны эти безлюдные места. Кружит лишь пара воронов, шелестит в низкобережье сухой камыш, и бегут черные струи ручейка, не успевшие замерзнуть.

Следующая хватка случилась в классический «час щуки», – в одиннадцать. Но тут не было у меня времени на раздумье – проглотит, не проглотит. Катушка закрутилась безостановочно, и вмиг леска с нее была смотана. Пока я бежал к жерлице, она дернулась, упала и замерла поперек лунки. Я достал лишь обрывок лески, привязанный к катушке.

Вот тебе и малая речка, сонная старица в ленивых берегах! Вот тебе и щурята-шнурки с полкило! Надо было помудрить со снастями и поставить что-то более универсальное. Основная масса рыб здесь все-таки небольшая, не крупных габаритов. Но бывает выход и таких здоровенных «крокодилов». Грубую снасть щурята начнут обходить, а крупная щука разнесет в клочья миниатюрные мои снасти. Надо было искать золотую середину.

До полудня на жерлицы попалась еще одна щучка небольшая, а потом все замерло. И до вечера ни одной поклевки не было.

День в это время короткий, и я пошел устраиваться на ночлег. Соорудил себе нары из натасканного лапника. Даешь романтику зимней ночи посреди зябкого леса и у спящей подо льдом реки!! Морозец в 6—7 градусов не сильно и донимал. Я поставил «нодью» – таежную печь из двух бревен положенных друг на друга. Середина бревен тлела и грела пространство вокруг. Даже жарко было, пришлось и «тулуп» снимать.

Наутро собирая жерлицы, оставленные на ночь, я вытащил двух небольших налимов. Рыбачить мне было можно только до обеда, надо было идти к автобусу, чтоб ехать домой, выходить на трассу.

Поэтому больше я жерлицы не ставил. Я рыбачил на блесну и не безуспешно. Горбатые окуни попадались довольно крупные, некоторые грамм по 300, наверное. Так я открыл сезон «жерличный» в тот год.

Собачка
(продолжение жерлиц)

Местным волжским рыболовам, наверное, известно, что «Собачка» – это название старицы на реке Ветлуга. Это место так названо, – потому что река нашла, пробила себе прямое новое русло. И осталась старица кольцом, как собачкой (термин из металлических конструкций) прикрепленная к реке. Приезжают сюда и из Нижнего Новгорода и из Чебоксар и конечно вся Марийская республика. Поехали и мы с друзьями.

Изначально дорога была хорошая по асфальтированной трассе. А вот как свернули в лес, пошла наезженная глубокая колея с ямами, наполненными водой. Трудная дорога, тяжелая, но все-таки наша машина «нива» пробралась к месту. Выехали мы на самую «собачку». До Ветлуги надо было ехать по льду самой старицы. И след вроде был, колея такая ровная посередине. Мы решили рискнуть, немного перекурили на берегу и тронулись на лед. Когда въезжали на лед, раздался гулкий треск, все-таки груз немалый: в машине нас было четверо, да еще ящики и буры…. Как бы там не было проехали мы без проблем до самого устья старицы с Ветлугой. Машину загнали на пологом берегу в снег, чтоб не на льду стояла….

Оглянулся я вокруг, осмотрелся, – рыбаки сидели и на самой «собачке», а тропинки тянулись к реке. Пошли мы вниз по течению, и сразу перешли на другую сторону реки, к крутому берегу, на глубину. Река Ветлуга небольшая, но с быстрым течением. Рыбаки сосредотачивались по заливчикам, по ямам. И ловили рыбу разную. Изобиловали окуни, была и сорожка. На течении стали попадаться берш, судак, и лещи.

Но самое интересное я увидел жерличника. Про него и хотелось мне рассказать. Небольшого роста коренастый, почти квадратный мужичок, на вид около пятидесяти лет, ходил в большом заливе. Свои жерлицы он наставил в шахматном порядке от берега до границы ямы залива с руслом. Сам сидел рядом с «канной» и ловил мелкую рыбу для живцов.

Прошел я мимо него вниз по течению. В заливе около коряг попробовал ловить на мормышку, но брали только маленькие окуньки, поэтому в поисках крупной рыбы я отошел еще ниже к повороту реки. Клева не было и там. Тогда я вернулся назад. В самый обед, когда надо перекусить я увидел что на берегу, под крутизной разгорелся костер. Это, видимо, «жерличник» пошел на обед. Вот мы и познакомились. Он гостеприимно разрешил мне погреться у его костра. Разговорились, конечно, о рыбалке и о погоде….

Немного рассказал я о себе, что из города приехал с друзьями и здесь первый раз, поэтому не знаю где найти уловистые места.

«Трудно – говорит мне Жека, так он представился. – Да и идти далеко надо, там ниже, за поворотом, речка мелкая впадает и рыба там есть. А я вот эту ямку с лета приметил, щука здесь есть, точно знаю».

Жека был местный. Тут же рядом с его рюкзаком лежали широкие охотничьи лыжи. Поселок находился в километрах десяти, как я знал, по трассе, а по лесу на лыжах ближе было в два раза, так и ходили местные на рыбалку. Хорошо, что я узнал много про рыбные места у местного жителя. Когда я вернулся к своим, которые разбрелись, было, рыбачить кто куда, а на обед к машине подошли. Я сообщил им про новое рыбное место. Решили ехать по льду. Лед был толстый, с полметра и больше местами. И мы быстро собрались и поехали. Но когда проезжали мимо Большой ямы, где Жека рыбачил, резко остановились и бросились ему на помощь. Мужик засунул руку в лунку и громко кричал: «Помогите». Мы стали вырубать лед вокруг. У нас было два топора. Поэтому лед вырубили быстро и Жека, пытался достать огромную щуку, но не мог, так что нам пришлось помогать и в этом. Когда рыба была извлечена на лед, Жека разжал и выпустил из рук багорик, которым подцеплена была за жабры чудо щука. Она, хвостом опираясь о снег, высоко стала прыгать, обдавая всех нас брызгами мокрого снега. Двое ребят навалились на рыбу, а третий топором пристукнул ее со всей силы по голове. Успокоенная щука предстала во всей красе. Толстая как бревно, огромная в рост Жеки, наверное, метр пятьдесят была чудо щука, и весу в ней было 18 килограммов. Взвешивать ее человек залезал на капот машины, «безмен» у нас был на 20 кг., ручные весы с крючком.

А Жека наш, поранил руку, так что на льду было много крови. Руку мы ему перевязали. Он сразу же засобирался домой. Привязал веревкой щуку, через жабры, замотал ей рот тряпкой, чтобы снег не набирала, и волоком потащил ее к лесу к своей лыжне домой. Я все время помогал ему собираться, а ребята уехали вниз по течению, искать рыбное место.

Проводив Жеку и я пошел искать своих…. Мои друзья нашли втекающую маленькую речушку и около ее устья нашли скопление рыбы. Ловили они разных рыб, и окуней и сорожку и густерку. Но и они, мои друзья задумались: как наловить или поймать хоть одну большую щуку, какую они видели…. К вечеру собрались все на берегу около костра, – уж сколько было разговоров о щуках…, но распотрошив рюкзаки, мы не нашли похожей на жерлицы снасти.

Посидели, поскребли в затылках, и тут я вспомнил одну нехитрую конструкцию, которую вычитал когда-то еще в советском журнале «Рыбоводство и рыболовство». Краткая суть самоделки была в том, что в торец деревянного стержня крепилась спица с флажком, а на другой конец стержня наматывался капроновый шнур с подлеском и металлическим поводком. Шнур – для того чтобы грубая леска не топорщилась и не свивалась в «бороды» из-за малого диаметра стержня. Снаряженный стержень ставился на те же велосипедные спицы, продетые крест-накрест в просверленные отверстия, где-то посередине. Во время хватки хищника снасть опрокидывалась в лунку и опиралась на эти спицы-опоры, а поднятый флажок в торце стержня сигнализировал о поклевке.

Все было просто, как все гениальное…. И мы начали сооружать снасти, – такие, что проще уже не куда. Нашли мы на берегу сучкастую сухостоину, нарубили ветки и попробовали сделать конструкцию, которую я нарисовал на листке бумаги.

На ночь мы выставили три штуки, остальные три решили ставить утром. Ночевали в машине и почти не спали в эту ночь, – легкоморозную ночь под звездами прекрасно провели мы у костра.

Щук мы все-таки поймали, снасти работали, как ни в чем не бывало. Было даже два обрыва шнура, видимо крупной рыбой, или шнур, изготовленный из распущенного канатика, был слаб….

Теперь жерлицы я всегда беру с собой, в рюкзаке 5 штук всегда лежат.

Конец.

Исторические рассказы о рыбалке

Константин Алексеевич Коровин (1861 – 1939), выдающийся русский живописец, признанный новатор театрально-декоративного искусства, оставил и богатое литературное наследство. Коровин с 1922года в эмиграции во Франции. Значительную часть литературного наследия составляют очерки-воспоминания о милой и далекой Родине. И большая часть воспоминаний составляют сюжеты об охоте и рыбалке. Рассказы Коровина очень живописны, он восхищается природой: лесами, водоемами, зверями, рыбами. Но не следует ждать от рыболовных очерков детального описания рыбацкого снаряжения и способов ловли отдельных рыб. Новеллы звучат, как ностальгия, как грусть по Родине.

Вот, например, некоторые выдержки:

«Серое небо. Ровными рядами идут синие тучи. В свежести воздуха и в запахе дыма от овинов что-то бодрое входит в душу. В саду у меня пожелтели листья клена и легли на деревянную лестницу террасы. Ровно стоят стога скошенного сена по лугу. Черной стаей грачи перелетают по сжатому полю. Свежий день…».

«Воздух, как струя живая, наполняет грудь. С проселка я перехожу сжатое поле, спускаюсь вниз под горку. С краю бугра краснеют кусты рябины и, перелетая, трещат дрозды. Внизу, в кустах ивняка, видны желтые мелкие камушки ручья. Быстро бежит вода. И как она чиста! Останавливаются глаза, и смотришь почему-то долго на дно ручья. Иду у заросших кустов, среди них видны бочажки…».

«В круглом небольшом бочаге плеснуло у самого берега. Что-то странное я увидал – точно большой мешок, в темных пятнах, ворочался в воде у самого берега. Половина мешка ушла под берег, и чудовище вертело широким, как лента, хвостом.

«Сом, – подумал я, – из реки зашел».

Я опустился и ногой в сапоге толкнул его. Сом повернулся в омутке. На огромной голове – белые маленькие глазки в упор смотрели на меня.

– Откуда ты пришел, леший? – сказал я.

Он, повернувшись, опять ушел под берег. Ручей был мелок – как он мог попасть туда?

«Вот, – думал я, – приедут приятели мои, буду показывать сома».

Далее рассказ Коровина идет об охоте, как он подстрелил дупеля и все в этом духе. Но он рассказал своим друзьям об этом соме:

«Как-то в Москве зимой, вечером, в компании друзей, кто-то сказал про одного знакомого: «В тихом омуте черти водятся». И вдруг вспомнил я деревню, лето, ручей и тот бочаг, где я видел сома, которого хотел выпустить в реку на свободу.

Я рассказал о чудище приятелям своим, охотникам, и они решили поехать в деревню ко мне как-нибудь на праздниках и того сома достать из бочага…».

Через некоторое время сома они поймали и выпустили в реку:

«Возвращаясь с реки в дом, почему-то все мы испытывали приятное чувство – вот отпустили сома на свободу. Как такому чудищу жить в маленьком бочаге, пусть живет на приволье, в реке».

Но далее произошло событие, заинтересовавшее Коровина:

«Как-то летом, утром я шел под бугорком у ручья и зашел, пробираясь кустами, посмотреть тот омуток. Сел на бережок, смотрю на воду и задумался. Вдруг вижу: наверху воды показалась широкая плоская голова сома. Она медленно двигалась к листьям купавы, на которых сидела зеленая лягушка. Сом брызнул хвостом по воде и пропал.

– А мы-то старались, – сказал я, – тебя отпустить на свободу! А ты опять здесь? Удивленье….

При встрече с друзьями я рассказал им, что сом-то с полой водой видать, опять вернулся в маленький омуток. Все удивлялись, находили это странным. А охотник-крестьянин Герасим Дементьевич, смеясь, сказал:

– Чудно! Чего, нешто он дурак какой. Ему поди, чай, годов-то сколько. Ишь он какой здоровый. Он знает, где ему лучше, где сытней. Тута он в омуте, у болота лягушек ест. Ишь он толстый какой! Вы его жалеете, на свободу пускаете, а она ему пошто? Ему в яме-то лучше нравится…».

Встречи

С большой тоской о родине и о России пишет Коровин в своих воспоминаниях и о встречах с рыбаками, об их разговорах простецких.

В наше время, в одном из приволжских городков, на рынке, образовалось такое местечко встреч и разговоров рыболовов разных мастей. А торговали тут, на рынке в углу разными рыболовными снастями. На прилавки-столы разложены были мормышки, блесна, удочки зимние. Тут же продавали мотыля, по коробку. И были в продаже и ящики рыболовные и сетки даже, ну и буры, ножи к ним и прочее. Рыбаки тут собирались не только чтобы что-то купить. Но рассматривали, выбирали, приценивались. А в основном разговаривали, быстро знакомились и делились своими опытами. Один ездил в выходные на такое-то место рыбалки, другой на озерах был, – где что поймали, где что клюет и на что клюет и какие блесны – желтые или белые нужны….

В Москве дореволюционной тоже были такие места. И Коровин с ностальгией вспоминает:

«А зайду-ка я, думаю, – неподалеку в лавочку к Березину. Там всегда собираются по весне особые люди – рыболовы на удочку».

У Березина в лавочке висят веревки, сети и как лес стоят камышовые прутья. В шкафу висят разноцветные поплавки заграничной работы, а на прилавке в ящиках под стеклом синие стальные крючки разных номеров. Дальше, в комнате Березина, горит лампа, сидит приятель мой Василий Княжев и правит на спиртовой лампе тонкие концы камыша для удилищ. Кругом сидят какие-то люди – мастер железнодорожный, чиновник пробирной палатки, служащие детского приюта, не стриженный и небритый, знаменитый москворецкий рыболов Сергей Петрович. Простые люди – все страстные охотники-рыболовы. Приходят к Березину посмотреть на реку, которая видна из окон, и поговорить о рыбе, про случаи, которые были в жизни. А случаи всегда были особенные.

Василий Княжев, как только начиналась весна, оживал. Его темные глаза все посматривали вдаль. Он был поэт и бродяга в лучшем смысле этого слова; никакое дело, ни какие деньги не могли удержать его весной….

– Эх, – говорит Василий, в Косине озеро, и вода в ём – вот чиста как хрусталь! Это что еще! И глубина в ём, дна нет….

– Ну и врешь, – говорит немец Планк, – не может этого быть, чтобы дно нет….

– Да вы, немцы, все так… Вам дно подавай, Бога покажи, какой он, из чего сделан. А вот озеро-то мерил монах, так тридцать семь сажен, а рядом двенадцать – это что! Там значит, горы, на дне-то, и ходы разные, и не иначе, что озеро это соединено со святой водой, потому что вода у него синяя. А там недалеко – другое озеро есть, у деревни, в ём вода совсем другая. Вода как вода, а у етого – голубая, да чиста до чего – удивленье!…

– Это правда, что вода в этом озере, в Косине, точно голубая, – сказал Березин, – его и зовут Святое озеро.

– Не потому оно святое, – перебил Василий, – что вода в ём голубая, а то чудно, что оно целит вот от какого дела, – от горя…. Прямо искупался раз, и готово, как нет, – начисто горе снимает, как не было. Жила его, значит, водяная от сердца земли идет. Вода-то и за это такая в ём. Может, из этой самой воды слеза людская сотворена, может эта вода – слезы радости земной и есть. Ты вот, Карл Андреич, все знаешь, – немец, конечно же грамотнее русского мужика. А вот, слеза-то – чегой-то в человеке?

– там карася фунта на два есть. Какой карася, прямо золотая карася. Какое горе с тебя снимало…. Это пустяка дурацкая… – говорит Планк.

– Нет, постой, – не сдавался Василий. – У тебя горе свое, а у меня свое. Постой. Вот скажи – рога тебе баба ставила? К примеру.

И Василий посмотрел пристально на Планка в ожидании ответа.

– Что ты, с ума сошла, какие рога? Эмма Августовна разве станет такой пустяки думать?

– А я вот женат был, тряхнул головой Василий. – И так жену любил…, что вот глаз отвести не могу, все на нее гляжу. И деньги были у меня. А она ушла по весне с жуликом…. И прямо места не найду, – вот «горе есть».

Да меня в Косино и отвез монах один. Я прямо разделся, да в озеро. И сразу у меня все, как не бывало. Прошло…. И горя нет. И домой не пошел, при монастыре трудником и остался. Но она меня нашла. То ли, сё ли, говорит, давай жить опять, я тебе не изменяла. А я на нее смотрю, и узнать не могу. Нарядилась она вся, да шляпу надела такую что…. А я смотрю, пристально смотрю и думаю: «Кто это? Какая-то другая, чужая». И говорить с ней не могу более: скучно стало…. Вот вода-то в Косине – все смывает… Чистота такая ее, что всю грязь с души выполоскала….

– Это верно, сказал Поплавский, рыболов наш именитый, – Вот меня дома бранят все, и жена, и сыновья, все за рыбную ловлю. Одно спасенье: уйду на речку и живу на бережке. Посидишь с удочкой, ну и полегчает. В реках есть это тоже: с водой-то речка тоже горе уносит. Да вот теперь пост Великий, Страстная скоро. Никак нельзя. А то хорошо в грусти жизни и Нежинская рябиновая водочка. Тоже помогает… Я как что – ею и спасаюсь. И вот что я заметил и от всех, можно сказать рыболовов слышал, – какие кренделя получаются. Выходит так: как с собой кто коньяк или ром возьмет, ни черта не выходит, что такое… только рыба не берет. А вот, ежели Рябиновая или просто вот Смирновка, белая головка, – идет. Прямо берет рыба! Слышит, чует, что ли она? Только прямо скажу, что лещ любит водку. Я его всегда ловлю под Хорошевом, ловлю выпивши… Трезвый, что хочешь, – не идет нипочем….

Толстый немец Планк смеялся…

– Это же что же такое? Я там и пьяный ловил, и трезвий – ничего не попал. И что такое русский голова только выдумает, такой чушь…. И верит… Смешно.

– А ты не веришь, Карл Андреич? – спросил его Василий.

– Конечно, такой чушь верить невозможно.

– Ну, а помнишь, ты на Сенеже тонул пьяный?

– Это верно – тонул, помню.

– Когда выпили мы две четверти, у тебя в лодке оставили их пустые. Когда волна лодку твою опрокинула, кто тебя спас? Эти пустые бутылки. За них ты держался….

– Это была правда.

– Я их закупорил, – сказал Василий. – И оставил в лодке. Подумал: пьяный, в такую волну едет, бутылки то пригодятся.

– Это верно, согласился Планк, – без бутылка бы утонул.

– Вот то-то!

– Так то так, – сказал чиновник пробирной палаты. – А вот это, что есть? Весна, река пошла. А мы вот зашли к нему в лавочку, к Березину, – готовимся. Охота в нас сидит, страсть эта к рыбе, к реке, к воле. Нешто рыба нужна нам? Ее сколько хочешь в Охотном ряду купишь. Нет, другое есть что-то…. Другое манит. Идешь к речке и думаешь: там, на реке вечер и утро, рассвет, заря – красота такая. Как-то вроде и жить без нее не стоит, без красоты этой….

– Да, – согласился и железнодорожный мастер, – дело это – рыбу удить, – пустое. Я не говорю никому, а то засмеют. Жена, знакомые на меня сердятся за это».

И свою историю рассказывает железнодорожник. О том, как рыбачил и как повстречался на рыбалке с самим Царем, Государем императором.

Да. Бывают и в наше время интересные случаи и встречи на рыбалке.

Конец.

Рыбацкие чудеса

Чудеса случаются редко, иначе к ним привыкнут, и они уже не будут чудесами.

Да и время сейчас не то, не для чудес. Водяные, кикиморы, шишиги разные, – собрали свои пожитки в волшебные узелки и покинули поля, болота и речки, где им стало неуютно. Леший тоже плюнул на свою службу по охране лесов, и ушел в бессрочную спячку. Живая природа на наших глазах умирает. Она отравлена ядовитыми сбросами и выбросами, в реках рыба выбита достижениями «модернизации» – электроудочками, а в лесах мощными скорострельными ружьями. Природа уступает дорогу миру машин, которые движутся везде: и в воздухе….

С каждым годом наше лето преследует жара. Может это тоже аномальное изменение климата. В самую жару я взял отпуск и поехал в деревню к знакомым своим отдыхать и порыбачить. Но что такое рыбалка на жаре?! Это добровольная пытка – сидеть у снастей на солнцепеке.

Рядом с деревней, по лугам были пруды, одни искусственные, а другие соединялись маленькими протоками с речкой. И в прудах водились караси и карпы. Но в жару и карп тоже не клевал, хотя, казалось бы, рыба теплолюбивая, зимой вообще впадающая в спячку, зарываясь в донный ил. Но, видимо, и для него был перебор с теплом. Прохлада была только рано утром и ночью. Выловишь на заре несколько карпят и все. И я заскучал, мучаясь от зноя.

Увидев меня на берегу пруда, ко мне подошел сосед с удочкой.

– Есть предложение, – вяло выплевывая окурок, сказал Николай, благо был выходной день для него.

– Ну, – отозвался я неопределенно и столь же вяло, разомлевшим от жары голосом.

– В трех километрах отсюда есть прудик карасевый. У речки почти. Рыба там некрупная, но хоть что-то можно половить, а то в этом болоте и лягушки повымерли. Да и голо здесь, ни кустика. Спрятаться от солнца негде. А там деревья по берегу старые стоят. Если и клевать не будет, хоть в тени можно подремать….

– Идет – сказал я, и мы немедленно отправились на новое место рыбалки.

Пруд был протяжный, будто расширение реки. Нас поразило наличие рыбных стай. Они хорошо просматривались с обрывистого берега в неглубокой воде пронизанной солнцем. На берегу действительно стояли деревья.

Устроившись уютно в тени, мы уже предвкушали отчаянный клев пусть и недомерков-карасиков. Но наши поплавки покачивались только от прыжков нахальной верховки. Так и просидели остаток дня.

Было время поговорить, и я рассказывал соседу о том, что такое – писатель. Хотя это занятие не было моей профессией, но сочинительством я занимался с детства.

В школе я ходил в литературный кружок (так тогда назывались факультативные занятия). Все были увлечены стихами, поэзией, все сочиняли какие-то свои вирши-стихи. Потом я встречался с писателями, которые в те времена приходили в школы и разговаривали с ребятами. Мои стихи печатали в Пионерской правде и в журнале «Уральский следопыт». В детстве к писательству побуждало романтическое настроение души. А сейчас я уже имел опыт и знал, что это не простое дело – быть писателем. Об этом и о многом другом мы незаметно проговорили до самого вечера.

Едва солнце повернуло на вечер и скрылось за деревьями противоположного берега, – как поплавок соседа лег набок, потом накренился неуверенно и пошел под воду.

– Подсекай Николай – толкал я собеседника, первым заметив поклевку.

Тот спохватился и поддернул удилище. Есть! На леске трепыхался «золотой», или по виду, медный, карасик величиной с ладонь. Но и этому мы были рады. Вскоре заклевало и у меня. Попадались и «серебряные» карасики. Они брали увереннее и некоторые казались покрупнее.

Есть некоторая особая прелесть в ловле карася, хоть и не крупного. Он, карась, какой-то плотный, похожий на деревенского мужичка, – крепкий в теле, крупночешуистый. И даже размером в ладонь, то он более желанен, чем такая же размером сорога, потому что карась широкий почти во всю длину.

И поклевка карася другая, схожая с поклевкой леща, и оттого, наверное, заставляет учащенно биться сердце. Вот гусиное перо (поплавок), плавно ложится на воду, трясется, пуская круги, вершинка его приподнимается, а затем опять укладывается набок. Надо ждать, рано. Наконец, поплавок, приподнявшись, решительно уходит под воду, – вот тут – подсечка! На леске сразу – упругая тяжесть, а затем в другой ладони сильно изворачивается крепкая красивая рыбка цвета потемневшего от времени золота!

На закате мы вновь вернулись на большой пруд к деревне, к большой рыбе к карпам. Должны они после дневной жары кормиться и будут клевать! Я прикормил место ловли, кинув скатанные шары покупной фирменной прикормки.

Пришел теплый летний вечер. Солнце заходило налитое алым цветом, как незрелая вишня. В светлом небе растаяли облака и обозначились некоторые звезды. Только на горизонте кучились и ворчали пухлые тучи. В них проблескивали молнии.

– Эх, сюда бы дождичка, – мечтал Николай.

– А я грозы боюсь, – словно похвастался я ему в ответ. До нас дошли лишь отголоски далекой грозы.

– Грозы – они же полосой ходят. Я видел однажды в нашей деревне одна сторона улицы была полита дождем, а на другой стороне ни капли не упало, как была так и осталась пыльная. – говорил я желая продолжить доверительный разговор с Николаем.

Но поплавки наши оживились, и разговаривать нам не пришлось, мы обратились к своим удочкам и притихли. И скоро в садке у каждого было по карпу: один Николая и второй, поменьше, мой. Рыба пока была не тяжелее трехсот граммов. Но Николай вываживал что-то уже покрупнее.

– Давай-давай, губастый! Иди сюда, – ворчал сосед, мусоля окурок в уголке рта. И он подхватил подсачиком карпа на целый килограмм, если не больше. Вот нам и стали попадать крупные рыбины.

Темнело быстро. Вроде бы пора и нам идти домой. Но мы забыли и об ужине – рыба клевала, словно отъедалась за весь день одуряющей жары. Ловить приходилось почти на ощупь, поскольку грозовые тучи на горизонте – там и устроились на ночлег, закрывая отблески зари. И я вспомнил, что в рыбацкой сумке у меня, в коробке лежат непроверенные и не примененные до сих пор светящиеся поплавки, купленные на всякий случай. Покопавшись в сумке, я их быстро нашел.

Спешно мы переоборудовали снасти и забросили их в прикормленные места. Теперь не надо было махать рукой, чтобы перехватывать леску при замене насадки. Хоть и не очень ярко, но оснастка была видна, да и на воде поплавки проглядывались. А то до этого поклевки ощущались интуитивно или когда уже реагировало и гнулось удилище.

Рыба ночью брала крупнее, и поклевки были более уверенные. У Николая едва не «убежало» удилище из рогулек. Успев его поймать, Николай с трудом вывел карпа килограмма на три.

В азарте ловли у меня случилась сильнейшая потяжка при вываживании. Удилище крепкое, карбон или уголь, но крепкое и, казалось до этого, надежное – переломилось пополам. Я схватился за леску, но она резала мне пальцы до крови, и после очередного рывка – дзинь! – порвалась!

Николай стоял рядом наготове с подсачиком в руках. Минут десять мы молча сидели и смотрели на темную воду, в которой отражались звезды и вышедший из-за туч узкий полумесяц.

Ловили мы с Николаем до утра.

Под самое утро, когда на росистые поля и травы лег туман, около наших удочек в воде произошло какое-то движение. Как будто огромное массивное тело прошло под самой поверхностью и оставило после себя кипящую воронку крутящейся воды в окаймлении маленьких бурунчиков и водоворотов. Это повторилось несколько раз, и мы с Николаем заворожено смотрели на воду, протирая слипающие сонные глаза.

Это «нечто» вдруг поднялось на поверхность, и мне показалось, что я видел древнего пучеглазого «ихтиозавра», жившего миллионы лет назад…. Подобные мысли приходят к человеку после пьянки, с похмелья или на сонную голову, как у нас, после бессонной ночи.

Казалось карп, гигантский карп пялился на нас своими выпученными глазищами. Он смотрел так, будто сейчас прорычит: «Сожрать вас что-ли, чайники?!». А из его толстогубого рта торчали обрывки лесок, среди которых была, вероятно, и моя. Карп вздохнул и, погрузившись, пустил пузыри, – все так чинно и безмолвно. Николай закурил, а я глядел на воду и щипал себя за нос….

Опомнившись от изумления, мы перебрасывали снасти. Но после этого не было ни одной поклевки, до самого появления яркого солнца.

Чудеса случаются редко, – иначе они не были бы чудесами. Таких рыб, поднимающихся на поверхность, как подводная лодка, – я не видел больше никогда.

Писатель

В эпоху революции, судьба раскидала людей по всему свету. Уехали из России многие художники и деятели искусства. Они оказались в изгнании в других странах. Но есть ностальгия – тоска по родине. И не мог человек искусства не оставить в эмигрантской и зарубежной печати воспоминаний-очерков о милой далекой Родине. Не все рассказы воистину литературные произведения. Но все они искренние, а от того и очень живописные, наполненные своеобразным юмором, живыми диалогами, непреходящим восхищением творениями природы.

А все-таки в России Писатель – это больше чем писатель, просто пересказывающий о своих впечатлениях. Хотя писателем быть не просто: мы попытаемся ответить на вопрос, – кто такой писатель?

Приступая к работе, к сочинению нового произведения, учитывается все: даже разговаривает он вполголоса. И ему немного не по себе.

Чувствуется что-то особенное, когда в мыслях зреет и морем гудит собрание нового рассказа, романа. И писатель нервничает, сердится на все, что может его отвлечь. Похоже на то, как будто он трусит, но это не трусость, а что-то другое, чего он не в состоянии ни назвать, ни описать. Волнение творчества, вот что это такое. Волнуются не только артисты, выходя на сцену, волнуются и писатели.

Писатель знает, о чем он будет писать, но не знает, как это будет написано, с чего собственно начать и чем закончить. Но стоит только собраться с мыслями и оглядеть все свое новое сочинение в уме и положить первые свои строки: «Однажды это было…», – как фразы длинной вереницей вылетают из его души и – «пошла писать губерния»!

Тогда пишет он страстно, неудержимо быстро, и кажется, нет той силы, которая могла бы прервать течение процесса сочинения.

Чтобы писать хорошо, то есть нескучно и с пользой для читателей, нужно, кроме таланта, иметь еще сноровку и опыт, нужно обладать самым ясным представлением о своих силах. А также о той аудитории, для которой пишется, и о том, что составляет предмет твоего сочинения. Кроме того, надо быть человеком «себе на уме», не отдалятся от реальности мира, не терять из поля зрения мир окружающий.

Например, хороший дирижер, передавая мысль композитора, делает сразу двадцать дел: читает партитуру, машет палочкой, следит за певцом, делает движение в сторону то барабана, то валторны и проч.

То же самое происходит и при чтении лекции профессором в университете. Перед ним полторы сотни лиц студентов, и триста глаз, глядящих прямо ему в лицо. Цель профессора – «победить» эту многоголовую гидру. Каждую минуту профессор имеет ясное представление о степени ее внимания и о силе разумения, то тогда он будет победитель. Но другой противник чтения лекции у профессора сидит в нем самом. Это – бесконечное разнообразие мыслей, разных законов, явлений и множество вытекающих из законов чужих мнений и чужих мыслей. Здесь трудность! Каждую минуту профессор должен иметь ловкость выхватывать из этого громадного материала самое важное и нужное. Затем облекать свою мысль в такую форму, которая была бы доступна разумению студентов, этой многоголовой гидры.

Этот пример с профессором нагляднее представляет труд писателя. Таких идеальных профессоров у нас теперь почти нет или нет совсем. Потому что современному профессору глубоко безразлично как аудитория воспринимает его лекции. Они, профессора, как правило, выбирают себе несколько человек из аудитории, которые более-менее реагируют и всю лекцию свою читают для них.

У писателя в этом случае есть преимущество во времени. Из множества мыслей и из множества материала он может выбрать нужное размеренно и спокойно, не торопясь.

Но только есть еще большая трудность в том, что «многоголовая гидра», которая должна будет воспринять сочинение писателя – это почти все человечество, в крайнем случае, народ, на языке которого он пишет. К профессору приходит такая аудитория, которая в той или иной степени хочет узнать предмет, который он преподносит, заинтересованная аудитория. А к писателю предъявляется создание такого произведения, будь то рассказ или роман, которое из всех людей заинтересует как можно большее число.

Поэтому надо, чтобы мысли передавались не по мере их накопления, а в известном порядке: для этого есть стиль и строй произведений, ломать который не всегда удачно, – люди могут не принять. Должна быть завязка, конфликт, развязка, и выводы с поучением. Это необходимо нужно для правильной компоновки картины, какую писатель хочет нарисовать. Есть в искусстве разрушители, среди художников, например, Пикассо и кубисты, Сальвадор Дали и сюрреалисты. Но это исключение из правила, а исключения только подтверждают правило.

Далее писателю надо будет постараться поработать с языком, чтобы речь повествования была литературная и правильная, определения краткие и точные, фразы были проще и красивее. И все время надо следить за нравственностью. В одно и то же время надо быть и ученым, чтобы не делать явных «ляпов», как земля на трех китах, и надо быть педагогом, чтобы наставить читателя на правильный путь, если, вдруг, читатель предполагается молодой.

Одним словом, работы немало.

Так что труд писателя неоценим. Он, писатель, как творец, – создает новый, свой мир, свою действительность, которой иногда нет в нашем мире. Писатель создает художественный образ.

Действительность, прежде чем стать художественным образом, – должна пройти через художника, через его видение мира. Для того чтобы достичь глубокого отражения процессов действительности, художнику необходимы наблюдения над ними, отбор из множества явлений тех, которые отчетливо характеризуют «механизм» «мира». Отличительное свойство художника – это эмоциональное восприятие жизни. Когда художник выступает сам, как субъект в историческом процессе, а его жизнь представляет собой добросовестное и осознанное переживание в главном потоке истории эпохи. Такое переживание, которое соответствует жизни в соответствующем произведении.

Образное раскрытие действительности происходит в глубокой связи с индивидуальностью писателя, его видения жизни, в неразрывности с жизнью. Путь, по которому идет крупная индивидуальность писателя, открывая новое для нас, зрителей, читателей, – не нарушает каких-то общих законов эстетического освоения мира, – это естественный и необходимый способ художественного постижения.

Личность писателя, выражение ее – это не только своеобразное видение жизни, эстетическое ее освоение, но и определенное отношение к ней. Это еще и идеи, художественные концепции, которые тоже составляют часть литературных произведений. Но хорошо известно, что художественное произведение создается не только для того, чтобы запечатлеть результаты образного осмысления и познания мира, нарисовать картину жизни, как это встречается в реалистической литературе. Но и с целью выразить свой взгляд писателя на сложный комплекс эмоций, который вызывают у него явления жизни.

Как пример, Написал я рассказ о пионерии в негативном виде, что «они друг за другом присматривали и при всяком случае, даже друга своего „сдавали“ (известно, что Павлик Морозов предал своего отца), то есть обо всех шалостях и проказах доносили друг на друга». Это было воспринято критически от читателей в их отзывах: все были хорошие, никто никого не предавал, пионеры дружные были и т. д.

Свою важнейшую задачу подлинный художник видит в том, чтобы впечатляюще воплотить в слове всю совокупность своих идей и образов, оказать живое, активное воздействие на тех, кто будет воспринимать его литературно-художественное произведение. При этом художественно-образная модель жизни должна, при всем своем отличии от жизни подлинной, обладать структурным сходством с реальным прообразом, должна быть изоморфна жизненной реальности.

С самого начала своего существования, на протяжении всей истории своего развития, – искусство было «не только – отражением и познанием жизни, не только воплощением ценностной ориентации человека в жизни (по произведениям искусства человек формировал свои взгляды на мир). Искусство было средством хранения и передачи познавательно-ценностной информации. Но, одновременно, искусство было и своеобразной моделью жизни. Независимо от того, большей или меньшей степенью условности обладало то или иное художественное действо, оно всегда было иллюзорным удвоением и продолжением жизненно-реального действия.

Знаменитый выдающийся советский писатель Леонид Леонов высказал интересную мысль: «Истинное произведение искусства, произведение слова – в особенности, есть всегдаизобретение по формеи открытие по содержанию.Это верная мысль, прежде всего по тому, что она подчеркивает роль творческих исканий художника, его целенаправленных усилий, сопровождаемых глубокими сомнениями, не исключающих интуиции, при создании совершенных художественных произведений.

А в жизни науки и искусства, ни изобретение, ни открытие не возникают самопроизвольно. Леоновская характеристика сущности произведений литературы и искусства, несомненно, справедлива. Их социально-эстетическая функция определяется теми художественными открытиями, которые они несут в себе, и мастерством, запечатленном в них, которое и является видом изобретения.

Встречи с людьми – встречи с жизнью, по рассказам встреченных в жизни людей создаются почти документальные жизнеописания.

Это важная память о прошлом учит нас не терять достигнутого цивилизацией развития. Забыв прошлое – человек забывает и свою культуру отношений к миру и друг к другу. А потому неизбежное падение нравов, возвращение к животному первобытному состоянию. Когда-то было радостью убить своего ближнего и съесть его сердце, – так поступали племена. Сейчас происходит то же самое, убрать с дороги конкурентов, чтобы завладеть своим бизнесом, разбогатеть. Происходят захваты рейдерские и заводов и других территорий. Как первобытные племена мы вернулись к исторически древнему бескультурью. А все почему?

Потому что не учим детей урокам прошлого. Забываем наследие предков. Писателей нынче не читают: старых не издают, их не читают, а новых нет.

Не надо забывать прошлое. И вот, стараниями энтузиастов в 2010 году были опубликованы два тома рассказов Коровина, выдающегося русского живописца. Он оставил свои воспоминания, которые написал в эмиграции. Рассказы, сюжеты которых об охоте и рыбалке, наполнены своеобразным юмором, живыми диалогами, восхищением природой. Прочитав их, мы можем увидеть их актуальность: они ясно перекликаются с сегодняшней действительностью. И сегодня есть дорогая и прекрасная природа средней полосы России, и сегодня есть рыбаки, и разговоры они разговаривают такие же, что и сто лет назад. Но посмотрите на их характеры, на их отношение друг ко другу и окружающему миру. Нам надо учиться жить так же благородно как наши забытые предки. Вспомним и прочитаем о жизни старой, у которой все те же проблемы, какие преследуют и нас, научимся жить!

Конец.

Чудесные встречи на рыбалке

В наши времена мы боимся друг друга. Да. Это так, надо констатировать. Люди стали недоверчивые. Тем более люди, облеченные какой либо властью. Без телохранителей, без охраны не может ходить по улицам ни один из наших властных особ.

Не так было в древние времена. Тогда эмиры и падишахи переодевались и выходили в народ, – узнать, как живут их подданные. И только в сказках можно теперь встретить короля или царя где-нибудь в поле или в лесу. Разве наш президент может ходить один по лесу и встречаться с людьми? Нет. Охрана прочешет окрестности так, что и муха лишняя не залетит и не сядет на президента, не то чтобы он еще повстречал кого-нибудь из народа случайного. Случайные люди за километр не подойдут к современному правителю.

И вот как откровение звучит рассказ рыбака о встрече с самим Царем, а было это или нет (?) думать нам. Может ли такое случится в наше время?

– А вот я с поездом ехал, и царь ехал. Значит, ехали в Сарово, к угоднику Божию, – начал рассказывать железнодорожный мастер.

– Дело это – рыбу удить – пустое. Я никому не говорю, а то засмеют. И жена, знакомые тож, сердятся все на меня за это дело. А я вот Государя императора повстречал было на рыбалке.

«А сам я из той стороны, родился в селе. А потом отец в Москву увез, и в Москве я учился. И помню в детстве, там одно место называлось Ключ Свят, в лесу большом, у бугорка. Хорошее место. Лес, и такой бочажок под дубом круглый с водой был. Вода чистая. И над ключом кто-то поставил деревянный крест. Помню, он старый был. И к тому ключу ночью лоси ходили воду пить. Мы мальчишками, когда грибы собирали, тоже, бывало, зайдем воды испить. Говорили, что ранее и сам Преподобный ходил туда и будто крест он поставил….

Вот недавно, когда царь приехал, и я там был, и что вышло. И дуба нет, и часовня на том месте поставлена, и кругом дома, церкви. И ключа я не нашел. Лесу нет, а сад. Дорожки песком желтым засыпаны, красное сукно на крылечках расстелено, духовенство…. Паникадила горят, народу что-о… Тысячи! Травы прямо не видать, все песком покрыто. Вот что стало – узнать нельзя. Отчего они ключ тот, как он ранее был, не оставили? Крест-то самодельный был, и дуб был. Я сказал как-то тут же одному монаху, а он мне так строго ответил: «В голове у тебя глина, значит, и маловер», – говорит.

Ушел я от торжества того и утром рано пошел на речку. Утро хорошее, вода тихая. Закинул у кустика удочку, одну, другую и гляжу на поплавки. Вдруг вижу, ко мне человек подошел, стол сзади и говорит мне: «Я вам не мешаю? Можно посмотреть?». Нет, не мешаете, – говорю, садитесь только, а то рыба-то видит. Он сел. «Вот, кажется, на левой удочке у вас клюет», – говорит. Вижу я, верно, клюет. Я подсек, большая рыба. Вытащил леща. А он говорит: «что это за рыба?». Вот, думаю, чудной, чего пристает? И рыбы не знает…. Лещ, – говорю. «Никогда – говорит – не ел такую». Вот, думаю, чудной…. Хорошая рыба, говорю. «А приятно это – рыбу ловить?» – говорит. Да, говорю, а у вас удочки – что нету? «Нет, нету!» – говорит. Тогда я говорю: вот, я на вечернюю зорю пойду туда, где лес начинается. Там река поглубже, дак, приходите вечером, когда солнце садиться будет, я для вас удочку захвачу. И половите рыбку-то.

«Благодарю вас, – говорит, – только мне некогда».

А что же вы при деле, что ль, каком? «Да… – говорит, и вздохнул. – Маршрут у меня…»

Потом помолчал и говорит: «Продайте пожалуйста мне эту рыбу, – леща…». Да что же – так возьмите, говорю. «Нет, – говорит, не могу. Вот, – говорит, – ведь и денег-то у меня нет. Я, – говорит, сейчас приду или, – говорит, пришлю. Уступите, пожалуйста». Вот как!

И так, через полчаса двое подходят, таких, военных и говорят: вы, мол, рыбу продаете. Нет, говорю, не продаю я. А они говорят, что тут, мол, рыбу большую поймали. А! Дак это я леща поймал. Продайте, говорят, и дают мне 5 рублей – «золотой»! Я говорю у меня и сдачи-то нет. Все равно говорят, дай адрес, я потом за сдачей приду. Я им сказал, где живу. А они подхватили леща-то, да и пошли скоро так, чуть не бегом. После обеда пришел ко мне домой один из этих-то, кто на реке были. Ну, я ему сдачи даю, четыре рубля с лихвой, двадцать копеек только за леща и взял. А он смотрит на меня так жалостливо… «Возьмите все пять рублей» – говорит. Я думаю: что за народ чудной. Богатый знать…. Нет, говорю, зачем же, это не стоит…. «Прошу вас, – говорит он мне тихо, – пожалуйста, только никому не говорите, ведь это у вас был, когда вы этого самого леща-то поймали, сам Государь император…» Вот ведь случается, а!?!

В наши дни такой случай, вряд ли произойдет, но по сути похожий все-таки был.

Встречи (продолжение)

Сергей Петрович, отпускник, городской житель, расположился в стороне от деревни на берегу реки. Солнце жгло по июльскому жарко, воздух был неподвижен и уныл. На берегу стояло несколько верб, но тень от них падала не на землю, а на воду, где пропадала даром. А без тени на пологом берегу было душно и скучно. Вода в реке, голубая оттого, что в ней отражалось небо, страстно манила к себе.

Сняв рюкзак и положив связку удочек рядом Сергей Петрович подошел, по пологому пляжику из песка, к воде под вербы. Он умылся и в стороне заметил подходящих к пляжу молодых ребят.

Белобрысый и лохматый, восемнадцатилетний мальчик-хохол, в длинной рубахе навыпуск, быстро разделся, сбежал вниз по песчаному бережку и бултыхнулся в воду. Он раза три нырнул, потом поплыл на спине и закрыл от удовольствия глаза. Лицо его улыбалось и морщилось, как будто ему было щекотно, больно и смешно.

В жаркий день, когда некуда деваться от зноя и духоты, плеск воды и громкое дыхание купающегося человека действуют на слух, как хорошая музыка. С завистью смотрел и наблюдал и Сергей Петрович.

Смуглый и рыжий, глядя на хохла, тоже быстро разделись и, один за другим, с громким смехом и предвкушая наслаждение, попадали в воду. И тихая, скромная речка огласилась фырканьем, плеском и криком. Рыжий, человек в возрасте, кашлял, смеялся и кричал так, как будто его хотели утопить, а смуглый гонялся за ним и старался схватить его за ногу.

– Ге-ге-ге! – кричал он. – Лови, держи его! —

А Рыжий хохотал и наслаждался, но выражение лица у него было такое ошеломленное, глупое, как будто кто-то незаметно подкрался к нему сзади и стукнул его обухом по голове.

Сергей Петрович разделся на взгорке около больших деревьев, но не стал спускаться вниз по бережку, а разбежавшись немного, полетел с полутораметровой вышины. Описав в воздухе дугу, он упал в воду, глубоко погрузился, но дна не достал; какая-то сила, холодная и приятная на ощупь, подхватила его и понесла обратно наверх. Он вынырнул и, фыркая, пуская пузыри, открыл глаза. Но на реке как раз возле его лица отражалось солнце. Сначала ослепительные искры, потом радуги и темные пятна заходили в его глазах. Он поспешил опять нырнуть, открыл в воде глаза и увидел что-то мутно-зеленое, похожее на небо в лунную ночь. Опять та же сила воды, не давая ему коснуться и побыть в прохладе, понесла его наверх. Он вынырнул и вздохнул полной грудью так глубоко, что стало просторно и свежо не только в груди, но даже в животе. Потом, чтобы взять от воды все, что только можно взять, он позволял себе всякую роскошь: лежал на спине и нежился, кувыркался, плавал и на животе, и боком и в стоячую – как хотел, пока не утомился.

Другой берег густо порос камышом, золотился на солнце, и камышовые цветы красиво наклонились к воде. В одном месте камыш вздрагивал, кланялся и издавал треск. Это молодой Хохол и Рыжий доставали раков, как вскоре понял Сергей Петрович. К ним на ту сторону реки плыл и Смуглый.

– Рак! Гляди, братцы: рак! – закричал Рыжий торжествующе и показал действительно рака.

– Ге-Ге-Гей! Давайте рыбу ловить! Ребята, рыбу ловить! – прокричал своим друзьям Смуглый, так и не доплыв до другого берега.

– А что ж!? – согласился, стоя по пояс у камышей Рыжий. – Должно быть тут много рыбы…. Давай Степка пошли за бреднем.

И все трое вылезли на песок где лежали их вещи.

Выбрался на берег и Сергей Петрович, оделся и стал наблюдать за рыбной ловлей молодежи.

Сначала они пошли по глубокому месту, разматывая бредень вдоль крутого берега под деревьями. Тут Смуглому было по шею, а малорослому Рыжему с головой. Рыжий захлебывался и пускал пузыри, а Смуглый, натыкаясь на колючие корни на дне, – падал и путался в бредне, оба барахтались и шумели. Из их рыбной ловли выходила одна шалость.

– Глубоко, – хрипел Рыжий. – Ничего не поймаешь!

– Не дергай, черт! – кричал ему Смуглый, стараясь придать бредню надлежащее положение. – Держи руками!

– Тут вы не поймаете! – сказал им Сергей Петрович, когда они приблизились к нему. – Только рыбу пугаете всю. Надо на ту сторону, где мельче и камыши.

И как раз над бреднем блеснула крупная рыбина, перепрыгнув через веревку.

– Эх! – в сердцах воскликнул Сергей Петрович – Прозевали судака огромного.

– Ладно, дядя, по-твоему будет! Ты пока здесь, за вещами присмотри, а мы по берегу пройдем, по той стороне – сказал ему Смуглый.

Видно было, что он за старшего у них, хоть и моложе вполовину, чем Рыжий.

Они все трое переплыли речку и начали уже хорошую, настоящую ловлю рыбы. Сергею Петровичу было видно, как они ходили, молча, без криков и еле двигая ногами. Старались забирать как можно глубже и поближе к камышу, волоча бредень в воде. Молодой хохол, чтобы испугать и загнать рыбу в бредень, бил руками по воде и шуршал камышами. Они выволакивали на берег и очищали бредень от палок и травы набивавшейся в него. Забредая, закуток за закутком они удалялись. О чем-то они говорили, но о чем – не было слышно.

А солнце жгло им спины, кусались слепни и мухи, и тела их загорели и стали багровые. За ними с ведром в руках и в рубахе, завязанной узлом впереди, ходил Молодой. После каждой удачной ловли он поднимал вверх какую-нибудь рыбу и, блестя ею на солнце, кричал:

– Поглядите, какая щука! Таких уж штук пять есть!

Видно было, как вытащив бредень, они всякий раз долго копались в иле, что-то клали в ведро, что-то выбрасывали в реку. Изредка что-нибудь попавшее в бредень они брали с рук на руки, рассматривали с любопытством, потом тоже бросали….

Сергей Петрович, разобрал свои удочки и тут же под деревьями закинул их, две штуки, обе на глубину. На песке он приготовил место для костра – воткнул две рогатины и палку для того чтобы вешать котелок. И дрова набрал, осталось только зажечь.

На удочки попались некрупные окуни. Так что садок пополнялся, и Сергей Петрович без рыбы не оставался. Он надеялся на вечернюю зорьку и на утро следующего дня.

То ли солнце склонилось к вечеру, а может нахлынувшие вдруг на него облака, сделали погоду пасмурной и вечерней. Когда рыбаки с бреднем вернулись назад, к месту, где оставили свою одежду, – на берегу дымил небольшой костер. Это Сергей Петрович варил чай и уже снимал котелок с огня.

Смуглый с Рыжим от долгого пребывания в воде стали лиловыми и охрипли, но рыбная ловля прошла успешно. Видно было по радостному настроению Молодого, который одеваясь, пытался радостно балагурить.

– Во! Сколько раков еще выловили…. И щук, и щук, тоже много…, – говорил он, ни к кому собственно не обращаясь.

– Ладно тебе трещать…, – сказал Смуглый и, как будто приказал на правах старшего, – Вы там уху организуйте, а я засолю рыбу пока, – и он взял большой целлофановый пакет полный рыбы и пошел к берегу.

Сергей Петрович успел познакомиться со всеми, когда они только выходили на берег из воды. Он встречал их со словами: «Давайте ребята к чаю, только что заварил…». Каждому он пожимал руку, как положено, и знакомился представляясь: «Сергей Петрович, в отпуске; Сергей Петрович, рыбак…».

Молодой – Степан, Рыжий – Колян, Смуглый – Васька, – так они представились, спеша к вещам своим. Там они достали рубахи и ими вытирали лица и части тела от воды….

Колян увязался за Васькой на берег, рыбу разбирать, он прихватил с собой еще целлофановые мешки. А Сергей Петрович уже нес воду в котелке для ухи. Степка – молодой возился с костром и сидел в дыму, шевеля палкой в огне и подкладывая дрова.

Колян и Вася чистили на берегу рыбу для ухи, и вскоре Колян принес ее к костру. Степка встал, и большой ложкой помешивал в котелке, опуская в него рыбу. Варилась уха или рыбный суп (?!), потому что Степка всыпал в котелок пригоршню пшена и нарезанный мелко лук. Перед тем как снимать с огня Степка попробовал, почмокал губами, облизал ложку и самодовольно крякнул – «Соли маловато, но по вкусу…» – это означало, что «варево» готово. Вернулся с берега и Васька.

Сергей Петрович приготовил место, постелил плащ на землю. Рыбу достали отдельно на толстый целлофановый пакет. Только у Сергея Петровича нашлась тарелка в рюкзаке и ему налили «ухи». Все сели вокруг котелка и принялись работать ложками.

– Наша еда, мужицкая!.. – вздохнул Колян, откусывая от хлеба, который потом запивал наваром из котелка, черпая его ложкой. Молодой Степка принялся за рыбу. Васька тоже отложил ложку, нахлебавшись навара, и взял рыбку в руки:

– Мужик, а ты чего не ешь рыбу-то? – спросил он Сергея Петровича

– Не люблю я рыбу…. Ну ее! – сказал Сергей Петрович, – Так вот: ловить люблю и то удочкой, по-романтически….

Пока ели, шел общий разговор. Из этого разговора Сергей Петрович понял, что у всех его новых знакомых, несмотря на разницу лет и характеров, было одно общее, делавшее их похожими друг на друга. У всех были хорошие воспоминания о прошлом и очень нехорошее мнение о настоящем. О своем прошлом они, все до одного, говорили с восторгом, к сегодняшнему, к настоящему же – все относились почти с презрением.

Русский человек – любит вспоминать, но не любит жить! Это такая харизма его. Сергей Петрович вспомнил это – будто где-то он слышал об этаком или читал у кого-то.

Прежде чем все было съедено, Сергей Петрович уже глубоко верил, что вокруг котелка сидят люди, оскорбленные и обиженные судьбой, и он сам в том числе. Колян, более старший, вспоминал такие времена, когда многого не было из «достижений цивилизации», но жили все проще и лучше. И хлеб стоил 16 копеек и мороженое столько же. А какие тогда были красоты природы, и рыбы было много! Сейчас мобильные телефоны есть, компьютеры, – но денег заработать негде, да и цены растут и растут. И Васька с ним соглашался, как после армии он вернулся в деревню, так до сих пор не работает, на материну пенсию живут. И молодой Степка вспомнил, что он в музыкальной школе учился, подавал надежды – все талантом называли. А теперь, чтобы продолжить образование, деньги нужны. У родителей всегда мало и ни на что не хватает. А детство было у него очень хорошее, ездил везде – по многим городам с музыкальным коллективом, а теперь из деревни выехать невозможно.

После ужина все развалились по пригорку на траве отдыхать.

Сергей Петрович лежал на спине и, заложив руки под голову, глядел в небо. Тучи давно разогнало ветром и синее небо «вызвездило». Он видел, как угасла вечерняя заря: «Ангелы небесные, сложив свои золотые крылья, видимо расположились на ночлег: для них день прошел благополучно, наступила тихая, благополучная ночь, и они могли спокойно сидеть у себя дома на небесах…».

Видел Сергей Петрович, как мало-помалу темнело небо, и опускалась не землю темнота ночи….

Когда долго, не отрывая глаз, смотришь на глубокое небо, то почему-то мысли и душа сливаются в осознание одиночества. Начинаешь чувствовать себя непоправимо одиноким, и все то, что считал раньше близким и родным, – становится бесконечно далеким и не имеющим цены. Звезды, глядящие с неба уже тысячи лет, само понятие небо и мгла в бесконечности, – равнодушные к короткой жизни человека, когда остаешься с ними наедине и стараешься постигнуть их смысл. Бесконечность гнетет душу своим молчанием. Приходит на мысль то одиночество, которое ждет каждого из нас в могиле. И тогда сущность жизни представляется отчаянной, ужасной, как недоразумение….

От философствования Сергея Петровича отвлекли новые знакомые. Ему пришлось рассказать и о своем нерадостном настоящем и более успешном прошлом:

«В прошлом все было хорошо и успешно. Сергей Петрович еще в школе занимался в литературном кружке, писал стихи. Потом учился в институте на филологическом. Написал две книжки: одну стихов, другую рассказов, и его приняли в союз писателей СССР. А вскоре перестройка. Редакцию районной газеты, где он работал и печатался, закрыли и Союз рассыпался: сначала распад Страны Советов произошел, а затем и писатели стали частными предпринимателями. Места в новых союзах писателей, которые везде стали свои, в каждой области по два, а то и по три – Сергею Петровичу не нашлось. Теперь он писал „в стол“, как говорится. Напишет, то есть напечатает и в папках складывает под диван, на хранение…».

– Ничего интересного, – сказал ребятам Сергей Петрович, заканчивая делиться повествованием о своей жизни. Степка пошел за водой для чая. Василий и Николай сидели рядом, молчали и о чем-то думали. Сергей Петрович лежал на животе, подперев кулаками голову, и глядел на огонь. Тень от Степки прыгала по нему, отчего лицо его, то скрывалось в потемках, то вдруг вспыхивало….

– Молодежь нынче не читает… – начал говорить Сергей Петрович. И продолжал:

«Ночью у меня бессонница и я встаю и сажусь по привычке за свой стол, но уже не работаю, а развлекаюсь, читая современные книжечки в цветных обложках, которых сейчас много, во всех киосках лежат».

– Да. Мы тоже насмотрелись таких книжечек. – услышал он в ответ от рыжего Николая

– Есть там фамилии, которые у всех на слуху – Донцова, Маринина и другие, – сказал и Василий.

– Читал я эти детективы Донцовой. Они все одинаковые, только имена меняются, а все одно и то же, – оценил и молодой Степан.

Тогда Сергей Петрович продолжил говорить:

«Вся нынешняя литература представляется мне не литературной. Она, в своем роде, – кустарный промысел, и то – существующий только для того, чтобы его поощряли, (то есть для зарабатывания денег), но неохотно пользоваться его изделиями.

Но, ни одно самое лучшее из кустарных изделий нельзя назвать замечательным и нельзя его похвалить, не подстраховавшись частицей – «но»!

То же самое следует сказать и о всех тех литературных новинках, которые я прочел в последние пять лет: ни одной замечательной и не обойдешься без «но». Или, во-первых, умно, благородно, но неталантливо. Или, во-вторых, талантливо, благородно, но неумно. И, наконец, – талантливо, умно, но неблагородно.

У заграничных авторов сразу бывает виден главный элемент их творчества – чувство личной свободы, чего так не хватает русским авторам. Я не помню ни одной такой новинки, в которой бы автор не постарался опутать себя всякими условностями и контрактами со своей совестью. Один боится говорить о голом теле – это остаток, атавизм совковый; другой связал себя по рукам и по ногам психологическим анализом, в подражание Достоевскому. Третьему нужно «теплое отношение к человеку», четвертый нарочно целые страницы размазывает описаниями природы….

Но все это относится к так называемой изящной словесности. Наверное, вам это будет не интересно». Сергей Петрович закончил свой разговор. И ребята, притомившиеся за день, засыпали вокруг костра….

****

Зарю встретили каждый за своим делом. Проснулись рано. В мареве тумана и берегов не видно было. Сергей Петрович попрощался с молодежью, потому что они, собравшись, пошли ниже по течению реки. А Сергею Петровичу предстояло рыбачить под деревьями в тихом славном омутке. И с первыми лучами солнца случилась и первая поклевка. Большого леща выводил он на открытое место на песчаный пляж, потому что еще не приспособился к подсачку. Следующий был взят уже у крутого берега подсаком на длинной палке.

Статья о… и о рыбалке

Как-то раз я был свидетелем в суде и обратил внимание на грубое отношение прокурора и всего обвинения к подсудимым, среди которых была и женщина. Такое предвзятое отношение было у прокурора. Будто заранее считалось что люди, подсудимые, плохие.

Но, в самом деле, эти отношения так грубы между людьми всюду – в социуме, во всем нашем обществе. Друг к другу и к тем писателям и деятелям искусства, которых критикуют, – люди относятся так же, как прокурор к подсудимым. Люди или излишне почтительны, не щадя своего достоинства даже лебезят; или же, наоборот, третируют их гораздо смелее, чем этого требуют обстоятельства. Обвинения в невменяемости, в нечистоте намерений и даже во всякого рода уголовщине – составляют обычное украшение серьезных статей, и любых обсуждений известных людей искусства. А это уже, по латыни: ultima ratio! – последний довод!

Такие отношения неминуемо должны отражаться на нравах молодого поколения пишущих. И поэтому я нисколько не удивляюсь, что в тех новинках, какие появились за последние пять лет наше искусство и литература, – герои пьют много водки, а героини недостаточно целомудренны и спят со всеми подряд.

****

Говорят, что страшным кажется только то, что непонятно человеку, чего он не знает. Так, дети боятся темной комнаты – не зная, что там, в темноте их ожидает. Читая сегодня серьезные статьи или слушая выступления ученых мужей с трибуны – всякий может почувствовать точно такой же неопределенный страх.

Необычайная важность речей и выступлений, игривый генеральский тон, фамильярное обращение с цитатами великих людей, умение с достоинством переливать из пустого в порожнее – все это для людей непонятно, страшно. И это не похоже на скромность и спокойный тон, к какому привык народ.

Почему- то принято в политике применять терминологию непонятную. Например, для старушек речь об их пенсиях изобилует словами, которых они не знают и не понимают: индексация, индиференция инновационных программ пенсионного фонда…, – и прочее. Это только создает излишнее напряжение в обществе.

Подумав немного, мы решимся спросить: ведь это отрицательное явление? Да?

И придется ответить себе, по сути, правильно: да!

Гм… Что же нам делать, – возникает главный вопрос.

И что же нам ответить? Легко сказать «трудиться», или «богатым раздать свое имущество бедным», чего, естественно не случалось никогда и не случится, пока насильно у них не отнимут. Или еще можно модно ответить – «познай самого себя», как учит религия, но тогда придется поступать как сами священники: обманывать и жить за счет других. Сказать все это легко, но точно и правильно ответить на вопрос не получается ни у кого.

А все почему?! Когда сегодня медицина достигла определенных высот – врачи советуют: «индивидуализировать каждый отдельный случай». Нужно послушаться этого совета, чтобы убедиться, что средства шаблонные оказываются совершенно негодными в отдельных случаях. Все то же самое и в нравственных недугах человека.

Но ответить людям что-нибудь нужно, и нам говорят:

– У вас, «господин-товарищ-барин», много свободного времени. Вам необходимо заняться чем-нибудь…. В переходный период (1918—19г.г., после революции, во время НЭПа) люди не знали, как надо обращаться друг к другу. Это было ярко показано в фильме «Трактир на Пятницкой»: «господин», сказать нельзя, вдруг этот человек за «советы», «товарищ» скажешь, а граф или барон обидится, какой он тебе товарищ…. И сегодня такое же время.

В министерствах у нас прекрасные, редкие люди, и в министерстве культуры тоже. Но не настолько они понимают искусство, чтобы по совести считать его святым и служить ему. Всю жизнь они были заняты. К искусству у них нет ни чутья, ни слуха, им некогда было приобретать это чутье. Поэтому искусство опошлили.

Одни опошлили его пьянством, газеты (СМИ) – фамильярным отношением, умные люди – философией. Если скажут, что философия тут не причем, – ответим, что причем, еще как причем: ибо, кто философствует, то это значит, он не понимает!! Начинают философствовать вместо того чтобы дело говорить все неграмотные чиновники. Они научились этому в коммунистические времена: когда говорили – дело нашей партии, рабочее движение пролетариата, ты не правильно понимаешь политику партии… и прочие фразеологизмы.

Ни одна философия еще не ответила на вопросы бытия, то есть жизни. Буржуазная философия – эксплуатирует других людей, Фрейдизм – сродни психбольнице, как «палата №6», а марксистко-ленинская философия – утопия и сказка о молочных реках с кисельными берегами!

Все в жизни на много жестоко и практичнее. Если вслух сказать правду. Извольте:

Мы потеряли свой талант, у нас его нет и много в нас самолюбия – вот и все! Нужен труд и труд, как во всех мудростях: без труда не вытащишь и рыбку из пруда!

Кстати о рыбалке:

Рыболовство получило большое развитие у человечества, и образовалась целая отрасль: промышленное рыболовство. На реках, и на Волге в том числе, появились Рыбхозы, в советские времена. Теперь все частное: ООО – это общество с ограниченной ответственностью, то есть ответственности не несет ни за что. И варварские способы ловли стали процветающими. Уничтожение природы, среды обитания рыбы – никем не контролируется. Времена наступили тяжелые.

****

Нам остается теперь только вспоминать, как рыбалка стала увлечением из области развлечения, из области отдыха народного.

Рыболов любитель, – это токарь завода, грузчик с базы, строитель… и другие люди из народа нашей страны ездили на природу отдыхать.

Некоторые рыбаки ловят легко, увлекаясь рыбалкой как спортом. Они имеют специальные экипировки и хорошие снасти и приспособления. Это целый «класс» – рыболовов-спортсменов. Но «простые смертные», время от времени рыбачащие, совсем по-другому себя чувствуют. Но все же: иногда «охота пуще неволи», народ зря не скажет.

Всю неделю человек ждет выходных. Вечерами читает газеты, размышляет, куда ехать. Прикидывает, как может сложиться ловля в том, или ином месте. Думает, с чем же ехать, с поплавком ли только, донки-закидушки брать ли, или, если есть, слава богу, спиннинг взять!?

Будучи грамотным рыболовом, человек, не желает радость рыбалки-отдыха доверять слепому случаю. Он обдумывает, как построить весь свой поход на природу: где именно он остановится, на какую рыбу настраивать свои снасти, как и чем подкормить рыбу, какие оснастки иметь на запас и т. д.

Даже на мировых биржах, где торгуют ценными бумагами и брендами валюты, – все движется идеями. Нет идей – нет движения, будет только разнонаправленное топтание индексов и кризис.

Так же и с рыбалкой: есть идея – выехать на отдых, есть план – куда, есть стратегия и тактика – которые дадут результат. Многие могут усмехнуться: не хватало еще и рыбалку планировать, это же отдых, свобода, экспромт! Но человеку свойственно блуждать в лабиринте сознания: «а если вдруг это случится, то я то-то сделаю, оборвется леска, новую поставлю, на запас надо взять». Все равно, какой-никакой план есть.

И план нужен, кто ничего не планирует, – тот планирует неудачу. И тогда, откровенно говоря, он рыбалкой не интересуется вообще. Нельзя подменять лентяйство словами о любви к природе: «люблю рыбачить», а сам не знает, – каких номеров бывают лески или крючки.

На рыбалке везет дуракам и новеньким так же как в любом начинании, в любой игре картежной. Но если начинающий рыбак вдруг озвучит свои планы вслух – рыболовы вокруг покатятся со смеху. До того наивными покажутся все притязания новичка. У новичка все планы бывают выстроены на обрывках слухов и теорий, да еще густо замешанные на личных фантазиях.

Чем больше материала о рыбалке изучаешь, чем чаще и дольше ловишь, тем более полная картина может сложиться заранее в голове, и может родиться вполне предсказуемый и реальный план. Поэтому определять и планировать доверяют «старикам»!

Итак, прибываем мы на место, полные планов и со всех сторон готовые к ловле. Сбрасываем мы свое барахло на берегу и «дышим, не надышимся» полной грудью. Вода в реке или в озере, да и в пруду – она, как зеркало, отражает нас. Во всех смыслах: и в душе и в сознании. Мы смотрим на воду всегда с надеждой, и внутри зарождается уверенность, – что все сложится хорошо, что сейчас на рыбалке, будут поклевки и будет улов.

Начинается само действие. Подкормка места, первые забросы снасти, потом первые рыбешки, рыбины покрупнее, подсачок применять приходится…, бывает, запутается оснастка, заменяем, потом снова поклевки….

А дальше, неважно насколько успешно складывается ловля, наступает вначале насыщение, а потом усталость, азарт проходит. Вместе с неуемным желанием отступают в тень и общая бодрость и возбуждение и оптимизм. Начинает человек ловить размеренно, спокойно и отдыхать во все свое удовольствие. Если рыба активно ловится, то это может продолжаться долго, пусть и без огонька и задора.

Но если ловля ломается или с самого начала не ладится, если при этом погода отвратительна…, по неловкости ты повредил снасть или еще что-то усугубляющее приключается, начинается самое интересное.

Чудесным образом появляются знакомые друзья: уныние и лень. Не хочется лишний раз выматывать снасть, не хочется лишний раз менять на крючке червя, в возвращение клева – верится с трудом. И руки не хотят слушаться. Сознание ищет новых впечатлений, утешений себе: сходить поговорить с соседями, перекурить, поглазеть по сторонам.

Ты еще на рыбалке, но фактически уже не ловишь, думаешь о другом, постороннем. И, даже бывает, захочется плюнуть на все, собраться да и уехать домой. А в конце холодного сырого и ветреного дня без поклевок, – перед уходом от воды глядишь на стальные волны, шлифующие береговой песок, и понимаешь: и сам ты здесь чужой, и ловить тебе тут нечего.

А между тем вода – это только лишь «аш-два-о», все остальное в ней мы наполняем из своего сознания.

Но бывает чудо, что в точке, где угасла ловля рыболова, вдруг что-то меняется. Уровень воды изменился, может быть, на «авось» сдвинув поплавок, вдруг он угадал с настройкой снасти и т. д. Рыба вновь начинает ловиться – и тут к человеку словно приходит второе дыхание. Сознание пробуждается вновь и лихорадочно начинает пытаться осмыслить происходящее. Наступает радостное счастье.

***

Вот какая бывает рыбалка, в самом деле. И кто-то из пессимистов может переспросить: а на фига это нужно, мучения такие? К чему эта гонка за результатом?

Ответим, что результат сам по себе не важен и не столько уж необходим. Рыба нужна «постольку-поскольку». За границей в некоторых странах действует принцип «поймал-отпусти». А иначе – и жить неинтересно! Весь ответ.

Суеверие

Есть у людей приметы: солнце ярко красно на закате – будет вёдро завтра, жара, хорошая погода.

В повседневной жизни нам не очень-то нравится, когда навстречу попадается нам женщина с пустым ведром. Примета такая. Женщина на корабле вообще крах кораблю – так в средние века моряки думали. О женщинах на рыбалке у многих рыбаков – плохая примета.

Это суеверие о том, что женщина на рыбалке ни к чему хорошему не приведет, наверное, придумали сами мужчины, чтобы было основание не брать своих представительниц прекрасной половины человечества с собой. Ведь для многих рыбалка – это, прежде всего отдых. И отдых в компании единомышленников – от рабочих будней, в том числе, и от семьи.

В той или иной степени приметы и суеверия прочно вошли в нашу жизнь: не задумываясь мы плюем три раза через левое плечо, когда черный кот перебегает перед нами дорогу. Иногда жизнь предоставляет нам случай проверить (и поверить) в данные приметы на собственном опыте.

У людей рождаются многие «нехорошие» приметы и суеверия в процессе: так некоторые не бреются перед рыбалкой, другие наоборот. Наверное, многие не любят когда непосредственно перед рыбалкой им желают хорошего клева и богатого улова – большая вероятность того, что не сбудется.

Суеверия суевериями, а приметы не сбываются, если все правильно делать. Так и с женщинами. Есть команда спортивного рыболовства, целиком состоящая из женщин.

Они 8 человек, так же бурят во льду лунки и сидят на ящиках и ловят мормышками рыбу. Но это скажут как исключение. Да. Все-таки придется согласиться. Был случай. Мы с друзьями решили ехать на Волгу и идти на заветные свои места по перволедью. Так как в машине оставалось одно свободное место, друг наш водитель упросил взять с собой свою подругу.

«Все, – подумал я, – рыбалки не будет!». И как в воду….

За ночь похолодало, это раз. Идти до места лова для девушки оказалось далеко и холодно, – это два. И окунь клевал вяло, что не характерно для перволедья, знают все рыбаки. Через пару часов из уст девушки прозвучало предложение (в форме приказа) – пойти поближе к берегу. А там уж, как следствие, еще через пару часов – мы поехали домой. Друг не мог отказать подруге своей, а мы не могли отказать другу. Так сбылась одна примета.

Но, как я говорил, есть в моем арсенале рыбацких походов противоположные этому опыты.

В конце лета было не особенно жарко. Погода проливалась и дождями. Но в выходные мы собрались в поход на речку. Мы – это я и моя жена. Рыбачить я решил на быстрой реке в глухом местечке, где рыбаков мало бывает. В лесу, на подходе к реке, было много небольших болотистых участков, где росло много ягоды черники. И моя жена взяла ведра для сбора ягод. Пока я рыбачу, она будет ягоды собирать. Все так у нас и получилось. Ночевали мы в палатке, которую поставили на берегу. Так вот и примета не совпала. Я наловил рыбу, а жена в лесу набрала ягод два ведра.

Нельзя «грешить» перед рыбалкой. Говорит мне очередную примету-суеверие знакомый рыбак. Я ему рассказал о своем опыте рыбалки вместе с женой. И попробовал немного пояснить: понятие «грешить» довольно емкое, и каждый человек подразумевает под ним что-то свое. Для одних это выполнение супружеского долга, для других чревоугодие. Лично я понимаю это так: «нельзя смешивать удовольствия». То есть накануне рыбалки нужно себе в чем-то отказать, чтобы не исчерпать лимит удовольствий – ведь на рыбалке его, удовольствия, должно быть много. Вот как правильнее надо понимать.

Конец.

Рассуждения вместо выводов

Всем людям надо учиться. И всякому делу тоже надо учиться, чтобы дело, изученное, и нравилось и, знакомо делалось хорошо.

****

«Всему надо учиться. Только просвещенные и святые люди бывают интересны, такие люди и нужны. Ведь чем больше будет таких людей, тем скорее настанет „царствие божие на земле“, о котором мечтают верующие», – так мечтали еще в 19 веке, во времена Достоевского и народовольцев. Они мечтали о новом мире:

«От наших плохих городов и разрушающихся домов не останется камня на камне – все переменится, все изменится как по волшебству. И будут тогда в новых городах большие, великолепные дома из стекла и бетона, чудесные сады и скверы, фонтаны необыкновенные, замечательные люди, гуляющие по городу…. Но главное не это. Главное что не будет толпы,в нашем смысле, в каком она есть теперь. Толпа неуправляемая, а направляемая туда куда надо „власть предержащим“ – этого зла тогда не будет, когда много будет людей грамотных и ученых. Потому что каждый человек будет веровать, и каждый человек будет знать, – для чего он живет, и ни один не будет искать опоры в толпе: „как все делают, и я; как все живут и я“. Милые люди, начинайте уже учиться. Покажите всем, что эта сегодняшняя неподвижная жизнь, – серая, грешная жизнь вам надоела. Начните учиться хотя бы ради самих себя, для себя!»

И конечно, все они осуждали «бездействующих» богатых землевладельцев – дворян и помещиков:

«Как бы там ни было, надо подумать, надо однажды понять, как нечиста, как безнравственна эта наша праздная жизнь, когда мы пользуемся всем готовым, не задумываясь – откуда все это берется. Поймите же, ведь если вы ничего не знаете и ничего не делаете, – то, значит, за вас работает другой, а вы заедаете чью-то чужую жизнь. А разве это чисто и правильно, – это грязно! Все надо менять. Надо учиться», – это слова народовольцев.

****

Это странное наивное рассуждение. И в таких мечтах, во всех этих чудесных садах, фонтанах необыкновенных чувствуется что-то нелепое. Но почему-то в этой наивности есть что-то прекрасное, что впору начать учиться. А ведь это заветы знаменитого Ильича, товарища Ленина, он решил воплотить мечты народовольцев. Ой-ой-ой! Все хорошо только методы, насильственного обучения счастливой «будущей жизни» не приемлет человек, не прижилось.

Идея хороша на вид, но в природе так не бывает. Кто-то кого-то ест: и овцы целы и волки сыты – в сказках. Жизнь много-много сложна, и требует жертв. Наблюдения за природой и жизнь на природе будет располагать человека к себе.

Используя знаменитую фразу: учиться… (трижды), я ходил в читальный зал Центральной библиотеки. Учился я конечно по своему профилю. Но когда увлекся рыбалкой – решил и тут, по тому же принципу, – учиться. Нашел через каталог, что все книги о рыбалке и рыболовстве находятся в отделе «сельского хозяйства». И я стал постоянным посетителем Сельхоз отдела. Сразу же, ну естественно, я заказал из хранения толстый том Сабанеева «Рыбы России». А потом начал читать книги и любительского рыболовства, в отличие от рыболовства промыслового. Всего я прочел 40 книг о рыбалке. И многое узнал, мне неведомое. Открыл для себя мир, в котором жили реальные люди. Выдумщики и изобретатели: представьте, что ночью опускают лампочку на дно и ловят рыбу, пришедшую на свет. При этом: надо все изолировать, провода подключить к батарее электрической. А зимой холодно, и делается все это в палатке на льду: сверлят две лунки, – одну для удочки другую для света. Светит лампочка от фонарика над самым дном, в 10-ти сантиметрах. А уж сколько изобретательных снастей описано было в книгах рыбаков-любителей….

Но главное все-таки, я заметил, во всех рассказах было красивое красочное описание природы. Описывались те места, где рыбаки ловили рыбу, всегда с огромной любовью. Все они любили природу!

****

Литература и искусство в современном мире утрачивает свою исключительную роль. Наука вступила в прямой конфликт с искусством. В отношении к искусству как к чему-то ненужному, либо чуждому – видно преломление процессов отрыва культуры от широких слоев народа, людей труда. Культура отрывается от людей, несмотря на то, что современное буржуазное общество создало массовую коммерческую культуру, которая представляет собой не что иное, – как суррогат, имитацию подлинных культурных ценностей.

Интересные факты разобщения культуры от рабочих слоев общества узнаем из исследований зарубежных социологов искусствоведов.

Каждый второй француз, как сообщает социолог, вообще не читает книг. То есть половина народа книг не знает, а у нас сегодня только школьники и студенты берут в руки книги иногда.

Среди рабочих и крестьян процент не имеющих возможностей и не пользующихся книгами значительно выше: трое из четырех рабочих, и четверо из пяти крестьян. 30 департаментов Франции не имеют библиотек с выдачей книг на дом.

Во всем современном мире телевизор стал всеобщим заменителем культуры. И при этом, несмотря на его широкую распространенность, значительные слои населения не пользуются им. Существенно и то, что большое число телезрителей в мире не владеют элементарной грамотностью. Грамотность населения и в нашей стране снижается заметно. Если анекдот про тупых неграмотных блондинок смешил раньше людей, то сегодня анекдотические персонажи живут в нашей реальности во множестве и всюду, в городах неграмотных еще больше чем в деревне. Наступили времена Фонвизина: «дверь она если на петлях висит, открывается – то она существительная! А ежели ее с петель снять, да к стене приложить – то дверь уже будет прилагательная!» И такое могут себе думать наши блондинки с купленным дипломом о высшем образовании! А зачем им географию учить – навигаторы сейчас есть, это тебе не извозчики, какие были до революции.

Какую культуру можно нести в такие массы!

Им нужно что-то шокирующее. Когда искусство скомпрометировано перед историей и обществом, в самих художниках рождается стремление разрушить его. И они разрушают все. Переделывают в пошлость классиков, оправдываясь – «это новое мое видение», «я так вижу» – снова анекдот!

Но и грамотность далеко не всегда служит средством приобщения к культуре. Например, социологи Италии по опросам телезрителей, – не утешают: из 100 телезрителей – 65 никогда не читают газет и книг. 15 ч. пользуются книгой крайне редко; 43ч. не читают газет…. Большинство итальянских телезрителей (51%) никогда не ходят в кино в кинотеатры, им хватает сериалов на телевидении.

Но суть вопроса не сводится к простой констатации такого факта. Из них можно сделать разные выводы. Исторически оправдан только такой вывод: передовую культуру надо сделать достоянием народа, а для этого надо изменить социальный порядок, мешающий приобщению людей труда к освоению лучших культурных ценностей.

Явно, что искусство переоценено. На фильм, в кинотеатр, рабочему человеку нельзя сходить – потому что стоимость билета равна прожиточному уровню трех дней человека труда. На открытие Большого театра, например, билеты на спектакль стоили больше чем месячная зарплата человека труда. Книги и газеты тоже дороги. Искусство переоценено, потому что не имеет поддержки ни от меценатов, ни от государства. Государство должно понять, что оглупляя свой народ, возвращая его к первобытному состоянию, не удержит власть свою, а получит новое восстание Спартака, или новую Бастилию.

Происходит сближение искусства с наукой, этакая «компьютеризация» искусства. Для документального направления это может быть как-то еще приемлемо: когда он-лайн общение происходит через интернет. Но нет оснований полагать, что границы между наукой и искусством в современную эпоху стираются или даже существенно смещаются, что они сближаются друг с другом. Наука не изменяется под воздействием искусства – это наглядно понятно. Тогда, значит, литература и искусство движутся в сторону науки, стремясь освоить ее способы познания мира. Явление это сложное и его никак нельзя оценивать однозначно.

Явления сближения найти очень трудно. В самом деле, – о каком сближении с наукой может идти речь, например, в музыке, в оперном театре, в балете, живописи и скульптуре.

При всех оценках действенность искусства не зависит от меры его приближения к науке. Искусство определяется тем, насколько глубоко и объемно художники раскрывают характерные черты жизни, ярко и впечатляюще они воплощают свои творческие открытия. Образное освоение мира – вот что было и остается основным свойством искусства, его энергией и мощью.

Если же, как сегодня, – искусство теряет свою самобытность, оно утрачивают и свою настоящую силу. Прямолинейное «сближение» искусства и науки обычно приводит к созданию таких произведений, которые: 1ничем не обогащают научную мысль, и 2перестают быть явлением искусства.

Таким образом, сегодня можно говорить – о содружестве искусства и науки, нежели об их сближении. Известный физик Р. Оппенгеймер сказал: «Человек науки и человек искусства живут на краю непостижимого…. В работе и в жизни они должны помогать друг другу и всем людям». И в этом надо согласиться с большим ученым.

Конец.