Оглавление

Место, время, действие

Рассказы Иветты Давыдовой похожи на яркие кусочки мозаики, из которых постепенно складывается картина жизни современной женщины.

Семейные заботы и социальные проблемы, любовь и долг, материнские страхи и нечаянные радости — всё это знакомые, непрерывно сменяющиеся картинки в калейдоскопе судьбы. Героини, как и герои книги, — живые люди, которые совершают ошибки, мучаются сомнениями, а порой попадают в нелепое положение. Но есть среди них и такие, что умудряются и в двадцать первом веке сохранять принципы, усвоенные почти столетие назад, и именно это позволяет им выжить, что бы ни творилось вокруг.

На некоторых страницах без труда узнаются приметы советского времени, другие переносят нас в непредсказуемые девяностые. А то вдруг по воле автора перед нами распахнутся улицы современного Стамбула, и заиграет буйство красок и звуков востока, и дразнящие ароматы пробудят сказочные мечты…

В рассказах Иветты Давыдовой есть искренность, эмоциональность, юмор, а главное — живое дыхание жизни. А это, наверное, и есть главная задача литературы.

Человек никогда не бывает так несчастен, как ему кажется, или так счастлив, как ему хочется.

Ларошфуко

Bad choices make good stories.

Из неудачного опыта получаются неплохие истории.

Прочитано на футболке

Так рождается еврейский анекдот

— У тебя же еврей только отец. А у евреев национальность по матери, — сказали мне однажды.

— Правильно, у нас, у неевреев, национальность по отцу, — согласилась я.

Открытие Америки

В середине 90-х пришла мне пора выбираться из декретного отпуска, и дочку мало-помалу начали приучать к детскому саду. Муж сперва был против моей работы, поскольку достаток в семье был полный. Кому-то «лихие 90-е» и обнищание, а моему мужу, чья предпринимательская жилка пульсировала ещё при развитом социализме, — кооперативное раздолье. К моему супружескому счастью, муж знал цену не только производственному сырью в своём деле, но и университетскому образованию. Порешили на том, что восстанавливаться в профессии я буду потихоньку и главное — без глупостей возвращения в школу. На его пальцах ещё не просохли слёзы, которые он утирал с моего лица каждое утро, везя меня на окраину Краснодара, в конец географии, в школу, где я отрабатывала положенные молодому специалисту три года. Бесконечные педсоветы, унылые учебники, положение иностранного на уровне физкультуры в иерархии школьных предметов, тошнотворные поурочные планы держали меня в состоянии перманентного уныния, которое не проходило даже с выходом в отпуск. От отбывания полного срока того оброка меня спасла зародившаяся дочь — я ушла в декретный отпуск. И вот было решено в школу меня больше не отправлять. Начали обдумывать, как совместить диплом выпускницы факультета романо-германской филологии с зарабатыванием денег. В устные переводчики муж категорически не пускал и вообще был против моей работы в офисе какого-нибудь СП: совместные предприятия с иностранцами открывались в то время повсеместно. Мысли о возможных моих загранкомандировках накрывали его душным полотном ревности, он кривился от боли и страха, словно ему втыкали острый нож в область, называющуюся у медиков эпигастральной. Я не проявляла героизма в борьбе против cредневековых пережитков, но и тягу исключительно к преподавательской деятельности, в которой хотела себя видеть, тоже не выпячивала. Мне льстили мужнины гендерные волнения, и я легла в дрейф по направлению к сетям рекрутингового рынка.

На ловца зверь прибежал достаточно быстро: нам предложили взять в семью студента по обмену, американца.

Стоило нам заикнуться о намерениях, многочисленные друзья и родственники извели нас своим ожиданием. Конечно, мы их понимали: увидеть живого американца было не просто недосягаемой мечтой — мечт таких в головах советских граждан, переживших перестройку и не уехавших, даже не водилось. Увидеть живого американца стало общей целью.

И началось ожидание. Друзья и родственники, время от времени заезжая в гости, всё чаще справлялись: не передумал ли он ехать? не передумали ли мы его брать? не передумали ли нам его давать?

Нам самим информацию вбрасывали частями. Сперва выдали сроки пребывания: конец августа — середина декабря. Через время — сумму нашего заработка. За постояльца платили подённо и, страшно сказать постсоветскому человеку, — в долларах, в этих заветных фисташкового цвета банкнотах, на которых красовался незнакомый мужик с улыбкой Моны Лизы на одутловатом лице в обрамлении длинных локонов.

Чем ближе дело двигалось к дате приезда, тем чаще заглядывали гости.

Наконец настало время общего собрания принимающих семей. Организаторы прочитали нам краткий курс «их нравов» и раздали небольшие анкеты с крошечными фотографиями юношей и девушек. На нас глянул белобрысый, с щёлками глаз и давно не стриженными жиденькими волосами двадцатиоднолетний Натан Томас Хейз из Сент-Луиса штата Иллинойс. Чуть позже, уже в доверительных разговорах о личном, я спросила о его «миддл нейм», о среднем имени, которое у американцев — эрзац не эрзац, эквивалент не эквивалент нашего отчества. Мы узнали, что Натаном Томасом звали любимого бейсбольного игрока его родителей, и чтобы не ссориться при выборе имени — Томасом называть дитя или Натаном, решили оставить полностью. «Миддл нейм» оказался вещью полезной, в хозяйстве пригождающейся: если ребёнку не нравится своё первое имя, он может, знакомясь, предлагать для повседневного общения своё среднее имя, а о первом имени никто даже догадываться не будет, пока не увидит официальный документ.

Американский дух нам готовил много «открытий чудных». Предчувствуя это, мы все немного торопили время встречи с неизвестным. Друзья же боялись опоздать и наращивали количество визитов, словно соревновались между собой за право первыми увидеть недавнего «вероятного противника», визави по не успевшей остыть «холодной войне» и «гонке вооружений». Но настоящая карусель началась за сутки до приезда. Мы даже перестали запирать калитку. То и дело подъезжала машина, выскакивал пассажир, а чаще — водитель. Не глуша мотора, рвал ручку ворот: «Приехал, не? Ночью? А-а, понятно!» И бегом обратно за руль. Из окна моей кухни это выглядело фильмом, к которому оставалось мысленно добавить озорную музыку популярных тогда «Маски-шоу».

Человек с «Дикого Запада» действительно прилетал ночью. И вот наступила та ночь. Мы его встретили и привезли домой. Днём он осваивался, знакомясь с интерьерами нашего небольшого частного дома, распаковывал сумки. Среди привезённого, помимо одежды, личных вещей вроде зубной щётки и шлёпанцев, в комнате материализовались несколько упаковок влажных салфеток Kleenex, бинты, чудны́е тогда лейкопластыри под цвет кожи, вата и множество рулонов туалетной бумаги.

— Зачем ты вёз через океан туалетную бумагу? — не удержалась я.

— Нам сказали, у вас ничего нет, даже туалетной бумаги.

— Всё у нас уже есть, — радостно солгала я гостю, а у самой поплыли пред глазами картинки из совсем ещё недавнего прошлого, где местные мужики бодро шагали по центральной улице города, обвешанные гигантскими бусами из рулонов вожделенной «туалетки», добытой в долгих нервных очередях. Многое уже было в свободной продаже, особенно туалетная бумага, и даже памперсы. Бумагой завалили местные кооператоры, импортные памперсы везли грузовиками из Москвы. По дорогам гоняли подержанные иномарки с германских автосвалок — «шротов». Не было только телефонов. Не мобильных, нет. Кто о них тогда знал? Не было обыкновенных домашних. Телефон в частном доме, да и во многих «хрущёвках» и «брежневках» по-прежнему оставался недосягаемой роскошью и привилегией генералитета, профессуры и бывшей партноменклатуры. И за этот вот телефон, точнее, за его отсутствие, мне стало невыносимо стыдно перед человеком из «мира наживы и чистогана». В их «тлетворных» фильмах про начало двадцатого века герой, путешествуя по пыльным дорогам прерий, мог остановиться на обочине и позвонить в любой конец страны с торчащего из-под земли столба с аппаратом. А мы в своём краевом центре Кубани — житнице и «жемчужине России» — проживая в двух кварталах от центра города, тащились несколько остановок до ближайшей телефонной будки с зачастую сломанным автоматом, который тем не менее сжирал дефицитную двухкопеечную монетку. Я понимала, что нашему американскому гостю предстоит проходить то же самое, и стыдилась за космическую державу.

Потом Натан выудил из своего большущего чемодана длинный тонкий пластиковый шприц с причудливыми красными полосками, вручил его мне и заговорщически произнёс: «Отдашь врачам, если мне станет плохо». Мысль о том, что ему может стать плохо, как-то раньше ни разу не посетила меня. Я спешно оглядела его долговязую фигуру, доходяжную сутулость, бледную до голубизны кожу, впалые щёки на вытянутом лице, длинные костлявые пальцы рук в слабых веснушках, и мне стало страшно.

В тот же вечер стихийно устроился небольшой приём, чтобы диковинный гость без отлагательств вкусил русского гостеприимства и широты загадочной русской души.

Дело было в последних числах августа. В пору отсутствия кондиционеров и даже больших напольных вентиляторов это было драгоценное время кубанского климата, когда период нещадной круглосуточной жары сменялся умеренно горячими днями и комфортно-тёплыми ночами.

Стол накрыли во дворе. Усадили в уголок сынка. Оказывается, у тех, кто не был вырезан на семьдесят лет из жизни человеческой цивилизации, и давно пользовался программой Student exchange, членов принимающей семьи было принято называть мамами, папами, сёстрами и братьями. Наш деточка приехал учить русский язык и историю казачества в Кубанском университете, но в первый день знакомства из русского он ограничился лишь ломаным «здравствуй». К вечеру наши подозрения развеялись окончательно: мальчик решительно больше ничего не знал по-русски. Коммуницировать пришлось мне. Мне, с моим классическим британским. Мне, привыкшей лишь к рафинированной речи чтецов текстов в лингафонном кабинете факультета иностранных языков. Мне, четыре последних года простоявшей у «мартена» на кухне и специализировавшейся в основном на стирке вручную пелёнок и ползунков до совсем недавней покупки автоматической стиралки, — мне выпало работать синхронным переводчиком с американского английского! Было трудновато. Натан доброжелательно подстраивался под мои просьбы повторять помедленнее, и за три с половиной месяца его квартирования трудности перевода благополучно растворились в моей обильной языковой практике.

Сколько тогда было диковинного! Да сколько? — Всё! Жгучее желание прикоснуться к некогда запретному, к невиданному, к неслыханному в день приезда Натана несло к нам гостей.

Собиравшиеся чувствовали себя героями русской сказки «Теремок»: сидя за столом, мы слышали шелест тормозов очередной подъехавшей машины и устремляли глаза на ворота. В проёме калитки появлялась сперва голова, привычно вопрошая «Приехал?» Через секунду, самостоятельно выхватывая взглядом незнакомца, хозяин головы переступал через порог, одной рукой призывно махая остававшимся в машине, в другой руке держа бутылку водки. И так несколько часов подряд: тормоза — скрип калитки — голова — бутылка водки.

Заходили, усаживались на подставляемый стул. Потом табурет. Потом скамейку из гаража. Усаживались и на некоторое время замолкали, откровенно рассматривая «экспонат». Тут же перед каждым новым гостем появлялась тарелка, в ней образовывалась еда, звучало русское «наливай!» и американское «чу-чут». «Чу-чут», — произносил американец каждый раз, выставляя вперёд открытую ладонь, как бы преграждая бутылке путь к своей рюмке, но каждый новый посетитель всё равно наполнял всклень. Пили до дна. С каждой новой подносимой американцу чаркой, его взгляд мутнел сильнее, в то время как голос на «чу-чут» — слабел. Он послушно выпивал с каждым, улыбался, доброжелательно кивал, если кто-то пускался в долгие монологи, и старательно, через меня, поддерживал диалоги. В какой-то момент внимание гостей отвлеклось от Натана общими разговорами всех со всеми. В это время наш американец как-то неестественно выпрямился на стуле и начал производить телом волновые движения, будто внутри у него что-то ожило и заворочалось. Один из гостей это заметил, подскочил, сгрёб американца со стула и поволок в дальний угол двора, где под техническими кранами стояло ведро. Когда американец отфонтанировал выпитым и съеденным, его провели в комнату и уложили на диван. Народ вернулся к столу, но градус веселья заметно снизился. Натан лежал мертвецки белый, признаков жизни не подавал, и, если смотреть из дверного проёма, не дышал. Я стояла в этом самом проёме, боясь приблизиться. Голову долбили мысли: пора ли вызывать скорую? куда я сунула тот самый шприц? как же неловко получится, если он умрёт в первый же день! от алкоголя! нас посадят?

— Не вздумай вызывать скорую, — кто-то из гостей, похоже, прочитал мои мысли, подкравшись сзади. — Отлежится.

— А если не отлежится? — отозвалась я, и новая ледяная волна окатила мои ослабевшие конечности.

Но он отлежался. И не пил крепкого пару месяцев, до самого того дня, когда они шумно завалили домой с Мэтью — его лучшим другом из группы — и тот, с радостным криком вытащив из большого кармана своей зимней куртки солидную бутылку «Havana Club», пригласил нас к столу.

— Никогда не пили кубинского? — искренне удивилась я. — Куба — это ж рядом с вами. У вас что, нет этого рома?

— Рома нет. Есть эмбарго, — на уже тогда сносном русском закричали они в унисон.

Это приглашение к совместному распитию означало потепление в наших персональных американо-российских отношениях. Вообще, лёд долгой политической борьбы растапливался сердцами простых людей. Дело в том, что ещё до приезда обменных студентов организаторы предупреждали нас, что у американцев не принято угощать и угощаться. Тогда им пришлось посвятить нас в некоторые тайны национальных особенностей. Так нам были откровения, что знаменитая американская улыбка, улыбка-бренд — вовсе не от душевной широты или переполняющего счастья, а исключительно из вежливости и демонстрации успешности, мнимой или подлинной — не важно. Так же настоятельно не рекомендовалось верить в повсеместное «I love you» (ай лав ю), поскольку оно тоже говорилось не от избытка искренних чувств, а лишь в знак благостного расположения к собеседнику. Предупреждали, что, если наш постоялец купит себе что-то из еды помимо того, что мы обязаны были ему готовить, это не означало, что он станет с нами этим делиться. Но парочка недоразумений всё же приключилась.

Буквально ко второму или третьему со дня приезда обеду (обедали и ужинали мы всегда вместе, семейно) Натан купил кока-колу. Хлынувшие в то время на наш продовольственный рынок импортная газировка, чипсы и всякие суррогатно-шоколадные «марсы» -«сникерсы» моими усилиями старательно обходили домашний стол. Дочке было всего четыре годика, её организм особенно тщательно оберегался от всякого рода ненужностей, хотя детский сад и телереклама творили своё чёрное дело, подтачивая строгое родительское «нет», и делая зап