Оглавление

1. Рассказы
2. БЕЗЛОШАДНИК ВАНЯ ГИТЛЕР
3. Шибко хитрый Бабучжаб
4. Конфликтные ложки

БЕЗЛОШАДНИК ВАНЯ ГИТЛЕР

Три четверти населения страны не знает своих родословий.

Д. А. Медведев, Президент России

Было это, сейчас кажется, очень давно, в первой половине ХХ века. Учился я в семилетней школе поселка Дзержинск. Ученики делились на фашистов, к кому относились все немцы в придачу с литовцами и эстонцами, и русских, в среду которых входили коренные сибиряки, хохлы и местные татары. Все фильмы, которые мы еженедельно смотрели в клубе, делились на титровые трофейные о похождениях Тарзана и наши о победах советских воинов над фашистами-немцами в только что закончившейся войне. Немцы всегда проигрывали, были страшные, глупые, грязные, непутевые, русские всегда выигрывали, были умные, рослые, веселые, красивые. Во время демонстрации фильмов мы швыряли в фашистов речную гальку и болты от подков, матерчатый экран шатался, вызывая гнев взрослых. В школе один из учеников Юра Падалкин обозвал меня фашистом, и мне стало так обидно, что я ввязался с ним в драку. Драться мы продолжили после занятий, Юра был старше меня, сильней, и мне досталось. Вскоре мои друзья, узнав, что меня побил Юрка, заступились, и его, в свою очередь, избили. И так перманентно мы колотили при случае друг друга, пока об этом не стало известно учителям, которые, пригласив нас на ковер, приняли решение. А оно было такое: нам приказали домой возвращаться разными дорогами. Мне досталась дорога, по которой не ходили машины, а Юрке — проезжая. Он мог скорее добираться до дома на попутных машинах, а мне приходилось пешедралить. Естественно, я не стал пользоваться своим путем, и наши драки стали еще более свирепыми, но для меня выигрышными. Юрку Падалкина стали избивать и без моего присутствия, ибо я был более хулиганистым, участвовал во всех школьных проказах и проделках. Тут уже вмешался Юркин отец — пришел к нам домой и нажаловался моему отцу: «Мой сын ходит весь в синяках и кровоподтеках, организатор подобных избиений (это была сущая правда) — твой сын, он хоть и неказистый, но задиристый и ушлый». Отец не стал разбираться и, в свою очередь, унизительно при Юрином отце меня отхлестал ремнем. Я ему это не забыл всю жизнь. Вскоре я с Юркой как-то помирился.

Немцы были всякие: Геринги, Гринвальды, Штоппели, Фрицы… литовцы Валанчусы, Салисы… эстонцы Терасмяги… латыши Рекметы… Когда встречались друг с другом, то, приветствуя, говорили: «Привет, Геринг!», он, в свою очередь: «Привет, Майер!» С осени 1954 года стали с немцев снимать режимы спецпереселений (а они для разных категорий «фашистов» были разные), выдавать «серпастые и молоткастые» паспорта, то семьи стали разбегаться, уезжать в другие, обычно ближние сибирские и казахские места. С сибирской стороны в Европу, за Урал-реку и Урал-горы им путь был пресечен надолго, вплоть до 1972 года. В поселках при въезде и выезде убрали шлагбаумы с будками, немцы стали приезжать в города, сидеть на вокзалах, покупать перронные билеты и встречать родственников без разрешения комендантов.

И вот как-то на Иркутском вокзале я встречаю знакомого и к нему: «Привет, Фриц!» Он покраснел, сказал «здравствуй, Майер» и извинительно попросил: «Не называй меня Фриц, мы сейчас не фрицы, у нас другая фамилия». Стал тут же рассказывать о том, как его сестренок школьники, терроризируя и обзывая, чуть не довели до самоубийства. Отец обратился в милицию, и там ему посоветовали сменить фамилию. Никуда не денешься, он согласился. Дали нам новые паспорта, но национальность оставили прежнюю — «немцы». Сейчас мы Леспромхозовы, в милиции сказали, что для немцев остались только такие фамилии: Колхозовы, Трактористовы, Автобусовы, Леспромхозовы, Навозовы… Мы согласились стать Леспромхозовыми, так как работаем в леспромхозе «Большая речка». Оскорбительную кличку «фриц» для всех немцев, включая российских, ввел в словесный пропагандистский оборот самый еврейский из советских русских писателей Илья Григорьевич Эренбург, дважды лауреат Сталинской премии и лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами». Столько, сколько продолжалась война, а это 1418 дней и ночей, и помножьте на два, получится около трех тысяч, столько статей и листовок о «фрицах» (типа «Папа, убей немца!» или «Мы должны вынянчить в сердцах людей ненависть. Пусть живые поймут, что нельзя жить на одной земле с немцами!») написал, обнимая любимую жену-немку и взирая из постели на стены Древнего Кремля, сий человеконенавистник. Этот «советский наци» проживал в доме, расположенном на ул. Горького 8 (сейчас Тверская, 8). И стали с тех пор немцы на просторах одной шестой части света только «фрицами». Вот «фрицы» прижились в русском языке, а другие его придумки типа «гитлерня» великий и могучий отверг. Воззвания-листовки Эренбурга были расклеены по всему Советскому Союзу, они висели на вокзалах и в трудармейских лагерях. Их сбрасывали с самолетов в Польше и Прибалтике, жители которых тогда еще знали русский язык. Особенно негативно их воспринимали в Литве, где сохранялось законодательство Российской империи. Суды там шли по русским законам и на русском языке. А в Польше «друг человечества Эренбург» попал во «враги Речи Посполитой», потому что участвовал в Советской комиссии по катынскому делу, где расстрел чекистами польских офицеров переложили на «фрицев». Людоедское творчество товарища Эренбурга не вынес товарищ Сталин и пресек одним постукиванием трубки. Удивительный человек Илюша (!) во время дела врачей (1952 год) с радостью поддержал инициативу ЦК, партии, разумеется, и МГБ о депортации всех ашкенази, сефардов, татов и даже бухарских евреев на берега притоков Амура Биры и Биджана (в Еврейскую автономную область). А злые языки говорят, что он был сам инициатором этой идеи, ездил по Москве и уговаривал именитых евреев для спасения народа «добровольно» махнуть через Сибирь, поближе к китайской границе, на созданную в 30-х годах родину и чуть ли не своекоштно.

Значимость фамилии и ее функционирования в обществе я понял при следующих крайне неприятных для меня обстоятельствах. На одном из студенческих возлияний, даже помню, что это было в кафе, которое называлось безбрежно «Океан», мы повздорили, только не ведаю, по какому поводу — или из-за девок, которых не поделили, или по избытку адреналина — в общем, подрались. Было все: крики официанток, разбитая посуда, перевернутые столы, кровь, разодранные по рукавам и лацканам пиджаки и, конечно, наряд милиции. Повязали всех и всех до одного доставили в местное отделение. А там допросы Ф. И. О., место и год рождения, конечно, прописка, а дело было в столице нашей Родины, Москве. Будучи прилично подшофе, я понял, что дело пахнет керосином, и уже в воронке свой студенческий билет и деньги засунул под стельки в ботинках. Начали нас разбрасывать по камерам, и дело доходит до меня. Тут я рискнул не на жизнь, а на смерть. Расскажу, почему на смерть, чуть позднее.

Итак, ваша фамилия — «Брежнев Сергей Леонидович», место рождения — «Москва». Сержант милиции посмотрел на меня удивленно и сказал: «Присядьте вон там, на скамейку». Сижу я ни жив ни мертв, трезвею по минутам, в камеру не отправляют, жду исхода. Наконец, перед рассветом, часа в четыре, слышу запрос по селекторному телефону сверху. «Какие у вас происшествия?» — «Да ничего особенного, драка в кафе, всех дебоширов доставили к нам, среди них Брежнев». — «Леонид Ильич?» — «Да нет, какой-то Сергей Леонидович. Что с ним делать?» Вот тут-то я услышал судьбоносные слова в свой адрес. «Да гони его в три шеи, а то не развяжемся». Нет, меня не вышвырнули из милиции коленкой взад, как обычно бывало, а ласково выперли, чуть ли не под белые ручки. Вышел я на свет божий. Рассвет. Москва в сиренево-яблочном цвету. Одно очарование. Я даже как-то вдруг запел: «Друзья, люблю я Ленинские горы» (слова Евгения Долматовского, музыка Юрия Милютина). И было от чего петь, избежал я тогда очень суровых наказаний. В те далекие 60-е годы пьяниц и дебоширов, попавших в вытрезвитель, стригли наголо, «залупили», как тогда говорили. Штрафовали и направляли дела в районные общественные комиссии. Материалы о хулиганстве и недостойном поведении, позорящем честь и достоинство советского человека, передавали для принятия мер на заводы и фабрики, в парторганизации и учебные заведения. За серьезные правонарушения приговаривали к пятнадцати суткам ареста (выходило обычно четырнадцать — две недели, так проще для не всегда знающих арифметику ментов), где ты должен был под началом милиции трудиться на позорных грязных работах: чистить снег на улицах, убирать захламленные помещения на предприятиях, грузить песок. На заводах обычно дебоширов и выпивох лишали 13-й заработной платы. В учебных заведениях наказывали строгими выговорами по комсомольской линии с занесением в личное дело. Это легкий исход, более тяжелый — это перевод с очного отделения на вечернее или заочное. Переброска на заочное практиковалась на гуманитарных факультетах. Всегда вчиняли штраф. Если ты не москвич, то прописка аннулировалась, и тебе не оставалась ничего иного, как сматывать удочки и катить в другой город. Нагольная стрижка была всегда, при всех нарушениях. Если сопротивлялся и отказывался добровольно пройти такую процедуру, то, не рассуждая о правах и свободах, привязывали жгутами к стулу и оголяли электробритвами, предназначенными для стрижки овец. При этом бритвенное устройство периодически опускали в сосуд с соляркой, считали, что она уберегает его от вшей, гнид и прочей нечисти, гнездящейся в шевелюрах. А на то явление, что по физиономиям, грудям и плечам текли масленые подтеки, внимания не обращалось. Попал — терпи и не скули.

Весь нерушимый Союз республик был покрыт широкой сетью вытрезвителей, их не было только в Армении. В вытрезвители Тбилиси и Кутаиси забирали по факту гостеприимства только русских, курдов и армян с азербайджанцами в придачу, то есть не грузин. Стали в это время возникать и женские приемники. Первый такой появился в Мурманске, а затем уже почин подхватили Москва и Ленинград. Во всех медвытрезвителях отечества раздевали «посетителей» перед укладкой в постель, как мужчин, так и женщин, ловко, зажимая голову между ляжек, крепкие мужеподобные дамы. Буянов привязывали к кроватям и окатывали струями из шланга холодной водопроводной, без подогрева, водой. Кровать была покрыта прорезиненной клеенкой, вода с матраса стекала, и никаких постельных благ — лежи, дыши и не рыпайся. Единственное неудобство — голым пребывать в холоде. А уж если вежливо попросишь, то могут снизойти до милости и набросить на тебя, грешного и оплеванного, рваную простынь. Тут много сейчас бы написали приколов, а раньше сказали бы — этнографических подробностей. В каждом вытрезвителе был свой план приема, ибо находились они на хозрасчете. То есть существовали за счет штрафов и не малых, с «гаврика» полагалось «снять» треть заработной платы в одних городах, в других дело доходило до половины. А это, особенно для семьи, живущей только на зарплату, ой, как ощутимо, просто разорение. Плати деньги сразу при расставании с гостеприимным заведением, но редко у кого гульдены были при себе. Сотрудники как милиции, так и приемников не дремали и карманы шустро шерстили. Выписывались штрафы и направлялись на предприятия, где бы ты ни жил, в каком конце Союза и, где бы ты ни работал. Попался в Архангельске, а проживаешь в Чите — плати, голубчик. Иначе суд, с всякими накрутками и пенями. Вытрезвители относились к системе Минздрава. Милиционеры, подбирающие пьяных граждан, были заинтересованы в количестве, разыскивая которое, заглядывали во все подворотни и подъезды. Народ был прибран, как сейчас, не валялся. Предприятия ежемесячно получали сводки о том, сколько их подопечных угодило в милицию, и далее статистический разброс: за драки, семейные потасовки, попадание в медвытрезвитель (первый и последующие разы, а тех, кто умудрился посещать их сотни раз, описывали газеты. Районы и области такими визитерами «гордились»). Эти показатели учитывались в социалистическом соревновании между фабриками и заводами. Они, естественно, отягощали статистику. Посему следовал уже на работе вызов к заместителю директора по кадрам (на проработку), в партком (там выговор), в профком (там снятие с очереди на получение жилья, исключение из списка на товары длительного пользования: холодильники, стиральные машины, ковры). Гулеванили — куда же денешься, но под присмотром жен, любовниц, не пьющих (обычно хронически больных) друзей. После возвращения с «северов» в ресторанах Тобольска, Иркутска, Благовещенска, да и других городов Сибири и Дальнего Востока заранее у злачных мест предусмотрительные посетители «ставили» такси, которое дежурило рядом и отвозило клиента в гостиницу или на квартиру к друзьям аль знакомым.

Шестидесятые годы в СССР были не только временем оттепели, как сейчас повсеместно пишут, но и воплощением неподдельного интернационализма. Тогда любили не свои национальные республики, а народы стран трех «А» — Азии, Африки и Латинской Америки. Жители этих континентов боролись против американского империализма, повсеместно впадая в оголтелый национализм и черный расизм, и их за это чтили и им оказывали все виды гостеприимства. В СССР особое уважение проявлялось в том, что пьяниц и хулиганов из данных стран не брали в вытрезвители, и их не задерживала милиция. В милицию также не гребли детей высокопоставленных партийных и иных чиновников, иностранцев (в том числе и монголов), членов зарубежных коммунистических и рабочих партий, детей и родственников данных людей. Особым вниманием были окружены наиболее пострадавшие от колониализма, ими тогда считались негры. Их пропускали без очереди к прилавку, а наиболее совестливые, которыми всегда на Руси были пьяницы, тут же приглашали их «пошепилить» (то есть к ним присоединиться). Этим термином назвалась складчина: на полулитру «Московской» на троих по рублю получалась водка 2 руб. 87 коп., и 13 коп. на закуску, а это батон хлеба. Глагол «шепилить» произошел от фамилии члена ЦК КПСС Шепилова, который по дурости присоединился к антипартийной клике, состоящей из Молотова, Кагановича, Маленкова, Ворошилова, Булганина, Первухина, Сабурова. Дмитрий Тимофеевич Шепилов в народе стал не только известным, но и человеком с самой длинной фамилией в СССР, длиннее мальгашских. Говорили и писали Дмитрий Ипримкнувшийкнимшепилов.

В столице нашей Родины появились негры-пьяницы, люди хорошие и выгодные всем друзьям и знакомым, они имели право без очереди сдавать водочную и винную посуду, покупать неограниченно водку. Даже ящиками! Пьяных африканцев развозили по общежитиям. В нашей студенческой истории я знаю только одного человека из иностранцев, который посетил вытрезвитель. Этим он очень гордился. Им был Энрике Листер, сын председателя одной из коммунистических партий Испании. Тоже по имени и фамилии Энрике Листер. Энрике младший считал, что русский язык хорошо изучается только в гуще народа. Для этой цели он покупал ящик водки (20 бутылок), ставил их на цоколь здания метро «Университет», брал у аппаратов «Газированная вода» 20 граненых мухинских стаканов и приглашал страждущих с ним выпить. Да кто ж от такой халявы откажется? Желающие пригубить валом валили и славили в веках щедрого парижанина. Шли оживленные дискуссии, одна из которых окончилась дракой, забрали и пьяного Энрике, но под утро разобрались. Нашего героя тут же торжественно доставили домой. Этим простым методом, для него не затратным, он так выучил русский язык, что его никто уже впоследствии не принимал за иностранца.

Если вспомнить историю, то в конце 20-х годов до сплошной коллективизации питухам (от глагола «пить») доставалось по полной катушке. (Не путать с петухами-каплунами, которыми в тюрьмах отечества слывут пассивные гомосексуалисты, их и приветствуют криками «Го-го-го!»). В первых московских вытрезвителях (на ул. Зацепа, рядом с Павелецким вокзалом) их раздевали, волосы промывали дорогим керосином, тело окунали в жидкое мыло, тут же стирали и штопали их незатейливое платье, а если имелось, то и нательное белье, для избавления от педикулеза чистые шмотки гладили чугунными утюгами. Утром не опохмеляли, а везли в… морги. Там этой трясущейся экскурсии демонстрировали вскрытие черепов, опившихся граждан — их собутыльников; сивушный запах мозгов вызывал при этом неподдельный ужас, блевотную рвоту, эмиряческий страх. И это не все, снова везли в родной уже медвытрезвитель и там к каждому пролетарию-холостяку прикрепляли социальную сестру. Она должна была впредь за ним неотступно следить, отвращать от спиртного, доносить куда надо о его алкогольных поползновениях. Тут же трезвеющий пролетариат хором давал зарок о том, что пригублять водочку не будет никогда, а силы и всю мощь рабочего класса направит на созидание светлого будущего, то есть социализма. На заводах в день зарплаты перед выходом из проходной пап и даже — хоть и редко тогда — пьющих мам, встречали колонны школьников с барабанным боем, транспарантами-растяжками, знаменами с надписями и черепными эмблемами, зловещими скульптурами из папье-маше. «Папы и мамы, бросьте пить, купите нам учебники!» «Папы и мамы, пейте квас и молоко!» «Пьяницы — пособники фашизма и ревизионизма!» «Пьяная мама — чужая мама!» Один из замов одного из наркомов в АССР немцев Поволжья пьяным в Марксштадте отплясал на столе. Было это на вечеринке где-то в районе табачных складов. За сей проступок прославился на всю страну. Выходка была описана в журнале «Трезвость и Культура».

Теперь вы все поняли, какой опасности я избежал. Пел я в полную грудь «Широка страна моя родная, Много в ней лесов полей и рек, Я другой такой страны не знаю, Где так вольно дышит человек» словами Василия Лебедева-Кумача (Хохмача) и под музыку Исаака Дунаевского, не спеша пешедраля по Воробьевым горам, тогда их называли Ленинскими. Пел от радости и счастья. А потом поднялся в свою комнату на высотке, принял душ и вскоре как ни в чем не бывало отправился на лекции.

У некоторых людей, когда у них спросят фамилию, возникает непредвиденная фрустрация. Начинают вдруг пугаться, что-то невнятно мямлить, наконец, забывать, кто они по роду и по племени. У меня никогда. На вопрос «ваша фамилия?» тут же гордо выпаливаю: «Энгельс Даздраперм Марленович!» Энгельс, все знают, это наш классик. Даздрапермами называли мальчиков, но больше — девочек, в 20-е годы. Это сокращенное название, идущее от веселого весеннего и коммунистического и не только (но и фашистского) праздника и лозунга «Да здравствует 1-е Мая!». Марлен-сиамское сращивание от любимых пролетариатом вплоть до развала СССР фамилий Маркс и Ленин.

Вот она, жизнь. И не предвидишь, какой она тебе подкидывает опыт, только не пасуй, изучай и анализируй. Сибирь в 70-е годы болела облепиховой лихорадкой. Не могли люди жить без этой ягоды из семейства лоховых. Считалось, что вкушение и просто так, облизывая чайную ложечку, и натощак, пропуская по столовой в ненасытную утробу, в разных видах и дозах, ты спасаешь себя от всех бед. Из облепихи готовили сырые варенья, смешивая и растирая ягоды с сахарком и медком. Сцеживая мякоть, готовили муссы и джемы, отделяли семена, их сушили при комнатной температуре, а больше на противнях в разных духовках. Просушенные семена мелили в мясорубках, кофемолках и тому подобных терках. Получался самый ценный продукт, облепиховая мука. А затем с помощью подсолнечного масла экстрагировали масло облепиховое. Масло пили также всегда и утром, и днем, и на сон грядущий, выжимки не удалялись, ими растирался самый большой и самый тяжелый орган человека, отделяющий и защищающий его от мира себе подобных и других земных тварей. Этим органом являлась тогда, а сейчас еще с большей значимостью, кожа. Умельцы готовили вино, которое называлось «Алтын-Кель», что в переводе с алтайского значит «Золотое Облепиховое». Государство, тщательно изучив благодатные свойства облепихи, построило в Бийске секретный завод по производству из нее всяких экстрактов и мазей. Тем самым еще больше подняло значимость этой ягоды. Ушлые историки раскопали монгольские архивы, а там древней уйгурской письменностью было зафиксировано: номады покорили Русь не из-за того, что она была склочная и неорганизованная, и добрались на своих лошадках до Адриатического моря только по той причине, что поили и обливали животных водой, настоянной на листьях облепихи. (Тут они лукавили, ибо облепиха была известна еще Плинию.) Вся летняя Сибирь посему ждала вожделенного клича с районов и заповедников: «Открыт сбор облепихи!» Это была вторая половина августа, прекрасное сибирское время, уже без членистоногого гнуса-мошки и комаров, с туманными восходами и жарким полднем и еще теплой беззаморозковой ночью. Собирались в пятницу с ночевкой, ездили автобусами и электричками по плантациям Алтайского края и прилегающих к нему областей и республик. К этому времени селекционеры вывели уйму всяких янтарных облепиховых сортов.

Процедура сбора заслуживает отдельного упоминания. Автобус причаливал к плантации, где его встречал бригадир и указывал, на какие ряды кустарников и где необходимо разместить сборщиков. Следовали диктофонные рекомендации: соцветия не обрывать, а собирать по ягодке, одна к одной. Снимать ягодки ноготками, кусты не гнуть, а пользоваться приставными лестницами. Тут проявлялся сразу темперамент нашего, советского тогда, народа. Одни, холерики, носились от куста к кусту и в результате ничего не набирали. Другие, более флегматичные, стояли с утра до вечера у одного дерева — и результат налицо — полное ведро отборного янтаря килограмм на десять. Вечером после пяти часов наступал прием ягоды, все шли к весам. Там надо было назвать свою фамилию, оплатить за собранную ягоду (она стоила от 80 копеек до 1 рубля 20 копеек за килограмм) и получить квитанцию со штампом. Так просто улизнуть с плантации было сложно, она охранялась конным патрулем. На границах районов часто тоже проверяли, соизмеряя килограммы с отмеченными в квитанциях. Сам сбор было сплошное празднество: пели песни, обедали с непременной выпивкой, знакомились друг с другом, то там, то здесь звучали гитары. По плантациям бродили сельские бабушки со свертками вкусной снеди, где присутствовало молочко парное, парочка вареных яиц, хлебушек, намазанный вареньем. Они умоляли: «Милок, назови при сдаче ягоды мою фамилию, я Феклисова, век тебе буду обязана, сволочь-председатель каждому жителю повелел собрать на душу 200 кг облепихи. Я же уже стара, столько килограмм не наберу до смерти, дети живут далеко и мне не помогают. План нынче у нас опять большой». — «Бабулька, не печалься, мы все станем Феклисовыми, и ты одним махом урок выполнишь за один присест». Вот ведь выгода какая триединая, на лицо — план выполняется, бюджет хозяйства пополняется, жители села от грудничков до стариков просто так, шутя, по два центнера в закрома Родины ссыпают. Отмечу еще, что Бийский фармацевтический завод ягоду собирал зимой, когда можно было ее стряхивать на простыни, причем не только на культурных плантациях, но и со сплошных облепиховых, в натуре златокипящих зарослей по поймам рек в Алтае и Саянах.

Опять требуется маленькая вставка: геноцид немецкого населения в СССР — это не только ликвидация АССР немцев Поволжья, трудовая армия мужчин и женщин в годы войны и всевозможные запреты, связанные со спецпоселением. Не забудьте, что такое «поселение» — это уголовное наказание от рождения до смерти. Это также полное забвение (исключение) немцев из истории, публицистики, статистики. Где бы я ни учился и где бы ни работал, мне постоянно приходилось объяснять, почему у меня такая фамилия, почему я не Сидоров, а Майер. Некоторые начитанные, предваряя ответ, говорили: он из семьи шутцбундовцев, он из потомков интернационалистов, «А» (удивление или взмах рукой), он из немцев-военнопленных, которым так полюбилась Сибирь, и они связали с ней свою жизнь навсегда. Объяснить задолбленному пропагандой человеку, что я потомок автохтонного немецкого народа, который столетиями жил в России, Прибалтике, Крыму, что имел тут свои, даже государственные (Ливония, Пруссия, АССР немцев Поволжья), не говоря о национальных образованиях, было почти невозможно. И вот тут на облепиховом поле я решил проверить, как население реагирует на фамилии. Говоря словами Александра Исаевича Солженицына, стал заниматься языковым фамильным расширением. Подходит моя очередь, ставлю ведро на весы, учетчица: «Ваша фамилия?» Отвечаю: «Каценелинбойген-Гербертштейн Квитанций Карлович!» У женщины выпал из рук химический карандаш, очередь от неожиданности застыла. «Но что тут особенного, у меня простая советская фамилия», — которую я стал заученно повторять. Наконец, дама опомнилась и выдала мне квитанцию, где моя фамилия звучала «Канцлер-Дойнер», 9 килограмм. Отхожу в сторону от приемного пункта, ведро обвязываю марлей, и ко мне подходит старушка-еврейка и спрашивает: «Как это вам, молодой человек, в наше советское время удалось сохранить такую чудную кошаче-баронскую фамилию?» Серьезно поясняю, что только трусы и мерзавцы могут отказываться от своих родовых фамилий. Фамилии же — память веков, почитание предков, наконец, генетический код и вплетение в национальную ткань. Дама со мной полностью соглашается и рассказывает, что по деду она Блюменфельд, но пришлось отцу изменить фамилию. Сейчас она пишется Комисарова. Конечно, в фамилии Блюменфельд заложена красота и буйное цветочное разнотравье, а в Комисаровой ничего хорошего. Женщину я стал успокаивать и хвалить фамилию Комисарова за присущие ей натиск, современность и хватку.

Итак, не поверите, лет десять я изучал и расширял фамильный запас нашего отечества. Начал с белогвардейских, был Деникиным, Колчаком, Врангелем и Унгерном. Реакций почти не было, ибо спала уже классовая ненависть 20-30-х годов. Вяло реагировали на попытку ввести в оборот новые строительные и сантехнические фамилии. А их накопилось сотни: не было Цоколевых, отсутствовали Фундаметовы, и не приходилось говорить о Писсуаровых и Унитазовых. Пропустили без огласки даже такую «зловещую» фамилию, как Экскрементов. С космосом тоже были не лады, хотя встречалась фамилия Спутников, но Сатурновых, Сатуркиных днем с огнем не сыщешь. Наш народ не только пернатый, звериный и рыбий по фамилиям (Птицыны, Поросенковы, Гусевы, Коровьины, Жеребцовы, Налимовы и так далее), но и разбойный, таки повсеместно — Воровский, Злодеев, Мертвецов, Обманщиков, Преступников встречаются сплошь и рядом. Да еще с садистским уклоном, типа Козодавлев (Давитель коз), нет бы Козодоев (Козий дояр) или Ломоносов (Ломатель носов) — совсем жуть. В те времена отсутствовала фамилия Спекулянтов. Она вызвала в очереди интерес. Ко мне подошел старичок, член партии еще с ленинских времен, и стал укорять: «Вот вы носите такую фамилию, ей как бы публично игнорируете все постановления Партии и Правительства, статьи Уголовного кодекса, направленные на борьбу со спекуляцией и незаконным обогащением». Я отвечаю: «При чем тут я, мой дед был „спикулем“, отец тоже, я Спекулянтов. Спекуляцией не занимаюсь, а как избавиться от такой фамилии, мне на ум не приходило». Член партии большевиков-ленинцев мне посоветовал обратиться в райком партии. Там уж точно помогут. «Да и вся моя семья согласилась бы сменить фамилию Спекулянтов на более звучную и практичную. Например, стать Съездовыми, Пленумовыми или более скромно, Сссркиными». Игра шла сама собой, захватывая все новые области, коллеги по ягодным поездкам пели песни, а я выдумывал новые фамилии. Обратил внимание, что в нашем скрепленном воедино Союзе по переписи 1926 года запечатленным муравейником из 264 наций, народностей и этнических групп более половины не отражено в фамилиях. Есть множество Жидовкиных, Евреиновых, Немцовых, Поляковых, Шведовых, Мордвиновых и даже Полумордвиновых, но нет Негидальцевых, Нганасановых, Самоедовых… отсутствуют Нанайцевы. Хотя есть бойкая песенка: «У нанайца, у нанайца вчера оторвали яйца». Сие, безусловно, минус показателю интернационального сближения и единения нацменов в могучий советский народ. Наконец, через несколько лет я вступил в область медицинских фамилий. Тут чудо — с теплотой и ласковостью отнеслись к фамилиям, происходящим от болеутоляющих препаратов. Называешь себя Аспириновым аль Пиромидоношвили (сын Пиромидона по-грузински) или Валидол-оол (мальчик Валидола по-тувински, без намека на педофилию) — с тобой хотят познакомиться. А ежели подвыпил человек чуточку, то непременно обнимет. Фамилии, производные от недугов, воспринимаются брезгливо, хотя среди них есть и дворянские, например, Оспенный, такую получил простой крестьянский мальчик от Екатерины II, из крови которого сделали для матушки-императрицы оспенную материю. Оспопрививание осуществил ей и великому князю Павлу Петровичу известный английский инокулятор Димсталь. В честь такого события учредили ежегодный праздник, который проходил 21 ноября. Другой мальчик, Антон Петров, стал дворянином Вакциновым, ему сделали прививку посредством коровьей оспы. Такую процедуру назвали вакцинацией. Фамилии Кретинин, Дебилов, Олигофренов особой радости не вызывают, но с ними еще как-то мирятся, а вот от Туберкулезовых, Бруцелезовых и особенно, это характерно для старшего поколения, от Солитеровых бежать готовы хоть куда. Не разговаривают, боятся заразиться.

Любо-дорого смотреть, как дельно отражены в нашем народе профессиональные фамилии: Кузнецовы, Плотниковы, Коноваловы, Купцовы, Барышниковы, Дворниковы, Джугашвили («джуга» по-осетински падаль, «швили», как я выше отмечал, сын. Получается «собиратель падали». Это родная фамилия отца всех народов Иосифа Сталина), Мусорские… Как и все народы мира, российский любит вкусно пожрать и выпить. Не дополнишь список, вся кухонная утварь и еда сполна представлена: Буфетов (народное выражение натиска –прешь, как буфет), Столов, Скамейкин, Ложкин, Плошкин, Вилкин, Мясоедов, Похлебкин (от фон Зуппе), Борщевский, Сытый, Ситников. Тяга к спиртному в фамилиях не знает границ: Солодовы, Засыпкины, Генцеваровы (обслуживатели перегонных баков, изобретенных прусским помещиком Генце), Перегаровы. А дальше хоть энциклопедии составляй: Пьянковы, Кабацкие, Шкаленковы, Шинкаревы, Винокуровы, Графиновы и Стопариковы. Опустился в область унизительную, тогда даже уголовную, в гомосексуализм. Назвался Пи-Доросовым. Пропустили, считая за грандовую, испанскую.

Тут я, сам того не ожидая, наткнулся на область, полностью отраженную в фамилиях –это тело человека, его внутреннее устройство и уродства, связанные с ним. Посудите сами, есть Макушкины и Пяткины, Подмышкины, Рукавишкины и Ножкины, Безязычные, Бородкины и Белобородкины, Черномырдины, Носовы, Лбовы, Инвалидовы, Сиволобовы, Ресничкины, Членовы, были Соплежуевы. Заглянем под ребра: тут Почкины, Печенкины, Пузыревские, Серцеедовы, Тазовы. Отмечены в полной мере жиро-солевые накопления: Жириновские, Саловаровы, Солеедовы, Пузатовы и Потовы. Отражена полностью живность, бродящая по усам, власам и пейсам и другим, потаенным местам — Гнидовы, Вошкины, Мандавошкины. Встречал даже украинца в поселке Сосновые Родники, что на трассе Тайшет-Братск, с фамилией отнюдь не матерной, а боевой — Пихуюк. Посмотрите, сколько у нас Безручек (Безручко), Гнилозубовых, Безуховых. Последняя литературная фамилия очень ценилась в крытках. Так назывался самый строгий тюремный режим, где часто зэки в знак протеста и от безысходной тоски отрезали свои уши и кричали: «Я Пьер Безухов!» Если такие уши быстро находили, то они хирургами успешно приживлялись, в отличие от вышвырнутых через «решку» фаллосов, на старые и новые места. Все части отмечены, кроме одной, в прошлом распространенной — Жоповы. Ее основа стоит в рейтинге первая, куда в гневе и раздражении граждане посылают друг друга: «Да пошел ты в…» Две русские революции, 1905 года и Февральская 1917 года, эту фамилию, повсеместно даваемую помещиками после 1861 года своим временнообязанным крестьянам, не задели, но вот Великая Октябрьская социалистическая, наряду с частной собственностью на землю и кредитами, уничтожила эту фамилию раз и навсегда.

И решил я представиться Жоповым.

К этой акции я готовился заранее по всем канонам социальной психологии. Тут пригодились знания, полученные от таких корифеев, как Александр Горбовский, Игорь Бестужев-Лада, Юрий Левада. Очень помогли сведения интернационалистов-практиков Ахриева Н. Г., Толмачева В. П., ведших еще в тридцатые годы курсы по организации уличных боев пролетариата в городских условиях. Учили мудрецы одному при всех обстоятельствах — спокойствию, таинственности и неожиданности. Очередное поле в окрестностях Новосибирска, ягод у меня полное лукошко, мягко встаю в очередь. Вот и взвешивание. Стандартно бригадирша спрашивает Ф. И. О. и двигает гирьки на амбарных весах. Я к ней шепотом: «Позвольте мне мою фамилию необычную для слуха народа нашего назвать вам в ваше милое ушко». Она подставляет ушную раковину, и я ей тихо, но ясно по буквам произношу: «Жопов Африкан Евстропович. Только не говорите никому, что я Жопов». Весовщица затряслась грудями, эдак килограмм пять сбросила с веса. Квитанцию, давясь скрытом смехом, все же выписала и штамп поставила, чуть было деньги не взяла. Пошел я на остановку электрички и не успел скрыться в кустах, как раздался радостный взрыв, неподдельное веселье очереди. Раскатисто хохотали в полный раззявленный рот Разгильдяевы, Безобразовы, Труповы, Мертвецовы, Зудилкины, Сеногниловы, Заикины и Напримеровы. А одна кубанская казачка с простой запорожской фамилией Тяпу-Тяпу-Табунец-Жбан-Жлоба-Бублик-Погорельская даже стала от избытка чувств размахивать платком и пританцовывать. Не сдержалась женщина-весовщик и поведала всем, что только что она обслужила человека необычного и уникального, а она у него (уникальность) в том, что он носитель фамилии Жопов. Каждый вдруг почувствовал себя неожиданно гордо только из-за такого пустячка, фамилии, которая была у него несравненно более торжественная и более заслуженная. Сижу я на остановке в ожидании электрички, а народ возвращается. Одни смотрят на меня с укором, как на урода, другие — что и говорить, с отвращением, и проходят мимо. Брезгуют. Наконец, один смелый сел рядом и сразу с вопросом: «Как это вы живете с такой фамилией?» — «Нормально, — отвечаю я. — И фамилия у меня самая человечная, посудите, у нас есть Пузиковы, Щекины, Розовощекины, Подбородковы, Шеины, Клиторовы (только почему-то все азербайджанцы), Головкины, но ведь же самая главная часть человека, на чем все держится, это ж надо каждому знать, жопа. На ней все основано, и все части к ней привязаны навечно. Можно быть безголовым, а уж безжопым попробуйте-ка прожить». — «Жена у вас тоже Жопова?» — «Какой же ей быть, Раиса Сысоевна Жопова, дети тоже, все жопики-попики, в школе у них полный контакт с друзьями и подругами». — «У вас не было проблем с фамилией?» — «Были, постоянно и даже насильственно просили сменить. Но я ни в какую. Моя фамилия древняя. Раньше были Жоповы не только простые, но и цветные, и по счету отличались: Красножоповы, Синежоповы, Семижоповы. Поповы, они не в счет, ведут фамилию от священников». — «Странно, как это за вас такого могла выйти замуж девушка, она небось была не Жопова?» — «Я человек положительный во всем, не пью, не курю, зарплату исправно получаю. Вуз окончил и сейчас работаю на заводе лекальщиком». — «Вы небось еще и член партии?» — «Нет, туда не стремлюсь, хотя не раз приглашали и просили при этом сменить фамилию. Вы думаете, я согласился. Отрезал категорически, нет». Дискуссия наша продолжалась и в электричке. Сибиряки — народ крепкий на память. Фамилию и меня в придачу к ней хорошо запомнили. О носителе такой фамилии всем рассказали и дома, и на работе, и я благодаря ей стал городской знаменитостью. Еду в троллейбусе — и вдруг: «Эй, Жопов, пробей билетик». — «Вы, почему так некультурно обращаетесь?» — «Да у него такая фамилия, правда, Жопов». Иду с женой по Красному Проспекту, то и дело: «Привет, Жопов!», «Как дела, Жопов?». Жена: «Что случилось, почему к тебе так хамски обращаются, ты же не Жопов?» — «Ничего не поделаешь, дорогая, народ у нас такой некорректный и хамоватый сейчас, перешел на новое приветствие. Вот и все».

Если ты родился хулиганом, то это точно на всю жизнь. Бегу я по проспекту Карла Маркса, где тогда проживал, и смотрю на ручные часы, а они не ходят, остановились. Ничего страшного, забегаю в часовую мастерскую, которые тогда были на каждом шагу, и прошу мастера их починить. Он открыл крышку, покопался и мне возвращает со словами: «С вас 20 копеек и не забудьте расписаться и указать свою фамилию в книге заказов». Что на меня нашло, честно не знаю до сих пор. Пишу фамилию Гитлер Иван Иванович, подпись и 20 копеек выкладываю на стойку. Часовщик отложил монокль и спросил: «Вы что, Гитлер?» –«Да, я немец, у нас тут целый Болотнинский немецкий район, в колхозах трудятся Гитлеры, Гебельсы, Геринги. Мы, колхозники-безлошадники, дояры, механизаторы широкого профиля, но с «узкой» зарплатой. Есть шофера, есть плотники. Сейчас нам жить стало хорошо. Нам выдали паспорта, и можем мы ездить по всему Союзу, кроме острова Сахалин, Курильской гряды, и не пускают на острова Врангеля и Колгуев. Нас не обижают, в Советскую армию стали брать по осеннему призыву, но вот в партию не принимают. Не было еще разнарядки с Обкома, чтобы Гитлеры становились членами КПСС. Это, конечно, несправедливо, мы же такие труженики, как и все. А в армии служить, по себе знаю, нам, Гитлерам, ой как тяжело. Стоит какой-нибудь проверочной комиссии прибыть, так первым делом начальство докладывает: «Тут у нас служит Гитлер». — «Что, Адольф?» — «Да нет, Иван». И им тут же подавай Гитлера. «Рядовой Гитлер, два шага вперед!» Мастер протянул мне руку, крепко пожал. Как-никак поздоровался с «самим фюрером» и не принял 20 копеек. Двадцать копеек тогда были большие деньги в пересчете: десять телефонных разговоров из автомата по 2 копейки, два килограмма картошки, пять газет «Правда», отпечатанных на финской бумаге, четыре поездки в метро! Главное, можно было купить батон белого хлеба за 13 копеек и полулитровую кружку молока. А на батон идет размол, как подсчитала тракторист-дипломат Наталья Владимировна Бекишева (в девичестве и пиаре Геллерт), 10000 зернышек целинной пшеницы. Трактористу-девице «Коллонтай» стоит поверить, в таких сложных подсчетах ей помогал верный спутник жизни, супруг Газидулла, по семейному Кази.

В СССР Адольф Гитлер был в полном запрете вплоть до развала Союза. Не было в книгах его фотографий. В публикациях на него было запрещено ссылаться. Как выглядел фюрер немецкого народа, мы не знали. В советских фильмах 40—50 годов его показывали как уродливого Квазимоду, также изображался всегда с припиской колченогий Йозеф Геббельс, Герман Геринг был такой толстопузый, что всегда думалось, как он ходит и носит такое грузное тело. Карикатуры на них Кукрыниксов совсем не отличались от виденного на экране. В нашем поселке проживал волынский немец Юлиус Круль, работал он возчиком. Был человеком с необычной биографией, попал в начале войны в германский плен и из Красной Армии был переведен как земляк и товарищ в вермахт. Где только ни воевал: и в Греции, и во Франции и снова на Восточном фронте влетел в советский плен. Свое советское происхождение скрыл и только при освобождении из плена в 1949 году на границе признался, что он здешний, у него тут осталась жена и дети. Его махом перевели в режим спецпереселений по графе «репатриированный немец» и уж бы точно сейчас не реабилитировали. Жену он не нашел, она погибла, а один из сыновей разыскался в детском доме. Жил он с новой женой с нами по соседству и много нам, пацанам-немцам, рассказывал о войне. Особенно мне запомнились ужасы англо-американских бомбардировок Гамбурга и Дрездена. Как-то я его спросил: «Дядя Круль, а Гитлер был страшный?» — «Да нет, обычный человек, подтянутый мужчина. Я его видел в Виннице, где стояла наша рота». В моем детском сознании тогда это не укладывалось. Он походить должен был на черта. А с Германом Герингом я познакомился на съемках фильма «Мы — русский народ» (Режиссер В. Строевой, авторы сценария С. Вишневецкая и А. Марьямов, 1965 год). Киностудия «Мосфильм», расположенная на одноименной улице, была рядом с общежитиями МГУ. И нас, студентов, часто приглашали на массовку. Платили за участие 3 рубля 50 копеек. Сумма значимая и приятная вдвойне, когда увидишь свое изображение на экране. Такая маленькая гордость, хвастовство перед девушками при посещении фильма. «Взгляни, дорогая, вон там я». На съемках среди присутствующих всегда был человек, необычайно толстый и объемный. Своим присутствием он занимал пол-автобуса. Громоздкость его увеличивалась тем, что он таскал с собой всегда реквизит — пятиведерный самовар. Для тульского пузанчика он сшил рюкзак, из карманов которого торчали жестяные трубы, валенки и дрова, необходимые при растопке. Я, естественно, поинтересовался и спросил гражданина: «Сколько лет такому чайнику и почему он всегда ходит с самоваром?» — «Хожу с любимым, — он тут же нежно погладил прибор, — с тех пор как перестал играть маршала авиации Германа Геринга в фильмах. Он же реквизит, позволяет получать не 3 рубля 50 копеек, как вам платят, а 10 рублей. Разницу ощущаете?» Вот она, налицо, артистическая жизнь и смекалка. Геринг стал невостребованным, и пришлось артисту переключиться в сбитеньщика. Кто-то и как-то в универе достал антисоветский журнал «Шпигель», и там, на обложке, был снимок Гитлера-ребенка. И пошла игра: надписи скрывали рукой и просили угадать, кто изображен. Все отвечали «Ленин», и каково было удивление, когда оказывалось, что это Адольф. Сравнивать Гитлера с Лениным и Сталиным запрещалось, и это расценивалось как антисоветская агитация. В нашей интернациональной начальной школе случился большой переполох. МГБ увезло в город учительницу и родителей школьницы Вики Валанчуте, в которую я был тайно влюблен. Их вскоре отпустили, и по деревне пополз слух о том, что литовцы учили своих детей по «учебникам Гитлера», и поэтому их для разбора увозили на улицу Литвинова в Иркутск, на ней находилось Управление МГБ. (Улица, которую боялись все, была названа не в честь Максима Максимовича Литвинова, Наркома по Иностранным делам (1930–1939), а в честь Владимира Ильича Литвинова (1886–1921), председателя Союза Потребительских обществ Иркутской губернии.) У меня этот случай остался в памяти, и только недавно я узнал, в чем было дело. Литовцев, как правило, направляли на поселение в Сибирь семьями, включая в них часто дедушек с бабушками и отцов с матерями и детьми. Прибывали они, в отличие от задрипанных и зачумленных немцев, сытыми и, что запомнилось даже мне, в свитерах крупной вязки. Свитера и шерстяные юбки им приказали сдать на склад под предлогом, что местные воры все равно их обокрадут и разденут. Так будет надежнее. Мой отец им тайно по-немецки сказал, чтобы не сдавали. Немецкий они знали. Но они поверили все же словам коменданта Николая Макаровича Баландина и отнесли одежду на склад. А там свитера канули в пропасть. Литовцы, народ мастеровой и ремесленный, в спешке прихватили с собой не только теплую одежду и кое-какой инструмент, но и учебники, и не только литовского, но и русского языков. В одной семье оказался «Родной язык. Учебник русского языка для начальной школы» (авторы — Флауме А. Я. и Добротворский М. И.) всех четырех лет обучения, иллюстрированный художниками Бушем В. М. и Качаловой Т. А. Опубликованы они в 1942 году в Риге издательством «Новое время». Там никаких изображений Гитлера не было, не было и его высказываний, но было указано, что напечатаны они в 3-й типографии, и стоял ее адрес: ул. Адольфа Гитлера №120/133. «Помолчи дружок, помолчи, стукачи кругом, стукачи» — народная частушка-припев тех лет. Мы же не знали, что на оккупированной вермахтом территории центральные улицы городов были переименованы из улиц Ленина в улицы Адольфа Гитлера, из проспектов Сталина — в проспекты Германа Геринга. В опубликованных списках немецких колонистов, прибывших на Волгу в 1764–1767 годах, значится семья ремесленника Михаэля Гитлера из Виттенберга. Он прибыл в колонию Эндерс (Усть-Караман) 27 июня 1765 года. Ему тогда исполнился 31 год, жене Анне Сюзанне — 33 года. Она была родом из Курфальца. При них находились дети: сын Георг Михаель 7 лет и две дочери: Анна-Мария 4 лет и 8-месячная Мария Регина Маргарета. От государства на обустройство они получили следующее вспомоществование: от канцелярии в Санкт-Петербурге — 16 рублей; от капитана драгунского полка Ивана Райса, который их привел сухопутным путем на Волгу, 70 рублей; от воеводской канцелярии в Саратове — 80 рублей. Им предоставили также 4 берда для ткацких работ. Через три года уже имелось у них во дворе 2 лошади, 3 коровы, распахано 4 десятины земли и посеяно 2 четверти ржи. В посемейных списках, составленных через 30 лет, в 1798 году (по 5-й ревизии), мы снова видим трудолюбивых Гитлеров: Михаеля, Христиана и Бальтазара. Они жили по-прежнему в колонии Эндерс. Вот так пошли плодиться и трудиться на российской земле Гитлеры. (См. Igor Pleve, Einwanderung in das Wolgagebiet 1764—1767. Band 1. Gottingen. 1999. s. 385., Mai. Brent Alan. 1798 Census oft he German Colonies along the Volga. Economy. Population and Agriculture. Vol. 1—2. Linkoln. Nebraska. 1999. s. 395—397.) Российские Гитлеры «исчезли» в крушиловке 40-х годов. Как это произошло, неизвестно до сих пор, это скрыто за семью печатями. Да и историки, печатающие списки поволжских немцев, из-за ложной политкорректности их скрывают под другими фамилиями, типа Гитле. И среди российских евреев были Гитлеры, так, в списке московских значится Моисей Григорьевич Гитлер как автор небольшой брошюрки под названием «Синдицирование лесной промышленности и внутренний лесной рынок». М-Л., ВСНХ. 1926. 69 страниц, 10000 экземпляров. Судьбу этого однофамильца Гитлера за давностью лет невозможно уже проследить. А может, этот местечковый еврей сменил свою бывшую неблагозвучную фамилию на Гитлер, ибо в 20-х годах частенько меняли на более значимые, например, на Лениных и Сталиных. Тогда законами подобные деяния разрешались и даже поощрялись. Среди евреев, особенно в Подольской и Волынской губерниях, еще в 20-х годах широко была распространена фамилия Гитлер. Один из жителей тех мест, Семен Константинович Гитлер, наводчик пулемета 73 ОПЗ Ти УР, был награжден медалью «За боевые заслуги» в сентябре 1942 года. Гитлеры, жители местечек на Украине, не попадали в списки направляемых в гетто. Годы 1939–1941-е характерны запретом в употреблении слова фашизм и массовым названием мальчиков именем Адольф. Этим парням досталось и пришлось с таким именем шествовать по жизни, так как сменить имя и фамилию в Советском Союзе было очень хлопотно, а то и невозможно. Что касается паспортизации населения, то она началась в 1932 году в больших городах вместе с паспортизацией лошадей в деревнях и для копытных окончилась в 1953 году тотальным мясоедством и переходом на колесные трактора ЧТЗ и ХТЗ, а для колхозных и таежных людей — только в 1979 году сплошным учетом и всесоюзной переписью. В настоящее время в мире проживает 17 семей в Европе, США, Латинской Америке, носящих фамилию Гитлер. Есть торговые и иные организации, а также фирмы с вывеской «Гитлер и Ко». Именем Гитлера названы некоторые улицы и площади в закрытых немецких колониях в Чили. А в России один из пиков в Сибири в окрестностях города Мама (на берегу Витима) на картах отмечен «вершина Гитлера». Бюсты Гитлера имеются в закрытых коллекциях у многих коллекционеров, даже в Израиле. А что и говорить о почтовых марках, которые особенно ценятся и стоят немалых денег. Надо знать, что в 30-х годах труд А. Гитлера «Майн Кампф» превышал по изданиям «Библию» и переведен на все языки мира. Последний перевод, который я выявил, был на монгольский язык в 2000 году.

На этом моя шутка с Адольфом Гитлером не кончилась. Через какое-то время у меня часы снова пришли в негодность, и опять надо было совершить визит к часовых дел мастеру. А у меня такая особенность: стоит сбрить бородку и напялить набекрень баскский берет, и я иной, даже дочь отмечала — снизу папа, а выше нет. Захожу, отдаю часы, часовщик их прочистил и завел, они пошли. «С вас двадцать копеек и фамилия с подписью». Пишу: Муссолини Петр Петрович. Мастер вдруг задумался и так, с загадкой, обращается ко мне: «У вас тут проживает большой друг». — «Да я всех в Новосибирске Муссолини знаю. Мы плиточники, камнерезы, лепщики карнизов. Одни нашу фамилию пишут с двумя „с“, что правильно, другие — с ошибкой, с одним „с“, что грамматически неверно». — «Это не то, у нас тут живут Гитлеры, их целый район, они немцы дояры, трактористы, животноводы. Вот тут один у меня расписался. Их уже стали в армию брать и автоматы Калашникова доверяют, а вот в партию еще не принимают. В Москве не прописывают, ибо резко выступает против Министерство обороны и сам лично маршал Дмитрий Федорович Устинов. Он считает, что присутствие Гитлеров в столице повлияет на морально-политический дух наших войск». Мастер тут же показал замызганную страницу с моей подписью. Я от удивления покачал головой, ремесленник отказался взять с меня 20 копеек и подал руку. Как-никак поздоровался с самим «дуче».

Да не писал бы и не вспоминал бы я подобные «фамильные» истории, если бы не оказался на нарах в Новосибирской тюрьме перед светлыми очами и ясными мозгами городского следователя Леонида Федоровича Соловьева. Сижу, просматриваю им оформленный, в КГБ состряпанный опус. Меня обвиняли по статье 190 прим. УК РСФСР 1966 года «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Статья «прекрасная», она позволяет еще при жизни узнать, не дожидаясь мемуаров и воспоминаний, что о тебе думают граждане Отечества. А думают они о тебе, кроме жены и несовершеннолетних детей, нелестно. Ни одного положительного утверждения в свой адрес не встретишь. Родители: «Мы ни при чем, его испортила Москва. Был хорошим человеком, когда с нами жил, сено косил, чушкам комбикорм на рынке покупал. Он может доить корову и за плугом ходить». Немцы хором: «Эта политическая проститутка нас совращала, просила, чтобы мы приглашения из ФРГ от несуществующих родственников получали и сматывались из нашей родной навечно страны. А мы этого делать не желаем, так как живем хорошо и сытно под руководством нашей любимой партии». Адольф Гросс, в прошлом учитель из АССР немцев Поволжья, окончивший Пединститут в Энгельсе: «Никакой республики у немцев на Волге, как я думаю, не было. Это сплошная ложь». А вот жемчужина, пишет соседка по подъезду, армянка Тамара Ивановна Китаева, уроженка города Мары: «Я как-то из-за фамильного сходства Майера спросила, кем ему приходится Голда Меир. Он тут же ответил: «Это моя троюродная тетка, Золотая Майериха». Но тут и я не выдержал. Расхохотался. Следователь нажал кнопку. Появились два вертухая и меня повели в камеру.

Шибко хитрый Бабучжаб

Первая мировая война, как известно, активизировала тему «борьбы с немецким засильем». «Засилье» искали везде: в промышленности, в вузах и особенно на транспорте. Не избежали поисков Транссиб и КВЖД, немцев, даже подданных России, повсеместно увольняли с работы. А подданных Германии почти всегда арестовывали и направляли, в худшем случае, в лагеря, в лучшем — оставляли под надзором полиции. Не знаю, каким образом, но эти сведения достигли ушей гуну Бабучжаба, руководителя Селингольмского сейма во Внутренней Монголии. На этих сведениях он решил сыграть и получить от России необходимое количество винтовок и патронов к ним. Получить для того, чтобы выступить против китайцев, своих заклятых врагов. Через своих степных агентов он пустил слух о том, что немцами из германского консульства в Мукдене планируется создать отряд для захвата КВЖД. Единственный, кто может противодействовать этому военному мероприятию, это он, Бабучжаб. Срочно сообщалось: два германских офицера 21 июля 1915 года предприняли экспедицию в Монголию. Китайцы их не могли задержать. Далее поползли сведения уже об отряде фон Паппенгейма численностью в 100 человек, при этом немцев насчитывалось 70, остальные китайцы. Далее сообщалось о том, что попытка отряда Бабучжаба (численностью в 7000 человек) разгромить немцев в княжестве Абаганар закончилась для него провалом, он потерял семь монголов. Немцы шли и шли, наступали и наступали, дипломатические советники в Монголии Александр Яковлевич Миллер (1868–1940), в Пекине Василий Николаевич Крупенский (1868–1945) обменивались телеграммами. Гуну Бабучжаб убедительно просит снабдить его патронами от наших трехлинейных винтовок. Итак, немцы повернули на Калган. Но стойкий и беспатронный Бабучжаб в жестокой схватке уничтожает отряд фон Паппенгейма. Барга свободна, КВЖД безопасна. В свою очередь, в ноябре 1915 года китайская карательная экспедиция разгромила Бабучжаба, и ему пришлось бежать в район своих родовых кочевий во Внутреннюю Монголию. Там он организовал борьбу за восстановление маньчжурской династии, в рамках которой могла реализоваться давняя мечта монголов о воссоединении своей страны в единое государство, без делений на Внешнюю и Внутреннюю Монголию. В октябре 1916 года он погибнет, а остатки его отряда под руководством князя харчинов Найдан-гуна примкнут в скором времени к войскам барона Унгерна, освобождавшем Халху от китайцев в 1921 году. И мы до сих пор не знаем, был ли наяву отряд дерзкого фон Паппенгейма. Известно только то, что военный атташе при германском посланнике в Пекине Гице фон Паппенгейм получил в начале 1915-го года паспорт от китайского правительства и отправился в поездку по Монголии. А потом скрылся неизвестно куда и, как писала томская «Сибирская жизнь», направился в район Цицикара с несколькими своими сотрудниками, чтобы разрушить тоннели и железнодорожные мосты на ответственных участках КВЖД. Делалось это для того, чтобы приостановить доставку военных грузов в Россию из-за границы.

Источники. «Международные отношения в эпоху империализма. Документы из архивов Царского и Временного правительств 1878–1917». Серия III Том. УШ. Часть 1. Сообщение 21 августа 1915 года, Том. УШ. Часть 2. Сообщение 18 сентября 1915 года М., 1935; Том 1Х. (17.10. 1915—13.01.1916). М., 1937; С. Л. Кузьмин. «История барона Унгерна: опыт реконструкции». М., 2011, стр. 49; «Германцы в Монголии», «Сибирская жизнь». Томск. 1915. №147.08.07.1915.

Конфликтные ложки

Двадцатого июля 1916 года суд пешей Акмолинской дружины, дислоцированной в Сретенске, на своем судебном заседании рассмотрел дело бывшего лазаретного повара, военнопленного нижнего чина Вильгельма Фосса. А дело это было следующее. 14 апреля 1916 года старший повар лазарета для военнопленных австрийской, германской и турецкой армий при раздаче борща дал Фоссу не его ложку, а другую, которой уже вовсю орудовал противник-русский. Это так возмутило 28-летнего военнопленного, вероисповедания евангелического, немца Германской армии 150-го пехотного полка, местожительства в отечестве в городе Гамбурге, не бывшего до этого под судом и дисциплинарным взысканиям до этого не подвергавшимся, что он стал громко выражать свое возмущение. В спор вмешалась сестра милосердия Александра Казачихина, и, по ее версии, он ударил ее за это кулаком. По версии Фосса, он ее отстранил за слова «Германская свинья» в сторону и ответил: «Я не германская свинья, а германский солдат». В судебных разбирательствах было установлено, что деревянной ложкой бывшего повара воспользовался ефрейтор Кийков. Оказывается, при раздаче пищи не старший повар, а товарищ Фосса Герман Пашке ложку передал русскому солдату. К тому же Пашке подтвердил слова сестры и ответ Вильгельма, а также добавил, что сестра милосердия бросила в немца чайник и толкнула его ногой. Он же отстранил ее рукой. Суд постановил держать Вильгельма Фосса под арестом в тюрьме на хлебе и воде в течение одного месяца и трех недель.

ГВИА. Ф.1473. Оп.1. Д.53. Л.1—2об.