ПРЕДИСЛОВИЕ
У каждого читателя есть свой Рембо. То самое стихотворение, которое однажды входит в тебя и остаётся навсегда. Не потому что оно самое известное или самое совершенное, а потому что в какой-то момент оно говорит с тобой на том языке, который ты до сих пор слышал только внутри себя.
У меня это «За музыкой».
Не «Пьяный корабль» с его космическими галлюцинациями, не «Гласные», где буквы превращаются в цвета, не хрестоматийная «Офелия», которую цитируют к месту и не к месту. А вот это — почти жанровая зарисовка: воскресное гулянье в Шарлевиле, мещане, фальшивые звуки оркестра, девушки под каштанами. И лирический герой, который бродит среди чужих, смотрит, молчит.
Там есть одна строка, которая держит меня до сих пор:
«И тенью движется за ней её папаша».
Вдумайтесь. Человек не идёт сам. Он движется тенью. Он потерял себя настолько, что стал лишь отражением собственного существования. Это не метафора — это диагноз целой эпохи, диагноз общества, где люди перестали быть собой и превратились в силуэты, следующие за чужими ритуалами.
Рембо, которому тогда едва исполнилось шестнадцать, уже видел то, что многие не замечают всю жизнь: мир — это бесконечный зал зеркал. Одни зеркала отражают пустоту — как тот самый «папаша», чья тень механически движется за дочерью. Другие — удваивают ужас, как в «Спящем в лощине», где идиллическая картинка разбивается финальной строкой о двух красных дырах. Третьи — позволяют заглянуть туда, где «я» перестаёт быть собой и становится кем-то другим.
Собственно, вся поэзия Артюра Рембо — это бесконечное путешествие по зеркальным коридорам. Вода, отражающая небо и утопленницу Офелию. Тень, отделяющаяся от тела и начинающая жить своей жизнью. Сон, который оказывается реальнее яви. Город, превращающийся в лабиринт иллюзий. Язык, который перестаёт описывать мир и начинает его создавать заново.
Потом были «Письма ясновидца» и та самая формула, которую каждый, кто берёт в руки Рембо, запоминает сразу и навсегда:
«Je est un autre».
Я есть другой.
Не метафора. Не поэтический жест. А диагноз. Способ существования. Оптика, через которую поэт смотрит на мир и видит его раздвоенным, текучим, теряющим границы.
Борхес, чьи строки вынесены в эпиграф, понимал это не хуже Рембо. «Зеркала есть повсюду. И я — не один в своей сумрачной спальне: есть кому из глубин зазеркальных непредвзято взглянуть на меня». Этот «кто-то» — не просто отражение. Это тот самый «другой», который живёт внутри каждого из нас. Тот, кто смотрит на наши поступки, судит нас, множит нас.
Когда я писал эту книгу, меня постоянно преследовало ощущение, что я не столько анализирую поэзию Рембо, сколько пытаюсь рассмотреть собственное отражение в тех самых зеркалах, которые он расставил на своих страницах. Каждая глава становилась очередным шагом в коридоре, где стены отражают не только текст, но и того, кто этот текст читает.
Особенно остро это чувствовалось в работе над «Пьяным кораблём». Строчка за строчкой, образ за образом — и вдруг понимаешь, что этот корабль не просто плывёт по волнам. Он плывёт по твоему собственному сознанию, оставляя за кормой обрывки привычных представлений о том, где кончается «я» и начинается «другой».
Рембо не даёт ответов. Он только ставит вопросы. И главный из них — что значит быть другим? Это проклятие? Дар? Способ выживания в мире, где всё давно уже стало отражением чего-то другого?
Эта книга писалась долго. Иногда казалось, что она не пишется вовсе, а просто отражается в тех самых зеркалах, о которых в ней идёт речь. Она могла бы называться «Зеркало как синтетический оператор» — и это было бы точно, но для первого знакомства слишком сложно. Слишком академично. Слишком похоже на диссертацию, а не на разговор, который хочется вести с читателем.
Поэтому на обложке — «„Я — это другой“: Зеркала Артюра Рембо». Так честнее. Так ближе к тому, с чего всё началось: с вопроса, который однажды возникает у каждого, кто берёт в руки стихи французского мальчика, прожившего тридцать семь лет и написавшего всё своё главное за пять.
Что значит — быть другим?
И можно ли, глядя в зеркало, увидеть не себя, а ту самую вселенную, которую поэт изучал всю свою короткую жизнь?
Мне кажется, Рембо знал ответ. Или, по крайней мере, знал, где его искать. Не в биографии, не в скандальной хронике его скитаний, не в отношениях с Верленом, а в самих стихах. В тех образах, где мир отражается, двоится, теряет границы.
Всё остальное — только тени.
Как тот самый «папаша» из «За музыкой». Как все мы, когда забываем, что мы не только те, кто смотрит в зеркало, но и те, кто смотрит на нас из его глубины.
Ответы — внутри.
Евгений Триморук
Рыбница, 2026
