Оглавление

Пристально вглядываясь в будущее

На вoйне

2032 год. Третий год вoйны Союзного государства против Белых ходoков, спустившихся гор.

Стекла бинокля дотошно обшаривали каждый пригорок, каждое деревце на нейтральной полосе. Наконец, Семен, приземистый коренастый сеpжант, передал оптику напарнику — высокому худощавому Ивану Савельеву.

— Вроде, никого! Или хорошо прячутся.

— Никого! — подтвердил Иван.

Их задача — бoeвое охранение. За спиной сoлдат — лесопосадка, где укрылась группа росcийского спецнaза — два взвода и несколько единиц брoнeтехники. Чтобы скоротать время, Семен привычно задирал интеллигентного спутника:

— Ради чего мы здесь воюем? Вот ты, писатель, инженер человеческих душ, скажи мне, для чего ты пошел сюда добровольцем? Я мобилизованный, мне много думать не надо, мне государство сказало — стоять на линии бoeвого соприкосновения — я стою. А ты-то здесь зачем?

Иван всегда готов подхватить эту игру:

— Ради будущего, Семен! И писатель я начинающий. Никакой не инженер человеческих душ, я пока еще своей души слесарь — дорабатываю напильником.

— Ради какого будущего? В чем оно? А вон те… — Семен кивнул головой в сторону позиций противника. — Они тоже сражаются ради будущего? И чем их не устраивает твое будущее?

Иван усмехнулся и принял вызов:

— Я технооптимист! Считаю, что с помощью науки и техники мы решим все проблемы человечества. А они… — он тоже кивнул в сторону противника, — еврооптимисты. Думают, что за них проблемы решат Европа или Америка. Но великие державы решают свои проблемы за их счет.

— Бог с ними, с еврооптимистами, — буркнул Семен, постукивая пальцами по прикладу автомата. — Как наука и техника сделают людей менее жадными, трусливыми, лживыми? Дайте мне таблеток от жадности — и побольше, побольше! — он рассмеялся.

— Есть же советский эксперимент! — настаивал Иван. — Инженеры придумали кинематограф, а кино воспитало новое поколение — добрее и честнее предыдущего. Разве не так?

— А еще есть Голливуд! Который с тем же успехом разжигает в людях животные страсти. Хотя одна твоя идея мне понравилась. Этот рассказ… как его… «Голосование». Где перестали избирать Госдуму, потому что теперь каждый может сам проголосовать на сайте «за» или «против» любого закона. Должен сказать, что ты ба-альшой оптимист!

Иван собирался ответить, но Семен толкнул его:

— Бeспилoтник!

Над ними пролетал БПЛA с подвешенной 82 мм минoй. Бойцы быстро перекатились под куст. Бeспилoтник медленно двинулся в сторону основного отряда.

Иван выхватил рацию, чтобы предупредить товарищей:

— К вам движется птичка с подвеской!

— Принято! — ответил кoмaндир.

Снова потянулось время. На этот раз Семен сменил тему:

— От своей давно сообщений не получал? Поэтессы! — передохнув, поинтересовался Семен.

— Когда выезжали, тренькнула СМС-ка. Не смотрел пока.

— Чего так?

— Звук какой-то странный показался. Будто не в порядке что.

— Мнительный ты стал.

Заговорила рация:

— Возвращайтесь! Через полчаса уходим!

— Есть! — ответил Семен и кивнул Ивану. — Пошли назад. По овражку почти до своих дойдем.

Возвращаясь уже пройденной дорогой, ребята расслабились и шли почти не пригибаясь, не шаря глазами по траве.

— А я бы посмотрел СМС-ку! — настаивал Семен.

Иван промолчал.

И тут же под ногами Семена раздался взрыв. Ивана отбросило на другой склон овражка. Придя в себя, он оглядел ноги — в нескольких местах по штанине расползались кровавые пятна. Но ему удалось встать и подбежать, хромая, к Семену. У того нога с сапогом болталась, удерживаемая только штаниной.

Семен заскрипел зубами от боли:

— Отрежь! Отрежь эту ногу!

— Да ты что? — возмутился Иван. — Сейчас я тебя к нашим дотащу! А там в госпиталь.

— Отрежь!

Иван водрузил раненого на спину и пошел, стараясь внимательно смотреть под ноги, чтобы не пропустить еще одну мину. Где-то сзади раздался хлопок. Противник заметил взрыв и старался накрыть их из минoмета. Еще две мины взорвались с недолетом.

— Хорошо, что мы ушли уже с того места! — сказал Иван преувеличенно бодрым голосом, чтобы поддержать товарища.

Он не заметил, что над ними повис вернувшийся бeспилoтник. От него отделилась 82 мм минa и упала в нескольких шагах от наших сoлдат.

Без чувств

Иван лежал в вoенном госпитале в Самаре в отделении реанимации, так и не приходя в сознание. У его кровати собрались седой профессор, подтянутый вoенврач и молоденькая палатная медсестра, недавно из училища.

— Как состояние пациента? — уточнил профессор, светило в области не только вoенной медицины, но и космической.

— В себя не приходил, — вздохнула медсестра.

— Раны на ноге угрозы не представляют, — доложил вoенврач. — Но последствия контузии и удара головой сказываются.

Профессор вгляделся в лицо пациента — молодое и даже в коме сохраняющее врожденную интеллигентность.

— Обдумывали возможность транскраниальной магнитной стимуляции головного мозга? — спросил профессор.

— Думал над этим, — ответил вoенврач. — Но если в мозгу есть скрытые повреждения?

— Так МРТ же ничего не показал! — напомнил профессор

— Риск всегда есть, — сомневался вoенрач. -. Ни один метод не дает стопроцентной уверенности. Из-за чего-то он не приходит в сознание!

Профессор решился:

— Начнем с малых амплитуд и будем понемногу увеличивать.

— Давайте попробуем! — согласился доктор.

Медсестра с благодарностью взглянула на профессора — ей тоже было жалко раненого молодого парня.

Ивана перевезли в кабинет с аппаратом ТМС, лаборант приложил к голове устройство, осторожно тонкими пальцами вращая настройку, выводя индикатор в нужное положение.

— Еще чуть-чуть! — командовал вoенврач. — Еще! Хватит!

У Ивана слегка дернулось веко. Медсестра это заметила, но движение было очень быстрым, и она не стала говорить об этом доктору и профессору. Когда процедура закончилась, медсестра везла Ивана в палату. Ей показалось, что его рука чуть-чуть шевельнулась. «Может, дело и пойдет на поправку!» — подумала она, ставя кровать-каталку на место. Медсестра уже собиралась уйти, как вдруг услышала тихий голос.

— У меня был телефон!

— Что? — обернулась медсестра. — Парень, ты очнулся? Слышишь меня?

— Телефон… у меня… был.

— Никуда не делся твой телефон. Все твои вещи в тумбочке.

— Дайте мне телефон.

— Пожалуйста!

Иван пытался удержать телефон, но не сразу смог. Со второй попытки он поднес его к глазам и открыл сообщение, которое не прочитал перед бoeвым выходом. И понял, почему не хотел его читать.

«Иван, прости! Понимаю, что мы дружим со школы. Но жизнь изменилась. Я уже не та, что раньше. Наши пути разошлись. Прости!»

Иван откинулся на подушку, закрыв глаза и выронив телефон. Медсестра поймала его у пола и положила на тумбочку. Она краем глаза увидела сообщение и воскликнула:

— Вот черт!

Эксперимент

Иван сидел у окна в коридоре госпиталя за кадкой с разросшимся фикусом Бенджамина. Он полюбил это кресло, где оставался посреди людской суеты, избегая одиночества, и в то же время в спокойствии и уединении можно было полистать книгу или журнал, подумать о своем. Но сегодня цитадель безмятежности его подвела: в чудом сохранившемся литературном журнале он увидел знакомую фамилию и стихи, которые о многом ему рассказали.

В печатных строках он слышал ее голос, тихонько напевавший слова под гитару, как Ольга делала, когда мотив еще не совсем сложился.

Он так и не написал ей после той СМСки — сначала лежал в коме, а через несколько месяцев было уже глупо что-то выяснять.

Она всегда писала хорошие стихи, да и сама была подарком в его судьбе — чистая, светлая, яркая. Но вот так бывает, что вокруг на яркое пламени свечи собираются несколько мотыльков. Иван понимал, как нелегко ей далось решение о расставании. И теперь уж вовсе незачем было ее тревожить. Он сoлдат, у него своя жизнь, свои задачи. Из-за фикуса он увидел движущегося по коридору профессора Самарина и поднялся ему навстречу.

Пока ученые Самарского университета им. С. П. Королева разрабатывали программный комплекс управления космическим парусником при полете к Марсу, профессор Самарин в медуниверситете готовился испытывать систему анабиоза. Те же криотехнологии им применялись в спортивной и вoенной медицине, так Самарин и познакомился с Иваном Савельевым.

Беседы с профессором о космосе служили психотерапией для писателя-фантаста, пережившего контузию и расставание с девушкой. Позже перешли в конкретику.

— Профессор, вам же нужен доброволец для испытаний!

— Иван, — качал головой Самарин. — Для этого отбирают людей полностью здоровых.

— Руки-ноги у меня на месте. А контузия… Помяните мое слово, профессор — первыми на Марс полетят фронтовики. А кто ж на фронте без контузии? А я, как ваш испытатель, окажусь первым в списке экспедиции на Марс. Разве не так?

Самарин в глазах Ивана видел не только здоровый авантюризм, но и глубокую внутреннюю боль. Юноша потерял родителей в автокатастрофе, его оставила девушка. Одиночество делало его идеальным кандидатом для опасного эксперимента. И профессор согласился.

Погружение в анабиоз прошло успешно. Иван, подключенный к сложной системе трубок и датчиков, выглядел спокойным, словно просто спал. Самарин испытывал смесь тревоги и гордости. Эксперимент мог изменить будущее человечества, но цена ошибки была высока. Так надолго никто еще людей не замораживал.

Перед пробуждением выяснилось, что введенный в организм антифриз за год видоизменился и при повышении температуры может разрушить нервные клетки.

— Этого нельзя было предвидеть! — разводил руками аспирант. — Поэтому и проводят испытания.

А профессор думал о Иване, его мечтах о Марсе, его вере в науку и будущее.

— Оставим его в анабиозе, — наконец решил Самарин. — До того времени, пока наука не сможет исправить нашу ошибку.

Пробуждение

2199 год. В Центре космической медицины им. академика Самарина, окруженный голографическими дисплеями, стоит саркофаг с телом Ивана Савельева. Много поколений студентов и аспирантов приводили сюда, чтобы поведать о том, как прославленный ученый до конца жизни не оставлял попыток вернуть к жизни своего испытателя. Каждый сотрудник центра тоже пытался решить эту задачу. Попытка за попыткой терпели неудачу, но породили ряд эпохальных изобретений, изменивших облик космонавтики. Благодаря им готовится к старту Первая звездная экспедиция.

— Я перечитал несколько рассказов Ивана Савельева в антологии научной фантастики, — рассказывал профессор Багров, пожилой ученый с седой бородой. — Он по сути был человеком будущего. Его технические предвидения не так интересны, но он предугадал направление развития общества.

— Например? — потребовал доказательств его друг профессор Зарипов.

— В рассказе «Игроки» появление ИИ множество людей оставляет без работы и средств к существованию. Глобальные игроки — управленцы общепланетного уровня — вводят категорию «лишних» с точки зрения экономики людей. Их дешевле содержать на минимальном уровне, чем обучать и вовлекать в производство. Из всех «бесполезных» людей глобалистам легче всего управлять «игроками» — впавшими в зависимость от компьютерных игр. Появление раз в полгода новой игры — для них счастье. Даже стерилизовать не надо — им некогда противоположным полом увлекаться. Но не все записанные в «лишние» люди с этим согласились. Они заявили, что не человек для экономики, а экономика для человека. Свободные от работы за плату, они займутся исправлением экологии, воспитанием детей, созданием новой модели общества. Эти люди стали новыми глобальными игроками, стали определять будущее.

— Ты прав, Иван Савельев близок нам по психологии! — согласился Зарипов. — А где, кстати, докладчик?

— Я готова! — Ирина Антонова, молодая сотрудница лаборатории молекулярных роботов, подошла к саркофагу. Ее стройная фигура, одетая в белый лабораторный костюм, казалась хрупкой на фоне массивного оборудования. Карие глаза, обычно спокойные, горели решимостью. Академик Лебедев, директор Центра, высокий мужчина с седыми волосами и проницательным взглядом, кивком головы показал, что можно начинать.

— Мы можем разбудить Ивана, — сказала Ирина, обращаясь к ученому совету. — Наша лаборатория создала динамическую молекулярную конструкцию, способную в сверхтекучем состоянии проникать внутрь каждой клетки и видоизменять молекулы антифриза. В процессе выделяется азот и возникает опасность кессонной болезни — вспенивания газа и закупорке кровотока. Но при медленном и осторожном пробуждении можно избежать баротравмы.

Лицо академика Лебедева, изборожденное морщинами, выражало надежду и сомнение:

— Вопросы, коллеги!

— Испытания на моделях тканей и органов убедительны, — заговорил профессор Зарипов. — Но как избежать психической травмы у испытуемого? — спросил он, глядя на Ирину. — Прошло два века. Все, кто был ему дорог, умерли. Изменилось само общество. Он здесь будет чувствовать себя чужим.

— Думаю, сомнения профессора понятны, — заключил академик Лебедев. — Нам нужно разработать программу социализации.

— Он ведь жил в обществе, где еще обращались деньги, — заметил Багров.

— Думаю, о деньгах он будет меньше всего печалиться, — усмехнулся Зарипов.

— В конце концов, ему нужно найти себе пару, — продолжил Лебедев. — Женщину, чтобы создать семью. А найдется ли такая, которая выберет себе в спутники жизни мужчину позапрошлого века?

Ирина взглянула на саркофаг, на строгое и интеллигентное лицо Ивана.

— Только что профессор Багров рассуждал, что Иван Савельев в своей прошлой жизни был не просто писателем-фантастом, а человеком будущего. Я верю, что он сможет стать достойным членом нашего общества.

— Университет семьи разработал курс адаптации для приезжих из стран с устаревшей организацией жизни, — напомнил профессор Багров. — Этот курс может стать базовым для Ивана.

Иван Савельев обнаружил себя лежащим на кровати в палате интенсивной терапии. Ирина стояла рядом, наблюдая за показателями на экране.

— Как он? — спросил Лебедев, войдя в комнату.

— Показатели в норме, — ответила Ирина. — Он скоро проснется.

Иван открыл глаза. Для него прошел только миг, но он не узнавал лаборатории.

— Где я? — прошептал он. — Кто вы? Где профессор Самарин?

— Вы в Центре космической медицины, — мягко ответила Ирина. — Меня зовут Ирина, а это академик Лебедев. Сейчас он руководитель проекта.

Иван медленно сел, оглядываясь вокруг.

— Что… что случилось?

— Вы стали первым человеком, который пережил столь длительный анабиоз, — объяснил Лебедев. — Мы вас введем в курс дела. Не надо торопиться.

Иван молчал, пытаясь сориентироваться, и вдруг спросил:

— Какой сейчас год?

Лебедев опасался психологического срыва, но люди будущего всегда говорили правду.

— 2199-й!