Оглавление

От автора

Две мои книги «Перекрёстки», по моей задумке, являются лишь предисловием к главной книге, которую мне хочется написать. Изложить то, что я передумал и пережил. Может быть они так и останутся предисловием — мне почти 95 лет. Но не в этом дело.

Я иногда обращался к Богу, но чаще в стихах. В прозе — очень мало. А предлагаемая мной книга сейчас прошита, может, к сожалению, белыми нитками, ссылками на Бога. Почему белыми? — Потому что, если я и верю в Бога, то не в того, какого нам предлагают мировые религии мира. Не в того, кому поклоняются христиане, католики, сунниты, шииты, буддисты и так далее. Не в того кто живёт в дорогущих храмах. Потому что, на мой взгляд, там живёт лишь Золотой Телец, собирающий свою дань, чтобы больше жиреть. Там живёт не Творец Мира, а наоборот — поджигатель войны, так как нет большей нетерпимости, чем нетерпимость к прихожанам других конфессий! С расхожим понятием — «Не в того верите!»

Если я верю в Бога, то не в заезженное название и представление нарисованное в христианских храмах, и написанное золотой вязью в мечетях и синагогах а, может, лишь в травинку, или каплю дождя, разложенные на самые малые частицы, называемые сейчас квантами. Именно в ту первоначальную частицу из мириад которых, в конечном итоге, сотворён наш Мир. Они первичны, а травинки, или капли дождя, как и всё остальное производное. Наверно это и есть Мой Бог! — Первичное начало всего сущего!

Но, человечество, к которому, надеюсь, принадлежу и я верит в того Бога, которого ему внушили в детстве. Поэтому я не смею возражать большинству, и принимаю их веру и их чаяния, имея и свою, только мне внушённую моей жизнью и моим опытом. И если у моих близких, или далёких сородичей есть маяк, называемый Богом, к которому они идут, то я пристроившись, иду вместе с ними и разделяю их чаяния, несмотря на то, что со многими их постулатами я не согласен. Я просто не буду индивидуально делать то, что мне противно… Я не буду убивать мне подобных и не только!

Вот по этому эта книга, в общем, и несёт протест убийству. Это то, что я хотел сказать. Удалось ли мне это — вам решать.

И ещё: по пути следования моих героев я старался посетить, или просто наметить исторические места и события связанные с ними. Чтобы заинтересовать читателей, если такие найдутся, историей нашей цивилизации, и читающий мог заразиться оскоминой познания и углубиться в интересные исторические события. Я так думаю, что знающий историю, может самостоятельно и верно взглянуть на окружающий Мир, а не повторять как попугай мантры, внушаемые средствами массовой информации. Она тоже нужна для настройки нужной сиюминутной ориентации, но её нужно употреблять вдумчиво, перевариваемыми порциями, а не объедаться ею до расстройства психики. Вот так!

Николай Колос.

Глава 1. Встреча, которой не ждали

Терский казак, есаул Букрат, без ноги и без глаза, потерянных на войне, ехал в столицу Терского казачества на большой круг и… его обуревали мысли:

«Мог ли Бог допустить чтобы в его епархии, в подвластном ему мире был чем то обижен плачущий ребёнок? Из этого вопроса вытекает следствие — если он, обиженный плачущий ребёнок, появился в результате какого то противному Богу, действия человека, то и тот и другой — ребёнок, и Бог… явление реальное! — Человек обидел — Бог защищает ребёнка сезами, если по другому не в силах. Если он не мог отвести от ребёнка обиды. Тогда — есть ли Он? Допустим, что есть! — Плачущего ребёнка мы видим на каждом шагу. Бога не видим. Но, в данном случае, в случае с плачущим ребёнком, Бог существует только в Мифе. А миф, к сожалению — гораздо весомее и «реальней» любой признанной и непризнанной нами реальности. Реальность, любая, имеет временные рамки, а миф вечен!

Если это так, то выходит, что Бог, если Он есть, допускает обиженного плачущего ребёнка! Хотя тот же Бог, в тех же мифах говорит, что обида — большой грех! — Значит он допускает грех! И Бог наказывает ещё несмышлёного ребёнка греховным наказанием, уча его разуму, или другими словами, приучая к покорности! Покорный ребёнок — всегда пай-ребёнок. Такой вышколенный, без собственного мнения и подавленного естественного желания сопротивляться маленький человечек, готовый выполнить все требования своей няни. — Имеем ввиду — наместника Бога на Земле! Но этот человечек вырастет… и тогда как? — Да просто — он будет служить мифическому Богу! … И Бог ему, через своих земных посредников скажет как нужно поступать в любом случае, по кем то написанному сценарию! Будем верить, что написанным… самим Богом! — Будем верить! — Так приятней оправдывать свои и чужие любые поступки»!

Букрат не гнал рысью своего жеребца и продолжал рассуждать —

«Рука Цезаря Московского Государства, уже давно именуемого Россией, дотянулась до маленького, но тоже государства, гордого кабардинского народа и воевала с ним, другими словами покоряла его народ и его земли сто один год! И покорила… путём уничтожения почти всего мужского населения! Сейчас Кабарда является частью большого Российского Государства, со своей собственной столицей — Нальчиком. И он — кабардинец Букрат, казак Великого Терского Казачьего Войска, служит Великой России. За Великую Россию, покорившую его и его народ — получил увечье, слава Богу позволяющего продолжать жить дальше. И сейчас едет на большой казачий круг решать дела Терских казаков и… скорее свои собственные.

Возникает вопрос — для чего тогда Кабарда сражалась с Россией сто один год, если всё равно она стала частью Российского Государства? Есть ли на это ответ? Может и есть, но не один и неоднозначный. И скорее всего он тоже будет являться мифом, отображённым в народном кабардинском закамуфлированном фольклоре и эпосе. К сожалению устном. Кабарда долго не имела своей письменности. (А может умники и напишут)…

Может удасться найти его, этот фольклор, или придумать вместе с кабардинским и российским эпическим Бояном. Хотя очень жаль, что страна Золотого Руна растворилась, ассимилировалась в большом людском котле, утратив много своей самобытности.

К сожалению Божья тварь — человек, то ли сам по себе, то ли по велению Бога земного, или небесного, идёт к этому. — К утрате национальной и культурной самобытности. Разве никто этого не видит»?

Так продолжал размышлять Букрат по пути до Владикавказа — столице Терского Казачьего Войска.

Стояла ранняя весна, но погода была тёплая. Над равнинами висели жаворонки и пели свою вечную песню о любви и о жизни, говоря своим языком о том, что жизни без любви не бывает. А раз продолжается жизнь, то на Земле любви больше чем ненависти… или столько же! Хотя ненависти — хоть отбавляй! Если присмотреться, то она, зараза, идёт рядом!

Проезжая зеленеющий и по своему красивый Беслан, уже в конце селения, из за перекошенных никогда не крашенных ворот, такой же перекошенной облупленной сакли, выскочил мальчик лет восьми весь в лохмотьях и прокричал —

— Дядя, дай копейку — бабушка помирает! — Но он так прокричал, что было скорее смешно, чем трогательно. Однако, Букрата что то остановило. В Кабарде, в общем то, не привычно просить. Этот гордый народ скорее отнимет, чем попросит. Так учили и детей, особенно мальчиков. И Букрат спросил шутливо —

— А зачем тебе копейка, если бабушка умирает?

— Я кушать хочу и бабушка хочет кушать, поэтому и умирает — рассудительно ответил он.

— Что ты сделаешь за копейку?

— У Букрата куплю хлеба — он так не даёт… без копейки … — Здесь Букрата заинтересовало. — Тёска то!…

— А где Букрат?

— Вот там… прячется за саклей —

Из-за сакли, раздвинув куст сирени, выглянула головка кудрявого мальчугана и скрылась. Есаула что то задело и он спросил —

— А можно я зайду в саклю, чтоб увидеть твою бабушку?

— Можно, только дай копейку.

— Хорошо, я дам копейку, пойдём. — И Букрат спешился.

Сакля состояла из одной приземистой большой комнаты. Посреди комнаты доминировала огромная печь, занимающая почти половину сакли. Стены сакли изрядно прокопчённые и на них висели полки, почти все пустые. Кое на каких лежала глиняная посуда. Пол весь усыпан кукурузными стеблями. Возле печки на низенькой табуретке сидело существо всё скрюченное в платье, когда то имеющем видимо чёрный цвет. На голове такого же цвета платок… а из под платка горели огнём чёрные глаза, казалось пробивающие всё насквозь. Это и была бабушка. Старая, но совсем не похожа на умирающую.

— Кого ты привёл, паршивец?! — Резко обратилась она к мальчику. Потом перевела свой острый взгляд на Букрата и уже чуть помягче — как обращаются женщины к мужчинам сказала —

— Приблудился… уже больше двух недель здесь околачивается. Вначале я его прогоняла, а он не уходит… ну думаю — пусть живёт… только сказала, чтоб кормился сам.

— У вас больше никого нет? — Спроси Букрат.

— Кто тебе сказал что нет?! — Есть дочка. Приходит. Помогает. Иногда принесёт яичко. Красивая… как я в молодости. Были и другие дети. Много было… но Аллах забрал.

— Так может пусть он будет вашим внуком… этот мальчуган…

— Нет! Он не кабардинец. Придёт из проклятой войны зять, муж моей дочери — своих нарожают… кабардинцев. Ото и будут мои внуки. Я крепкая… дождусь. —

— Зачем войну ругаете? — Кабардинцы ведь любят воевать!

— Кто тебе сказал, что кабардинцы любят воевать?! Никто не любит воевать… Но мы ж за свою землю, да за своего Аллаха! — А сейчас он, зять мой, пошёл за русского басурмана… чтоб ему ни дна ни покрышки… Погнали!

— Кому… ни дна ни покрышки?

— А то ты не знаешь? — Да тому кто погнал его … — царю русскому! — Завоевателю Кабарды!.. Казалось из глаз её сверкнули искры!

Сейчас только Букрат заметил у её ног металлическую ступку. Она в ней разбивала кукурузные зёрна.

— Вот… сварю… придётся с ним поделиться … — И она глазами показала на мальчика. У Букрата как то сразу созрела идея —

— А может я у вас его заберу?

— А может и заберёшь… Да ты садись вот здесь на лавку и потолкуем… Стара я стала… мало кто заходит. Кукурузу сама убирала… никто не помог…

— А как же дочка?

— Да так и дочка… пришла… но я уже собрала. —

Она развязала платок, поправила свои седые пряди и опять прикрыла голову платком, да так, что захватила и брови. — Прихорашивалась… И сразу со своим крючковатым тонким носом, полоской рта совсем без губ и чёрными пронзительными глазами стала пхожа на хищную птицу.

— Мой прадед был сказитель. — Продолжала она … — Много баек знал про Кабарду. Тогда передавали из уст в уста. Всё как полагается… Бабушки внукам, а те своим внукам… и жила, процветала Кабарда! Это сейчас пришла дьявольская письменность. Как с ума все посходили, всё записывают какими то крючками… Разве Аллах этому учит?!

— А в мечетях ведь тоже имеются письмена на стенах — возразил Букрат.

— Ты не сравнивай святые знаки в мечети. То тайные послания Аллаха. Их никто не может толковать до поры — до времени. Придёт час и они откроются… Они неверных будут крушить огненными стрелами и опять Кабарда заживёт своей вольной жизнью, со своим собственным Цезарем … — Что я тебе рассказываю… а то ты не знаешь!.. — Где глаз потерял, вояка?.. Да и ногу тоже… где?.. Не Кабарду же отстаивал! Верно, где то очень далеко от Кабарды отдавал свою честь, своё мужество и здоровье за чужие коврижки. А небось твоя мать, здесь, на земле своих предков, как и я, еле волоча ноги, кукурузу убирала сама. Никто не помогал ей. — Ты, то я вижу из начальства будешь. Мундир у тебя новенький. Видно русским царём подаренный, да и пугач висит за поясом, чуть чего — выстрелишь! Вот так вы все молодые продались басурманам, научились крючки на бумаге растолковывать и продались… Не знала раньше Кабарда письменности и жила припеваючи…

Пришёл час о Кабарде позаботиться. Внедрять своё семя в чужие примыкающие к Кабарде Земли. А два полукровка, если оба с кабардинским семенем, то их дети уже будут истинные кабардинцы. Почему наши женщины не ревнивые? — В том глубокий смысл есть. Возродить Кабарду надо прилегающими к Кабарде землями. А для этого нужно, чтоб на них жили кабардинцы. Не только войнами и кровью, а умом и любовью к своему народу, к его прекрасным и глубоким сказаниям. Вот у тебя жена, надеюсь кабардинка, и детишки, верно есть, — кабардинцы. И, видать, ты человек бывалый, много чего видел, и, наверно, в чужих краях сеял своё семя… если не дурак, а истинный кабардинец … —

Женщина замолчала, сверкнула глазами и начала толочь кукурузные зёрна. Букрат встал, постоял минуты две и сказал —

— Давайте я вам помогу растолочь. У стали ведь, вы старая женщина —

— Не мужское это дело, да и не казацкое. Езжай, куда путь держишь, а обратно будешь ехать — выкупишь мальца. Россиянин он. Но наш язык знает, может в твоём доме пригодится. Жене на посылках будет.

— Нет у меня жены… не довелось.

— Совсем плохо! Басурман ты, что ли? А не похоже…

— Не басурман. А семена, кажется сеял… да вот собрать бы урожай этот… если получится. Ладно, поехал я…

В этот момент через окно влетела ворона, обдала Букрата тёплым ветром от взмаха крыльев, села на полке, где было свободное место от скудной посуды, и начала чистит свой клюв о деревянную полку. Старуха протянула к ней руку. Ворона спрыгнула на пол и деловой походкой подошла к хозяйке. Она увидела возле ступки кукурузное зёрнышко, клюнула его и опустила в ступку. Потом ещё и ещё.

— Во, помощник мой. — Заговорила опять старуха. — А было дело так… Как раз умер мой суженый. Хороший кабардинец был — не оставлял кабардинских женщин без внимания… да и не кабардинских тоже… Сеял семя где мог!

А в это время на тополе, что росла в нашем дворе ворона высидела воронят. Редкое дерево в наших краях — тополь. Да и правильно, что редкое — хилое, гнилое. У нас крепкие деревья растут, хоть и кустарником. Поднялся сильный ветер с дождём и кажется с градом и свалил хилое дерево. Дождь кончился, вышла я посмотреть. Много веток разбросано и среди них воронята — пять, или шесть… не помню. Все мёртвые, но один, гляжу, шевелится. Подняла я его и занесла в саклю… Обогрела… А он ко мне так и льнёт… клюв свой раскрывает. Покормила я его не солёным сулугуни… успокоился… только под руку подползает погреться. Обогрела я его. А сама и думаю: «Это душа моего суженого таким образом пришла ко мне». И так мы живём с ним, с вороном, уже десять лет. Разговаривает он. Не все слова выговаривает чётко, но всё понимает. Только когда мы наедине. Душа — в душу. Совета я спрашиваю у него и приходит после этого на ум решение моего вопроса. Хорошее решение. «Ну иди» — обратилась она к птице. Ворон взмахнул крыльями и сел на припёк у печки. Поклевал свою ногу, лег и спрятал клюв под крыло. Чувствовал себя в безопасности.

— Интересная история — сказал Букрат, подошёл к ворону, погладил его по спине — тот не шевельнулся. — Ладно поехал я, но к вам загляну и может быть не раз.

— Езжай… но дай задаток за казачка, а то откажешься. —

Букрат залез в карман, пошевелил там и протянул 10 рублей ассигнациями. Ворон как будто и не спал. Встрепенулся, взмахнул крыльями и в мгновение ока ассигнация оказалась в его клюве. Уже по кукурузной шелухе на полу он подошёл к старухе и положил ассигнацию у её ног. Та подняла её и положила за пазуху.

— Помогает … — сказала старуха и попробовала на лице своём изобразить улыбку. Улыбки не получилось, но из глаз вроде посыпались искры совсем другого содержания.

— Да, уж вижу — ответил Букрат и вышел из сакли.

Во Владикавказе казачий круг решал много военных и гражданских дел, в том числе и присвоения Букрату почётного звания полковника, с выделением полковничьего земельного надела. Учитывая, что лишь имея серьезные увечья, но без полковничьей должности, такие наделы не выделялись. Когда вопрос поставили на голосование, то оказалось что не все казаки 2-го Сунжинско Владикавказского полка, где был приписан и служил Букрат, сказали «Любо». Оказывается многие из присутствующих — ста двадцати человек были против.

— Почему? — Спросил командир полка, полковник Яготинцев Арсений Яковлевич. —

Минута молчания, потом шевеление, чуть слышен ропоток и поднялся есаул Крикунов. —

— Казаки! — начал он, откашлялся, посмотрел по сторонам и продолжил. — Это ж как получается?! Если мне выбьют глаз, то подавай полковничье звание и дополнительный надел?! Так, что ли? Наделов не наберёшься… Кабарда не резиновая, не растягивается! — И он ещё раз, но уже торжественно посмотрел по сторонам. Несколько человек не крикливо поддержали его.

Минуты через две поднялся сотник Нечипайло, он был на стороне Букрата и с полуулыбкой сказал.

— Вы, ваше благородие, при вашем сварливом характере обязательно будете не сегодня, так завтра с выбитым глазом! А не выбьют другие, так я тебе, Митяй, выколю их оба! — Он отошёл подальше от Митяя и, уже серьёзно

продолжил — если ты ещё раз, скотина, тронешь мою Теклю, то я тебе не только глаза, но и зубы повыбиваю, и оторву кое что!.. Ты понял меня?!

— Ты глянь! — огрызнулся Крикунов — сдурел он что ли?

У полковника Яготинцева играли желваки, но… он пока молчал. Крикунов продолжил —

— Есаула Букрата больше года не было, мы не знаем где он был! Может получил ранение в пьяной драке, — а мы ему надел! —

Поднялся писарь. Поднял руку, помахал бумагами и сказал —

— Вот документы из прифронтового госпиталя, и еще два уже из тыловых военных госпиталей, где есаула собирали по кусочку. —

— А надо бы туда проехать и проверить… дело то государственное. — Уже сказал сотник Недолейкин.

Командир полка ответил спокойно —

— Вы, господин сотник, если есть охота, пишите рапорт о отпуске, или увольнении, и за свой счёт — куда угодно. А у меня есть документы и я им верю. — Недолейкин втянул голову в плечи. — Поговорите, поупражняйтесь в красноречии, а я ровно через двадцать пять минут поставлю на повторное голосование. Но учтите, я могу один раз принять своё личное решение, без одобрения круга. — Полковник снял с руки часы и положил на стол. — У вас ровно двадцать пять минут. — Он встал и начал прохаживаться взад — вперёд, заложив руки за спину. Явно — он был на стороне Букрата.

Казачий круг гудел минут десять! Были выкрики, были рассуждения, потом тише, и тише, потом слышно было как пролетела муха.

— Затихли? — Ставлю на голосование за присвоение почётного звания «полковник», есаулу Букрату и выделение полковничьего земельного надела. —

Круг проголосовал — «Любо!». Может кто и промолчал, но возражений не было. Кто то добавил —

— Его отец, казак нашего полка, тоже полковник погиб за Россию. А у России земли этой — хоть отбавляй! Двадцать пять процентов бурьяном заросла, а мы здесь делимся! — Кто то вставил реплику —

— Так тож у России!

Букрат поклонился кругу, поблагодарил полковника и ушёл. Время уже было позднее. Переночевал он у друга своего отца, уже старого кабардинца. Повспоминали прошлое, выпили раку под варёную картошку и барашку и рано утром Букрат пустился в обратный путь.

По дороге у старухи захватил русского мальчика. Тот на круп садиться не захотел, а бежал рядом, поэтому Букрат ехал то шагом, то медленной рысью.

У калитки своей сакли его ожидал сюрприз. Там сидела на перекладине забора и ждала его, уже не молодая, но и не старая красивая женщина, не похожая на кабардинку. Сердце у Букрата заколотилось как бешеное…

Глава 2. Тревожный Дон

В комнате для приёма пищи новочеркасского депо, после дневной смены и ухода начальства, собрался народ. Со стен комнаты, покрашенных зелёной, непонятного оттенка краской, если присмотреться и немного пофантазировать смотрел весь Дантовский Ад! Но из собравшихся Данте никто не читал, поэтому каждому было понятно, что просто красил горе маляр кое-как, может и «под мухой», пропуская много огрехов и не везде замалёвывал старую краску. Народ на стены не обращал внимания. Привык. Все сидели на не крашенных лавках, засиженных рабочими штанами, испачканными машинным маслом. Поэтому лавки были как отполированные долголетней, сероватой с пятнами полировкой. Со стола смели крошки после обеденного приёма пищи и положили кусок красной, много раз стираной тряпки, как символ нового времени. Дескать — восходит Красное Солнышко — радуйтесь! Для этого и сыр-бор собрали… для грядущей радости!

За столом сидели два человека. Тот что помоложе, заговорил —

— Господа!.. Прошу прощения, оговорился… товарищи! — … Начал свою речь знакомый нам казак Петро Войцеховский, дослужившийся до старшины в полку полковника Дончака. — Он откашлялся и продолжал. — К нам приехал из Ростова представитель статочного комитета, чтобы организовать в нашем городе Новочеркасске еще одну ячейку революционно настроенных, передовых рабочих железнодорожного узла… Таким образом охватить революционным движением и железную дорогу. —

Он откашлялся и посмотрел на своего старшего товарища… Тот кивнул — дескать — правильно начал.

Если честно, то для старшины Петра Войцеховского, донского казака, служившего в полку полковника Дончака, революционный лозунг — «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!» был как для барана новые ворота… Он в него не вникал, и не было желания и необходимости вникнуть — ни умом, ни сердцем! Жизнь его протекала без проблем. Но!.. Он был по каким то причинам, как казак, любимцем полковника и местного магната Дончака. Но, как человек, он был им раздавлен, расплющен до основания, где уже исчезает само понятие — человек! Такое Петро простить не мог.

Дело в том, что Петро отказался от беременной девушки Наташи и предложил ей сделать аборт! — Что само по себе бесчеловечно! — Полковник же Дончак наоборот, взял поруганную Петром, совсем бедную, почти безродную, беременную от Петра девушку Наташу себе в жёны. Потом забрал с помпой, фактически сына Петра из роддома, признал его своим сыном, дал свою фамилию — Дончак, и, как издевательство, назвал именем физиологического отца — Петром! — Это было выше сил казацкого старшины переносить такое, по еге мнению — оскорбление. И он начал мстить полковнику… А как? — Да вот так! — Стать революционером и в будущем отобрать его земли, честь, а через огромную череду издевательств и… жизнь. Но… впрочем, тем и отличается великое от малого…

Вернёмся к собранию.

— А передовых рабочих — это как, это каких, по каким меркам, за какие коврышки? — Спросил слесарь Семён. — Вот путеобходчик Митька — он тоже в передовых?!… Так он всегда пьян и прогульщик… для революционной деятельности он и есть передовой? — и усатый мужчина показал пальцем на молодого парня, вальяжно раскинувшегося на скамейке. — По моему он и сейчас под изрядным шафе … — добавил он.

— А ты мне, наливал? — Огрызнулся Митька… и вновь закрыл глаза.

— Товарищи, товарищи, настройтесь на серьёзный революционный лад… У нас представитель из Ростова… Ответственное лицо с ответственным делом … — взмолился казак Петро, — а мы такое себе позволяем … —

Представитель из Ростова, мужчина лет сорока, с небольшой бородкой и порезанным морщинами лицом, сидел за столом напротив собравшихся, рядом со старшиной Петром, пока молчал и рассматривал, изучая всех находящихся в комнате. Тускло горела под потолком, засиженная мухами, электрическая лампочка создавая на лицах присутствующих размытые тени. От многих посетителей, а их собралось двенадцать человек, крепко несло машинным маслом. — Некоторые пришли в спецовке.

— Вот пусть представитель из Ростова и растолкует, зачем нам, рабочим железнодорожного узла нужно революционное движение? — Опять подал голос тот же мужчина с усиками. — Зачем, вот мне, мужику, имеющему четырёх детей нужна язва на заднице? — Представитель из Ростова встрепенулся, как то вроде собрался с идеями, побарабанил пальцами по столу, чтоб усилить идеи, потом показал на усатого мужчину пальцем и спросил —

— Вот скажи, как тебя зовут?

— Ну если это имеет какое то отношение к делу, то зовут меня — Семён… А тебя как зовут, господин — товарищ? — ответил Семён.

— Моё настоящее имя я называть не имею право, а вот революционное моё имя — товарищ Серго… так прошу и называть меня.

— Хорошо, товарищ Серго… будем так называть, если понадобится…

— Вот скажи, Семён, сколько у тебя детей?

— Ну четверо — я же сказал, и все мои… я так надеюсь … — послышался тихий смешок. — Старший сын Николай, уже работает, перешёл на собственные хлеба —

— Вот видишь, сын не успел ещё опериться, а приходится работать…

— Как не успел?! Там такой бугай, что таких как ты товарищ Серго, троих одной рукой скрутит! — Но ты, товарищ Серго, не спросил — нужна ли моему Николаю революция?! — Все засмеялись. Опять вмешался казацкий старшина Петро. —

— Товарищи, давайте по серьёзному, Семён, уважать нужно представителя революционного комитета. — Представитель, как бы в воздухе оттолкнул Петра ладонью и сказал —

— Всё в порядке! Продолжим беседу… Вот скажи, Семён, ты же знаешь, что господа каждый день мясо жрут, а твоя смья, сколько раз может позволить в неделю, или даже в месяц, мясцом побаловаться? — А вот такие парни как твой сын — революции — ой, как нужны!

— Я за господами не наблюдал, так что не знаю. Пусть они хоть подавятся мясом! А я зимой и осенью забиваю по кабанчику, а летом — гуси, курочки, уточки, в этом году баба индеек завела, всё своё, не покупаю, так, что считай каждый день с мясцом. Коровка есть. Так что молочко ежедневно. Главное не лентяйничать. Говорит пословица — «Как потопаешь — так и полопаешь»! — А своего сына я пока не спрашивал и не буду спрашивать нужна ли ему революция? — А вот невеста, наверно, нужна! — Сам вижу. —

Все опять засмеялись. Представитель из Ростова начал нервничать и спросил Петра, понизив голос —

— Кого ты собрал?

— Передовых рабочих! Как и требовалось! — Это один Семён такой трудяга, что всё у него есть. Остальные победнее, лентяйничают, только работают в депо, своё хозяйство почти не ведут, они то наверно мяса и не видят. На них то и вся надежда. С ними и будем, как вы сказали, делать революию…

Вальяжно сидевший Митька, опять как проснулся, выпрямился и подал голос. —

— Я вот, например, не помню, когда мясо кушал…

— Да ты наверно не помнишь когда и картошку кушал. — Снова вставил реплику Семён. — У тебя огород как у меня — 60 соток, но он весь бурьяном зарос. Ты хоть помнишь когда, что-то сажал на своём огороде?

— А что сажать?! — Говорю своей бабе — посадим, а оно опять всё выгорит… и не урожай будет… Моя баба с доводами согласна. — Так что…

После слов Митьки предлагать отобрать землю у помещиков и разделить между собой, было как то не конструктивно. И представитель из Ростова искал альтернативу продолжения революционной беседы. На выручку пришёл тот же Семён. —

— Хорошо, товарищ Серго, отберёшь ты землю допустим у нашего магната Дончака, я ничего против не имею, отбирай, если осилишь — слишком разбогател он… и разделишь между нами, между рабочими железнодорожного узла… и что? Я должен буду эту землю обрабатывать!. Поэтому я уйду со своего депо… кто будет паровозы чинить? Это пол беды. Один я 50 — 60 гектаров не обработаю. Я найму того же батрака — Митьку… и буду хоть и маленьким, но помещиком. А Митькина Земля, как и огород, бурьяном зарастёт, если у него не хватит ума сдать её в аренду не глупому человеку.

— А почему это я буду батрачить? — встрепенулся Митька.

— Да потому, что у тебя натура такая. — Батрачья …Ты и детей воспитываешь батраками. Твой Васька, пятилетний сын, приходит голодный к моему пятилетнему Николке, помогать гусей пасти на леваде. Николка кормит его и колбаской и хлебом. По сути говоря, твой Васька уже батрачит… Такие то дела, товарищ Серго…

— Ну, не совсем так — неуверенно сказал товарищ Серго. — Землю то ведь крестьянам. А вы получите депо, паровозы, вагоны, железные дороги…

— Ну и как я буду делить паровоз и железную дорогу? — Опять спросил Семён —

— Ну ты Семён и въедливый! — не выдержал товарищ Серго и повысил голос. — Как делить — это вопрос уже будущего …первичная наша революционная цель — отобрать!

— Нет, товарищ Серго, так дело не пойдёт! — Ты уж подавай решение в комплексе. Если я у царя-батюшки отниму железную дорогу, то должен знать, что мне за это причитается!.. Может быть Соловки… по этапу… по той же железной дороге… что я отнял. — Все засмеялись.

— Ты, Семён, правильно я назвал твоё имя?

— Имя, то правильно…

— Так вот, царь тебе никакой не батюшка, а душегубец и узурпатор! — Ты, как передовой рабочий, против царизма должен бороться!.. И вот ещё…

— А мне, товарищ Серго, царизм до лампочки! Я своей семьёй занимаюсь. А что у нас царизм, то такое слово я от тебя первого слышу…

— Вот, вот! Кроме своей семьи, кроме своего носа ты дальше ничего не видишь… а вокруг народ бедствует… Товарищи, может еще кто хочет сказать слово, а то кроме Семёна я никого не слышал, а он, как я вижу поддакивает господам. Нехорошо то как…

— А что говорить, товарищ хороший?.. Ты скажи, если я буду революционером, ты мне копейку заплатишь? И какую?.. Прокормлю я семью за революцию? — Спросил здоровенный детина — путеобходчик Пономарь.

— И ты про копейку… Узко ты мыслишь, дорогой товарищ… Будешь бороться — получишь свободу. Она ж как солнышко светит… А победим — там и копейка найдётся. И может не одна. — Отберём у помещиков — всё ваше будет. Ладно, дебаты закончились! Будем считать, что сегодня встреча была предварительная. Приятно было узнать, что и на железной дороге есть приверженцы к революционному движению. Это хорошо, товарищи! Собрание считаю закрытым. Расходитесь по одному.

— Как расходитесь?! — Как бы возмутился тот же «детина» Пономарь. Ты мне растолкуй из за чего я сегодня остался без ужина? За просто так? — Но вмешался старшина Петро —

— Товарищи расходитесь — я завтра подойду к каждому и проведу дополнительную беседу… Всё расскажу как полагается…

Собрание, как бы вздохнуло и все разошлись. Семён ещё что то хотел спросить, задержался на минуту, но воздержался, махнул рукой и вышел за остальными. Остался товарищ Серго и старшина Петро. Заговорил товарищ Серго.

— Петро, как ты мог допустить?! Так не годится вести революционную деятельность. Ты должен был всех предварительно обработать. И пригласить самых бедных — они самые надёжные… ведь именно им хочется всё отобрать и разделить… Я же чувствовал, что все товарищи поддержали скорее Семёна, чем пьяницу Митьку. —

— Подробные инструкции вы мне не выдали, товарищ Серго. — Ладно будем думать и учиться…

— Вот, вот…

На этом разошлись. Первое революционное собрание Петра, закончилось как первый блин — комом.

Над Новочеркасском, как и вчера взошла огромная Луна, ничего не знающая о революционном движении, поэтому светила с той же яркостью, как и всегда… и тускло освещала новочеркасские улицы.

Конечно в Новочеркасске были и другие более удачные революционные собрания. Но такие в 1916 году, как здесь показано, были в преимуществе.

В Новочеркасске, столице казацкого края, народ жил не богато, но и не бедно. Там жили в основном те у кого руки растут из правильных мест, и работают без лени. Поэтому, хоть и воздух Новочеркасска был пропитан грядущей революцией, но в каком — то искажённом гротесковом варианте.

Новочеркассцы, имеющие кусок земли, а особенно жители казацкого роду, имеющие больше десяти гектаров, боялись, чтобы у них не отобрали, то что уже имеют. — Кто имел меньше — надеялись на перераспределение и дополучение. Но никто не думал, что у них отнимут то, небольшое, что уже есть! Такая революция подавляющей массе населения была не нужна! Конечно были и бедняки, что в основном батрачили, и вдобавок пьянствовали. — Те надеялись, что им преподнесут на тарелочке с голубой каёмочкой, за просто так! За то, что они бедные. Вот на них во всех революционных начальников и была революционная ставка! На бедноту! — Главное — красиво врать!

В такой, коротко изложенной обстановке и жил Новочеркасск в 1916 году. Сильно не заморачивался. К сожалению…

А в семье казацкого полковника и помещика Дончака, было заметно некое движение. Не было уже той беспечной лени, где на грядущие годы не предвиделось никаких перемен. Лошади бегали быстрее, работники работали чётче… И те и другие были в каком то ожидании тревожной неизвестности. С тревогой говорили о войне, о царе, о голоде… и лезла в душу непрошеная, непонятная нервная дрожь.

Полковник Дончак был больше на службе, домой, в некоторые дни даже не появлялся. Узнавал о семье, о её настроении через вестового, даже редко говорил по телефону.

Хоть Новочеркасск и был городом зажиточных горожан, но революционная зараза лезла во все щели. Нужно было принимать меры. И полковник их принимал. Он боролся с этим, так называемом новым духом времени. Боролся всем своим полком. Поэтому высшее начальство его полк не спешило посылать на западную мясорубку. Однако микробы революции проникали везде — просмотрел же он старшину Петра — любимого своего казака. А в полку такой Петро был не один. — Об этом дальше.

В субботу полковник приехал пораньше. Переоделся в гражданское, взял на руки обоих сыновей, которые выбежали с весёлым смехом ему навстречу, и после поцелуя Наши сказал, что он хочет обсудить одно очень важное семейное дело. Поэтому Наташа должна пригласить на обед и свою маму. Разговор будет без слуг.

Уже нам известная Аглая, сервировала стол, принесла все положенные блюда и полковник сказал —

— Вы свободны, с остальным мы справимся сами. —

Аглая, как всегда с откровенным декольте, делано улыбнулась и недовольная ушла.

— У нас какая то интрига, господин полковник, — с улыбкой спросила Наташа, встала со стула, подошла, поцеловала его в макушку и продолжила — надеюсь этой платы достаточно за полное разоблачение интриги, если нет я продолжу. —

— На данный момент вполне достаточно, моя дорогая, о дополнительных преференциях мы договоримся позже. —

В это время Наташина мама, Ольга, встала чтоб разлить по тарелкам ароматный перловый суп на грибном бульоне.

— Нет, нет! — запротестовал полковник — сегодня, мои дорогие, за обедом буду обслуживать я — и он отобрал у Ольги раздаточный черпак.

— Значит разговор будет серьёзный — сказала Ольга. — Даже какой то озноб прошёл по телу. — Даже мои внуки стали серьёзные и перестали шалить! — На самом деле мальчики пытались отобрать друг у друга ложки. При этом громко смеялись.

— Вначале пообедаем, потом я сообщу вам действительно важную новость. — Наташа спросила с тревогой —

— Неужели твой полк отправляют на войну?

— Нет, пока нет! — Мой полк здесь нужнее. — Обедаем. — Поели все молча, если не считать невинные шалости маленьких отпрысков.

— Дорогие мои женщины и маленькие мужчины… вы — полковник как осёкся, задумался, и через минуту спокойно продолжил. — настают времена… они может далёкие… а может близкие… в которые я не смогу гарантировать вашу безопасность. — Он опять остановился, закрыл глаза руками, потёр их, открыл глаза и сказал — через месяц, полтора — вы все отправляетесь во Францию… в город Арли. Там уже есть наш дом с маленьким винзаводом и обширные виноградники. Там уже есть наши люди и управляющие хозяйством … — После этого наступило минуты три гнетущей тишины. Первой оправилась Наташа и с тревожными нотками спросила —

— Это, мой дорогой, там где живёт твоя первая жена и ещё твои два сына? — Не рискуешь ли ты… или я… Например —

— Нет не рискую ни я… и никто из вас… они уже об этом знают… и ждут вас с радостью…

— С радостью?! — Это как понимать?! — Меня и моих детей… с радостью?!

— Успокойся, дорогая, — это на самом деле так — там вы будете приняты как самые дорогие люди… А оно так и есть! — К большим братьям приедут маленькие братья с её красавицей мамой! Ближе чем вы у них никого нет! И ближе чем ты Наташа, у них тоже больше никого нет! — Вы приедете домой. Моя бывшая жена женщина совсем другого склада. Когда познакомитесь — поймёте. А впрочем вы можете и не встречаться, ваши дома далеко друг от друга… дело твоё Наташа… Но… ехать прийдётся. Так лучше для вас и для меня. —

Ольга сидела молча, из глаз её катились слёзы… А во дворе играло своими невообразимыми красками на листьях клёнов и акаций, как символ перемен, заходящее Солнце…

Глава 3. Волнения перед дорогой

Самые большие тайны по не совсем понятным, или пока не до конца изученным законам — становятся явью! Хоть тресни! — Но то, что, кажется, было заковано в самые жёсткие рамки неразглашения, вдруг оказалось — что знает весь околоток! Весь город! Вся страна!..

Так и здесь! — Принятия решения об отъезде Наташи с детьми во Францию знало, как бы, толко три человека: Полковник Дончак, его жена — Наташа и Наташина мама. Но… двор стал жить совсем другой жизнью. Даже лошади… и те начали, совсем не по русски грести землю копытами, и аккуратнее обращаться с овсом. — Не разбрасывали его возле яслей по всей конюшне. Экономили. — Как-то вдруг… они тоже оказались воспитанней! — Если их, паче чаяния, возьмут в далёкое путешест