автордың кітабын онлайн тегін оқу  Змеиная вода

Карина Дёмина

Глава 2

Змеиный танец

«Дважды в год гады ползучие играют свои свадьбы. И первый раз – на Змеевик[1], а второй – накануне Ставрова дня[2]. Тогда-то змеи все начинают собираться в преогромные кублища. Переплетаясь, перевиваясь друг с другом, они шевелятся и шипят, упреждая всякого, кто посмеет приблизиться, что не след тревожить змеиную свадьбу»[3].

«О приметах народных»

Бекшеев чувствовал себя в высшей степени неловко.

Нет, это не мешало ему включиться в игру высшего света. Улыбки. Приветствия. Ничего не значащие слова. О погоде. Урожае. Политике.

Лица. Люди. Тщательно выверенный узор движений.

И от этого начинало ломить в висках. Почему-то появилась слабость, от которой он, казалось, давно избавился. А теперь и пальцы мелко подрагивали, и возникло трусливое желание сбежать, отговорившись здоровьем.

Надо успокоиться. Это… его не касается. Взгляды. Разговоры.

Права Зима, пусть себе говорят. Слова – лишь пустое сотрясение воздуха. И взглядами спину не намозолят.

– Мне тоже несколько не по себе. – Анатолий, которому Бекшеева представили, держался с вежливой отстраненностью, но предлога отойти и оставить хозяина пока не придумал. – Признаться, отвык я от подобных собраний. Нет, не подумайте, я благодарен. Вы столько всего сделали и продолжаете делать для моей Ниночки.

И прикоснулся к руке Ниночки, которая тотчас расцвела. На губах ее появилась улыбка, и сама она тянулась, как цветок к солнцу.

Он и есть ее солнце.

А она?

– Я давно не выходил в свет. – Приходится отвечать, это правильно и вежливо.

А еще разумно – разговор поддержать. Когда люди говорят, услышать можно многое, если не ограничиваться одними лишь словами.

– Дорогая… – Княгиня Одинцова, несмотря на возраст, великолепна. – Ах, Анатолий, я украду у вас нашу красавицу. Я просто обязана представить ее кое-кому…

У Ниночки в глазах ужас.

Анатолий недоволен, но он еще не настолько хороший актер, чтобы это недовольство скрыть. Но ответил сообразно ситуации, вежливо, и Ниночку отпустил.

Княгиня увела ее куда-то в сторону, к дамам.

– Очень… милая девушка, – осторожно сказал Бекшеев, ибо взгляд Анатолия держался за Ниночку. А она, этот взгляд ощущая, обернулась и улыбнулась робко, виновато. – Само очарование.

Глаза Анатолия вспыхнули, словно он услышал что-то крайне возмутительное. Неподобающее даже. Но нет. Он быстро успокоился и ответил с легкою снисходительностью в голосе:

– Да, вне всяких сомнений, мне повезло. Ниночка – настоящее сокровище.

– Я вас оставлю ненадолго. – Одинцов отступил.

И Анатолий поморщился, озираясь, но не ушел.

– И когда свадьба? – уточнил Бекшеев.

– Свадьба? – Анатолий повернулся к нему. – Ах да, свадьба… Я предлагаю зимой. Январь – чудесный месяц. В наших краях обычно снежно, красиво. Хотя, конечно, я не отказался бы немного поторопить события. Но женщин в подготовке к свадьбе поторапливать нельзя. Да и… – Он хотел сказать что-то еще, но осекся.

– Да, в январе красиво… но холодно. А что думает невеста?

– Ниночка? Что она может думать… – Анатолий выпил шампанское и взглядом поискал поднос, на который можно поставить бокал, а не найдя, скривился. – Беспорядок…

– Что, простите?

– Беспорядок. Когда женщина не знает своего места, в доме обычно беспорядок.

И губа чуть дернулась. А Бекшеев вдруг понял, что Анатолий напряжен. И напряжение это рвется наружу. И что он, Бекшеев, Анатолию не нравится, и это лишь увеличивает раздражение. Но почему тогда не уходит? Не потому ли, что собравшиеся здесь люди ему незнакомы? Они чужие, в их обществе он чувствует себя до крайности неуверенно и рассматривает Бекшеева как меньшее из зол?

Если так, то стоило воспользоваться моментом. Да и эмоции зацепить удалось, а дальше – проще. Главное, грань не переступить. Вряд ли Одинцов обрадуется, если нынешний ужин завершится скандалом.

– Современные женщины имеют иные интересы помимо дома, – произнес Бекшеев как можно более нейтральным тоном.

– В том и дело. Современные женщины забыли о той роли, которая отведена им.

– Кем?

– Господом.

Приблизился официант, и один бокал сменился другим.

– Ваше здоровье… – Анатолий поднял его. – Оно вам, кажется, нужно.

Это почти хамство, но пускай. Раз Одинцову хочется услышать стороннее мнение об этом человеке, Бекшеев постарается, чтобы мнение было более полным.

– Увы… – Он оперся на трость.

Зима подарила. Черную, с изогнутой ручкой. С резьбой на этой ручке, но едва заметной, которая не впивается в руку, оставляя на коже отпечаток рисунка.

Удобная.

– И стоит оно того? – Анатолий и второй бокал выпил одним глотком.

Или уже не второй? Алкоголем от него не пахло, да и вид был вполне нормальный, но говорил он явно больше, чем стоило.

Хотя дело не только в алкоголе. Пьяных и нервных зацепить легче. И подтолкнуть. Вот и скалился Анатолий, выплескивал злость на того, кто рядом.

– Что именно?

– Унижение. Только не могу понять, чего ради?

– А я не могу понять, о каком унижении речь. – Бекшеев переложил трость в другую руку.

Сесть бы, да диванчики заняты дамами. И как-то неудобно мешать.

– Как же… Одинцов щедро подарил вам должность. А с нею – предыдущую жену.

Бекшеев прикрыл глаза, сдерживая желание просто и без затей дать в морду. Вот Тихоня сдерживаться не стал бы. Разве что, обтесавшись за год в столице, бил бы не в морду, а в печень, так оно незаметнее.

– Он с ней продолжает спать? Или это так, чувство ответственности?

– Чувство привязанности, – ответил Бекшеев, поискал Зиму взглядом и не удивился, увидев ее рядом с Ниночкой.

Анатолию такое соседство не понравилось. Он сделал было шаг, но остановился, поскольку в компании этой находилась и княгиня Одинцова. Обе княгини.

Дамы о чем-то говорили, и явно беседа была веселой. Ниночка даже зарозовелась.

– И к чему вы привязаны? – Анатолий сощурился.

– К кому. Зима – удивительная женщина.

– Старая. Страшная. Пользованная. Вам не противно?

А может, и не в печень. Все же цивилизация цивилизацией, а нервы у Тихони остались прежними, расшатанными войной.

– А вам не противно, – Бекшеев разжал ладонь, – находиться в доме человека и оскорблять его гостей?

– Я не просил… об этом вот. – Анатолий махнул рукой. – Сборище. Выставка тщеславия и глупости. – И сам он часть этой выставки. – Господь недаром говорит, что скромность – лучшее украшение. Скромность и смирение. Смирение и скромность. – Он стиснул пальцы в кулак. – А это…

Зима обернулась, и Бекшеев поймал взгляд ее. И беспокойство ощутил, несмотря на расстояние.

Смирение? Скромность? Ни того ни другого в ней не было. К счастью.

– Рядятся, хвастаются нарядами, один другого роскошнее…

– Дорогой, – раздался тихий шелестящий голос, и Анатолий осекся. А нить, связывавшая их с Бекшеевым, разорвалась. – Я здесь, признаться, потерялась.

– Матушка, вам лучше? – Анатолий обернулся. – Позвольте представить. Это моя матушка, Мария Федоровна… Матушка, это князь Бекшеев…

– Алексей Павлович.

Бекшеев поцеловал руку в тонкой перчатке, чем заслужил милостивый кивок.

Мария Федоровна, судя по платью, была весьма благочестивой женщиной, ибо было оно строгим, того тяжелого черного оттенка, который мало кому идет. Но Марии Федоровне шел, подчеркивая фарфоровую белизну кожи и благообразность облика.

А ткань дорогая. Бархат.

И шито платье по фигуре. Сидит идеально. Да и в целом подчеркивает, что в годы свои Мария Федоровна сохранила и стать, и изящество.

– Вам не стоило подниматься, – Анатолий в присутствии матушки явно робел, даже как-то ссутулился, – здесь так шумно.

– Я вижу. Но как я могла оставить тебя одного. – Осторожное, ободряющее прикосновение к руке. – Я же знаю, сколь тяжело ты переносишь подобные мероприятия. Толенька у нас весьма далек от светской жизни.

– Как и я, – поддержал беседу князь Бекшеев. – Но отказать старому другу не смог. Хотя, признаться, так и не понял, кем он приходится вам…

– Не нам. Ниночке. Князь – опекун Ниночки, так уж сложилось, что он был весьма дружен с отцом, и когда девочки осиротели, взял их под свою опеку.

– Девочки? У Ниночки есть сестра?

– Была. Старшая. – Мария Федоровна коснулась броши, что спряталась под кружевом короткого воротничка. – Наденька умерла. Это очень печальная история. – Она потупила взгляд. – И да… не стоит о ней.

Не стоит.

Бекшеев у Одинцова подробности выяснит.

– Но это случилось давно, да и срок траура почти вышел, поэтому ничто не будет мешать свадьбе, – сказала Мария Федоровна, глядя пристально и прямо. – Верно?

– Вы у меня спрашиваете? – Бекшеев взгляд выдержал. – Боюсь, я не настолько хорошо знаком с ситуацией, чтобы делать какие-то прогнозы. Но, если хотите, у меня есть знакомая… весьма популярна в составлении предсказаний, в основном брачных. Могу составить протекцию.

– Предсказания – грех, – жестко произнесла Мария Федоровна, – ибо сказано…

– Матушка! – Голос Анатолия прозвучал чуть громче, чем стоило бы.

– Я слышала про эту… модную затею. – Мария Федоровна моментально успокоилась. – Как по мне, глупость несусветная. Предсказания, прогнозы… Если жить правильно, никакие прогнозы не нужны!

– А правильно – это как?

– Как в Писании сказано. Впрочем, вы ведь здесь не за этим… глава особого отделения полиции…

– Матушка?

– Толенька, иди к невесте, будь добр.

– Но…

– Я не рассыплюсь и не исчезну, поверь. А Ниночке здесь тоже одиноко. Ты как будущий муж и глава семьи должен оберегать Ниночку. В том числе и от этих… куриц.

– Матушка!

– Я слишком стара, чтобы тратить время на вежливость там, где в ней нет смысла. Вы только взгляните… Эти наряды, размалеванные лица. Они смотрят на бедную девочку так, словно она хуже них. А на деле Ниночка чиста и мила.

– Всецело с вами согласен.

– Я рада… Иди уже, Толенька. Значит, князь решил подойти к вопросу серьезно? Тогда он должен был выяснить, что мы в приданом Ниночки не нуждаемся. Мой муж оставил мне неплохой капитал. Я сумела его приумножить, а теперь и Толенька занимается делами. Так что нуждаться девочка ни в чем не будет.

– И это хорошо, – сказал Бекшеев, – просто чудесно. Но если так, то почему она? Извините, большой любви со стороны вашего сына я не увидел.

– Какая любовь, помилуйте! Это женщине надо мужа любить. А Ниночка Толеньку очень любит. Это заметно… Без любви женщине сложно. А мужчине достаточно быть сильным и надежным.

Увы, ни сильным, ни надежным Толенька не выглядел.

Он подошел к невесте, коснулся ее руки. Наклонился, что-то говоря…

– Это вы ее выбрали, – сделал вывод Бекшеев.

– Почему бы и нет. – Мария Федоровна и не думала отрицать. – По мне, так и должно быть. Любовь… Все носятся с этой любовью, не понимая, сколь многое можно спрятать за красивой оберткой слов. Моя собственная дочь поддалась на обманку, сбежав из дома. И что?

– И что?

– Пяти лет не прошло, как вернулась. С детьми. Ее супруг оказался ничтожеством и мерзавцем, который просто-напросто вышвырнул ее из дома, когда закончились деньги. И кому она стала нужна, порченая? – Прозвучало чуть громче, чем следовало бы. И сам тон показал, что история эта задела Марию Федоровну за живое. – Современные девицы бегут за любовью в одну сторону, потом в другую, в третью, ищут ее, перебирают женихов. Обзаводятся ублюдками, которых норовят повесить на кого-то другого. И объясняют все любовью. Они позабыли о морали, нравственности. Обо всем. Важна только лишь эта их… любовь. – Бекшеев промолчал. – В мое время женихов и невест выбирали родители. Может, не всегда удачно, но, когда выбор сделан и клятвы принесены, мы понимали, что таков наш долг. И что мы должны смириться. Стерпеться. Найти путь друг к другу. И не искали никаких… любовей.

– Все-таки почему Ниночка?

– Она милая добрая девочка. Росла у нас на глазах. И я вижу, что душа ее не тронута развратом современного мира. Она знает, что такое слово Божие и закон. Она невинна и чиста, такую сейчас найти сложно. И потому мне не хотелось бы, чтобы некоторое недопонимание расстроило свадьбу.

Глава 3

Гадючий камень

«Если кто увидит, как змеи спариваются, пусть он бросит на них свой плащ; когда он подымет плащ, то найдет золото вместо змей, которые от стыда превратились в золото».

«Список народных примет и суеверий»[4]

Гудящая голова. Ноги ноют. И спину тоже прихватило.

Ощущение, что я не на светском вечере побывала, а мешки на мельницу таскала. Или с мельницы. И как это может нравиться нормальным людям?

Нет, красиво.

Обстановка. Живые цветы.

Официанты, порхающие меж гостей. Вот кому от души сочувствую. Если б мне так вечерок порхать пришлось, и руки отваливались бы. А они ничего, бодрые.

Ужин был на высоте. И танцы. Оркестр что-то играл, кружились пары. Меня, к счастью, желающих пригласить не было. То ли Бекшеев, стоявший рядом с премрачною рожей, желающих отпугнул, то ли сама я не вдохновляла местечковых кавалеров на подвиги. Главное, не пришлось ни танцевать, ни изобретать вежливый отказ.

И вот мы дома.

– Одинцов сказал, чуть позже заглянет. – Бекшеев тоже с наслаждением вытянулся в кресле и пальцами пошевелил. – Задница он… Будет должен.

– Будет.

И о долге не забудет. Порой мне казалось, что где-то там, в глубинах премудрой одинцовской головы, сокрыта маленькая книжица, в которую он каждый день добавляет новые записи. О том, кому он должен, и о том, кто должен ему. И записей этих так много, что он чудом в них не путается. Или все-таки путается, потому как порой самое простое действо ввергает его в ступор и долгую задумчивость.

Я не удержалась и дернула Бекшеева за прядку волос на макушке.

– Что думаешь?

– О вечере? Отвык я от светской жизни. И для таких танцев старый уже. А еще понял, что стало не хватать слов. Иногда просто хочется в морду дать.

– Это на тебя Тихоня влияет. – Я подвинула табуретку для ног и устроилась в кресле напротив.

Платье наверняка помнется, и Софья будет ворчать, что не умею я ценить роскошные вещи.

Чистая правда. Не умею.

Из-под стола выглянула Девочка, широко зевнула, потом уронила голову на лапы и снова задремала. Хорошо. Стало быть, в доме тихо и спокойно. Что еще для счастья нужно?

– Это на меня возраст влияет. И в целом. А так… Анатолий ничего не решает. Хотя, как по мне, человек он не самый приятный.

– Согласна. Матушка его, впрочем, та еще гадюка. Недаром носит брошку.

– Это камея. Судя по всему, довольно старинная. Возможно, родовой артефакт. И резана на драгоценном камне.

– Змея, вырезанная на драгоценном камне, остается змеей, – возразила я.

И задумалась. Змеи…

У нас они тоже водились, большею частью у реки. Мелкие ужики сновали в высокой траве, и порой я просто сидела и глядела, как скользят они по воде пестрыми ленточками. Иногда срывала травинку и тянулась, норовя прикоснуться.

Гадюки тоже водились, но не у реки – они облюбовали полянку на болоте, где из земли поднимались серые горбы камней. Камни не были священными, просто старыми. А еще они как-то жадно тянули солнечный свет, быстро нагревались и, напитавшись теплом, приманивали гадюк. О том все знали и поляны сторонились, хотя мальчишки порой бегали – на спор или чтобы страх побороть.

И я тоже сходила, уж не знаю почему. Правда, неудачно. Камни были – помню их, невысокие, снизу поросшие мхом и окруженные воротниками мелкой и особо злобной крапивы. А вот гадюки – ни одной.

– Змея, она не всегда плохая, – сказала Бекшееву. А он подбородок подпер и слушал. Внимательно так. – На самом деле змеи – это… змеи.

– Понятнее не стало.

– Змей нельзя обижать. Никаких. Мама сказывала, что над всеми ужами стоит ужиный король. И если обидеть кого из его подданных, он отомстит. Вызовет огненных ужиц, вложит им в рот искорку и велит в дом принести. Тогда-то и случится в том доме пожар[5].

– А у гадюк?

– Про гадючьего короля не слыхала. Хотя, может, у них королева? Или он един над всеми, змеиный король. Но это так… Я о другом. Змеи – духи сильные. И силу их люди могут использовать. Скажем, можно змеиный оберег сделать[6].

– Брошь?

– Не уверена, что у нее оберег, но… брошь. Или серьги. Или височные кольца, их часто делали в виде змей. Пояса вот, пряжка-змея. Незамужним девушкам дарили. Моей сестре отец привез, когда пришел срок жениха искать. И потом пояс надставили бы, он и беременных защищает…

Я поморщилась.

Тот пояс остался в прошлом, но почему-то я вновь остро, почти как тогда, ощутила зависть. Ведь и я уже взрослая, а змеиный пояс – только ей. И это знак, что скоро придут сговариваться, что о том отцу намекали, если решил он показать, что сестра выросла.

Говорить дальше о людях и змеях расхотелось.

– Девочка к нему очень привязана. – Бекшеев точно знал, когда стоит сменить тему.

– Я бы сказала, ненормально привязана.

Я выдохнула. Змеи – это просто… змеи.

Или украшения.

Не в них ведь дело.

– Воздействие?

– Вряд ли. Думаю, Одинцов проверил бы первым делом. Особенно…

…После того, что было. И очередного менталиста рядом с собой он не проворонил бы.

– Скорее уж все несколько сложнее. – Бекшеев подтянул ноги к креслу, и Девочка, выбравшись из убежища, подошла к нему, чтобы устроить голову на коленях. Улыбнулась даже. А Бекшеев почесал ее за ухом. – Красавица…

Странный он. Ненормальный. Это, наверное, последствия инсульта, потому как у Девочки красные глаза, зубы и в целом она выглядит так, что человеку непривычному поплохеть может. Да и я не лучше. А он нас одинаково красавицами обзывает.

– Ладно, дождемся Одинцова…

Ждать пришлось недолго. Он и переодеваться не стал. И по лицу видно – утомился не меньше нашего, хотя ему все эти танцы и игрища должны быть знакомы.

Или нынешнее особо ответственным было?

– Рада видеть живым, – сказала я и велела чаю подавать.

Все же в таком огромном доме и штате слуг есть свои преимущества. Особенно когда получается найти с этими слугами общий язык. Бекшеевские меня не то чтобы любили, скорее уж смирились, как с неизбежным злом, и не пакостили.

– Признаться, были уже сомнения. – Одинцов расстегнул пуговицы сюртука. – Матушка… выразила свое недовольство.

Не сомневаюсь.

– Тем, что меня пригласил?

– И этим тоже…

– Она меня все еще не любит.

– Не в этом дело. Если тебя успокоит, то Ольгу она тоже не любит.

– А ее-то почему? Как по мне, она идеальна. Что твоя матушка желала? Род подходящий, сила…

– Не надо, – Одинцов поднял руки, признавая, что сдается, – теперь я вижу, что дело было не в тебе…

Бекшеев нахмурился, и взгляд стал нехорошим таким…

– Да нет, боюсь, что и во мне тоже. Но это уже неважно. Скажи лучше, где ты выкопал этого Анатолия?

Одинцов тяжко вздохнул. И чашку взял. Вытянулся в кресле.

– В отставку подам. Завтра… чтоб хоть раз наконец выспаться.

– Кто ж тебя отпустит-то. – Бекшеев тоже чашку взял.

Взгляд стал помягче, поспокойней. Нервный он какой-то, однако.

– Это точно… История сложная. Помнишь Пестрякова?

– Смутно, – честно призналась. – Извини, но у тебя в доме столько народу было…

– Он приходится дальним родственником матушке. Мы росли вместе. Потом служили одно время. Пути разошлись. Он был ранен.

Я пыталась вспомнить. Но…

Сначала я была слишком счастлива, чтобы обращать внимание на что-то, кроме этого всеобъемлющего счастья. Потом – занята, пытаясь сохранить его, соответствуя положению. Потом так же несчастна. Пуста.

– Ранение оказалось серьезным, окончательно поправиться он не сумел. Нарушение энергетического баланса. Да и физически ему досталось. Он долго держался. И помощи не просил. До последнего. Сам усадьбу восстанавливал. Финансы… Жена его погибла еще во время войны. Целительницей была…

Случается.

Мы знаем. Целителей берегли. Как могли и как умели. Но не всегда получалось. И поэтому молчим, то ли дань памяти отдавая, то ли наново успокаиваясь, уверяясь, что все-то позади.

– Он позвонил мне, когда стало ясно, что скоро конец. И не беспокоил бы, но девочки… у него остались две девочки.

– Надежда и Нина?

– Именно. Я приехал. Он был в таком состоянии, что просто слов нет. Я очень на него разозлился, но… умирающим не отказывают. И когда он попросил меня позаботиться о девочках, я дал слово.

А слово свое Одинцов привык держать.

За ним всякое было. И там, на войне… там вовсе с чистыми руками остаться сложно. И потом, тут уже. О многом я не то что не знаю, догадываться не хочу. Но слово… слово свое Одинцов держал.

– Мы уже разошлись тогда. Я был в растерянности. Честно говоря…

– Извиняться не стану.

– Я и не жду. Сложно сказать, кому и за что извиняться надо.

Покосилась на Бекшеева. Тот сидел молча, всем видом показывая, что не прислушивается. Хотя на деле как раз прислушивался.

– Как бы то ни было, я забрал девочек в столицу. Но выяснилось, что здоровье у них слабое, здешний климат им категорически не подходит. Тогда я отправил их к морю. Море детям полезно.

Ну да. Главное – правильное выбрать. Не то, которое сизое и темное, дышит холодом, приносит дожди и мокрый снег. И не то, где ветер, разошедшись, поднимает тяжелые валы волн, гонит их к берегу, чтобы разбить о скалы.

Море… Море бывает всяким.

И я по нему даже скучаю. Малость. Но еще не готова вернуться на Дальний.

– Года два они жили в Крыму. Здоровье окрепло, но не настолько, чтобы держать их в столице. Да и у меня дела. Я и дома-то бывал редко. – Он словно оправдывался. – А потом Надежда попросилась домой. Сказала, что в Крыму хорошо, но там все слишком чужое…

– И ты прислушался?

Надо же…

– Не сразу. Мне казалось, что это каприз. Девочке было двенадцать. Решил, что она с кем-то повздорила или еще что. Не подумай, что я сатрап и деспот…

Я хмыкнула. И сатрап, и деспот.

Может, сам по себе. Может, привычка уже, прежде никто не оспаривал его право принимать решения. Тем более решения-то Одинцов принимал здравые, благодаря этим решениям мы выживали. Только в поле – это одно. И он это наверняка понимает, но избавиться от привычки сложно. Как и от страха, что, если решение примет кто-то другой, случится беда.

– Но потом со мной связалась гувернантка и сказала, что Надежда почти все время плачет. Она сильно тоскует по дому. Что того и гляди впадет в депрессию, а это может быть чревато. Я обратился за консультацией к доктору… и к менталисту. Не смотри так! Бывают адекватные менталисты, которые помогают людям…

– Знаю, – прервала поток слов, – это просто…

– Остаточная тревожность, – Одинцов чай допил, – так он сказал. И что знакомая обстановка действительно может помочь.

– И они вернулись.

– Да. У матушки отыскалась дальняя родственница, которая изъявила желание присмотреть… Война многих обрекла на одиночество.

И это понимаю, как и Бекшеев, протянувший руку, точно прикосновение ко мне позволяет ему убедиться, что я существую. А я коснулась его, убеждаясь, что и он настоящий. Не призрак.

Это одиночество внутри не исчезнет просто так. Оно будет сидеть, раз за разом напоминая о себе именно тогда, когда ты расслаблен и не ждешь, когда уже почти поверил, что не один. Оно, пожалуй, и заставляет Сапожника маниакально оберегать свою семью. Оно тянет Тихоню к чужим детям, которые перестали быть чужими, заставляя выслушивать чужие беды, вникать, мирить, искать пути и подходы, подкупать, решать проблемы и отмахиваться от возмущения женщины, что не готова принимать такую помощь. И самого Тихоню.

– Софья Васильевна – хорошая женщина. Не смотри. Действительно хорошая. Она совершенно не похожа на матушку. Очень мягкая и добрая, такая… я бы сказал, трепетная. И девочек она приняла. А они – ее.

– И все вернулись…

– Деревня называется Змеевка. Особняк стоит чуть в стороне. Когда-то Змеевка принадлежала Пестряковым, но это было давно. Хотя там помнят. Особняк я помог восстановить. Хозяйством тоже было кому заняться. Я нанял учителей. Сперва для девочек, потом вовсе открыл классы для местных. Война…

Война.

Давно ее уже нет, а эхо до сих пор стоит.

– Теперь там вовсе школа. И Надежда в ней преподавала, как и Ниночка теперь…

– Что случилось? – подал голос Бекшеев.

– Не знаю. – Одинцов сказал это не сразу. – Я навещал их, когда получалось. Читал отчеты. Приглядывал за управляющим. Матушка созванивалась с Софьей Васильевной. Да и она порой ко мне обращалась, если возникала нужда. Правда, редко. Содержание на девочек выплачивалось, его хватало. В последний раз речь шла о желании Надежды преподавать в школе, а для этого ей нужно было сдать экзамены. Я помог. Нет, нет… просто организовал комиссию. – Одинцов замолчал, наверное, понимая, что одного этого факта достаточно, чтобы экзамен был сдан. – Я удивился тому, что она выросла. Это как… время. Его не ощущаешь. Оно идет-идет, а его все равно не ощущаешь. Пока вдруг однажды не увидишь, что вместо ребенка, которого однажды поручили твоим заботам, на тебя смотрит взрослая девушка… красивая девушка. Тогда я еще подумал, что выпустил этот момент из головы, что надо бы ей жениха отыскать. Только стоило заговорить, и выяснилось, что жених у нее как раз и был.

– Анатолий? – уточнила я очевидное.

А Одинцов ответил:

– Да.

Глава 4

Змеиный след

Змея шкуру меняет, а натуру оставляет.

Народная примета

Одинцов выглядел усталым.

До Бекшеева доходили слухи. Всякие. В том числе и о пошатнувшемся здоровье, о том, что здоровье оное прямо-таки намекает на скорую отставку. Но подобные слухи ходили обо всех.

Да и здоровье… Среди прошедших войну здоровых не осталось.

Вот усталость – это да. И пальцы Одинцова терзают узел галстука, и видится в том желание избавиться от шелковой удавки. Желание борется с приличиями и чувством долга.

– Каблуковы – соседи Пестряковых. Давние весьма, я даже будто бы знаком с ними. Но знакомство случайное и, говоря по правде, в памяти моей не задержалось. Сам факт, пожалуй, и только. Дом еще их помню…

– Кто заговорил о них вообще? – спросил Бекшеев.

– Заговорил? Знаешь… пожалуй, был обед. Надежда сдала экзамен. До того только о нем и думала, волновалась. Она уже вела уроки в школе, но так, время от времени, в качестве благотворительности. Библиотеку организовала. Надежде же хотелось большего. Матушка, конечно, не слишком одобрила подобное. Ей это казалось странным.

– Неприемлемым?

– И это тоже. Матушка – человек старого воспитания. В ее глазах женщина должна думать о семье. Да, именно матушка и заговорила, что библиотека и школа – это хорошо, но нужна семья. Что Надежде стоит задержаться в столице, возможно остаться на сезон. Матушка вывела бы ее в свет, организовала бы приглашения…

– А Надежда?

– Смутилась. Сказала, что ей это не нужно. Они заспорили… с моей матушкой редко кто осмеливается спорить. А я еще подумал, что это хорошо. Это значит, что она выросла, что тоска, боль и все прочее, ее терзавшее, отступили. И сказал, что с женихами успеется. А Надежда ответила, что у нее уже есть жених. И это, пожалуй, поразило матушку.

– Чем?

– Самим фактом. Не поймите превратно. Матушка полагает женитьбу весьма ответственным… мероприятием. Шагом.

Зима фыркнула и проворчала:

– Поэтому ей ни я, ни твоя Ольга не нравятся? Недостаточно ответственно шагал.

– И это тоже. – Одинцов оставил галстук в покое. – Тогда разговор едва не превратился в ссору. Надежда вспылила, матушка…

– Умеет доводить людей.

– Именно. Мне пришлось остудить обеих. – Бекшеев даже посочувствовал. Самую малость. – Я пригласил Надежду для приватной беседы. Не то чтобы я планировал как-то разрушить ее счастье. Напротив, мне хотелось донести, что ничего разрушать я не намерен, как не намерен препятствовать ее жизненным планам. И хочу лишь убедиться, что человек, с которым она собирается связать жизнь, достойный.

– А она?

– Сперва возмутилась. Она почему-то везде и во всем видела попытку ограничить ее свободу. Заявила, что не нуждается в деньгах, что Анатолий богат… В общем, с юными девушками разговаривать оказалось весьма непросто. – Одинцов положил руки на подлокотники. – Но затем Надежда успокоилась, и мы поговорили. И в Змеевку отправились вместе.

– Ты, она и твоя матушка?

– Я, она и моя жена, – поправил Одинцов. – Я счел, что присутствие матушки будет излишним. А она решила, что это хороший повод обидеться на мою черствость и холодность, и отбыла на воды.

Бекшеев тихо порадовался, что его матушка не имеет обыкновения лезть в чужую личную жизнь. Может, потому, что собственная ее довольно увлекательна. Настолько, что того и гляди придется думать о свадебном подарке, как выразился старший брат. А потом посмотрел на Бекшеева и сказал, что с этого стоило бы все начинать и что это Бекшеев подал матушке дурной пример. И смотрел превыразительно.

А Зима, при которой это говорилось, сделала вид, что ничего-то не понимает. И сказала, что в жизни, наоборот, родители подают пример детям.

На том все и закончилось.

– Анатолий мне не слишком понравился. Честно.

– Мне тоже, – признал Бекшеев.

– Причем не могу понять, что не так. Он безукоризненно вежлив. Любезен. Пусть не слишком обрадовался моему появлению, но сделал все возможное, чтобы произвести впечатление. Только…

– Гнилью от него тянет. – Зима подняла кружку и поставила ее на пальцы. – Такой, внутренней…

– Скорее уж меня насторожили некоторые его фразы. Такие, знаете ли, вскользь брошенные. Но к словам цепляться как-то не слишком красиво. Тем паче намерения у Анатолия были самые серьезные.

– Они действительно богаты?

– Весьма. Когда-то были примерно одного достатка с Пестряковыми, но во время войны Каблуковы умножили состояние. – Он снова поморщился, однако уточнил: – Занимались военными поставками. – А это дело довольно выгодное. Особенно если себя не забывать. – Сейчас у них несколько заводов, прядильная фабрика и земли, конечно. Анатолий – единственный сын. Он же и наследник. Отец его умер почти сразу после войны, и дела приняла матушка. Женщина весьма строгих нравов. – Бекшеев выразился бы иначе, но пока лишь кивнул. – Она и предложила подписать договор о намерениях, что само по себе говорило о серьезности этих намерений. Однако сошлись, что в современных реалиях достаточно будет помолвки. Да и сама Надежда не желала скорой свадьбы. Нет, она любила Анатолия, но… ей хотелось работать в школе. Учить детей. Она отлично рисовала, и как-то Ольга обмолвилась, что этот талант стоило бы развить, что можно пригласить наставника по живописи для Надежды. А там, глядишь, и отправить во Францию, Италию… там хорошие школы живописи. Если Надежда захочет.

– А Анатолий?

– Солгу, сказав, что это его обрадовало. Напротив, он желал скорейшей свадьбы. Я проявил твердость. Возможно, с моей стороны не слишком порядочно, но… – Одинцов сделал выдох, – я надеялся, что помолвка не закончится свадьбой. Он мне не нравился. Категорически.

– И ты решил соблазнить девочку новыми перспективами?

– Не такими и новыми, но да. Подумалось, что Надежда ничего помимо Змеевки и не видела. Что, возможно, она влюбилась в Анатолия, поскольку на фоне местных он гляделся этаким принцем. И что, выглянув за пределы своего мирка, Надежда поймет, насколько неприятен этот человек. И лучше бы, чтобы она поняла это до того, как свяжет с ним жизнь. Все же проще не доводить до свадьбы, чем потом возиться с разводом.

– Одинцов, – Зима закинула ногу за ногу, – ты коварная сволочь.

– Какой уж есть. – Он потер щеку. – Ольге удалось найти общий язык с девочкой. Они переписывались, звонили… я провел в поместье телефон. Знаю, что Надежда присылала Ольге картины. И преподавателя ей нашли. Женщину, не думай обо мне плохо.

– Я не думаю. Я знаю. Ольга настояла?

– Да нет… я решил, что художники – ненадежный вариант.

Зима расхохоталась.

А Бекшеев подумал, что и сам действовал бы примерно так же.

– Одинцов, ты чудовище.

– А ты?

– И я. Я уже говорила, мы все тут чудовища.

– Просто… взрослая жизнь, она такая. – Одинцов развел руками. – Все шло более-менее по плану, насколько я знал. Ольга упоминала, что Анатолию многое не нравилось. То, что Надежда преподает в школе. То, что учится живописи. То, что хочет отправиться в Италию… Даже не так: желание окрепло, и Надежда стала строить планы. Мы отправили некоторые ее работы и получили ответ, что способности у нее имеются. Ее готовы были принять в художественную школу. На год как минимум. Тогда Анатолий заявил, что, если Надежда уедет, он разорвет помолвку.

– А она?

– Она сказала, что ей нужно подумать. Все же она его любила. Страшно расставаться с тем, кого ты любил… даже когда любви уже не осталось. Извините.

– Дальше, – сухо произнес Бекшеев.

– Она взяла на раздумье три дня. Просила не мешать ей. Мы с Ольгой не звонили. Не торопили. И я бы принял ее выбор. В конце концов, это ее жизнь. Да и развод сейчас не такая и проблема.

– Одинцов… – с упреком произнесла Зима, на что тот пожал плечами.

– Он с ней не справился бы. Не тот характер. И рано или поздно она захотела бы свободы. Она чем-то тебя напоминала… Так вот, на третий день позвонила Софья Васильевна и сказала, что Надежда умерла.

Слово было произнесено. И упало гранитной глыбой.

– Как? – после недолгой паузы уточнила Зима.

– Ее нашли в лесу. У реки. Она часто туда ходила. Брала с собой этюдник и рисовала. Она рисовала, когда нужно было подумать. Ольга говорит, что это хороший способ уложить все в голове. Не знаю, я рисовать не умею.

Бекшеев его понимал. И дело даже не в умении или неумении.

Просто у женщин в голове все как-то иначе работает.

– Ее хватились ближе к вечеру, начали искать. И нашли. Уже мертвую. – Одинцов потер пальцем нос. – По официальной версии ее укусила гадюка. Ранняя осень, но погода стояла теплая, и змеи были активны. Там, у реки, обычно ужи. Она или перепутала, или просто не увидела в траве.

– Уверены?

– Уже нет. Тогда… я лично ездил. Это как…

Пощечина.

Хуже. Это признание его, Одинцова, неспособности сдержать слово.

– Я отвез тело в Петербург. Нашел хороших специалистов… лучших из доступных. Даже с некромантом беседовал, но тот сказал, что времени прошло многовато, а смерть была тихой, и четкого следа не осталось. И да, все подтвердили, что виновата змея. Змей там много. Село поэтому и прозвали Змеевка. Одно время их отлавливали, яд сцеживали и жир плавили. Но это еще до войны…

– Гадюки, конечно, могут ужалить, но… – Зима сменила позу. – У нас в деревне случалось, что кого-то кусала. Иногда это даже не чувствуется, особенно если на покосе. Просто нога начинает пухнуть, место болит. И ранки видны. Под коленом. – Она коснулась ноги. – Но у гадюки не такой яд, чтоб человек сразу умер. Да и не сразу. Потом лихорадит вроде. И слабость[7]. Болеют еще долго.

– Мне сказали, что у Надежды было слабое сердце. Результат того, что им пришлось голодать, мерзнуть. И в целом ее здоровье было далеко от идеального. А еще она была беременна.

– Анатолий?

– Нет. Он сильно возмутился, когда услышал. Высказался тогда… нехорошо. О моральном облике Надежды. Назвал ее недостойной женщиной.

– Это да, – согласился Бекшеев, – называть он горазд. Ты пытался найти отца ребенка?

– Зачем?

– Возможно…

– Он устроил этот несчастный случай? Нет, тогда у меня и мыслей не было, что речь идет не о несчастном случае.

– А теперь? – спросила Зима.

– Теперь не уверен. В том и проблема, что я ни в чем не уверен. – Одинцов встал и потянулся. – Проклятье… Галстук этот… бесит.

– Сними, – посоветовал Бекшеев и свой показал. – Как удавка на шее.

– Точно. Спасибо. Тогда… Мысль, может, и мелькнула, но уж больно она показалась вычурной. Сам видишь, обычно убивают куда проще. Нож. Удавка. В крайнем случае яда плеснут или утопят, пытаясь выдать за несчастный случай. А тут – гадюка.

– Сложно. – Бекшеев пытался вспомнить, что он знает о гадюках, но не выходило. – Только вполне возможно.

– Потому и расследовали тщательно. Но из дома Надежда сама ушла. И днем ее видели.

– Кто?

– Пастушок местный. Мальчишка. Он Надежду знал, позировал ей пару раз. И в тот подошел. Она за позирование платила пару копеек, но для него и то деньги. Молока ей принес. Молоко она взяла и говорила ласково. И никого-то, кроме нее, он не видел.

– А змей?

– И змей не видел. Еще сказал, было жарко очень. И что Надежда на жару жаловалась, а он присоветовал в теньке отдохнуть. Плакал. Думал, будто он виноват.

– Ясно. Дальше.

– А ничего дальше. Я занялся похоронами. Предложил Ниночке уехать. Даже настаивал. Она согласилась и полгода провела на море. Там отличные санатории есть. А потом запросилась домой. Сказала, что скучает…

– Погоди, – перебила Зима. – В этом доме она голодала. Потом там умерла ее мать. Следом – отец. И в завершение всего – сестра? И она скучает? Честно говоря… – Зима ненадолго замолчала. – Меня домой не тянет. Совершенно. И не потому, что мне там было плохо. Но я знаю, что увижу. И не хочу. Если я вернусь, то признаю, что они все мертвы давно и окончательно. А так… так где-то в душе можно врать себе, что просто я уехала. Понимаешь?

– Нет. – Одинцов был честен. – Но мне это стремление тоже показалось странным. Теперь я полагаю, что дело было не в доме.

– В Анатолии? – догадался Бекшеев.

Он, конечно, не великий спец по загадочным душам юных девиц, но этот взгляд сложно с чем-то спутать. Первая любовь? И не появилась ли она еще тогда, года три тому, когда была жива сестра? Самой Ниночке было… сколько?

Пятнадцать? Шестнадцать?

Самый возраст влюбляться, а больше не в кого. И потом уже, когда любовь обжилась, пустила корни в сердце, ее оттуда непросто выдрать.

– Она вернулась. Софья за ней приглядывала. После смерти Надежды она слегка… перебарщивала, не разрешая девочке выходить куда-то без сопровождения. Я не мешал. Мне казалось, что со временем все успокоится. Софья писала, что Анатолий навещал их, как и его матушка. Такие добрососедские отношения. Наверное, я не слишком умен, если не разглядел большего.

– Ты на комплимент напрашиваешься? – уточнила Зима. – Да даже если бы ты что-то там разглядел, вряд ли это остановило бы… В общем, она влюбилась. Наново. Или впервые. Неважно. Влюбилась и пожелала выйти замуж за этого Анатолия. А ты считаешь, что он в женихи не годится.

– Не совсем. – Одинцов скрестил руки на груди. – Я считаю, что кто-то там убивает женщин.

Глава 5

Полоз

«Полоз – суть гад малый, живущий во глубинах гор Уральских. Иные старики говорят, что рождаются полозы в самых старых жилах малахитовых, оттого и шкурка их узорчата. И кланяются полозам, и порой привечают их молоком, дабы испросить благословения и защиты…»

«Книга о змеях»

Смотрела я на Одинцова, смотрела, ища в душе хоть что-то от того былого, сводящего с ума чувства. И не находила.

Нет, он не стал чужим человеком. И никогда не станет. Слишком многое нас связывало раньше, когда смерть в затылок дышит и горячее ее дыхание подстегивает, заставляет спешить, чтобы снова сделать вдох и выдох, чтобы понимать, что живой.

И потом тоже. И хорошего, и плохого. Горького до оскомины, страшного, но одинаково общего.

Этого не перечеркнуть, не забыть, как бы княгине того ни хотелось. И Одинцов понимает. И я. И Бекшеев, хотя видно, что Одинцов его все равно раздражает.

Иррационально.

Но Бекшеев на то и Бекшеев, чтобы иррациональность эту использовать.

– Надежда не одна?

– Нет. – Одинцов раскрыл кейс, с которым явился, и вытащил тонкую папочку. – Здесь немного… То, что удалось вытащить. – И протянул Бекшееву. – Где-то около года тому Софья Васильевна позвонила и, смущаясь, сказала, что Ниночка, кажется, влюблена. Что ситуация складывается не самая обычная, поскольку Софья – человек старого воспитания и для нее подобная связь, как бы это… кажется неправильною. – Бекшеев папочку открывать не спешил, слушал. – Тогда я нашел время наведаться. И Ольгу попросил, она в юных девицах всяко больше моего понимает. Надеялся, что сумеет найти общий язык. Но Ниночка держалась весьма отстраненно. И да, призналась, что любит Анатолия. И что он тоже… как это… раскрыл перед ней свое сердце. И что сделал предложение. И что Ниночка его приняла. Они готовы были пожениться…

– Тайно? – уточнила я.

– Тайно. Ниночка очень волновалась. Даже кричала на меня, хотя до того я готов был поклясться, что в отличие от сестры она весьма робка.

Ага. Не тогда, когда дело касается великого личного счастья.

Я попыталась вспомнить себя той, прошлой… Не выходило. Интересно, если бы не случилось того, что случилось, я бы тоже кричала на отца? Сестру?

Требовала бы отдать жениха мне? Вопреки всем правилам, законам и здравому смыслу? Хотя какой у меня, тогдашней, здравый смысл…

Не знаю.

– Идея, как понимаю, не ее? – Папку Бекшеев держал на коленях. – Чтобы молодая девушка добровольно отказалась от свадьбы? Белое платье. Украшения. Гости. Причина должна быть веской.

– Она решила, что я хочу разлучить ее с любимым. – Одинцов поморщился. – И да, я не отказался бы… Мне он не нравится. Готов признать, что не нашел ничего дурного за этим человеком, но он все одно мне не нравится. Ладно. Не в этом суть…

– Что им помешало? – Я протянула руку, и Бекшеев молча передал папку.

– Траур. И, как понимаю, Софья Васильевна. Все же ее Ниночка уважала. У Анатолия была сестра. Ангелина. Когда-то она сбежала из дома, но была вынуждена вернуться. С детьми. Ее приняли, но… мне кажется, до конца не простили. Во всяком случае при первой встрече с Анатолием и его матушкой об Ангелине никто не упомянул.

Серая папка.

Желтые рыхлые листы.

– О ее существовании я узнал, лишь когда проверял семейство. История в общем обычная. Неравный брак… ее муж был из мещан, хотя и военный и наград имел прилично. И ранений, как понимаю. От них в итоге и умер. Случается. Это не привлекло мое внимание.

Строки, строки. Не протоколы в привычном их виде. Скорее похоже на краткую справку.

Имя. Фамилия.

Сословие и гражданское состояние. Возраст. Причина смерти.

– Дай догадаюсь, она умерла? – Я перелистывала бумаги.

Имен всего семь. Надежда – пятая, Ангелина – седьмая. Между ними некая мещанка Пелагея Ивановна Самусева, двадцати четырех лет отроду.

– Именно.

– От укуса гадюки, – утверждающе произнес Бекшеев.

– Точно.

– И ты решил…

– Я решил поднять данные. Ты сам меня учил, помнишь? За предыдущие пять лет в окрестностях Змеевки отмечено семь случаев смерти от укуса гадюки. Тогда как за десять лет до того – всего один, и тогда погиб старик. А тут, смотри, все – молодые женщины.

Я быстро пролистала страницы.

И вправду. Надежда самая юная – ей двадцать. Самая старая – Ангелина, которой тридцать четыре.

– А еще что-то…

– Кстати, Ангелина и Пелагея погибли с разницей в несколько месяцев. И мне это тоже не нравится.

Он пришел сюда с этими листочками и надеется, что Бекшеев что-то скажет? Хотя… что-то да скажет. Что надо ехать и разбираться на месте.

– Мне нужно больше информации. – Бекшеев тоже просмотрел бумажки. – Протоколы?

– Толковых – два. Дело Надежды, – появилась новая папка, которую Одинцов протянул, – и смерть Ксении Величкиной четыре года тому. За год до Надежды. Величкину нашли в лесу. На теле обнаружили следы побоев. Сперва решили, что от них девушка и умерла. Ее мужа задержали. Соседи показывали, что он пил и во хмелю часто становился буен. Что бил ее не единожды…

Вторая папка. Уже для меня.

Листы со справками передала Бекшееву.

– Ангелина?

– А здесь вовсе расследование не проводилось.

– Почему?

– Как понимаю, по настоянию семьи. Даже вскрытия не делали.

А это уже прямое нарушение, потому что умерла молодая женщина, явных причин для смерти не имеющая. И вскрытие должно было проводиться. Вне зависимости от того, что по этому поводу думает семья.

– Каблуковы замяли дело.

К серой обложке прикреплен снимок. Ниже – фамилия с именем и две даты: рождения и смерти. Ксения Величкина, значит. Девушка не сказать что красива. Округлое лицо, глаза тоже круглые, а брови – ровными черточками. Светлые волосы закручены и прихвачены на макушке бантом. Фото явно делалось в мастерской и потому кажется несколько искусственным. Посадка эта в полразворота, натужная улыбка.

– Побои, значит… – протянула, разглядывая снимок, сама не зная, что хочу в нем найти.

– Да, – подтвердил Одинцов. – Но при более тщательном осмотре тела обнаружили следы укуса. Да и вскрытие показало, что побои ни при чем. – Он выдохнул и добавил: – А еще Величкина б