Евгений Скоблов

Первая Рыжая

Повесть (Издание второе, дополненное)

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Художник Ирина Мошкина

© Евгений Скоблов, 2018

В своей новой книге известный прозаик Евгений Скоблов продолжает откровенный разговор о любви к женщине, начатый им в повести «Декабрьская Серенада». Известно, что если в литературе частный случай описать правдиво, детально и исчерпывающе, то, как правило обнаруживается, что это частное на самом деле — всеобщее, и это дает читателю радость узнавания. Автор старается приподнять завесу тайны, загадки, каковой зачастую являются многогранные взаимоотношения между Мужчиной и Женщиной.

Хелью РЕБАНЕ

18+

ISBN 978-5-4493-8724-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Первая Рыжая
2. УРОКИ ТАТЬЯНЫ АЛЕКСАНДРОВНЫ
3. ТАНЦЫ НА ЦОКОЛЬНОМ ЭТАЖЕ
4. ПОД ДУШЕМ В ГОСПИТАЛЕ
5. ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ НА ПЛЯЖЕ
6. ГЛОТОК СВОБОДЫ В НАЧАЛЕ ЯНВАРЯ
7. ДЕНЕЖНОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ
8. ПЕРВАЯ РЫЖАЯ
9. Рецензии, отзывы
10. Эти загадочные мужчины
11. Цвет любви

«Чек пришёл через неделю. Не понимаю, как им удалось так быстро. Должно быть, поверили, что во всех моих рассказах –правда. Там правды только на ¾. Фантазия, перемешанная с правдой, равняется Искусству. В общем, они заплатили…»

Чарльз Буковски

(«Из блокнота в винных пятнах»)

УРОКИ ТАТЬЯНЫ АЛЕКСАНДРОВНЫ

Однажды я повстречал женщину.

Теперь я не сомневаюсь в том, что случайностей не бывает, и уж тем более, случайных встреч с женщинами. Каждая встреча предопределена, где-то и кем-то тщательно спланирована, оформлена в какие-то рамки. Но во времена, о которых пойдёт речь в этой главе, мне казалось, что всё происходит само собой. В двадцать лет, знаете ли, когда вы студент выпускного курса института, и когда перед вами ещё только начинает просматриваться широкий проспект будущих побед и свершений, не очень-то и задумываешься о случайностях, закономерностях, причинах, следствиях и прочей ерунде…

Одного моего приятеля по учебной группе, Андрея Богатова пригласили на свадьбу. Подруга его девушки выходила замуж, и он тоже оказался в числе приглашённых. Повеселиться на свадьбе, попить-покушать и сплясать, при том, что ты отнюдь не главное действующее лицо, а просто гость, это почти что счастье для бедного студента. Свадьбы не каждый день случаются, и если пригласили, то нужно использовать момент, как говорят «по полной программе». Тем не менее, была загвоздка, которая заключалась в том, что Андрей не очень-то и хотел принимать участие в этом мероприятии самостоятельно (свою подружку он в расчёт не принимал). Ведь он никого не знал из многочисленных приглашённых друзей и родственников невесты, а также её родителей, и его тоже никто не знал тем более. Андрей, хотя и значился старостой нашей группы и производил впечатление человека солидного, основательного, пожалуй даже слишком, для двадцати одного года, был во многих, если вообще, не во всех вопросах, крайне стеснительным и нерешительным. Так что в этом весёлом, но неоднозначном деле ему позарез нужен был товарищ, с которым было бы ловчее и привольнее чувствовать себя в ресторане.

Он долго думал, кого из ребят можно было бы взять с собой, и в конце концов остановил свой выбор на мне. Андрей пояснил свой выбор тем, что во-первых, я его понимаю лучше других товарищей по учёбе, во-вторых знаю много шуток и забавных анекдотов, в-третьих, потому что ему так хочется. А раз так, то он рассчитывает на меня, и я не вправе его подвести. Ну и… на свадьбе будут присутствовать несколько молодых и незамужних подружек невесты, для которых наличие молодых людей имеет весьма немаловажное значение в плане перспективы дальнейшего, возможно, более близкого знакомства.

Вообще-то уговаривать меня было не нужно, я с радостью согласился. Несколько последних месяцев в институте для нас всех выдались достаточно напряжёнными: постоянные контрольные занятия, семинары, подготовка курсовых и дипломных работ, решение всяких, связанных с предстоящим выпуском дел. А тут свадьба! При этом, от меня требуется лишь присутствие, хорошее настроение и контроль в употреблении спиртного. И конечно, постараться не ввязаться в какую-нибудь историю. Вечерний, а тем более ночной Львов начала восьмидесятых таил массу неприятных сюрпризов и требовал собранности и внимания.

Всё началось хорошо. Мы с Андреем сразу стали центром внимания (помимо, собственно, жениха и невесты), особенно со стороны молодого поколения участников этого счастливого события. Сразу выяснилось, что все знают друг друга лишь заочно, как часто и бывает на свадьбах с большим количеством гостей. Один из залов ресторана, названия которого я так и не запомнил, как не запомнил и места, где он находится, был заполнен под завязку.

Мне показалось, что мы выбрали «правильную» линию поведения, а именно: скромность, умеренность, лёгкие, своевременные шутки и контроль над своим поведением. Всё это, наверное, со стороны смотрелось вполне респектабельно, и нам с лёгкостью удалось завоевать симпатии, теперь уже большинства женской половины веселья. Ещё пара хороших тостов от меня и Богатова, и нас уже почти любили.

Что до нас, то Андрей всё же был со своей девушкой, а вот мне представилась полная свобода выбора, и я заметил, что несколько пар женских глаз внимательно и с интересом посматривают в мою сторону. Честно говоря, я не особенно стремился обязательно с кем-нибудь познакомиться, всё же, в торгово-экономическом институте, в общежитие которого я периодически заглядывал «на огонёк», у меня уже была одна симпатия. Но я не мог не обратить внимания на то, что в данный момент около меня постоянно крутится довольно привлекательная, я бы даже сказал, эффектная молодая особа. Невысокого роста, темноволосая с короткой стрижкой, в очках, которые очень даже ей подходили, в ярко-красном платье, она напоминала главную героиню (или героя?) американского суперфильма «Тутси», которому ещё только предстояло выйти на экраны Советского Союза. Татьяна была раскована и приятна в общении, это мне удалось выяснить, когда мы вместе вышли покурить. Мы познакомились легко, а через минут пятнадцать после знакомства, уже болтали и смеялись как «очень старые друзья».

А может ли быть как-нибудь по-другому, если тебе двадцать с небольшим лет, когда последствия твоих действий и поступков не продумываются и не просчитываются, а важен лишь настоящий момент? Особенно, когда рядом красивая женщина? Татьяна мне сразу понравилась… А вот я ей? Вполне возможно… Наверное я всё-таки уловил в её жестах, мимике, интонациях низкого хрипловатого голоса готовность к продолжению знакомства. И не «как-нибудь в следующий раз», а немедленно, сегодня и сейчас. Поэтому, совершенно не удивился, когда на следующем «перекуре» Татьяна тихонько сказала (мы были не одни):

— А может быть, мы сбежим отсюда? Здесь слишком много людей, слишком шумно и много света.

Вообще-то, я понял, о чём идёт речь, но всё же, спросил:

— А это будет удобно? И куда мы сбежим?

— Мы сбежим ко мне домой, где нам будет удобно, — с нажимом ответила Татьяна и добавила, — а если кому-нибудь здесь это неудобно, то пусть умоются. Они на меня итак будут злиться, и Маринка, и её подружки.

— А почему?

— А потому, что я всегда увожу с их вечеринок лучших мужчин, — тут Татьяна рассмеялась, да так заразительно, что я непроизвольно присоединился, и мы долго не могли остановиться.

Мне очень захотелось попасть домой к Татьяне, я чувствовал, что там должно произойти нечто необыкновенное. Татьяна вела себя уверенно, и как мне показалось, была полностью убеждена в том, что всё должно быть и будет так, как хочется ей. Возражения не принимались, хотя я как мог, давал понять, что возражений не будет, поскольку их просто не может быть.

В какой-то момент я вспомнил о Ленке — моей девушке из торгово-экономического института. Иногда мы встречались, но дальше поцелуйчиков в коридоре общаги, дело не продвигалось. Наверное, я был влюблён, но может быть и не очень. Поскольку не чувствовал, что между нами установилось доверие, а по каким причинам, пока не догадывался. Но ещё у меня была девушка Ирина в Хмельницком, с которой мы встречались, когда я приезжал на каникулы домой. С ней мы были в более близких отношениях, собственно, она ожидала, когда же я, наконец, сделаю предложение. В крайнем случае, она была готова и сама сделать мне такое предложение. Но, как человек разумный, планировала эту инициативу уже после того, как я окончу институт, и будет точно известно, куда меня отправят по распределению. А ещё у меня была, уже почти состоявшаяся любовь в Николаеве, которую звали Сталиной и с которой также, во время каникул (и зимних и летних) я регулярно встречался. И наши короткие встречи были наполнены любовью и страстью, а в периоды разлуки мы писали друг другу нежные письма. И в общем и в деталях, всё это было хорошо, приятно, и все были довольны. Поскольку, на мой взгляд, я очень хорошо относился ко всем своим возлюбленным, ценил их внимание, любовь, и старался столько же давать в ответ.

Но этим вечером я целовал Татьяну на заднем сидении такси, которое мчало нас по ночным львовским улицам к ней домой.

Из ресторана мы ушли тихо, ни с кем не попрощавшись, и я себя чувствовал несколько неловко, потому как считал, что хотя бы друга своего, Андрюху, должен был предупредить.

— Запомни, дружок, — сказала Татьяна, когда мы поднимались по лестнице на второй этаж частного дома, — ты никому, никогда, ничего не должен. А если скажут, что должен, то пошли их в жопу.

Я был взволнован крутизной своей новой знакомой. Просторная комната на втором этаже принадлежала ей, а первый этаж занимали родители, и, как потом я узнал, её маленький сын. Мне ещё многое предстояло узнать, но это было впереди, а я события не торопил.

Едва дверь за нами захлопнулась, Татьяна резко привлекла меня к себе, и это показалось мне забавным, поскольку на вид маленькая и хрупкая женщина оказалось такой ловкой и сильной, и поцеловала в губы.

— А теперь раздевайся, — распорядилась она, — я за вином.

И выскользнула из комнаты. Я осмотрелся. Комната была обставлена скромно, но как говорят, со вкусом, лёгким изяществом, и даже, некоторым шармом. Всё необходимое было на своих местах: книги на полке, маленький импортный телевизор, музыкальный центр, несколько мягких стульев (так и вертелось на языке «из дворца»), широкая тахта, пара напольных ваз, пара репродукций на стенах… «Пан» Врубеля и ещё что-то, мне незнакомое…

— Нет, вы посмотрите на него, — воскликнула Татьяна, когда вернулась уже в лёгком халатике и с бутылкой вина, — он ещё не готов! А ну-ка, живо, снимай брюки!

Честно говоря, мне понравились её повелительный тон и лидерство, которое обозначилось сразу. Она сбросила халатик, полностью обнажившись, и стала медленно поворачиваться (со словами «смотри-смотри, тебе полезно»), потом поставила ногу на сиденье стула.

— Ну, и как я тебе? — и, не дожидаясь ответа, лишь мельком взглянув на меня, хмыкнула, — я так и знала!

Я открыл вино и разлил по хрустальным фужерам, которые, как специально, оказались на мельхиоровом подносе, на столе.

— А это… — я замялся, — мы не помешаем твоим родным?

— Ты что, студент? Они уже давно спят, два часа ночи! Ладно, хватит болтать, иди сюда!

Наша первая близость продолжалась, как мне показалось, бесконечно… или немного больше. Татьяна была неуёмна и сверх энергична, а вот откуда у меня взялось столько сил, я не знал. В перерывах мы пили вино и курили. Татьяна вскользь рассказывала о себе, интересовалась «чему там учат, в вашем институте культуры». А я никак не мог определить её возраст (о наличии сына я ещё не знал), и конечно, уточнять не собирался. А по большому счёту, меня это не очень-то интересовало, как и то, где и кем работает моя новая знакомая, и всякое другое. А вот Татьяна, похоже, изучала меня более внимательно, хотя я и на это не обращал внимания, уж слишком всё было романтично и приятно. Откуда родом, кто родители, какие планы, но всё это было как-то мимоходом, поскольку основное наше занятие, ни она, ни я прекращать пока что не собирались. Но в очередной перерыв Татьяна сказала:

— Всё. На сегодня хватит. Я устала, а завтра, точнее, сегодня — на работу. Значит так, жду тебя здесь же, послезавтра, часиков в десять, а лучше в одиннадцать вечера. Занятия любовью должны быть удовольствием, а не хождением по мукам.

— Татьяна… ты была великолепна. И я…

— А как же, — она перебила меня, — я вообще самая лучшая. А впереди, если будешь хорошим мальчиком, тебя ждут сюрпризы. Всё, иди!

И я ушёл. Уже было утро и мне следовало тихонько пробраться в общежитие, мимо дежурной, и чтобы не разбудить соседей по комнате. Времена, когда мы делились рассказами о своих амурных похождениях и победах на любовных фронтах давно миновали.

Итак, я снова был влюблён. Честно говоря, меня несколько «ошарашила» моя новая возлюбленная. Я уже догадался, что Татьяна, как говорят, «воробей стреляный» в «делах любовных», но что было гораздо важнее, она привыкла быть ведущей в паре. Разумеется, мне было ясно, что она не просто старше, а гораздо старше меня, но вот на сколько именно, я определить не мог. Выглядела Татьяна прекрасно, а у меня было ещё совсем немного опыта в близком общении с женщинами, чтобы распознавать такие вещи сразу. Впрочем, и в последующем, я тоже никогда не мог определить возраст понравившейся мне женщины, поскольку, это, наверное, совсем не имеет значения, если кто-то тебе пришёлся по душе… Но самым главным было то, что мы друг другу понравились с «первого раза». Очень кстати пришлось и то обстоятельство, что её дом был совсем недалеко от нашего общежития.

На следующий день друг Богатов поинтересовался, понравилась ли мне свадьба, и куда я пропал. Ведь самое интересное только начиналось, а именно питие шампанского и танцы на свежем воздухе в парке, близ фонтана под звуки магнитолы. «Ты бы видел, как тёлки танцевали, я бы их всех!» Я ответил, что познакомился с очень интересной женщиной, Татьяной, и для меня самое интересное было у неё дома. «Мы тоже пили шампанское и танцевали до упаду». Круглые глаза Андрея стали идеально круглыми, и он потребовал, чтобы я поведал подробности. На что я сказал, что ничего необычного не было, а о «подробностях» я могу рассказать только с личного разрешения моей новой знакомой. И поскольку разрешения не было, то и рассказывать нечего. Богатов понимающе похихикал и отцепился. В конце концов, у него была своя «почти невеста»… Или ему уже с ней не очень интересно?

В условленное время я снова был у Татьяны. Она сидела в халате за столом и делала какие-то записи в тетрадь.

— Привет, — буркнула она, не отрываясь, — ужасно рада тебя видеть, Алекс. Налей себе выпить.

На столе стоял хрустальный графин, но вместо фужеров на знакомом подносе я обнаружил два приземистых квадратных стаканчика и блюдо с виноградом. Я присел на краешек тахты. Снова стал изучать обстановку в комнате, и отметил то, что не заметил в первый раз. На маленьком столике стоял телефон, а над входной дверью висел фотопортрет какого-то бородатого мужчины, очень мне знакомого, но я не мог вспомнить кто это.

— Это Хемингуэй, — Татьяна, оторвавшись от бумаг, перехватила мой взгляд, и конечно, уловила, что я пытаюсь вспомнить, но не могу. — Телефон запараллелен с комнатой родителей, но трубку снимаю всегда я. Только я. Понял? Потом запишешь номер.

Она встала, подошла ко мне, повалила на тахту и впилась поцелуем сначала в губы, а потом в шею. Это было больно, но в общем, приятно и волнующе.

— Вот, теперь засос точно будет! — удовлетворённо хмыкнула Татьяна, — подожди, я тебе ещё спину поцарапаю! Любовник должен быть с отметинами любви, иначе он — не любовник, а слюнтяй.

Я почувствовал, как кровь ударила мне в голову, и сердце заколотилось в бешеном ритме.

— А ну-ка, дружок, раздевайся. Будем проводить медосмотр! — распорядилась она, и сама сбросила халатик. На ней был один лишь бюстгальтер. — У меня не очень красивая грудь, так что обойдёшься без неё.

Татьяна встала, подошла к столу и наполнила стаканчики из графина. Один протянула мне.

— Пей! Только всё и сразу. Это настоящая ракия, мне её привезли друзья из Болгарии. Пробовал когда-нибудь?

Мы чокнулись, и я выпил залпом жгучий, отдающий фруктами напиток. Татьяна поцеловала меня в губы, а потом положила в рот виноградину.

— О! Да мы уже готовы! Быстрый же ты однако, молодец! И это файно!

Она снова поднялась с тахты, отошла на два шага, взяла со стола очки, надела их и стала меня разглядывать, точно медосмотр!

— Хорошо, молодой человек, оч-чень хорошо! — удовлетворённо резюмировала леди-босс. — Вы нам подходите. Чистенький, как младенец. А теперь посмотрим, как Вы выглядите функционально.

Мы снова погрузились друга в друга, да с такой страстью, словно и не было первой нашей встречи. Сначала всё шло хорошо, как мне казалось. Татьяна тихонько постанывала и покусывала меня за мочку уха, но вдруг, перед самым ответственным моментом оттолкнула меня и громко расхохоталась!

Я был совершенно сбит с толку и попросту ошеломлён. От неожиданности, чуть было не свалился на пол.

— Н-н-не понял… — пробормотал я.

— Эх ты, горе-любовник! Да ты совершенно ничего не умеешь, оказывается! Абсолютный Ноль, вот ты кто! — со злой усмешкой проговорила моя начальница, поправив очки. — Разве можно так вести себя с женщиной?! Тем более с женщиной, которая тебя уже почти что любит?

— А что? Что не так? — я действительно не мог понять, в чём дело, что я сделал «не так».

— Ты как робот-автомат, который забивает гвозди! Долбишь как отбойный молоток, и никаких чувств. А где ласковые слова горячим шёпотом на ушко, я тебя спрашиваю?!

Мне стало как-то не по себе, но Татьяна, вдруг, снова рассмеялась, и я понял, что рассердилась она «понарошку».

— Ну ничего, мальчик мой, — продолжила она, как ни в чём не бывало, — я тебя всему обучу. Ты ведь хорошо учишься, там, в своём институте? Вот, будешь слушаться старших, всё у тебя получится. Налей-ка выпить. Перекур.

Мы ещё немного выпили, и Татьяна включила маленький импортный кассетник, который стоял у изголовья тахты, и я его не заметил ни в первый раз, ни сегодня. Лёгкая медленная инструментальная музыка, небольшой хмель расслабили меня и полностью сняли напряжение. Татьяна развернула меня на живот и стала массировать спину. Это было очень приятно, весьма эротично, и я чувствовал себя великолепно. Потом мы снова занялись своим делом, и под руководством опытного наставника, я, по её словам достиг неплохих результатов. За это, сказала она, полагается специальный приз. «Специальный приз» настолько вскружил мне голову, что я взлетел, чуть ли не под самый потолок, два раза подряд.

— Что, балдеешь, падлочка? — усмехнулась Татьяна, — то-то, знай наших!

Потом откинулась на спину, и сделала гимнастическую позу «берёзка»

— Ну-ка, Алекс, оцени мои ножки? Какими ты их находишь? А? Ты совсем мною не восхищаешься, грубиян!

— И ножки твои, и ты сама просто класс, — просто ответил я, — мне очень хорошо с тобой…

— … любимая, — договорила за меня Татьяна. — Или не любимая? Отвечайте, гражданин Серебряков!

— Ну конечно, любимая, — пролепетал я, — только…

— Что, «только»? В чём вообще дело?! — Татьяна поднялась в полный рост на тахте и грозно смотрела на меня сверху.

— Ну это… мы ведь ещё так мало знаем друг друга, — смущённо оправдывался я.

— Да как это мало?! Я, например, о тебе знаю всё и даже больше… и даже точный размер твоего инструмента. А ты что ещё хочешь обо мне узнать? Так давай, спрашивай, не стесняйся. У меня нет секретов от тех, кого люблю, а кого не люблю, пусть идут в задницу!

Я молчал, как-то не был готов к такому разговору. Конечно, Татьяна была сильной и решительной женщиной, это я уже понял. Но пока что задавать всякие вопросы считал не очень приличным. А вот теперь выходило, что Татьяна сама заинтересована в ответах на мои вопросы.

— Ну ладно, Александр Евгеньевич. Учтём твой младенческий возраст и построим нашу работу по-другому. Спрашивать буду я. С пристрастием!

Татьяна закурила.

— Ита-ак. Сколько бы ты дал мне лет?

Я замялся, поскольку этот вопрос, всё же не давал мне покоя, хоть и не был основным.

— Ну… двадцать восемь.

— Противный! Мне все дают двадцать пять! — она снова плюхнулась на тахту, задрала ноги и прислонила их к ковру на стене. — А ну, целуй ноги! Раб!

Я послушно поцеловал по очереди каждую ножку, сначала в коленки, потом всё выше и выше.

— Вот, это совсем неплохо, — довольно промурлыкала Татьяна. — Вообще-то мне тридцать два.

— Угу-м, — неопределённо промычал я, это сообщение на меня почему-то не произвело впечатления.

— Ну вот, снова тебя нужно всему учить, недоросль. Ты должен был изумиться, или, хотя бы притвориться, что изумлён! А потом схватить в объятья свою крошку, и кричать «не верю, моя девочка! Ни за что не верю! Тебе всего лишь двадцать три!» А потом встать на колени и попросить прощения.

Татьяна забавлялась, ей было весело со мной, и я это чувствовал. Затем я заключил «свою крошку» в объятья и мы снова занялись любовью. Когда, наконец, расслабились, Татьяна повернула меня на спину, снова встала на тахте и слегка надавила мне на грудь своей маленькой, изящной ступнёй.

— Отныне я — твоя госпожа, и ты подчиняешься моей воле! Клянись!

— Ну, клянусь…

— Без всяких там «ну»! Повелеваю! Явиться завтра в опочивальню Госпожи не ранее одиннадцати и не позднее одиннадцати-десяти вечера, а то будешь очень строго наказан. Минимум, ремнём. А теперь иди, и подумай над своим поведением.

Я собирался уже встать и одеться, но Татьяна привлекла меня к себе.

— Побудь ещё немного, любимый. Мне так одиноко. Ночью, в холодной постели… Правда ты её согрел немного, но этого очень мало…

Она легонько, лишь прикосновениями, целовала мне грудь, плечи, спину. Потом, вдруг, сказала:

— Теперь я понимаю Аллу. Одну мою подругу. Ей сорок два, но она любит только мальчиков, не старше двадцати двух. О… это — особая любовь… И ты мне подарил это ощущение. Не было ещё у меня такой радости… ты в моей власти, и это что-то необыкновенное… люблю тебя, мой малыш…

Наши встречи продолжались, стали регулярными, и как мне казалось, приносили нам обоюдное удовольствие. Но я имел право появиться «в покоях Госпожи» только по её распоряжению. Правда, мне разрешалось звонить в те вечера, когда встреча не планировалась, и я звонил с телефона-автомата. Поэтому, всегда старался насобирать побольше «двушек». В те времена на одну монету можно было разговаривать сколько угодно. Но дело было в том, что в общежитии был всего один телефон-автомат, около которого всегда выстраивалась очередь «влюблённых джигитов», то бишь, в основном студентов, дозванивающихся до своих возлюбленных. Другой ближайший телефон располагался через два квартала, и часто на двери будки болталась бумажка с надписью «не работает».

Встречи у Татьяны были всегда разными, точнее, каждый раз «моя новая любовь» представала в какой-нибудь новой ипостаси. Порой она была сверхнежна и предупредительна. Кормила меня из ложечки домашним клубничным вареньем, а потом, свернувшись калачиком, прижималась ко мне, тихо и грустно философствовала о смысле жизни и падении общественных нравов. А иногда она была очень зла, решительна, и даже груба со мной, но при этом всякий раз давала понять, что всё это «не всерьёз», это игра такая, значит.

В целом же, Татьяна была очень умной, начитанной, с хорошо развитым воображением и чувством юмора, женщиной. Кроме того, она считала себя ответственной за «повышение моего интеллектуального уровня».

— Ты знаешь, — как-то сказала она, — пока они окончательно не сделали из тебя болвана — строителя коммунизма, нужно взять тебя под строгий контроль. Нет, ты конечно, изучай своих классиков марксизма, а то вылетишь нафиг из института. Вы там, наверное, ещё и зачёты сдаёте? А пока, на-ка, вот это. Сам прочти, но больше никому не давай, зачитают…

Она сняла с полки томик Артура Хейли.

— Я его обожаю! Сделай кофе, — Татьяна мечтательно закатила глаза.

Артур Хейли в то время был весьма популярен в советской интеллектуальной читательской среде, особенно те романы, которые и были в книге: «Аэропорт» и «Колёса».

Я книгу взял, и с интересом прочитал, но мне, честно говоря, эти произведения показались скучноватыми. Ещё в старших классах средней школы я слышал о них, но впервые познакомился лишь теперь, когда Татьяна сначала высказала своё восхищение, потом заставила прочитать, а затем и поделиться своими впечатлениями.

Я сказал, что и тот и другой роман мне очень понравились. Америка и американцы, свобода и крутизна всего происходящего, как это интересно написано, и всё такое. Тем не менее, Татьяна устроила мне «допрос с пристрастием», и мне пришлось сдавать ей экзамен по знанию американской художественной литературы. Татьяна была удовлетворена, когда помимо обсуждения работ Хэйли, я вкратце рассказал о прочитанных ранее произведениях Марка Твена, Роберта Шекли, Джека Лондона и О’Генри.

В следующий раз Татьяна дала мне номер журнала «Иностранная литература», в котором был опубликован в сокращении роман Германа Гессе «Степной волк». Правда, в журнале, почему-то публикация значилась, как киносценарий, а в авторах проходил Питер Устинов, известный в СССР как киноактёр и режиссёр. «Степной волк» мне понравился гораздо больше, и я прочитал его два раза. Таня была очень довольна, и мы долго обсуждали роман. А о том, что это работа Гессе, я узнал гораздо позже, но тогда, несмотря на то, что произведение было для меня слишком сложным, слишком необычным из всего того, что я читал раньше, оно произвело на меня огромное впечатление.

А однажды, Татьяна протянула мне тоненькую книжицу в мягкой обложке и очень серьёзно, очень задумчиво заглянула в глаза. Она сказала, что это очень дорогая для неё книга, которую я, как любимый её человек, должен обязательно прочитать. Всё отбросить и прочитать. Очень возможно, продолжала Татьяна, эта книга прояснит суть некоторых вещей, о которых я ранее не задумывался.

Я не запомнил автора, из памяти стёрлось и название этой маленькой книжки. Но содержание, я действительно, запомнил навсегда. Речь в повести шла о молодом человеке — инвалиде, которому была уготована незавидная судьба, в которой не существовало перспектив добиться чего-то существенного, в то время, как его друзей и подруг ожидало светлое и счастливое будущее. Но этот человек не пожелал повиноваться воле обстоятельств, собрал всю волю, всю жизненную силу в кулак, и поставил себе задачу добиться того, чтобы быть не просто «как все», не просто достичь успеха, но и создать полноценную семью, стать лучшим в области приложения своих сил, насколько это было возможным. Это была книга о тяжёлом труде человека, у которого не было шансов, в борьбе, а по сути, войне самого с собой за прорыв из глубин уныния и печали к свету. Запомнился эпизод, когда его пригласили на свадьбу друзей, причём невестой была девушка, в которую он был безнадёжно влюблён. К этому времени, он уже успел добиться кое-каких успехов, а по интеллектуальному уровню, намного обогнать всех своих друзей. Но на него продолжали смотреть как на просто инвалида и вечно бывшего-будущего неудачника. Но когда он произнёс тост, а по сути, речь во здравие молодых, за столом вдруг воцарилась глухая тишина. Он нашёл такие слова, и произнёс их так, что его мысль не просто дошла до сердца каждого гостя… Она поразила всех присутствующих.

Сюжет сам по себе был достаточно трагичен, но окончание хорошее. Герой не только побеждает, не только добивается успеха, но и находит свою Главную Любовь жизни, точнее, любовь находит нашего героя.

Очень сильная книга. И теперь мне иногда кажется, что может быть, наша встреча с Татьяной, наши отношения, любовь и всё остальное — всё это случилось только ради того, чтобы в один прекрасный момент она мне дала эту книгу, и я её прочитал. Эта вещь не просто произвела на меня впечатление, она что-то изменила во мне, в моём восприятии окружающего мира. В моём отношении к людям вообще. Наверное, случилось так, что книга попалась мне в руки в тот самый момент, когда и должна была появиться в моей жизни, чтобы немного изменить её течение. И так уж вышло, что человеком, который вольно или невольно принял непосредственное участие в этом «ключевом» событии, стала Татьяна.

После прочтения книги, я пришёл к выводу о том, что в сущности, ещё очень мало знаю о жизни вообще, и почти ничего не смыслю о настоящих трудностях, которые может испытывать человек. И уж, конечно, очень далёк от такого понятия как «вера». Вера в себя, вера в людей, в Бога. Помимо всего прочего, книга открыла мне глаза на то, что кроме мира молодых, здоровых и беззаботных студентов, есть мир скорби и печали. Мир брошенных стариков и инвалидов, где ежедневная и ежечасная борьба — нормальное состояние, где чувства сострадания и готовности прийти на помощь, ценятся гораздо выше денег, автомобилей и алкогольного веселья. В ней не было ни слова о героических подвигах во имя победы социализма во всём мире, о жертвах ради выполнения задач партии и правительства. Зато там было много о добре и зле, предательстве и верности, любви и обыкновенной человечности.

На этот раз, Татьяна не стала устраивать очередной «экзамен», но когда я возвращал книгу, она снова очень внимательно посмотрела мне в глаза. Похоже, что-то уловила, может быть то, что я стал немного другим…

Однажды я пришёл (по предварительной договорённости) около полуночи и застал её «хорошо выпившей», чего раньше не случалось. Татьяна сообщила, что была в ресторане с подругами, на что имеет полное и безусловное право. И «кто я такой, чтобы ей указывать». Я, правда, ещё не успел и слова сказать, но Татьяна смерила меня взглядом из-за покосившихся очков, как милиционер уличного шалопая, и вдруг прогремела:

— Да кто ты вообще такой! Пришёл тут…

— Таня, любимая… Можно я пойду, я вижу тебе сегодня нужно…

— Молча-ать, сопляк! Тебе вообще давали слово? П-пришёл тут и р-распоряжается… А ну, иди сюда, живо! Проси прощения! На коленях!

Я покорно опустился на одно колено, взял её ладошку в руки. Она была холодной, и я принялся своим дыханием, а затем и поцелуями согревать её.

— Танечка! Я торжественно прошу прощения у своей Госпожи, и обязуюсь так больше никогда не делать.

Татьяна взъерошила мне волосы и прижала голову к груди. Всхлипнула:

— Я никому тебя не отдам… А пусть только попробуют! А почему ты ещё до сих пор одет? Такой сладкий, и такой одетый… Я хочу тебя съесть, шалунишка…

Немного позже, когда мы курили и слушали на «маленьком японце» оркестр Джеймса Ласта, Татьяна, немного протрезвевшая, делилась воспоминаниями о юбилее, который сегодня вечером отмечали в ресторане. Старые подруги, старые друзья, всем немного за сорок. Все здесь, во Львове, «неплохо сидят», что означало: все друзья и подруги Татьяны устроены на прибыльных, непыльных и тёпленьких местечках, полностью обеспечены и ни в чём не нуждаются. Пили коньяк (самый дорогой), ели деликатесы, включая осетрину и чёрную икру. Всего было навалом, и деньги никто не считал, хоть юбиляр и настаивал, что платит только он. Но в компании было правило — все застолья оплачивать сообща. Правило установилось издавна, и никто его не собирался менять. А потом…

— А потом я увидела за соседним столиком очень одинокого и очень грустного еврея. Он был совершенно один, и наблюдал за нашим весельем огромными печальными глазами. Ты знаешь, Алексис, мне захотелось подойти к нему, взять за руку и увести за собой…

Татьяна замолчала. Очевидно, ожидала моей реакции, но я молча курил и ждал продолжения этого увлекательного рассказа.

— Э… дружок, ты не уснул ли случайно? Твою девушку хотят украсть евреи, а тебе всё равно! Так вот, сегодня я тебе спать не дам, пока не протрезвею окончательно!

Она встала, подошла к столу, включила электрочайник. Приготовила растворимый кофе.

— Я очень люблю евреев, — Татьяна отхлебнула кофе, затянулась сигаретой, — ты случайно не еврей?

— Случайно, не очень, — пошутил я. На ум пришла строчка из песни Высоцкого: «…если кто и был в родне, так и тот татарин», но озвучить я её не успел.

— Ладно врать! Очень — не очень. Если бы ты был евреем, то был бы «обрезанным». А ты не «обрезанный», значит, не еврей. Паршивый гой, вот ты кто! Короче, в Израиль тебя бы не пустили. Такие там не нужны. Слушай, давай выпьем по капелечке, моя головка ещё бо-бо!

Мы выпили по стаканчику вина. Сегодня на мельхиоровом подносе стояла бутылка португальской мадеры.

— А причём тут Израиль? — спросил я, когда прожевал конфету.

— А притом, мой малыш, что я хочу уехать отсюда. Навсегда!

Теперь я был основательно сбит с толку. Я не мог понять, а точнее, уловить нить разговора (что неудивительно, Татьяна ещё недостаточно протрезвела), и не знал, как реагировать на это откровение. Но всё же, спросил:

— А здесь что, плохо?

— Здесь не плохо. Здесь отвратительно. Поэтому все умные люди уехали в семьдесят втором и семьдесят девятом. Понимаешь, Алекс, я хочу нормальной жизни, меня, видишь ли, задолбали ваши советские порядки. Мы здесь не живём, а выживаем. А я хочу, чтобы мой сын вырос свободным человеком. Ясно тебе, простая душа?

Сын… Это было для меня ещё одним открытием. Но в данный момент мысли мои были заняты другим. Я был комсомольцем, как и все студенты института, а на нашем, выпускном курсе, некоторые уже успели вступить в коммунистическую партию Советского Союза, поэтому, я вдруг почувствовал себя очень неловко. И вообще, весь этот разговор действовал на меня угнетающе. Конечно, можно было сказать, что мне уже пора, но мне показалось, что это может очень обидеть Татьяну, ведь она со мной откровенна, и получилось бы, что я просто испугался и убежал.

— Можно мне ещё выпить немножечко вина? — мне просто хотелось перевести разговор на другую тему.

— И мне тоже. Поправка требует добавки, как говорят у нас в бюро. Алекс! Вы на меня сегодня действуете успокаивающе, за это Вам полагается сладкое… но немного позже.

Мы выпили, закусили шоколадом. Татьяну снова потянуло на ту же тему.

— Вообще-то мне Израиль и даром не нужен. Просто через Израиль легче уехать в Европу, а лучше, в Штаты. У меня подруга живёт в Бостоне. В семьдесят шестом вышла замуж за Изю Бомштейна. Они и познакомились в нашей компании. У Изи в Нью-Йорке были родственники, сделали вызов. Три года, как уехали, теперь живут как люди. Изя поначалу работал в гараже, теперь таксист, зарабатывает неплохо, у Алёны свой косметический салон…

Для меня всё это было настолько ново и настолько чуждо, что я слушал, открыв рот.

— Вот ты, — Татьяна ткнула в меня пальцем, — закончишь свой институт, отправят тебя в Мухосранск, и что тебя там ждёт? Чему, вообще, вас учат? Политработе, не иначе, а чему могут ещё научить в совковом институте? Будешь поднимать колхозную культуру, в свете партийных решений… Ты же, наверное, ещё и комсомолец? А «Малую землю» читал?

Я замолчал, не представляя пока, что могу ответить Татьяне, поскольку был окончательно сбит с толку. Израиль, Европа, Америка… и ещё американский таксист Изя Бомштейн… Ё-моё…

Да, я учился в одном из лучших советских высших учебных заведений. Из нас готовили специалистов, которые после выпуска должны были нести культуру и просвещение в массы, чем я и собирался заняться, как к тому призывали партия и комсомол. И, разумеется, не просто читал, а изучал «Малую землю». Несмотря ни на что, литературные произведения Леонида Ильича Брежнева, всё ещё были для меня вещами, которые я никак не мог, да и не хотел выбрасывать из головы. Более того, три с половиной года назад, на вступительном экзамене по русскому языку и литературе я писал сочинение по «Малой земле» и получил оценку «хорошо».

Тогда среди студенчества, и не только, ходили слухи, что эту книжку написал Генеральный секретарь не сам, а вот всю премию забрал себе. Хотя, казалось бы, мог и поделиться с теми, кто помог ему сочинить книгу. А вот я, например, не мог взять в толк, как такой солидный человек, политический деятель и главный начальник нашего передового отряда — коммунистической партии, мог вот так запросто присвоить себе чужой труд. Это что же получалось? Что, может быть, он не сам воевал там, на Малой земле? Но факт оставался фактом: на Малой земле Леонид Ильич не только воевал, но и проявлял мужество, героизм и отвагу, чем снискал уважение подчинённых и авторитет среди товарищей. И очень возможно, выражаясь словами героя одного сверхпопулярного фильма, «свой офицерский паёк под койкой не доедал». А раз так, то и книгу написал он сам! Или, почти сам.

Скорее всего, надиктовывал воспоминания, а секретарша печатала на машинке. Мне представилось, как Леонид Ильич неторопливо прохаживается по кремлёвскому кабинету в синем шерстяном спортивном костюме с надписью «СССР» на груди, и диктует свои воспоминания, покуривая сигаретку «Новость», и, возможно, попивая чаёк, как на фронте — «со спиртиком». Хотя, может быть, это происходит на загородной правительственной даче Генсека: «…после слова „поехали“, поставьте точку, пожалуйста…. или, может быть лучше восклицательный знак?»…

— Ну, что приумолк, комсомолец? — донёсся до меня, словно издалека голос моей строгой, но всё ёщё не вполне трезвой наставницы. Я встряхнул головой и сказал, как можно спокойнее:

— Тань, да что тебя так завело? Ну да, у нас все комсомольцы, и даже есть несколько коммунистов. И предмет есть — партийно-политическая работа. Но у меня специализация — культурно-просветительная работа.

— Марксисты-ленинисты, значит… Онанисты! — Татьяна снова опьянела и стала злиться. Глаза сузились в щелки, — что, значит и ты людей дурить будешь?

Вот тут я вскипел, наверное, впервые со дня нашего знакомства. Но как-то так тихонечко вскипел, примерно, как вода в стакане с кипятильником.

— Ну почему сразу «дурить людей»? У нас же социализм. Развитой! Мы много чего достигли, и продол…

Татьяна закрыла мне рот ладонью.

— Ты смотрел фильм «Кавказская пленница»? Там есть замечательная фраза: «В моём доме не выражаться». Совсем вам мозги загадили всякой ерундой. Открой глаза, юноша! Уже давно никто не верит, ни в социализм, ни, тем более, в коммунизм. А знаешь почему? Потому что ваш Ленин был лжецом! Он обманул народ и натворил таких дел, что мы до сих пор живём как нищие. Зато ваши партийные начальники жируют. Жрут в три горла! А ты дружок давай, проводи свою политработу, может быть, поумнеешь, годам к сорока!

Я решительно поднялся с тахты, и начал одеваться. Татьяна молча наблюдала за мной. Потом ледяным тоном проговорила:

— Если ты сейчас уйдёшь, то больше никогда сюда не вернёшься.

Я замер. Потом посмотрел на часы, было без четверти три. Конечно, мне уходить не хотелось, но я впервые ощутил всю тяжесть давления, которое может оказать эта, хрупкая на вид, маленькая женщина.

— Ну всё, хватит дурачиться, — уже немного мягче и спокойнее сказала Татьяна, — у меня сегодня выходной, и я не собираюсь его портить. Да и ты мог бы денёк пропустить в своей бурсе. Раздевайся и иди сюда. Немного отдохнём, потом ты сходишь и скажешь там, что тебя сегодня не будет. Соври что-нибудь, мол, надо навестить больную тётю. Устроим культурно-просветительный «семейный» выход.

Я быстро разделся, и лёг рядом с Татьяной.

Утром, пока Татьяна досматривала сладкие сны (я надеялся, что сладкие), я сбегал в общагу. Народ уже успел принять, так называемые «водные процедуры», и готовился к завтраку. Я разыскал Богатова и попросил его прикрыть меня на занятиях, если будут спрашивать. Второй парой у нас должен был быть семинар по «Научному коммунизму», и я к нему готовился. Но теперь обстоятельства изменились.

— Ну и как там, твоя подружка, — Андрей сально усмехнулся и хитро подмигнул, только что слюни не потекли.

— Нормально. О тебе не спрашивала, приветов не передавала. Так прикроешь? Скажи, что записался в офтальмологический кабинет, или, что ликвидирую последствия наводнения-землятрясения. В общем, соври что-нибудь.

Я не зря обращался к Андрею, он ведь всё же был старостой нашей учебной группы и, также как и куратор, отвечал за явку и наличие студентов на занятиях.

— Пять рублей, — просто сказал он, и широко зевнул, — и можешь гулять хоть до послезавтра.

— Да ты что, братан! Это же грабёж средь бела дня! — практичность моего друга поставила меня в тупик, — до «степухи» ещё две недели, даже сигареты не на что купить!

Андрей Богатов был невозмутим, впрочем, как и всегда, просто я этой невозмутимости раньше у него как-то не замечал. Мы же ведь считались друзьями.

— Так, я о чём же ж и говорю, — улыбнулся он в ответ, — мне сегодня идти к Иришке вечером, даже цветы не на что взять, да и конфеты тоже нужны. Но учти, я вхожу в твоё положение, мы же ведь, друзья. Поэтому так: с тебя два пятьдесят сейчас, и гуляй, Вася. Остальные потом отдашь.

— Ну ты и муфлон! — бросил я ответ, впрочем, безо всякой злобы.

Потом вытащил из-за обложки своего студенческого билета заначку — сложенный вчетверо «трояк».

Андрей взял деньги с видом бармена львовской «Вежи», которому дают на чай. И сказал:

— Слушай, брат, сдачи совсем нет, — и усмехнулся, — ладно, все расчеты потом.

Я махнул рукой и бросился в умывальник. Нужно было побриться, и в общем, привести себя в порядок.

На автобусной остановке, неподалёку от своего дома по улице Стрыйской, стояла Татьяна и держала за руку нарядно одетого мальчика, лет пяти-шести. Сама она была одета в роскошное, видимо заграничное, тёмно-зелёное пальто, лаковые сапожки жёлтого цвета на высокой платформе, на голове кожаная ковбойская шляпа. Всё это смотрелось совсем не по-советски, и очень стильно.

— Татьяна, Вы прекрасны сегодня с утра, — это был мой неловкий комплимент, и я протянул руку мальчику для приветствия.

— Поздоровайся с дядей Алексом, Игорёша, — улыбнулась Татьяна, и показалась мне ещё более привлекательной… Я ведь считал, что уже любил её, — это мой… нет, наш друг. Надеюсь, Вы подружитесь.

Мальчишка посмотрел на меня, как мне показалось, не очень доброжелательно, но руку в ответ, всё же протянул.

А я вынул из кармана маленький швейцарский перочинный ножик с множеством лезвий (единственная ценная вещь, которая у меня была на тот момент, и я его специально прихватил с собой), и протянул мальчику.

— Это тебе. Только будь осторожен, он очень острый.

Игорёк присвистнул от восхищения («Ух ты!»), и тут же, умоляюще посмотрел на Татьяну.

— Вот ещё! А если порежешься?! Александр, Вы в своём уме? Вы что себе позволяете?

Но по выражению её лица и тону я понял, что попал, как говорят, в самую «десятку», потому что она была удивлена, и ещё больше смущена этим маленьким таинством знакомства двух мужчин, что происходило у неё на глазах.

Я улыбнулся.

— Каждый, уважающий себя мальчик, должен иметь свой ножик. Первый, может быть, в жизни, — я попытался быть как можно более убедительным, — а Игорь уже большой мальчик, уже почти что мужчина. Вы позволите, Татьяна.. м-м-м

— … Александровна, — подсказала Татьяна. — Ну что с вами поделать… Мужики есть мужики!

Подъехал автобус, и я, взяв за руку Игоря, сделал к нему движение, но Татьяна придержала меня за рукав.

— Я не пользуюсь общественным транспортом, — сказала она, — и тебе не советую. Сейчас придёт машина.

Буквально тут же около нас притормозила «Лада», цвета «кофе с молоком», и водитель помахал нам рукой.

— Привет, Гурген, — улыбнулась Татьяна. Она уселась рядом с водителем и чмокнула его в щёку. Мы с Игорем заняли задние сидения.

— Кинь нас в центр. Как Наташа?

— Наташа — очень хорошо, — ответил Гурген с сильным кавказским акцентом, — сегодня улетела в Ленинград к родителям, ауф… Вот, слюшай, никак нэ хотят сюда перебираться! Сколько я говорил! Вот все вы, русские одинаковые, вах!

Татьяна рассмеялась, вынула из пачки сигарету, закурила.

— Гургенчик, лапа! Мы одинаковы лишь в том, что очень сильно вас любим, настоящих мужчин! Куда же мы без вас?! А в новую квартиру уже переехали?

— Рэмонт, слюшай, Тэт! Я уже сколько бабок в неё вложил, слюшай! Ай, нэ спришивай! Аравай-вай-пэрвомай!

Гурген высадил нас в центре, недалеко от памятника Адаму Мицкевичу, и пообещал передать привет Наташе, когда она будет сегодня вечером звонить.

Субботний октябрьский день выдался тёплым и солнечным. Затяжное львовское «бабье лето» было в самом разгаре, и, несмотря на прохладу, чувствовалось, что осень, как следует, ещё не началась. Мы немного побродили по центру, пока не обнаружили кинотеатр, сеанс в котором начинался через десять минут. На афише значилось, что фильм называется «Мио, мой Мио», советско-шведского производства, и конечно, больше всех фильм захотелось посмотреть Игорю.

После просмотра, когда мы оказались на улице, Татьяна усмехнулась:

— Пожалуй, это фильм для вас с дядей Сашей, в самый раз.

Фильм мне понравился, и я был несколько разочарован оценкой Татьяны, поскольку считал, что фильм далеко не только для детей.

Мы зашли в маленькое уютное кафе, где нам подали горячие чебуреки и сухое вино. Мягко и очень завораживающе звучали тихие саксофонные импровизации, посетители вполголоса переговаривались между собой. Всё было мило и пристойно, а главное, на нас никто не обращал внимания, что было очень даже комильфо.

Чтобы о чём-то поговорить, я со смешком, и в лицах рассказал Татьяне, каким образом мне удалось «сачкануть» с сегодняшних занятий. Татьяна сначала сдержанно посмеялась, потом нахмурилась.

— Ну и порядки у вас, в вашем заведении культуры, — заключила она, — а ты говоришь, социализм, да ещё и развитой… жлобы проклятые!!!

Потом раскрыла сумочку и достала купюру в двадцать пять рублей.

— На, отдай ему, пусть подавится, скотина. Игорёк, лапочка, не слушай маму. Мама очень недовольна! Мама сегодня очень сердится, моё сердечко! А будешь мороженое? Фруктовое, с кленовым сиропом?

В это время, Игорь очень внимательно изучал ножик, и возможности, которые открывались с его обладанием. Он как раз пробовал главным большим лезвием что-то выцарапать на крышке стола.

Татьяна выхватила ножик из рук Игоря, и строго посмотрела на меня.

— Вот! Это то, о чём я предупреждала! Всё, не хныкать, дома получишь. Вместе с соответствующими инструкциями!

Я не знал, что делать с «четвертаком», который до сих пор сжимал в руке. Для меня, как студента, это были большие деньги — больше половины месячной стипендии!

— Спрячь деньги, Алекс! Рассчитаешься с этим мерзавцем, и выбрось его из своей жизни. И я больше не хочу ничего о нём слышать. Понял?!

Я попытался объяснить, что уже рассчитался, что всё это, в общем-то наша, студенческая шутка, но Татьяна и слушать не хотела.

— Пусть подавится, подонок! — рявкнула она мне в лицо. Потом залпом махнула фужер сухого вина, и со словами, «не слушай мамочку, мой маленький», погладила по голове Игоря.

Подали мороженое, и мы насладились прекрасным фруктовым вкусом, с кленовым сиропом, а потом ещё выпили с Татьяной по бокалу сухого вина. Мне было хорошо, и хотелось, чтобы этот день никогда не заканчивался. Или, хотя бы, не очень скоро.

Потом мы ещё немного погуляли по центру. Выкурили по сигарете в скверике, неподалёку от памятника Мицкевичу. Справедливости ради, должен сказать, что Игорь оказался очень воспитанным мальчиком. Он, насколько мог, деликатно не мешал нашему общению, и открывал рот лишь тогда, когда Татьяна его спрашивала о чём-то.

Разговор как-то незаметно перешёл в плоскость моих ответов на вопросы Татьяны. В этот раз её интересовало: кем был мой папа, где и когда служил, кто и где из родственников ещё имеется, кроме собственно, мамы, и собиралась ли замуж мама после смерти папы. Её, казалось, интересовало, буквально всё, что касалось меня и моей семьи и не только. Я же, обо всём (о чём знал) рассказывал, в том числе и о девушках, с которыми встречался в разное время, или даже, был влюблён.

— А о том, чтобы жениться, не думал? — неожиданно поставила прямо вопрос Татьяна.

Я сказал, что не думал, поскольку, считаю, что рано, мол, ещё мне об этом думать. И ещё так считает моя мама.

— Об этом думать никогда не рано, и никому не поздно, — Татьяна снова процитировала «Кавказскую пленницу». И добавила. — Воображаю, что бы сказала твоя мама, если бы ты задумал жениться на мне.

Сначала я замялся, а потом промямлил что-то неопределённое, потому что, конечно, не знал, каким образом должен реагировать на мысль, которую озвучила Татьяна. Мне тогда было просто невдомёк, что таким образом моя любимая прощупывала почву для дальнейшего развития наших отношений. Осознание пришло ко мне лишь через несколько лет, когда я вспоминал об этом дне и об этом разговоре. Когда я был уже в другом месте, другом времени и практически в другой реальности.

Немного погодя, мы сели в такси, и поехали домой. По пути меня высадили около нашего общежития. Когда я выходил из машины, Татьяна шепнула:

— Сегодня, в двенадцать. Попрошу без опозданий.

Я хотел её поцеловать, но не решился. Из глубины машины на меня очень внимательно, и несколько отчуждённо (хоть мы уже были почти лучшими друзьями), смотрел маленький Игорь.

Я не могу сказать, любил ли я Татьяну в действительности, или же мне просто казалось, что влюблён. В «физическом» смысле всё было не просто хорошо, а замечательно. Она однажды сказала, что обучит меня тонкостям интимной близости, и это у неё здорово получилось. Когда мы бывали близки, я не сомневался в том, что люблю Татьяну. В другое время, не очень. Мысль о том, что и в дальнейшем она будет отдавать мне указания, и не только в постели, меня тревожила. Собственно, инициатива в наших отношениях с самого начала принадлежала ей. Это, конечно, освобождало меня от всякой ответственности и создавало некую иллюзию плотной защитной оболочки… От чего? Наверное, от попадания в определённые и не очень приятные ситуации, в которых может оказаться любой молодой мужчина, у которого ещё шумит ветер в голове и, особенно, в карманах. К этому можно добавить, что я не опасался того, что Татьяна, может, например, забеременеть, поскольку в наличии уже имелся Игорь, а Татьяна представлялась мне хоть и раскованной, но очень даже практичной женщиной. Она вовсе не собиралась «залетать» от студента, с которым не всё вполне понятно. К тому же, меня не тревожили и другие возможные неожиданности, которые могут таить в себе отношения между мужчиной и женщиной, встречающихся, лишь для взаимного удовольствия. И, конечно, я во многом ошибался, хотя бы в силу своего возраста. Татьяна, всё же, кое-что планировала, и эти планы, конечно, касались меня, но делала это незаметно и так, что я ни о чем не смог бы догадаться. Я к тому, что очень возможно в это же время в её жизни, кроме меня, существовали мужчины, гораздо определённее и круче меня в смысле «умения жить».

Однажды, когда мы отдыхали после очередного бурного, и весьма своеобразного сеанса наших любовных развлечений, Таня, как бы вскользь поинтересовалась, куда я могу попасть по распределению после окончания института. Дело было в том, что на собеседовании, мне предложили поехать в Кострому, в один из Домов Культуры. Там требовался специалист с базовым образованием, и я почти уже дал согласие. Кострома, это было не так уж и плохо, если учитывать, что меня могли «разослать» по всему Советскому Союзу, в любой райцентр, или мелкий городишко, типа Советска, в необъятных просторах Калининградской области.

И я сказал Тане, что в общем, скорее всего мне «светит» Кострома.

— А ты очень хочешь туда ехать? — Татьяна приподнялась на локоть и пристально посмотрела мне в глаза.

— Не знаю. Ну в общем, наверное, неплохо, всё же, областной центр. Некоторые ребята едут…

— Меня не интересуют «некоторые ребята». Все ребята меня не интересуют, кроме одного, который сейчас рядом. А знаешь, у меня в обкоме партии есть один знакомый. Он большой начальник. Очень даже большой. Я могла бы с ним поговорить, и тебя бы оставили во Львове. И место работы у тебя будет то, что нужно!

Мне захотелось уточнить: кому нужно? Ведь наверное, Татьяна имела в виду место, к которому стремятся люди, умеющие жить, и ради этого «вертеться». Но проблема заключалась в том, что я был из другого теста. Я тогда считал, и был уверен в том, что должен, просто обязан трудиться и приносить пользу обществу, нести культуру в массы там, куда меня определит партия и правительство нашей Родины.

Я молчал, и Татьяна тоже ничего не говорила. Пауза затянулась, и стала неловкой. Наконец, Татьяна спросила. Спросила жёстко, холодно и требовательно:

— Ты хочешь остаться во Львове, со мной? Или не хочешь?

— Таня…. Любовь моя… я не могу сейчас сказать. Мы ведь ещё так мало знаем друг друга. Я пока не очень разобрался. А ещё у нас будет зимняя практика, а потом…

— Пошёл вон.

Сначала я не понял, что меня просят уйти. Я хотел сказать, что после практики в Калининградской области, куда нас направляют на два месяца (декабрь и январь), можно будет обо всём подумать и всё обсудить. Но, если быть искренним, то было ещё и то, о чём я не хотел говорить. О другой девушке, моей симпатии из торгово-экономического института, с которой мы были знакомы уже два года, и периодически встречались у них в общаге. И которую я, до встречи с Татьяной, рассматривал в качестве будущей невесты. Кстати, её тоже очень интересовал вопрос, куда меня отправят по распределению. Я хотел что-то сказать, но она меня жёстко перебила:

— Я, по-моему, ясно выразилась! Уходи, и больше здесь не появляйся. По всему, ты ещё молодой дурак, а я не люблю дураков. Ни молодых, ни старых. Дверь внизу не забудь захлопнуть, осёл.

И отвернулась к стенке. Я подошёл к тахте, попытался погладить её по плечику, потом приобнять, поцеловать. И вдруг, Татьяна извернулась, как змея, и наотмашь залепила мне пощёчину.

— Забирай свои манатки, и вон отсюда! — прошипела она.

Больше повторять мне было не нужно. Я как мог, быстро оделся, пробурчал «извини», и ушёл.

Вот так, неожиданно, но достаточно определённо, честно, и как мне кажется теперь, вполне закономерно, закончилась наша короткая, пылкая, но как оказалось, неустойчивая любовная история.

Не могу сказать, что я очень переживал по этому поводу, хотя чувство досады, и в первую очередь, на самого себя оставалось, и периодически меня расстраивало. Но всё же, учитывая возраст, и широту перспектив, что открывались после окончания института, чувство этой, конкретно, утраты было не таким уж значительным. Но Татьяна, безусловно, добилась того, что я о ней запомнил навсегда, и потом вспоминал с теплотой и лёгкой грустью. Она была великолепна! Прекрасная любовница, добрый, в сущности, человек, и я очень надеюсь, что стала кому-нибудь Очень Хорошей Женой.

Впрочем, тогда мы не расстались окончательно и сразу. Через полгода после выпуска и начала своей трудовой деятельности, мне удалось вырваться на недельку во Львов. Мы встретились (я пришёл к ней на работу), и на пару дней всё повторилось. Нам было снова хорошо вместе, в том самом доме, в той самой комнате. Днём я гулял по городу, посещал пивные бары и другие приятные заведения, коих во Львове начала восьмидесятых было превеликое множество, а вечера и ночи проводил у Татьяны. А однажды, я даже попал в «её компанию», что снова собралась в ресторане. Мы напились «в хлам», нас усадили в такси и отправили домой её друзья.

А следующая встреча состоялась через полтора года, когда я уже успел и жениться, и развестись в Костроме, где всё ёщё продолжал свою культурно-просветительную деятельность в Доме культуры. В тот год, в отпуск мне удалось вырваться в июне, и я снова на два дня приехал во Львов. Мы снова встретились с моей Татьяной. Тут выяснилось, что и у неё и у меня куплены билеты на крутейший по советским меркам, круизный лайнер «Адмирал Нахимов». Она с сыном в составе львовской туристической группы, а я сам по себе с группой из Хмельницкого. В тот раз наша встреча началась и закончилась в вокзальном ресторане за чашкой кофе. Татьяна, скучающе, чуть ли не через зевок, рассматривала меня из-за очков, как-то вяло обрадовалась, что теперь мы вместе проведём неделю «на одном корабле». Мне показалось, а позже это стало уверенностью, что я её больше не интересую. О близости не могло быть и речи, мне было понятно, что теперь мы просто старые знакомые, настолько старые, что общих тем для разговора просто нет.

Я уехал в тот же день.

Тем не менее, мы всё же встретились на теплоходе «Адмирал Нахимов», примерно через две недели. Её сын, Игорь, уже достаточно подросший, разыскал меня на верхней палубе, и за руку привёл в каюту, где меня ожидала Татьяна Александровна. Радость встречи, носила больше показной характер, ни я ей, ни она мне были, в сущности, не нужны. И это было, в общем, неплохо, поскольку каждый чувствовал себя свободно. А что может быть лучше свободы?

Татьяна сказала, что в их львовской группе есть «очень много интересных людей», которые очень хорошо «сидят на бабках». А особенно, ей нравится некий Роб. «Его зовут Роберт», — уточнил Игорь. Ему не нравилось, как мама называла дядю Роберта Гойфмана — Роб. Вроде, как созвучно с «гроб». Вечером этого дня, когда «Адмирал Нахимов» ещё стоял в Одессе и готовился к отплытию в круиз, мы с Татьяной зашли в один из баров корабля. Выпили по большому бокалу массандровского портвейна и по чашечке кофе. И это была наша последняя встреча. Нам было совершенно не о чем говорить. Более того, я ощущал, что моя Татьяна стремится в свою и понятную ей среду, к людям, которые «умеют жить», «делать бабки», где очень интересный, и наверное, очень богатый Роб Гойфман, рассказывает очень интересные истории о деньгах и дальних странах.

А что я? На палубе меня ждала толпа таких же как и я, молодых и весёлых простых отпускников великого и могучего Советского Союза. И впереди была ещё целая вечность необъятной жизни, полной приятных встреч и лёгких расставаний.

*

ТАНЦЫ НА ЦОКОЛЬНОМ ЭТАЖЕ

Мои мысленные путешествия во времени связаны главным образом с Прошлым, впрочем, как, наверное, и у большинства граждан. Скорее всего потому, что Будущее в наш безумный двадцать первый век, туманно и непредсказуемо, несмотря на то, что мы почти всё время что-то планируем, к чему-то стремимся и т. д. Что касается лично меня, то если подумать здраво, не так уж много этого самого Будущего осталось. Зато Прошлого с каждым днём становится всё больше и больше. Не опасаюсь выглядеть оригиналом, если скажу, что самыми приятными и самыми захватывающими путешествиями в Прошлое всегда бывают те, что, так или иначе, связаны с воспоминаниями о женщинах, которых посчастливилось встретить разные годы моей бурной жизни.

Своим присутствием и непосредственным участием, они делали жизнь ярче, приятнее, и, в общем, всячески обогащали и скрашивали её…

Летом 1980 года мою учебную группу (в которой по нашей специальности обучались только ребята) отправили на практику в солнечный город Николаев. Задание на прохождение практики было подготовлено заранее, обсуждено и отработанно по пунктам на занятиях, утверждено руководителями практики, и в общем, сложности для нас не представляло. Нам предстояло попробовать себя в роли руководителей среднего звена, закрепить знания, навыки и умения, полученные в стенах института за два года обучения. Всё это выглядело очень интересным, поскольку появилась возможность, как было принято тогда говорить, «всё потрогать своими руками», проверить себя в «настоящем деле», а также, «пополнить свой багаж» новыми знаниями непосредственно, в ходе живой работы на производстве.

Разумеется, почти всё время было тщательно распланировано и уходило на выполнение программы практики. Но нас, людей молодых (здоровых, сильных, и не обременённых жизненным опытом), увлекали и другие, не менее интересные вещи, а именно, походы на молодёжные дискотеки города Николаева, возможные новые романтические знакомства с местными девушками для совместного и приятного проведения редких часов досуга. «Женатиков» среди нас не было, а смена обстановки, строгая договорённость ведения трезвого (только пиво) и здорового (физзарядки по утрам, плавание по вечерам) образа жизни, прекрасная июльская погода обеспечивали каждодневное прекрасное настроение.

Попривыкнув к новой обстановке, мы с приятелями освоились и с местными «достопримечательностями», в которые отнюдь не входили исторические места, музеи и концертные залы. Главными из «наших», были, конечно, во-первых, танцплощадка в городском парке отдыха, во-вторых, пивные бочки, которых в те времена было в избытке, практически на каждом углу. Но поскольку «Трезвость — каждому дню практики» был нашим основным лозунгом, то позволить мы могли себе лишь по одной кружечке, и то, когда июльское, немилосердное солнце припекало с особой силой.

Что касается интересных девушек, то они встречались практически повсюду в городе, но самыми интересными для нас были те, что приходили по вечерам на танцплощадку. В то время на просторах нашей огромной страны из всех динамиков (за исключением официальных государственных радиостанций) гремело диско, и молодой народ от души отплясывал под разные «бониэмы», «оттованы», «арабески» и прочие. Реже запускали, так называемые, «медляки», которые особенно ценились в среде мужской части студенческой молодёжи, потому как это была отличная возможность познакомиться, пригласив на танец приглянувшуюся девушку. Но было и ещё кое-что. Примерно в это время почти на всех дискотеках страны «гоняли» сверхпопулярный диск ВИА «Весёлые ребята» с названием «Музыкальный глобус», где главная «поп-команда» СССР исполняла самые горячие западные хиты, причем, некоторые вещи на английском (!) языке. Народу нравились эти песни, и, непосредственно на танцплощадке в Парке культуры и отдыха города Николаева, диск-жокеи ставили их практически каждый танцевальный вечер.

Минула первая неделя практики, а познакомиться нам ни с кем так и не удалось. Мы, с моим другом Лёвой Чернавским безуспешно искали встреч и возможности познакомиться, но их всё не было. По правде сказать, первое время мы были довольно серьёзно загружены на «производстве», но потом стало попроще, течение практики плавно вошло в своё русло, программа выполнялась планомерно и успешно. Руководители были, в целом, нами довольны, и даже старались предоставить нам как можно больше самостоятельности и времени на отдых.

Одним субботним вечером, Лёва предложил мне вместо посещения дискотеки, просто «прошвырнуться» по городу. Другие ребята не откликнулись на наш призыв: кто занимался своими делами, кто просто валялся с книжкой в руках. Мы шли по одной из центральных улиц города, и по-моему, не очень скромно разглядывали всех встречных (и попутных тоже) девушек и молодых женщин, гуляющих поблизости.

— Вот она, — громко шепнул Лёва и кивнул на неспешно прогуливающуюся нам на встречу девушку, — совсем одна. Может, подойдём?

Уговаривать меня не пришлось.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровался Лёва, и дальше прямо, без подготовки, — а почему Вы одна?

При ближайшем и более внимательном рассмотрении, мы обнаружили, что перед нами молодая, вполне симпатичная женщина, на первый взгляд, немного постарше нас. Она удивлённо переводила взгляд с Лёвы на меня, и явно была в затруднении с ответом. Действительно, почему она одна вечером идёт по городу? Глупый вопрос двух молодых дураков… Но в то время и для нашего возраста, это был почти нормальный способ познакомиться.

— А вам что, собственно, нужно? — вопросила незнакомка, слегка прищурившись. Впрочем, задала свой вопрос она скорее с интересом, чем с желанием поскорее отделаться. Может быть, мы показались ей вполне приличными и вызывающими доверие молодыми людьми (сами мы считали, что так оно и было).

— Мы хотели бы с Вами познакомиться, — снова напрямую «вломил» Лёва. — Например, меня зовут Лев, а это (он кивнул в мою сторону) Александр. Мы вообще-то гости вашего города.

Мадам (или мадемуазель?) улыбнулась лишь краешком губ, и мне показалось, что она не очень-то и торопится от нас отделаться поскорее. Потому что в этот момент, мы уже прогуливались вместе, и в ту сторону, куда держала путь наша дама.

— Очень приятно, — наконец отозвалась она, — а меня Светлана.

Немного помолчала и добавила:

— … Евгеньевна.

По ходу я украдкой присматривался к Светлане Евгеньевне. Блондинка, правильные, не лишённые приятности черты лица, немного пухлые губы, вздёрнутый носик. Невысокая, но стройная. В общем, в свете вечернего уличного освещения она выглядела очень неплохо.

— А можно мы Вас проводим к Вам в гости? — Лёва был отчаянным парнем, при этом любил ясность и определённость во всём. И то дело, чего церемониться-то? Правда, спохватившись, добавил, — ну… я немного не то хотел сказать. Ведь дома, наверное, папа, мама?

— Может быть и да, — несколько туманнно, но спокойно ответила Светлана, — а что вы делаете в Николаеве?

Я сказал, что мы студенты-практиканты из львовского института культуры, а сейчас у нас свободное время, которое мы используем, наслаждаясь красотами вечернего Николаева.

Напряжение незаметно исчезло. И, постепенно, разговорившись, мы с Лёвой стали болтать о всякой ерунде, шутить и выкаблучиваться. Мне стало казаться, что Светлана (Евгеньевна? или просто Света?) уже, чуть ли не рада нашему, совершенно случайному знакомству. Мы прошли вместе ещё квартал и остановились около телефонной будки.

— Всё, мальчики, — сказала Светлана Евгеньевна, — дальше провожать не нужно. Было очень приятно познакомиться.

— Мы прощаемся навсегда? — Лёва сделал обиженное лицо, — а ведь мы в Вас так верили!

Светлана рассмеялась.

— Ну, не знаю, что с вами делать… Впрочем, завтра воскресенье. Если хотите, можем встретиться, здесь же. Часиков в пять. Может быть, куда-нибудь вместе сходим.

Ну что ж, предельно ясно, и не так уж плохо! Возможно, и скорее всего, у неё есть подружка, что в складывающихся обстоятельствах было бы очень желательно. Само собой предложение мы приняли, после чего распрощались и направились к себе в общежитие.

По пути мы с Лёвой обсуждали встречу, выдвигали гипотезы, а главной задачей считали добиться, чтобы Светлана в обязательном порядке привела подружку, если не завтра, так в следующий раз. Поскольку, нас двое, а она одна. И, если вдруг, подружки не окажется, то нам по ходу следует решить, кому из нас выпадет удача поухаживать за Светланой. Тогда нам казалось, что мы выбираем. По молодости нам было совершенно невдомёк, что всегда выбирает женщина, и наши решения не имеют ни малейшего значения.

Так что, всё зависело только от Светланы Евгеньевны.

Но нам ничего решать не пришлось, поскольку, часто случаются ситуации, когда всё решается само собой. Так вышло и в этот раз. Был тёплый воскресный вечер, мы с Лёвой дожидались в условленном месте нашу новую знакомую, и очень возможно, в скором времени возлюбленную (на время практики) одного из нас. В итоге, возлюбленная, без особых хлопот, переживаний и всяких-разных недопониманий-недоговорённостей и соперничества, досталась мне.

Когда вдалеке замаячила и стала приближаться знакомая уже фигурка, Лёва внимательно изучив кандидатку на расстоянии (взгляд у него был зоркий и намётанный), вдруг торопливо проговорил:

— Всё, Сашок, я отчаливаю. Давай, отдыхай, желаю удачи!

И пока я соображал, что к чему, и почему, собственно, Лёва отказался от участия в соревнованиях за главный приз, мой друг исчез, буквально испарился. Надо признаться, что зрение уже тогда у меня было неважное, но очки я не носил. Считал, что они мне не идут, и вообще, стеснялся. Тем временем, Светлана подошла ко мне и с улыбкой просто сказала:

— Привет, вот и я. Александр, если я не ошибаюсь?

Тут я понял, почему Лёва решил раскланяться. Светлана Евгеньевна, в сиянии солнечного дня выглядела, мягко говоря, несколько старше, чем нам показалось вчера вечером. Кроме того, её глаза рассматривали меня из-за толстых стёкол очков от близорукости. Наверное, это было совсем не то, на что мы рассчитывали изначально. Но мне что-нибудь соврать и тоже уйти было нельзя, поскольку это было бы неприлично, некрасиво, да и просто, в моём понимании, отвратительно.

— А что же твой друг? Куда он убежал? — безо всякого интереса спросила Светлана.

— Он… это… в общем, он вспомнил что ему нужно срочно (у меня на языке вертелось «в туалет») позвонить по межгороду. Вчера пришло уведомление, вот он и…

— Хоть бы поздоровался, — опять, без малейшего сожаления мягко произнесла Света. И тут же, — Ну, Саша, что в нашей сегодняшней программе?

Ничего особенного я предложить не мог. На посещение кафе или ресторана у меня просто не было денег. Просто бродить по городу тоже не хотелось, всё же целая неделя прошла в трудах по выполнению плана практики. Поэтому я просто сказал:

— Ну, мы же вчера договаривались на дискотеку?

— И? — Светлана хитровато улыбнулась и сняла очки.

— И что? — улыбнулся я в ответ.

— Пора на танцы? — снова улыбнулась Светлана. И слегка прикоснулась к моей руке.

Тут, видимо, между нами что-то произошло. Наверное, через это прикосновение мы с ней почувствовали что-то большее, нежели имелось в наличии в настоящий момент. Ощущение Близкого Будущего? Какая-то едва уловимая вспышка, на уровне подсознания. Что это было? Тогда я точно не знал, но мне показалось, что очень даже неплохо, что Лёва ушёл. Мы ещё немного помолчали, разглядывая друг друга, а потом, совершенно непроизвольно взялись за руки и побрели в сторону городского парка.

По дороге разговорились, о музыке, кино, ещё о чём-то. Про себя я думал о том, что Светлане на студенческой дискотеке будет, возможно, не очень интересно… хотя, какая разница? Никаких дальнейших планов пока, просто провести вечер вместе, потом проводить и всё. А дальше… как карта ляжет.

Позже выяснилось, что картой оказался козырный туз, а если точнее, козырная дама.

По ходу вечера мы не принимали участия в быстрых, ритмичных танцах, а вот медленные были нашими, и мы не пропустили ни одного. Я как-то сразу ощутил влекущее тело Светланы, тонкий аромат её духов кружил мне голову, а самое главное, во время танца она не старалась выдержать дистанцию, не отстранялась, а изредка, очень легонько поглаживала рукой мне спину. Вечер пролетел быстро, и я остался доволен, о чём сказал Светлане, а также выразил готовность встретиться ещё разок, если, конечно, она не возражает.

Было около одиннадцати, когда мы вышли из парка, и я повёл провожать Светлану Евгеньевну до дома. Как выяснилось, она жила в историческом старом центре города. Мы шли, снова взявшись за руки, никакого неловкого молчания и стеснения не было. Казалось, что мы встретились не во второй раз, а уже давно знаем друг друга. Через некоторое малое время подошли к небольшому старинному двухэтажному кирпичному дому за невысоким забором. Я уже хотел было попрощаться до следующей встречи, выпросив напоследок поцелуй. Но Светлана вдруг придержала меня за руку, и спросила:

— Может быть, зайдёшь?

От неожиданности я опешил, слегка зашумело в голове и пересохло в горле, от предвкушения приятного продолжения вечера.

— А как же родственники, мама и папа? — нерешительно промямлил я.

— Да нет здесь мамы и папы, они живут в другом месте. А вчера я так сказала, потому что нехорошо сразу вести домой кавалера. И даже двух. К тому же, случайно повстречавшихся на улице. Теперь я всё про тебя знаю. Так зайдёшь?

Мы оказались в маленькой комнатке на цокольном этаже двухэтажного строения, это и были «апартаменты» Светланы. В комнату вёл небольшой коридорчик, приспособленный и под прихожую, и под кладовую. В самой комнате стояли кровать, пара стульев, стол и телевизор на тумбочке. Впрочем, обстановка меня интересовала во вторую очередь, поскольку я был один на один с женщиной, хоть и новой знакомой, но в которую уже, наверное, был влюблён. Вот что было для меня, действительно, важно. Всё это действовало возбуждающе, и я, предчувствуя очень возможную близость с красивой женщиной, немного «поплыл» от лёгкого головокружения.

Относительно недавно у меня случилась пара очень близких интимных встреч с девушками примерно моего возраста, вторая из которых закончилась почти смешно, если бы не было так страшно. Тогда мне пришлось выложить двадцать пять рублей за, якобы проведённый подпольно аборт, на который пришлось пойти моей несостоявшейся любовнице, студентке второго курса политехнического института. Через две недели после встречи в комнате её общежития, она заявила, что беременна от меня, и я должен дать денег на операцию. Разумеется, я достал двадцать пять рублей (для студента — очень крупная по тем временам сумма), и больше никогда не появлялся в той комнате. А общежитие политехнического обходил стороной, поскольку пережил сильнейший стресс от всего этого дела. Правда через месяц, кто-то из знакомых ребят за кружкой пива рассказал забавную историю об одной студентке из политеха, которая собирала деньги на аборты, и ей удалось таким образом облапошить человек пятнадцать из нашего института. Именно из нашего, поскольку в своём, насколько я понял, ей светиться с таким способом заработка было никак нельзя. Могли бы и запросто исключить из комсомола! А то и вовсе выгнать…

Эта история осталась в недалёком прошлом, и я о ней иногда вспоминал с облегчением от того, что всё так легко для меня закончилось. Даже с учётом открывшихся новых, пикантных подробностей из личной жизни занятной и развесёлой студентки-второкурсницы.

Теперь же я был в комнате у моей новой возлюбленной (любовь со второго взгляда, не иначе), и не какой-нибудь сопливой студентки, а женщины, которая мне казалась вполне порядочной, интеллигентной и доброжелательной. Ну и что, что старше? Так это же, в конце концов, именно то, что нам в данный момент нужно, правильно ведь?

Всё произошло быстро, я бы сказал, молниеносно, хорошо ещё, что успели раздеться. Признаться честно, большого опыта (мягко говоря) у меня пока ещё не было, но Светлана оказалась очень предупредительной, нежной и чувственной женщиной. Нам было хорошо, но мне хотелось, чтобы в первую очередь было хорошо ей. В какой-то момент я почувствовал, что просто обязан приложить все усилия для этого, и старался как мог. Светлана шептала какие-то приятные и заводящие словечки, и лишь однажды, когда мы остановились, чтобы передохнуть, она хитро мне подмигнула, и с улыбкой спросила:

— Слушай, а может быть ты ещё совсем пацанчик?

Я пролепетал в ответ что-то не совсем вразумительное, вроде: «молодой, но ранний» и ещё, что мне очень нравится её грудь, попка и всё остальное. А в общем, всё было очень хорошо, очень мило и очень приятно. У меня укрепилось возникшее ранее ощущение, что мы знаем друг друга уже очень долгое время. Светлана встала, чтобы попить воды, и я в свете «ночника», которым служила обыкновенная настольная лампа, с наслаждением разглядывал её обнажённую фигуру.

— Не смотри, мне стыдно, — промурлыкала она, одновременно, поворачиваясь так, чтобы я смог разглядеть её получше.

Поспать этой ночью нам так и не удалось, с рассветом я отправился в общежитие, чтобы успеть привести себя в порядок и не опоздать на завтрак, присутствие на котором было обязательным. Мы условились о следующей встрече и долго прощались в затяжном поцелуе.

Мне показалось тогда, что всё сложилось очень и очень неплохо, я ловил мгновения счастья, совершенно не задумываясь о будущем и не вспоминая о прошлом. Это был один из тех моментов, ради которых стоит жить. Любовь, внезапно озарившая моё существование, влекла меня по пустынным улицам Николаева в настоящем, прекрасном и спокойном.

За завтраком Лёва поинтересовался, завершил ли я наше знакомство со Светланой Евгеньевной и почему не пришёл ночевать в общежитие. «Небось, всю ночь по городу гуляли», выразил предположение Лёва, прихлёбывая чай. Оказывается, он прождал меня до поздней ночи, у него возник новый гениальный план знакомства с новыми интересными девушками. Я же ответил, что план это, конечно, хорошо, но его придётся слегка подкорректировать, с учётом новых обстоятельств. Не вдаваясь в подробности своих вечерних и ночных похождений, я сказал лишь, что всё было «быстро и вкусно», и что я, по-моему, уже «причалил». Лёва, с присущими ему интеллигентностью и чувством такта, не стал выведывать подробности, хотя, в силу нашего возраста юного, я мог предположить, что ему как раз очень интересно узнать эти самые подробности…

Всё пошло своим чередом. Мы выполняли программу производственной практики, и наши наставники понемногу увеличивали нагрузки. Я с нетерпением ожидал окончания каждого рабочего дня, чтобы вновь оказаться на цокольном этаже двухэтажного старинного домика, где меня ждала моя Светлана. Всё было просто прекрасно, и лишь однажды я почувствовал сильное волнение.

Как-то в перерыве между нашими любовными упражнениями, Светлана Евгеньевна сказала:

— Ты знаешь, Сашенька, мне от тебя совершенно ничего не нужно, кроме одного, — в этот момент она поглаживала ладошкой мою грудь и живот.

— Для тебя, любовь моя, всё что пожелаешь, — проворковал я, млея от удовольствия.

— Ох, не скажи, — Светлана тихонько усмехнулась и поцеловала меня в ухо, — ладно, потом скажу. А сейчас, я хочу сделать тебе очень и очень приятное. Перевернись на спину, расслабься и закрой глаза. Тебе будет хорошо.

И это было, действительно, неестественно хорошо. Понимающий народ, в особенности, мужчины, любит и ценит такие ласки, и я потом хотел сделать нечто подобное в ответ, но моя возлюбленная не позволила, сказала, что может быть, в следующий раз. Потом встала, включила электрочайник. Воздух в комнате наполнился ароматом кофе. Это был простой, самый распространённый в то время индийский растворимый кофе, но запах был очень хороший. Затем достала из тумбочки стола бутылку с коньяком, и понемногу налила в каждую чашку. Нажала на клавишу воспроизведения музыки на магнитофоне «Весна — 201». Из динамика раздались ритмы группы «Bonny M», самой популярной дискотечной группы Советского Союза.

— Можно было бы и потанцевать, — подмигнула мне Светлана, — совсем голышом… Но мы для этого слишком трезвы.

И рассмеялась, глядя на глупое выражение моего лица. Ну… танцевать в голом виде под «Bonny M», мне ещё не приходилось, это точно.

— Но ты можешь себе это представить, — добавила она, — зато будешь меня вспоминать, когда услышишь эту музыку.

И мне, действительно, хватило одной мысли, чтобы снова возбудиться, но Света сказала:

— Оставь на завтра. Завтра будет тоже очень-очень хорошо, а может быть даже и лучше, — и поцеловала меня в нос.

Я пил кофе с коньяком и воображал, как мы с ней танцуем здесь в тёмной комнате цокольного этажа… Неплохо, в общем, но как-то нелепо. Ладно бы, ещё медленная композиция, а тут «Рау-рау Распутин, ловер оф ве рашен куин!». Хотя…

— Ты говорила, что тебе что-то хотелось от меня? — вспомнил я. — И что? Ты только скажи! Мне бы очень хотелось тебя чем-то порадовать.

Светлана вдруг стала грустной и сосредоточенной. Потом печально заглянула мне в глаза.

— Мне от тебя ничего не нужно, Саша, — повторила она, присев на стул, — только вот если, ребёночка… Но ты не думай, от тебя совершенно ничего больше не потребуется… никаких обязательств, клянусь тебе. Понимаешь, мне очень нужен ребёнок. Я ребёночка хочу… он мне иногда даже снится… мальчик… на тебя похожий.

У меня «ёкнуло» сердце, но я ничего не сказал в ответ, только закурил и продолжал потягивать кофе с коньяком. Это был первый раз, когда мы «употребляли». Наши отношения, которые длились уже вторую неделю, носили совершенно трезвый характер, и это меня вполне устраивало. Изредка мы с ребятами выбирались попить пива, но у Светланы я всегда был совершенно трезв.

Очевидно, Света не ждала от меня немедленного ответа, но за моей реакцией на это сообщение наблюдала внимательно. Наверное, специально для этого надела очки. Мы с ней оба были близоруки, и оба старались не носить очки. Между тем она продолжила.

— А знаешь, меня ведь зовут не Светлана…

Я снова был немного сбит с толку, но постарался виду не подавать. А пусть бы и не Светлана, что это, в сущности, меняет? Но выяснилось, что её имя, хотя и с неожиданной стороны, тоже имеет значение, в русле темы о ребёнке. О ребёнке, иметь которого мне по возрасту было ещё явно рановато, а ей — в самый раз. Тем не менее, я вопросительно посмотрел на Светлану.

— Меня зовут Сталина, — продолжила моя Любовь, — родители так назвали меня в честь Сталина… Как ты понимаешь, он был ещё жив, когда я родилась, и даже, вполне здоров. А Светланой я представляюсь, для того, чтобы не отвечать на глупые вопросы.

Вот, собственно, и ответ на вопрос о возрасте, который, впрочем, меня не очень-то и волновал. Оказалось, что Сталина старше меня примерно на десять лет, а значит, на десять лет мудрее, умнее и опытнее. Она хотела, чтобы между нами не было никаких недоговорённостей, прекрасно осознавая, что в последующем это может закончиться чем-то нехорошим. Ей хотелось, чтобы всё было определённо и ясно, поэтому и сказала мне о своём желании прямо, хотя могла и не говорить, учитывая, что нам оставалось быть вместе немногим больше двух недель. И получить то, что ей было нужно без моего согласия, прекрасно понимая, что в силу разницы в возрасте, наша связь могла окончиться в любую минуту и по любому поводу. Я был слишком молод для понимания таких серьёзных вещей, как создание собственной семьи, детях, обязанностях и прочем. Светлана-Сталина тоже была молода с точки зрения старшего поколения, но для меня она и была «старшим поколением». Вполне могло случится так, что кроме того, что нам вместе хорошо в постели, нас больше ничего бы не связывало. У меня пока ещё гулял ветер в голове и Сталина это чувствовала. Тем не менее, ей хотелось, чтобы между нами всё было честно и чисто. Я не знаю точно, успела ли Сталина полюбить меня за такой короткий срок, но тёплые волны, исходящие от неё докатывались до меня постоянно, я их ощущал и грелся в них. Она подошла ко мне и села на колени, мягко обняла рукой за шею, привлекла к себе, стала долго и нежно целовать. В ответ я поцеловал ей грудь и лизнул за ушком.

— О, кажется, мой мальчик снова в готовности, — улыбнулась Сталина, — ну что ж с тобой делать…. Ложись и расслабься, я постараюсь сделать тебе эротический массаж, а то ведь, потом не уснёшь, там у себя в общаге.

В этот вечер мне обязательно нужно было вернуться в общежитие, на девятнадцать часов была назначена встреча с ответственным руководителем практики, для обсуждения вопросов, связанных с подготовкой отчётов по итогам работы.

До окончания моего пребывания в Николаеве, мы встречались со Сталиной каждый день. Иногда я оставался у неё ночевать, иногда возвращался в общежитие. Между нами всё было так же хорошо, наполнено любовью, встречи приносили обоюдную радость. Хотя вопрос о ребёнке больше не возникал. Лёве так и не повезло встретить подходящую временную подругу, впрочем, он и не особенно переживал по этому поводу. Один раз он всё же поинтересовался, как у меня дела со Светланой Евгеньевной. А именно, что мне позволено и чего не позволено. Что её привлекает в «этом смысле», и как я себя веду в разных ситуациях. Я ушёл от прямых ответов, и больше на эту тему мы не говорили.

Практика подходила к концу как-то незаметно, но неотвратимо. И это очень расстраивало меня, до тех пор, пока я не принял решения приехать в Николаев ещё раз, во время летних каникул, которые следовали сразу за практикой. Я сообщил об этом Сталине в день отъезда, когда мы сидели в её комнате за «прощальным» ужином. На столе стояли вазочка с жёлтыми розами («символ расставания и грусти», пояснила Сталина) и бутылка сухого вина. На мой вопрос, не возражает ли она, если я вновь, недели через две, появлюсь в её жизни, Сталина лишь улыбнулась и легонько поцеловала меня, погладив тёплой ладошкой по щеке.

— Я теперь буду всегда ждать тебя, мой милый. Через две недели, через год… Когда бы ты не приехал. Только ты обязательно возвращайся. Всегда возвращайся, понимаешь?

Я думал, ещё немного, и она заплачет, чего бы мне вовсе не хотелось, поскольку это могло бы оставить тяжёлый след в моём сердце. Я не знал наверняка, но чувствовал, что уже чем-то обязан Сталине, во всяком случае, как минимум, ещё раз приехать. Но Сталина не заплакала. Она лишь распорядилась, чтобы я быстро разделся, лёг на кровать, закрыл глаза и расслабился.

Наша любовь просуществовала ещё около двух лет. Во время летних и зимних каникул, я стремился в Николаев. Сталина пару раз приезжала во Львов. Всё это время сопровождалось очень тёплой, временами трогательной и искренней перепиской, наполненной любовью и нежностью. Редкие встречи носили страстный и бурный характер. Но я, и, думаю, Сталина, где-то в глубине души осознавали, что чего-то очень важного, всё-таки не хватает, а значит и отношения продолжения иметь не могут.

Всё окончилось быстро и печально.

Однажды Сталина приехала в командировку во Львов и остановилась в гостинице, в центре. Мы встретились, заглянули в кондитерский отдел, купили торт и поднялись к ней в номер. Вскипятили чайник, нарезали торт… и всё. Как будто из сосуда выкатилась последняя капля. Нам было просто нечего сказать друг другу. Наверное, я всё же, не оправдал её ожиданий, никак не мог дать то, что ей нужно, поскольку не был готов, а время уходило. И, для Сталины я стал «неперспективным», ни как человек, с которым можно было бы связать дальнейшую жизнь, ни даже, как безответственный отец возможного будущего ребёнка. Похоже, что мы оба поняли это там, в гостиничном номере.

Продолжения чаепития не последовало. Мы вышли из номера, Сталина проводила меня до входных дверей гостиницы и мы расстались.

Навсегда.

Теперь уже прошла целая жизнь с той счастливой поры, но я часто с теплом и чувством благодарности вспоминаю мою Светлану. Солнечный город Николаев начала восьмидесятых годов, и наш танец в комнате цокольного этажа.

*

ПОД ДУШЕМ В ГОСПИТАЛЕ

Во время учёбы в институте на втором курсе, я заболел. Дело приняло серьёзный оборот, поскольку, после того, как я «поймал» лёгкую простуду, то не принял соответствующих мер, рассчитывая на то, что как-нибудь «само пройдёт». Был октябрь месяц, и нас целыми курсами отправляли на уборку урожая картофеля в окрестных колхозах. На одном из таких выездов, я, что называется «уработался», а потом напился холодной воды из колодца. Я не сразу обратил внимание на лёгкое недомогание, и продолжал ходить на занятия, заниматься общественной работой, поскольку был комсомольским активистом.

Между тем, состояние здоровья с каждым днём становилось всё хуже. Мокрота, которая стала буквально душить меня, была плотной, густой, неопределённо-противного цвета. Кашель, вперемежку с хрипами в лёгких становился глубоким и затяжным. Когда стало совсем невмоготу, я всё же отпросился с занятий и пошёл в медпункт. Одного взгляда опытного доктора хватило на то, чтобы определить моё состояние. Мне измерили температуру, послушали лёгкие (к этому времени мой кашель стал постоянным), и решили, что меня нужно немедленно госпитализировать.

В ходе решения вопроса об определении меня на лечение, выяснилось, что одна из машин на выезде, а вторая в ремонте. Нужно было подождать. В общем-то, могли меня отправить и на общественном транспорте, в сопровождении фельдшера, но видимо, я был настолько плох, что дежурный врач не решился взять на себя такую ответственность.

Пока шёл «консилиум», я обратил внимание на то, что в приёмном кабинете есть городской телефон и попросил разрешения позвонить. Во Львове у меня были дальние родственники, и дядя (я его называл дядей) Юра, он же, полковник Юрий Борисович служил в штабе округа. Я позвонил по домашнему номеру, и попал на Валентину Ивановну, его жену, и значит, мою тётю. Сказал, что меня хотят положить в больницу, и что у меня, возможно, подозрение на воспаление лёгких. Валентина Ивановна строго меня отчитала за то, что не сообщил раньше, и вообще, «пропал на две недели». Она считала себя ответственной за меня перед моей мамой. Попросила передать трубку дежурному врачу. Они коротко переговорили, но о чём я не понял, потому что действительно, чувствовал себя паршиво. Меня тем временем уложили на кушетку в соседней комнате, и я «плавал», где-то между сном и бодрствованием, периодически отхаркивая буро-зелёную слизь. И это было отвратительно.

Минут через пятнадцать за мной пришла фельдшер, которую назначили в сопровождение.

— Ну всё, собирайся, — сказала она, подавая мне куртку, — поедешь в военный госпиталь.

Как мне стало известно потом, Валентина Ивановна перезвонила Юрию Борисовичу на службу, и он, практически мгновенно решил вопрос о направлении меня не в гражданскую лечебницу, а в ведомственный военный госпиталь, точнее, в один из небольших его филиалов. Он же и прислал за мной машину — военную «санитарку».

Примерно через час, я получил первый укол пенициллина, лёжа в палате для «тяжёлых», и узнал, что меня будут колоть раз в четыре часа.

Потом я провалился в глубокий сон.

Облегчение, причём существенное я ощутил уже на четвёртый или пятый день интенсивного лечения. Я почти всё время спал. Помимо, собственно, болезни, сказывалась усталость от нагрузок в институте, на младших курсах с нами особо не церемонились. И если местные ребята и девчонки жили дома, питались лучше и имели возможность выспаться на домашних диванах, то нам, иногородним студентам, всегда чего-то не хватало, то вкусно и плотно покушать, то просто выспаться. Денег катастрофически не хватало тоже. Многие ребята устраивались на подработку: кто разгружал вагоны на товарной станции, кто трудился на плодовоовощной базе. Я нигде не подрабатывал, поскольку был в достаточной мере загружен общественными нагрузками, которые, лишь на первый взгляд казались пустяковыми. В действительности, эти самые «нагрузки» отнимали много сил и времени.

В нашем отделении проходили лечение офицеры, солдаты из разных воинских частей львовского гарнизона и курсанты высшего военно-политического училища. Это были ребята примерно моего возраста, так что я приобрёл нескольких друзей-приятелей, когда почувствовал себя немного лучше.

Примерно через десять дней навестили ребята из моей учебной группы, Юрка Сало и Сашка Сухой, принесли немного фруктов и книги. Пока я с ними общался в комнате для посетителей, успел заметить, что они на меня поглядывают с лёгкой завистью, мол, попал на «курорт». Затем приходила Валентина Ивановна. Сказала, что выгляжу я, в общем, неплохо, но всё же, какой-то «страшненький» и бледненький. Прощаясь, она мне строго указала на то, что я должен, во-первых, следить за своим здоровьем, а во-вторых, не забывать звонить и сообщать как дела.

Потом приезжала мама, привезла целую сумку деликатесов. Она была очень взволнована, хотя её приезд пришёлся на время, когда я был уже в процессе выздоровления, достаточно отдохнувшим и весёлым. В общем, я вдруг почувствовал повышенное внимание к своей скромной персоне, и мне это было очень приятно.

В один из дней старшая санитарная сестра сообщила, что сегодня моя очередь дежурить. Это означало, что из числа «молодых выздоравливающих» назначалась группа, в обязанности которой входила уборка территории филиала, наведение порядка в местах общего пользования и ещё кое-какие хозяйственные дела. Меня отрядили на оказание помощи в «пищеблок». Там управлялась весьма задорная, бойкая и весёлая молодая «хозяйка», по имени Елизавета. Она готовила завтрак, обед и ужин для всего отделения, но не в полном смысле этого слова. Готовые блюда привозили из центрального госпиталя, нужно было лишь разогреть и разложить по порциям, в соответствии со специальными предписаниями. Елизавета была высокой и стройной блондинкой с короткой стрижкой, аккуратно убранной под белую шапочку. И хотя, особой привлекательностью не отличалась, была заводной, и, что называется, с «чёртиками» во взгляде светло-серых глаз.

Разумеется, она была центром внимания наших больных, в первую очередь молодёжи. Ей это внимание нравилось, и она ещё больше подстёгивала интерес к себе разными хитрыми уловками. Одному заманчиво подмигнёт, другого потреплет по щеке, третьему положит в тарелку побольше еды. В общем, она была эдакой своеобразной «суперзвёздочкой» в нашем суровом мужском коллективе.

Я пришёл в «пищеблок» и спросил у Елизаветы, чем могу быть полезен.

— О, Малый прыйшов! — обрадовалась Лиза, будто мы уже были с ней давно знакомы. — Малый! В тэбэ щёки розови, Цёмчык!

Рассмеялась, легонько ущипнула меня за нос и защебетала. Она говорила на каком-то трудновообразимом, но в общем, понятном и приятном сочетании украинского, польского и русского языков. Для начала, мне следовало перемыть посуду после обеда. Пока я мыл тарелки, чашки, Лиза, напевая «Нэсе Галя воду», занималась остальными делами на «камбузе». После того, как с посудой было покончено, мне вручили швабру и тряпку, и я помыл полы в обеденном зале. Затем мне было предложено протереть столы и постелить свежие скатерти. Всё это было для меня не в тягость, более того, я испытывал некое приятное возбуждение, сам не зная от чего.

Когда все основные дела были завершены, мы присели рядышком на низенькую лавочку в небольшой проходной подсобке, передохнуть.

Лиза опять защебетала. Она рассказывала о том, что ей нравится и что не нравится, о том, что любит всякие шутки и песни и что уже давно работает здесь, в военном госпитале, а живёт далековато и часто приходится оставаться на ночь, для того, чтобы успеть накрыть завтрак. Я слушал, не перебивая, и продолжал испытывать глубокое волнение, оттого что сидел рядом с Елизаветой, очень возможно, «мечтой» многих больных и выздоравливающих нашего отделения…

И вдруг, совершенно неожиданно, она запустила горячую, чуть шероховатую ладонь в открытый ворот моей госпитальной пижамы, и стала поглаживать мне грудь, слегка надавливая на сосок. Это было неестественно хорошо, да настолько, что моё волнение перешло в лёгкое головокружение.

— Ну, Малый! Ох, Малый! — приговаривала Елизавета. Потом обхватила мне шею рукой и стала целовать в лицо, в губы. Я совершенно растерялся, и превратился в нечто аморфное и послушное. Лиза же, вовсю развлекалась в своё удовольствие. Совершенно взбудораженный, я совершенно растерялся. Мне было не очень понятно, как вести себя в этой ситуации. Раньше со мной не случалось ничего подобного. На этаже стояла тишина, было время послеобеденного сна, и весь народ тихо дремал в своих палатах…

Елизавета, казалось, заводилась всё больше и больше. Она продолжала меня щупать и тискать в объятиях, целовать. Дёргала за уши, щёки и таскала за волосы, мне же было, немного больно, но очень и очень приятно. Потом Лиза торопливо расстегнула блузку, прижала мою голову к обнажённой груди и зашептала:

— Ну, Малый, ну, вкусы! Вкусы!

Я стал легонько покусывать ей соски, периодически облизывая грудь языком. Лиза тихонько постанывала, периодически, оттаскивая за волосы мою голову. И нам всё было мало, и мы никак не могли остановиться. В коридорах корпуса по-прежнему было тихо…

— Ох, Малый! — наконец моя новая, но уже очень близкая знакомая, откинулась на стенку, — устала… Як же ж гарно… Прыходь завтра. Допоможи мэни, як зараз. Я черговий скажу. Прыйдешь, Малый?

Она чуть с хитрецой заглянула мне в глаза.

— Приду. Конечно, приду, если мне скажет дежурная.

В течение всей недели, я ходил в «пищеблок», где помогал Лизе по хозяйству. После чего, мы запирались в кладовой, где с тихой страстью наслаждались друг другом. Впрочем, дальше диких необузданных ласк и горячих поцелуев, дело не шло. Я всё же стеснялся, ведь Лиза, как-никак была взрослой, опытной женщиной, у которой, кстати, имелся ребёнок (о чём я узнал позже), а я всего лишь молокососом-второкурсником. Парочка интимных встреч, что у меня случились со студенткой политехнического института не в счёт. Тогда всё происходило слишком быстро, в комнате, где за стенкой хохотали подружки, гремел магнитофон, и постоянно хлопала дверь в общий коридор.

Здесь было совсем другое дело. Тишина, вполне уютная обстановка в полутёмной кладовой госпитальной столовой, Лиза с аппетитными формами и искрящимся взглядом. Мне было хорошо с ней, и ей думаю, тоже. Но ни она, ни я к полной близости не стремились. Я боялся оказаться не вполне состоятельным в этом отношении, то бишь, показаться Лизе не очень хорошим любовником из-за отсутствия практики и опыта в этом деле, а Елизавета, возможно, опасалась ненужных проблем…

А однажды, когда я у себя в палате валялся на койке, перечитывая «Войну и мир», дверь открылась, и на пороге возникла Прелестная хозяйка «пищеблока». В руках Лиза держала полотенце и мыльницу. Она мельком взглянула на соседние койки, которые в этот момент пустовали, потом прочирикала:

— Малый, пишлы зи мной в душ, разом помыемся! Потрёшь мэни спинку!

И рассмеялась:

— Давай, швидче!

Меня так и подбросило на койке, бешено заколотилось сердце, и я уже было вскочил. Но… что-то меня остановило. Неужто, здравый смысл? Во-первых, средь бела дня. Если душевая занята, то вполне может образоваться очередь. И что скажут немытые больные очередники, если, вдруг, дверь душевой откроется, из которой вынырнет мокрая женщина — всеобщая любимица, а за ней «милый друг»? А во-вторых, вдруг поблизости окажется кто-нибудь из руководства отделения, или та же дежурная сестра? В общем, я не решился сразу последовать за Елизаветой, хотя почувствовал сильнейшее возбуждение.

Елизавета ещё мгновение смотрела на меня в ожидании, потом прижала указательный палец к губам: «Т-с-с-с!», и исчезла. Я ещё некоторое время лежал, раздираемый противоречивыми чувствами и смутными, низменными желаниями. В голове возникали непотребные картинки, на предмет совместного с Лизой принятия душа.

И всё же я сдался. Взял мыло, полотенце и направился к душевой комнате.

Из-за закрытой двери доносился плеск воды и пение. Елизавета исполняла свою любимую «Нэсе Галя воду» с вариациями в конце куплета, что-то вроде: «Ёй, Ганцю, Ёй!». Я осмотрелся, выглянул в коридор и тихонько постучал. Никакой реакции. Тогда я постучал немного громче и сказал: «Лиза, открой, это я». В ответ: «Поки що заньято! Почикайтэ!» И я ждал, но Лиза так и не впустила меня в душевую. Может быть, из-за шума воды не узнала голос? А может быть, всё это было просто шуткой.

Наконец, дверь открылась, и вышла Елизавета, с обмотанным вокруг головы полотенцем. Проходя мимо, ущипнула меня за щёку.

— Сьёгодни прийдешь? Я залышаюсь на ничь. Прыходь в пивдевёнтого. Як раз ныкого не будэ.

Потом легонько щёлкнула меня по носу, и грациозно виляя бёдрами, удалилась. Я зашёл в душевую, почувствовал приятные запахи шампуня и едва уловимый аромат женского тела. И в общем, остался доволен, вечер обещал быть волнующим и приятным.

После ужина, где-то часиков в семь народ расселся в «комнате отдыха» у телевизора. Показывали фильм 1975 года «Бегство мистера Мак-Кинли». Я решил, что как раз посмотрю фильм и успею на свидание. И, незаметно для себя, увлёкся фильмом, который меня просто поглотил. В эпизодах снимался, и исполнял свои песни сам Владимир Высоцкий. Донатос Банионис играл главную роль, и был неподражаем, а сама идея фильма мне показалась очень глубокой и волнующей. Честно говоря, я себя уже тогда считал натурой творческой, и полёт мысли в хорошем фильме или книге, меня просто завораживал. Возможно, я и ошибаюсь, но мне кажется, что это был первый и последний показ этого шедеврального образца советского кино по главному каналу советского телевидения в те годы. Впрочем, дело было во Львове, и это, может быть был какой-то местный канал… я не запомнил. Но в последующем, я его ни разу не видел, ни по телевидению, ни в кинотеатрах.

Фильм оказался длинным, и я, конечно же, опаздывал на встречу со своей возлюбленной, но уже твёрдо принял решение досмотреть его до конца. И не ошибся — финал меня сразил на повал… Это там, где мистер Мак-Кинли, оказавшись в Будущем, бежит по пустынной, выжженной пламенем атомной катастрофы земле, и кричит: «Господи! Прости меня за то, что я сделал!»

Наконец фильм окончился. Теперь нужно было дождаться, пока народ разойдётся по палатам. А потом ещё, пока дежурная сестра совершит свой обход с лекарствами, и, наконец, объявят «отбой». В результате, я не «в пивдевёнтого», ни «в пивдесёнтого» в «пищеблок» не попал. Из палаты удалось выскользнуть только около половины одиннадцатого.

Я легонько постучал в дверь подсобки, которая тут же распахнулась. Елизавета, схватила меня за куртку и втащила внутрь. Усадила на стул, сама забралась ко мне на колени, и мы занялись, уже привычными ласками. Правда на этот раз всё было немного по-другому, более раскованно, более открыто, что ли. И, вскоре, мы всё же, взлетели, благодаря стараниям Лизы, и она сумела сделать это без непосредственного контакта. Я немного «поплавал в облаках радужных», и мы на некоторое время успокоились. Потом всё повторилось ещё раз.

Нам было хорошо… и этот раз оказался последним.

Не могу точно сказать, что стало причиной окончания нашего госпитального романа. Может быть, кто-то всё-таки обратил внимание на то, что я (именно я, а не кто-то другой) слишком часто бываю в «пищеблоке», и Елизавета стала опасаться за свою репутацию. А может быть, заметив меня в компании курильщиков (тогда курилка находилась прямо в корпусе), Елизавета могла предположить, что я способен рассказать приятелям о своих похождениях. Но после той ночи, меня на помощь к Елизавете больше не направляли, и она, словно забыла о моём существовании. Во время завтрака, обеда и ужина, она слишком спокойно и как-то отстранённо подавала мне блюда, почти не разговаривала, и как мне показалось, была несколько напряжена.

А однажды, зайдя в столовую, в «неурочное время», я обнаружил, что моей возлюбленной помогает другой парень. Возможно, сержант-сверхсрочник, или даже, прапорщик, поскольку выглядел он старше, и гораздо мужественнее, чем я. Я попросил две чашки (нам с одним приятелем удалось раздобыть бутылку портвейна). Лиза, как ни в чём не бывало, протянула две фарфоровые чайные чашки со словами: «Потим принэсэш, залышы тут на столи». А я, как ни в чём не бывало, взял чашки, радостно (как дурак) улыбнулся, и пролепетал «Дякую, пани».

Вот так и завершилась очень короткая, но очень памятная для меня любовная история. Я всегда и с теплотой вспоминаю тот далёкий год, маленький филиал военного госпиталя и мою случайную любовь (с импровизациями), что оставила такие хорошие воспоминания.

Вскоре, меня выписали, и я, честно говоря, не без удовольствия вернулся в институт. Пока болел и выздоравливал, я успел соскучиться по ребятам, по занятиям. До Нового года оставалось меньше месяца, и тогда я ещё не знал, что уже в марте, я повстречаю свою очередную Большую Любовь в лице Ленки Болдиной, студентки торгово-экономического института.

*

ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ НА ПЛЯЖЕ

Три бывших одноклассника, а ныне два студента львовского и киевского институтов, и один работник фотоателье встретились тёплым июльским днём в центре Хмельницкого. Отметить это грандиозное событие решили так, как часто отмечались случайные встречи бывших однокашников в самом начале 1980-х годов. А именно, на маленькой уютной кухне, в спокойной дружеской обстановке и без всяких ограничений в спиртном. Это, так сказать, для начала, а дальше будет видно. Кухня была выбрана моя, поскольку: а) мама на работе, б) всем удобно добираться домой после встречи, в) мы всегда собирались на моей кухне.

Пока учились в школе, мы были скорее хорошими приятелями, нежели друзьями, но теперь, конечно же, хоть ненадолго, стали почти лучшими друзьями. Из напитков — водка, из закусок: «курятина» (сигареты), «текстиль» (сразу занюхать рукавом) и квас (квас из уличной бочки, налитый в специально приобретённый по случаю глиняный полуторалитровый кувшин).

Слух услаждали любимые, ещё со школьных времён «мелодии и ритмы зарубежной эстрады», звучавшие из динамика супермодного кассетника «Весна-201». Добрая беседа шла о делах прошлых, делах нынешних каждого из нас, а также о девочках, спорте и кое-чём ещё. Само собой, одной бутылки «Пшеничной» нам хватило только для того, чтобы начать. А ведь, между прочим, в холодильнике отыскалась банка наивкуснейших солёных огурцов и кусок сала.

Конь сходил ещё за одной, пока мы с Левой «накрывали на стол». В комнате зазвонил телефон — мама интересовалась, всё ли у меня в порядке, и чем я занимаюсь.

— Мам, зашли Толик с Игорем, мы тут общаемся… на кухне сидим, в общем. Потом собираюсь в город.

— А обедать?

— Я пока не голоден. Попозже.

Вернулся Конь с очередной бутылкой «Пшеничной», рассказал (пока разливали по рюмкам), как он отработал в качестве фотографа на свадьбе в прошлую субботу, и сколько ему за это заплатили. Мы немного посмеялись, и Лева сказал, что раньше не наблюдал у Коня склонности к профессии фотографа. И мы снова выпили, теперь уже за профессию фотографа. С магнитофона звучала совершенно «отбойная» композиция из альбома «BURN», супергруппы «Deeр Рurрlе». Я принёс свои «институтские» фотки, мы их обсудили, и снова посмеялись. Потом достал школьный альбом, который, безусловно, вызвал гораздо больше интереса. Хорошее и без того настроение, улучшилось ещё больше.

Немного позже выяснилось, что сало и огурцы ещё имеются в достаточном количестве, а вот с водкой дела обстоят посложнее. На этот раз в магазин пошёл Лева. Я же вспомнил о том, что нужно позвонить моей новой и весьма интересной знакомой, Ирочке Конопатовой, с которой познакомился в самом начале каникул в «Баре на Выставке». Сам бар, кстати, находился в соседней с нашим домом «десятиэтажке». В то время это был чуть ли единственный «высотный» дом на Проспекте мира. Ира Конопатова… Я не помню, были ли у неё веснушки… Наверное были, хоть немного, потому что у девушки с такой фамилией просто не могло не быть веснушек.

Уже основательно «нагруженный», я покрутил диск телефона, и услышал на том конце провода голос, похожий на перелив колокольчиков. Я сказал Ирине, что очень её люблю, и хотел бы с ней встретиться, примерно часика через полтора. Ну… на «стрелке» у Старого универмага, например. Видимо, речь моя была не вполне связной, потому что Ирочка как-то прохладно отнеслась к моим признаниям. Но и от встречи не отказалась. Таким образом, я узнал, чем займусь после тёплой дружеской встречи.

Появился Лева. Он принёс бутылку «Сибирской», и Конь не стал задерживать с разливом, потому как хорошо известно, что того, кто задерживает с этим делом, ждёт суровое порицание товарищей. В этот момент из динамика «Весны» зазвучала «Action», супер-забойная вещица группы «The Swееt», а разговор вернулся к теме о девочках. Мы немного утратили чувство времени, потому что, в какой-то момент, взглянув на часы, я сообразил, что с минуты на минуту должна прийти мама на обед. И мне подумалось, что она будет не очень рада, если увидит наше безобразие во всей красе, хотя я, как мог, старался поддерживать порядок, пока мы пили. Три раза выбрасывал окурки из пепельницы, протирал стол влажной тряпкой… Но пустые бутылки и наш весёлый вид не требовали дополнительных комментариев.

— Всё, уходим, — наконец, сказал я, — сейчас мама придёт, и нам лучше…

Мы вышли в прихожую, прихватив пустую посуду, и пока надевали обувь поставили её на тумбочку трельяжа. Разумеется, именно в этот момент дверь открылась, это пришла мама.

— Здравствуйте, мальчики, — улыбнулась она, — хорошо, что зашли…

Тут её взгляд упал на пустые бутылки. Она пересчитала их, потом пересчитала нас. Счёт, таким образом, оказался 3:3, «ничья» в общем.

— Мария Ивановна, — Лева выглядел относительно трезвым на нашем с Конём фоне, — извините, пожалуйста, но нам уже пора. Мы бы, конечно, посидели ещё… за чашечкой чая… но, дела, сами понимаете.

— Да, да. Мы вот… тут… — Конь попытался что-то вставить от себя, но забыл, что хотел сказать.

Мама, моя добрая мама, усмехнулась:

— Да уж, дел у вас, конечно, по-горло. Вижу, вы неплохо подготовились к делам.

— Мам, я провожу ребят, — я старался, чтобы мой голос звучал как можно твёрже и уверенней. «Развезти» меня, по идее, должно было немного позже.

Мама стала строже. Она внимательно осмотрела меня с головы до ног. И я продолжил.

— Ты не волнуйся, у меня встреча с девушкой… Ну, помнишь, я о ней рассказывал…

— Смотри, чтобы твои встречи сегодня не окончились в вытрезвителе! — строго сказала мама, а ребята, как могли тише проскользнули мимо и выкатились на лестничную площадку.

— Мамочка! Я в порядке, — я чмокнул маму в щёку, — буду вести себя хорошо! Да и опять же, мне как раз нужно на свежий воздух…

— Ладно, иди уже. Если бы не ребята, я бы с тобой поговорила!

Я с облегчением закрыл двери и пошёл догонять ребят, они уже успели спуститься с пятого этажа и курили у подъезда.

— Как-то неудобно получилось, — проговорил Лева, — надо было хоть коробку конфет для Марии Ивановны! Я сейчас.

Я остановил его за руку.

— Сейчас не надо. Разберёмся… Конфеты и цветы в следующий раз.

Мы ещё немного постояли у подъезда, а потом разошлись, каждый по своим делам.

На воздухе было неплохо, но уж слишком жарко. Этого фактора я не учёл, и через некоторое время, выпитое стало действовать на меня не лучшим, а самым наихудшим образом. Я ощутил себя не просто пьяным, а что называется «в драбадан». Голова ещё соображала, но все остальные части тела отказывались подчиняться каким-либо «командам сверху».

Я «выпал» из троллейбуса на остановке около универмага «Юность», в котором тогда работала Ирина Конопатова… Я не знал, училась ли она одновременно в каком-нибудь учебном заведении, потому что меня это не очень интересовало. После нашего знакомства, мы встречались почти каждый вечер. В основном это происходило в популярных среди молодёжи города в те времена, кафе «Мрия», «Театральное», опять же, в «Баре на Выставке». Нам было вроде как, весело вместе, хотя я не мог бы утверждать, что это было именно так. Во всяком случае, какие-либо общие интересы или увлечения пока ещё не обнаружились. Даже временная молодёжная компания, в которой мы проводили время, была довольно разношерстной и состояла из малознакомых людей, которые были не прочь повеселиться и поискать приключений. Если честно, то я порой и не знал, о чём с ней говорить, когда мы оставались вдвоём. Общие темы исчерпались очень быстро, впрочем, разговоров, как таковых, у нас и не было, мы в основном целовались. А пару раз, когда мама была на работе, мы встретились у меня.

Сперва у нас случился какой-то спонтанный, торопливый и не очень-то приятный нам обоим секс. Зато во второй раз, всё было гораздо лучше, у нас было немного больше времени «насладиться» близостью, если это можно было назвать наслаждением, но все же, мы остались довольны друг другом.

После, когда мы пили кофе, Ирочка томно закатывала глазки, и мечтала, как бы всё это было хорошо, если бы мы с ней оказались в Париже… Я хотел уточнить, почему именно Париж, но не стал, мало ли… В то время попасть, например, в Болгарию было очень большой удачей, так что уж говорить о «капстране»? Мы ещё раз, так сказать, для закрепления, повторили наш сеанс, и почувствовали, что наверное, у нас может что-то получиться, в смысле любви. Я оценил тот факт, что Ирина, не только спокойно, и даже благосклонно отнеслась к моим желаниям, но и сама стремилась доставить мне удовольствие. Я догадывался, что у неё были и поклонники, и как говорится, «очень близкие» друзья, но на меня она, казалось, смотрела не как на очередное увлечение, а как на потенциальную будущую надежду и опору в жизни. Несмотря на то, что знали мы друг друга «всего ничего».

Однажды, мы сидели за столиком летнего кафе, и, потягивая сухое вино, вяло спорили о том, джинсы какой фирмы лучше, «Lee» или «Wrangler». В какой-то момент она, вдруг крепко сжала мою ладонь, пристально заглянула в глаза и более чем решительно заявила, что я просто обязан с ней согласиться, что «врангеля» лучше, даже если считаю по-другому. И вообще, так должно быть всегда и во всём! Поскольку… «а вдруг ты моя судьба?» — совершенно неожиданно и очень торжественно окончила наш спор Ирочка.

А вот сегодня я продвигался к месту свидания в сумерках своего нетрезвого сознания, и хотя был жаркий и солнечный день, в голове моей было пусто и темно. Я старался идти, не шатаясь, буквально на силе воли, а в какой-то момент просто забыл, где и в какое точно время мы должны встретиться. И это было очень грустно, потому что то, что сейчас решается простым прикосновением к панели смартфона, в те годы было не очень-то и лёгкой задачей. Но я целеустремлённо продолжал свой путь, и, в конце концов, оказался на улице 25 октября, неподалёку от кинотеатра им. Чкалова.

Ирина шла мне навстречу, радостная и нарядная. Увидев меня, она перестала улыбаться, а когда я попытался поцеловать её в щёку, она отстранилась и нахмурилась.

— Ты это где так напился?! — зло прошипела она, взяла за локоть и отвела в сторонку, — а ну, встань ровно! Люди же смотрят! И почему ты здесь, мы же договаривались на «стрелке»…

Ирочка вытащила из нагрудного кармана моей тенниски солнцезащитные очки (оказывается, я прихватил их с собой из дома и забыл), и нацепила мне на нос.

Я сбивчиво, и не вполне внятно попытался объяснить, что мы с друзьями-одноклассниками совершенно случайно встретились, и немного выпили. Но мне стало плохо на жаре.

— Какой же ты сегодня гнусный, Серебряков. На тебя смотреть противно, а мне хотелось посидеть в «Мрии». А куда теперь в таком виде?

— Лучше дай за-акурить. М-моя ры-ыб-ка…

— Нет уж. Я не хочу, что б ты спился, да ещё и скурился. Пошли-ка отсюда, пока тебя не забрали в вытрезвитель.

Иринка взяла меня под руку и повела в сторону продовольственного рынка, мимо магазина «Всесвит», чтобы не идти по центру, где мы вполне могли нарваться на кого-нибудь из знакомых, в лучшем случае. Хмель и не думал выветриваться, и я был очень благодарен моей возлюбленной за то, что она не бросила меня, а ведёт куда-то… впрочем, как и положено возможной будущей невесте.

Людей здесь в это время было не так уж и много, поэтому нам удалось удачно (то есть, почти незаметно) обогнуть рынок, и оказаться около универмага «Юность», откуда я и начинал сегодняшний путь на романтическое свидание. Уже потом, Ирочка рассказывала, что хотела сразу посадить меня на троллейбус и отправить домой, на Проспект. Но в мою нетрезвую и больную голову, внезапно пришла вполне здравая, и где-то даже спасительная мысль. Ведь если перейти проезжую часть, и пройти метров двести, мы как раз оказывались на городском пляже. А если зайти в воду и поплескаться поблизости с берегом, то мне и вовсе может стать гораздо лучше.

— Вот! Ещё только алкоголиков я не вытрезвляла! — воскликнула Ирина, но теперь уже гораздо мягче, и даже с нотками жалости.

— Я б-больше не буду п-пить, — пролепетал я, и мы пошли на пляж.

По дороге я снова пытался признаваться в любви своей «единственной и неповторимой» спасительнице и говорил, что готов ради неё на всё. И даже, прыгнуть с моста в Южный Буг.

— Посмотрим, как ты заговоришь после свадьбы, голубчик, — как-то полушутя, полувсерьез, и, наверное, копируя интонации своей мамы, фыркнула спасительница, но я пропустил это мимо ушей. До свадьбы было ещё далеко, а пьян я был сейчас.

Мы прошли по кромке песка пляжной зоны мимо загорающих, попивающих пиво и лимонад горожан и весёлой, резвящейся ребятни, и снова, к счастью, не встретили никого из знакомых. Ирина довела меня до относительно безлюдного места, с не очень густыми зарослями кустарника и несколькими деревьями. В тени их кроны можно было спрятаться от палящих лучей солнца.

Ирина расстегнула и сняла с меня тенниску, туфли я смог сбросить сам, а вот с узкими, обтягивающими джинсами (фирмы «Lee») всё оказалось сложнее. Они никак не хотели сниматься.

— Ложись на спину, и подними ноги вверх! — распорядилась моя «невеста».

Я послушно повалился на спину, и не без усилий приподнял ноги.

— Ва-аше бла-а-агародья, госпожа уда-а-ача, — мне, вдруг захотелось петь, — но всё-ё-ё совсем инааааче!

Ирина с силой дёрнула за штанины, и стащила с меня джинсы вместе с плавками.

— Фу, — она наморщила носик, но не отвернулась, видимо, я не вызывал у неё полного отвращения, хотя наверное выглядел довольно нелепо. — Тихо! Ещё придёт кто-нибудь, а ты тут голый и поёшь! Ну-ка, живо одевай плавки!

— Угум-м-м-м, г-а-а-аспажа-а-а-а разлу-у-ука… — промычал я, но плавки мне, всё же, удалось надеть самостоятельно. В этот момент, я почувствовал небольшое облегчение, а скорее, нечто похожее на начало облегчения.

Пошатываясь, зашёл в воду, но не дальше, чем по пояс. Многочисленные трагические истории об утопленниках, что в пьяном состоянии лезли в водоёмы, крепко сидели в моём сознании. Поэтому я лишь несколько раз окунулся с головой на мелководье и попытался поплавать, цепляя ногами мягкое дно реки. Между тем, мне становилось лучше, но до протрезвления было ещё далековато. Именно тогда, в речке, я принял про себя важное решение — больше никогда в жизни так не напиваться.

Ирина сидела на пригнутом к земле стволе одного из деревьев, курила и поглядывала на меня. Конечно, она должна была чувствовать за меня ответственность, раз уж решила, что возможно я «её судьба». Наконец я понял, что протрезветь окончательно мне не удастся, и вышел из воды.

Мы зашли в кустарник, я снял плавки и протянул Ирине.

— На, душа моя, выжми пожалуйста, а то сил… моих… больше… нет…

— Вот ещё! — изумилась Ирочка, всё же, продолжая без стеснения меня разглядывать. Она, конечно и раньше видела меня полностью раздетым, но то было в «нормальной» домашней обстановке, а тут «экстрим»… — как пил, так и выжимайся!

Но всё же, взяла плавки, быстро и ловко отжала их. Потом расхохоталась.

— Ты та-акой смешной! Просто умора! Никогда не видела такого дурака!

— А давай поцелуемся, — мне вдруг ужасно захотелось поцеловать Ирину, и, возможно, кое-чего ещё, потому что я почувствовал, как начинаю возбуждаться. Тем более, Ирина была в лёгком открытом, и почти прозрачном сарафанчике, а тело у неё было очень красивым.

— Вот ещё чего! А ну, одевайся, сейчас сюда придут!

— Ну, не хочешь, как хочешь, — я не без труда натянул плавки, потом джинсы и тенниску, — а потом поцелуешь?

Ирина подняла выпавшие из кармана брюк ключи и портмоне.

— Я целую только тех, кто хорошо себя ведёт. А тебе сегодня по поведению двойка с минусом. Пошли! Испортил мне день, и ещё целоваться лезет! Учти, Серебряков! Ещё раз, и гуляй лесом.

— Дай лучше сигарету…

Мы дошли до остановки, Ирина дождалась пока подойдёт троллейбус. Потом помогла втиснуться в открывшуюся дверь.

— Вечером позвони, скажешь, как добрался, — сказала она напоследок, и я уехал.

На этом день встреч завершился. В троллейбусе нахлынула вторая волна похмелья, и я старался крепче держаться за поручень, чтобы не свалиться в проход. Тем не менее, до дома добрался без приключений.

К моему приезду мама уже пришла с работы, успела приготовить ужин, что было для меня очень кстати. Наконец мне тало существенно легче, и я смог под звуки негромко работающего телевизора, вести неторопливую беседу с мамой. Вернее, это она со мной проводила «индивидуально-воспитательную» беседу. Я и сам знал, что виноват, и что за встречу одноклассников можно было выпить по рюмочке, но не более того, и уж конечно, не у нас дома. Но я был рад этому разговору, потому что после того как я окончил школу и уехал учиться во Львов, у нас с мамой сложились очень добрые, доверительные и тёплые отношения. Мы открыто обсуждали и мои успехи и неудачи, и всякое другое. Папа умер слишком рано (это случилось два года назад, когда я только поступил в институт), и мама впоследствии замуж так и не вышла. К моим же приездам на каникулы всегда готовилась, и всегда была мне очень рада.

После прочтения мне небольшой, но доходчивой лекции о вреде пьянства, мама поинтересовалась, удалось ли мне встретиться с девушкой. Я в общих чертах, не вдаваясь в детали, рассказал о нашей встрече, и добавил, что Ирина очень хорошая девушка, и мы с ней дружим уже три недели.

— А чем она занимается? — внимательно выслушав мой «доклад», поинтересовалась мама.

— Пока работает в универмаге «Юность».

— А потом?

— Что «потом»?

— Ну, ты сказал, что она «пока» работает в универмаге. Следовательно «потом», наверное, откроется какая-нибудь новая, широкая перспектива?

Я неопределённо пожал плечами, поскольку действительно не имел понятия, на какие перспективы может рассчитывать Ирина.

Мама же продолжала интересоваться, и спросила, кто у неё родители. Я сказал, что папа какой-то большой начальник в нашем городе, и назвал фамилию. Совершенно неожиданно для меня, мама, вдруг приятно удивилась, и стала с ещё большим интересом спрашивать «за подробности», как говорят в Одессе. Ей, конечно, было хорошо известно, о ком идёт речь, и мне показалось, что была очень довольна тем, что мне удалось познакомиться с такой замечательной девушкой как Ирина, и более того, что я встречаюсь с ней «вот уже целых три недели»! Я рассказал о нашем знакомстве, встречах, как раз, опуская «некоторые подробности». О походах в кино, на танцплощадку в Комсомольском парке, и в кафе-мороженое в центре города.

— Как-нибудь пригласи её к нам в гости, — сказала мама, — посидим, познакомимся поближе, поиграешь нам на пианино.

Я же ответил, что может быть так и нужно сделать, но честно говоря, я ещё не очень уверен в своих чувствах. И вообще, нравимся ли мы друг другу настолько, чтобы «вот так сразу приглашать в гости», да ещё играть на пианино.

В тот вечер на такой весёлой и шутливой волне и закончился наш разговор с мамой.

Каникулы завершились, и я уехал во Львов. Мы с Ириной переписывались, я иногда звонил по междугородному телефону. Наше увлечение (а я был склонен полагать, что может быть, это уже влюблённость) продолжалось. Но, скорее всего, пока что так и оставалось просто увлечением, поскольку тяга друг к другу, то затихала, то возобновлялась с новой силой. Мы никак не могли найти что-то, что сблизило бы нас помимо удовольствия от редких интимных встреч.

С мамой познакомить её никак не удавалось, хотя они несколько раз разговаривали по телефону. Мне казалось, мама чувствовала, что в наших отношениях с Ириной что-то не так, а скорее всего, что я не проявляю достаточного внимания к своей будущей невесте. Это было вполне объяснимо, поскольку, в моей жизни, совершенно случайно и, как бы между делом, во Львове появилась студентка торгово-экономического института. С которой, впрочем, тоже всё было не очень понятно…

Как-то незаметно подошло к концу моё обучение в институте. После выпуска я приехал домой, чтобы после короткого отдыха отправиться на работу по распределению в Кострому. Со студенткой Леночкой из ЛТЭИ, которой предстояло учиться ещё год, всё было кончено. Я перестал её интересовать, когда стало известно, что я отправляюсь по распределению в Кострому, а не, скажем, в Москву или в Ленинград. Леночка нашла какой-то дурацкий повод, изобразила «тяжёлую обиду» и потребовала, чтобы я исчез из её жизни.

Я, конечно, исчез (если женщина просит, то так и нужно сделать), и снова возник в жизни Ирины, не просто как «её парень», а как Главный (а возможно на тот момент, единственный) претендент на руку и сердце. И теперь пришло время серьёзных решений. Мы встретились, и первые два дня, казалось, всё было хорошо. Потом состоялся разговор в кафе «Театральное», который мог бы стать историческим, но не стал. В какой-то момент я уже был готов сделать ей предложение, прямо там, за столиком. И возможно, сделал бы, если бы «до» или «во время» встречи выпил пива или вина. Но тогда я выбрал «трезвый путь» из института во взрослую, самостоятельную жизнь, и трезвые размышления очень мешали мне принять решение.

И я его не принял.

Ирочка была разочарована, и скорее всего больше всего её раздосадовала моя нерешительность. И, если раньше нас что-то всё же, влекло друг к другу, то теперь это «что-то» испарилось. Просто исчезло без следа. Наверное, с моей стороны было бы разумно предложить ей подождать, пока я устроюсь на новом месте, начну работать, определюсь с жильём, а уже потом что-то решать. Но к таким взрослым размышлениям и суждениям я был ещё не готов, а скорее, мы были не готовы. К тому же, теперь эти два дня, которые мы провели вместе после моего приезда, показались мне скучными и мучительными…

Собственно, на этом всё и закончилось.

Я уехал в Кострому, где через полгода женился, а ещё через полгода развёлся. Как сложилась дальнейшая судьба моей Ирины, я не знаю. Больше встретиться нам так и не довелось.

Но зато, я очень хорошо помню тот день, особенно в пляжной его части, своё, не в меру приподнятое настроение, лёгкий, почти прозрачный сарафан Ирины и мягкое дно реки на городском пляже.

*

ГЛОТОК СВОБОДЫ В НАЧАЛЕ ЯНВАРЯ

Я был женат два раза. Второй раз — удачно. Мы прожили с женой почти тридцать лет, и мне хочется сказать ей, что я готов ещё столько же. И ещё. Всё очень неплохо настолько, что я хотел бы пожелать всем знакомым (и незнакомым тоже) искать счастья в семье, как ни банально это звучит. Даже когда кажется, что всё прошло и стало «прохладно». Если такое произошло, то просто подбросьте дровишек в костёр и всем будет снова хорошо, тепло и весело.

И… я не могу сейчас утверждать наверняка, что в первый раз женился неудачно. То есть, единственной неудачей и стало то печальное обстоятельство, что мы в итоге развелись, едва прожив вместе семь месяцев 1983 года. Сначала всё было мило и весело, но, как часто бывает, что-то не задалось, всё пошло вкривь и вкось, и мы разбежались. Что ж поделать… Любви не было? Была, конечно, а иначе, зачем было жениться? Впрочем, мне хотелось бы сделать заявление в этом месте. Если бы я каждый раз женился по любви, то это мероприятие мне пришлось бы провести раз пятьдесят. Поскольку всех женщин, которых мне посылал Бог, я без сомнения любил. Хоть год, хоть месяц, а иногда даже, один вечер… и одну ночь.

Никто не сможет сказать с полной уверенностью, сколько суждено продержаться молодой семье, прежде чем она или окончательно укрепится, или распадётся. То есть сначала мир да любовь, а потом недовольство, переходящее в тихую ненависть, потом развод. Или наоборот, люди встретились, женились, ещё не вполне уверенные в своих чувствах, а оно, смотри, пошло-поехало, и вот уже ни он, ни она не представляют себе жизнь друг без друга!

Думается, что в наш сумасшедший, продвинутый и жестокий двадцать первый век всё несколько иначе в этом смысле, чем было во времена дисковых телефонов и крутейшей советской марки автомобиля «Жигули». Сейчас время практиков, людей совершенно иной формации, другого восприятия жизни, с учетом немыслимых с точки зрения старшего поколения, технологий, средств связи и коммуникаций… Но… любовь никуда не делась. Правда слишком много шелухи, ненужного антуража и всякой лишней ерунды… Но основой остаётся, всё же, Любовь.

С моей первой женой мы познакомились самым обычным образом, на танцах в одном из Домов культуры славного города Кострома. К этому времени, у меня было уже немало любовных приключений-похождений, от чего знакомство на провинциальной «танцульке» выглядело просто глупо, учитывая мои представления о «романтике первого знакомства». Должен признать, что из моей памяти и сердца ни куда не делись женщины и девушки, с которыми я успел повстречаться в период перехода от состояния «юноша» в состояние «молодой человек». Меня волновали эти мысли, будоражили сознание и кровь, потому что, вспоминая об этих встречах и влюблённостях, я приходил к выводу, что мне было гораздо лучше с этими женщинами, чем без них. Я любил их. Не увлекался, не искал быстрой и ни к чему не обязывающей связи, а именно любил. Тем не менее, «историческая» встреча произошла именно на танцах в Доме культуры, а не скажем, где-нибудь на круизном лайнере, или в сочинском парке «Ривьера», когда я после окончания института приехал по распределению в древний северный город.

Мне только что исполнился двадцать один год, и признаться честно, я, несмотря на то, что имел некоторый жизненный опыт, чувствовал себя не вполне уверенно в новой для себя обстановке. Первые месяцы работы дались мне тяжело, я пребывал в постоянной тревоге, неуверенности и от этого, в подавленном состоянии. И… мне не нравилась Кострома. Поэтому, у меня возникло и укрепилось убеждение, что для того, чтобы жизнь, наконец, приняла более определённые очертания, всё основательно утряслось и сложилось, нужно непременно жениться.

К слову, ко времени знакомства с будущей первой женой, у меня в Костроме уже случилось несколько встреч интимного характера, что для 1982 года было делом совершенно обычным. Схема была простой и проверенной. Поход с друзьями в ресторан, знакомство с местными красотками (не слишком строгих правил, либо, находящимися в состоянии поиска), и продолжение вечера на квартире. Собственно, таким образом отдыхали почти все мои знакомые молодые специалисты.

И всё же, мне казалось, что так долго продолжаться не могло, а почему, я точно не знал. В итоге, Главное Костромское Знакомство состоялось. Алина была стройной, темноволосой, довольно симпатичной девушкой, на два года младше меня. Потом друзья говорили, что мы с ней чем-то внешне похожи. Я считал, что это не совсем так, но не спорил. В тот вечер, после танцев мы сразу оказались у неё дома. Собственно, я ни на что не рассчитывал (вроде, никого нет дома, а «сладкое на третье»), наоборот, как раз вся семья была в сборе, и у меня даже создалось впечатление, что нас ждали специально.

Не успел я со всеми как следует познакомиться, как вдруг стал «своим в доску» парнем. Это мне дали понять и мама Алины (будущая тёща), и все остальные. Мне тогда было невдомёк, что в семье уже давно обсуждался вопрос о будущем замужестве старшей дочери, только не хватало подходящего жениха. И я, конечно же, не мог знать, что до меня уже было немало вариантов, но всё как-то не складывалось. Кандидаты, как выяснялось позже, искали лишь лёгких и быстрых удовольствий, серьёзных предложений делать никто не торопился. Обо всём этом я узнал, а кое о чём догадался, немного позже.

Затем, после «общего чая» в гостиной мы всё же оказались в отдельной комнате с приглушённым светом. Дело молодое, как принято говорить, окончилось лёгкими поцелуями. И хотя, конечно, мне хотелось немного большего, я осознавал, что впервые нахожусь дома у Алины, и ни о какой близости в первый вечер речи быть не может. Мы, а точнее я без умолку болтал о всякой ерунде, Алина «ухахатывалась» с моих шуток и анекдотов. Ничего особенного для первого вечера, но у меня почему-то возникло ощущение, а скорее, предчувствие, что это знакомство просто так не закончится. Было около полуночи, когда я распрощался и, условившись о следующей встрече, ушёл.

Через некоторое время я стал постоянно бывать у Алины дома, сначала по два раза в неделю, а потом чаще. Мои посещения приветствовались, к моему приходу был всегда накрыт стол с водкой и салатами, или как минимум, журнальный столик с лёгким вином и фруктами. Особенно старалась мама Алины, она была предупредительна, мила, улыбчива и всегда говорила мне комплименты. Уставший после работы, я воспринимал такие приёмы с радостью и некоторым душевным подъёмом. После небольшого общего разговора, нас с Алиной всегда оставляли в её комнате, а немного позже, мне даже несколько раз предлагалось остаться на ночь…

Через два месяца после знакомства и незатейливых ухаживаний, я сделал Алине предложение. При этом никакой романтики не присутствовало, а наоборот, у меня было ощущение какой-то обреченности и лёгкой, пока ещё, тревоги из-за всей моей затеи. Надо сказать, что вместе со мной (уже в статусе жениха), в мою будущую семью стали вхожи, и более того, стали желанными гостями мои друзья-приятели по работе, такие же как и я, молодые специалисты. Никто из нашей «пятёрки» (кроме меня) жениться не спешил, справедливо полагая, что молодость нужно использовать по прямому назначению, а не связывать себя узами брака.

Совместные вечера в квартире моих будущих родственников стали обычным делом и сопровождались весёлыми застольями с песнями под гитару. Пели, пили и плясали от души, что называется «до упаду», и в этих мероприятиях принимали самое активное участие мои будущие тёща и тесть, а также их друзья, знакомые и знакомые друзей. Праздник жизни, по сути, не прекращался, а продолжался постоянно, с перерывами на работу и сон. Тогда мне казалось, что всё это очень мило и совершенно уместно. А почему бы и нет?

Правда, моя мама, когда я ей сообщил по «межгороду» о своих намерениях и ближайших перспективах, мягко говоря, не обрадовалась. Сквозь пространство и время она чувствовала, что во всём этом что-то не так. Слишком уж быстро всё организовалось: в августе приехал в Кострому, в начале октября познакомился, в начале декабря «захотел жениться»… Мне кажется, что в то время взрослые люди к таким вопросам подходили слишком серьёзно, а молодые как раз наоборот, недостаточно вдумчиво. А чего там, в самом деле, если всё просто и понятно? Работа есть, жильё — на первое время тоже есть (отдельная комната, в которой мы с Алиной проводили время), любовь… тоже, вроде бы имеется. Так какие могут быть вопросы?

Если быть честным, то следует признать, что в период ухаживаний и частых встреч с Алиной, мои холостяцкие попойки с друзьями не только не прекращались, а наоборот, проводились регулярно и в удовольствие. Предстоящая свадьба — свадьбой, но мне ведь тоже нужно было отдохнуть. Поэтому я чередовал встречи с будущей женой и походы с ребятами в увеселительные заведения, с дальнейшим продолжением «романтических» вечеров.

А однажды, мы очутились в ресторане «Центральный» вместе с Алиной и Ромчиком, приятелем из нашей компании. Пока сидели за столиком, выпивали, угощались и отплясывали под «Спасите, спасите, спасите разбитое сердце моё», выяснилось, что здесь же на вечере присутствуют две очень интересные дамы, с которыми я и Рома водили знакомство ещё до появления в моей жизни Алины. План возник молниеносно. По окончанию вечера, Роман берёт этих дам, и катит с ними на тайную квартиру в Октябрьский район. Я же, как порядочный влюблённый, провожаю свою почти невесту до дома и целую ручки. Потом хватаю машину (рядом с домом есть стоянка такси), и тоже мчусь в Октябрьский, где меня ожидают новые приключения.

Бывает, когда тщательно спланированные операции срываются по самым пустяковым причинам. Планы рушатся из-за сущей ерунды и дело не выгорает. В этот вечер всё срослось, за исключением мелочи — вместо Октябрьского, я сначала попал в Первомайский район. Ошибка стоила мне лишних пяти рублей, но в итоге я оказался там, где меня ждали. Ромчик со своей подружкой встречал меня у подъезда. И пока моя любимая сладко почивала в доме родительском, я продолжил пьянствовать и веселиться в обществе не обременённых моральной ответственностью, но надёжных и проверенных партнёрш.

Всё закончилось под утро, я едва успел добраться до общежития и привести себя в порядок, чтобы не опоздать на работу. У нас с этим было строго: никаких опозданий, помятых лиц и запахов с утра, поскольку мы стояли на страже, и как могли, укрепляли завоевания социализма. К тому же время было не очень понятным. Совсем недавно ушёл из жизни Леонид Ильич Брежнев, весь СССР был в трауре и никто точно не знал, что и как будет дальше. На улицах города и в магазинах я встречал заплаканных женщин. И знаете что? Они плакали искренне, и может быть не только потому, что не стало дорогого Леонида Ильича, а потому что народ, где-то в глубине русской души чувствовал, что ушла эпоха, и дальше будет гораздо тревожнее, печальнее и, в общем, труднее.

Но в моей жизни и трудовой деятельности ничего не менялось. Меня, как молодого специалиста гоняли «как бобика» и драли «как сидорову козу» за дело, не за дело и просто так, для науки. Сотрудники дружно взяли надо мной «шефство», которое, впрочем, заключалось не столько в оказании помощи, сколько в перекладывании на меня ответственности за все недоработки. Это оказалось очень удобным, поскольку, когда в коллективе имеется «постоянный виноватый», то с остальных спрос, вроде бы и помягче. Я страдал от этого, но терпел как мог, и честно очень много времени и сил отдавал работе, куда нужно было добираться за тридцать пять километров ежедневно. При этом, часто приходилось оставаться на ночь, если я не успевал выполнить все поставленные задачи за день и не успевал на дежурный автобус. Нерегулярное питание и, особенно, бессонные ночи меня порядком изматывали.

Конечно, в таких условиях я видел выход в женитьбе, чтобы хоть как-то упорядочить свою жизнь и облегчить существование. Но сейчас, когда я изредка пытаюсь сквозь годы заглянуть в минувшее, то отдаю себе отчёт в том, что ни я, ни Алинка, в сущности, не были готовы к «нормальной» семейной жизни, в том содержании, в котором её представляло большинство населения СССР 1980-х годов. Нам казалось, что свободное, и не связанное никакими обязательствами веселье, должно продолжаться бесконечно, а удовольствия сменять друг друга, как мультфильмы в сборнике мультфильмов. По сути дела, мы и понятия не имели о том, каким образом выстроить отношения, с учетом интересов каждого из нас, а также интересов ближайших родственников. В общем, если быть точным и честным, то каждый из нас в большей мере думал о себе. И снова возникал вопрос, а как же любовь? Была ли она вообще, или всё же это было мимолётное увлечение, и расчёт был на старинное русское «авось стерпится-слюбится»? Нужно ещё признать и то, что большую и не очень полезную роль во всей этой затее с женитьбой играла обстановка, в которой впоследствии оказалась наша молодая семья.

Вечером накануне свадьбы, в нашем холостяцком общежитии организовался «мальчишник» с обильным возлиянием разведённого спирта. Мои приятели радовались предстоящему событию не менее, а наверное, более, чем я сам. Мы пили, пели, фотографировалась, рассказывали разные неприличные анекдоты, всё казалось мило и весело. И я, конечно, напился. А ночью обнаружил у себя в кровати голую девушку, которая весьма разнообразно пыталась доставить мне удовольствие, и которая почему-то называла меня Гариком. Я напрочь забыл и о предстоящей женитьбе, и о том, что я уже почти солидный семейный человек… Мы были в комнате одни. Братва всё никак не могла угомониться в соседней комнате. Часам к четырём утра я устал, у меня заболела голова, и ужасно хотелось курить. Дверь отворилась, и в комнате появились полупьяные Купер и Гоша. Они вытащили меня из-под одеяла, и со словами «даме нужно переодеться» вывели под руки в соседнюю комнату. Поспать в ту ночь мне так и не удалось. Наступило хмурое февральское утро, и пора было браться за грустные свадебные дела. Наверное, в этот момент я почувствовал, что не очень-то и хочу жениться…

Сама свадебная церемония ничем не отличалась от бесчисленного множества подобных свадеб по всей России. Всё было выдержано в традициях советской эпохи, и веселье отгремело в одной из «общепитовских» столовых. Я настаивал, чтобы гостей было поменьше, а застолье организовать, хоть и в не очень дорогом, но ресторане. Меня не послушали, потому как во-первых, свадьбой занимались исключительно родственники жены, а во-вторых, несмотря на то, что я был главным действующим лицом, но пока ещё не заслужил того, чтобы ко мне прислушивались… по мнению этих самых родственников. Они этого не сказали, но дали понять.

Таким образом, на нашу свадьбу собралась куча гостей, в том числе малознакомых и совсем незнакомых мне людей, далёких и близких родственников и прочих друзей. Я себя чувствовал глупо, и немного перебрал со спиртным. Хотя ничего плохого не произошло, не могу сказать, что у меня остались хорошие впечатления от всей это церемонии.

Первая брачная ночь не удалась. Какая-то во всём была натянутость, и наше первоначальное влечение друг к другу заметно ослабло. Молодая жена заявила, что в первую ночь вообще ничего не должно происходить. Дескать, слишком много было переживаний и волнений, а значит, нам следует хорошенько отдохнуть. Я возразил, заметив, что времени на отдых совершенно нет, мне на работе дали всего три дня на весь комплекс мероприятий связанных с бракосочетанием. Так что тянуть резину особенно некогда, и следует заняться нашим общим делом немедленно. В общем, я настоял, и то, что должно было свершиться, свершилось.

И… я был разочарован и подавлен. Ни с одной женщиной до свадьбы (что уж таить, и впоследствии), мне было так… неудобно. О каком бы то ни было удовольствии, речи вообще нет. Это был просто «отстой», выражаясь современным мягким сленгом. Возможно, эти подробности следовало бы и опустить, но всё дело в том, что скорее всего, эта «неудачная первая ночь» во многом определила весь дальнейший ход событий. Выяснилось, что мы не очень-то и подходим друг другу по части интимной близости, и это было для меня очень странным. Бывало, знакомишься с женщиной, к примеру, в ресторане или на вечеринке, в этот же вечер попадаешь с ней в кровать, и всё проходит в самом лучшем виде: подъём, взлёт, апогей, плавное приземление и… всем хорошо, все довольны. Поскольку всем уже перепало по кусочку счастья, а ведь есть ещё силы и на второй заход. А тут… вроде всё законно, всё официально оформлено, и, опять же, свадьба отплясала, ан вон оно как! Понятное дело, если нет интереса друг к другу, то никакие официальности-формальности не помогут…

Но тогда я не придал особого значения, решил, что бывает всякое, и в будущем, всё наладится. А, наверное, зря. Потому что оставшееся время (чуть больше суток, после второго дня свадьбы), мы провели в загородном Доме отдыха, и там у нас снова ничего не получилось. Были какие-то потуги, искусственно создаваемые, которые ничего не дали. Немного позже, я отдавал себе отчёт в том, что, наверное, слишком многого требовал от неопытной девушки, какой мне представлялась тогда Алина. Хотя некоторые «доброжелатели» намекали, что до меня у неё были и «ухажеры», и «женихи», я предпочитал считать эти разговоры обычными сплетнями. И даже, если в этом и была доля истины, то всё это оставалось в прошлом, которое, как известно, у каждого своё. В силу того, что я сам себя не считал «ангелом» в этом отношении, мне было совершенно всё равно, что было и чего не было до того, как мы стали семьёй.

Прошло время. Я всё ещё, оставаясь «молодым специалистом», пропадал на работе, которая отбирала у меня все силы, а жизнь «в большой семье» (мы с Алинкой, тесть с тёщей и младший брат Алины) шла своим чередом. Как-то начала налаживаться и личная жизнь. Хотя, две семьи в одной квартире, это грустно. Об этом знает каждый, кому довелось испытать это счастье хоть недолгое время. Но, конечно, бывали и хорошие моменты, когда, например, молодая жена старалась преподнести мне сюрприз, в виде вечера при свечах, под «рябину на коньяке». В такие вечера мы пробовали разные виды любовных развлечений, и часто это приносило обоюдное удовольствие. Но бывали и вечера, когда мне хотелось расслабиться, а моя красавица не проявляла ко мне интереса. Фаза «болит голова» ещё не наступила, но была уже, что называется, на подходе, а ведь мы прожили вместе лишь несколько месяцев.

Тем временем, начались какие-то неясности с семейным бюджетом. Всю свою зарплату (а получал я по тем временам неплохо), я отдавал Алине, но у нас почему-то никогда не было денег. Часть уходила родителям на наше содержание и общий стол. Кое-какие деньги стали уходить на «покрытие недостачи» в обувном отделе универмага «Кострома», где в качестве продавца трудилась моя вторая половина. А однажды, когда я уставший, злой и голодный пришёл вечером с работы, моя девушка устроила мне «показ мод». Два новых, очень модных и очень дорогих платья, на которые ушла почти вся месячная получка. Я был окончательно подавлен в тот вечер и попытался объясниться, но тёща, разумеется, встала на сторону жены. «Не может же она ходить в обносках, в самом деле! А ты зарабатывай побольше, раз женился!» — жестко отчеканила она, и добавила: «Другие, вон, умеют жить и умеют зарабатывать, а ты одну зарплату приносишь и ещё жалуешься. Зато пить умеешь хорошо и красиво!» Очень длинный и странный был для меня тогда выговор, особенно, если учесть, что я почти не произнёс ни слова. С того вечера, мне стали выдавать один рубль в день на питание и тридцать копеек на сигареты. Я, как говорят, «умылся» и больше не «возбухал».

Между тем, веселье в нашей общей теперь квартире, не прекращалось. Два-три раза в неделю, а то и чаще, жилище наполнялось друзьями родителей Алины и моими приятелями. Весёлые пирушки радовали всех, кроме меня. Я себя неважно чувствовал на таких «собраниях». С наступлением весны, все эти сборища-посиделки переместились на дачу, которая находилась почти в черте города, ею владели родители жены. Водка лилась рекой, песни под гитару не смолкали, запах шашлыков и ароматы цветов перемешивались с манящими запахами женских духов, и всё это происходило на живописном берегу Волги.

В этот период у нас с Алиной стало проявляться какое-то чувство, похожее на привязанность. До настоящей любви, как выяснилось, было ещё далековато, но всё же, мы стали значительно ближе друг к другу, хотя в физическом смысле, гармонии по-прежнему не было. Может быть, это я не прилагал достаточных усилий? Может, был недостаточно нежен и внимателен? Возможно и так, но я не чувствовал движения с другой стороны, вот в чём штука. Часто случалось так, что интимная близость превращалась в простое механическое действие: жена отбыла номер, муж исполнил супружеский долг, и, «будьте любезны»… Да, согласен, так может быть, если супруги прожили вместе хотя бы несколько лет, но для трёх-четырёх месяцев это, по-моему, чересчур.

Лето 1983 года перевалило за середину, и Алина заявила, что очень устала на работе. Поэтому, она берёт отпуск и собирается поехать отдохнуть на море. Свой отпуск я использовал в начале года, и, разумеется, не очень обрадовался такому желанию моей суженой. Как же это так? У нас ещё всё так хрупко и неопределённо, а жена уже собирается одна в отпуск на море? Очень странно. Весьма странно. Я, конечно, высказался против этого, возражал, приводил аргументы и обосновывал, почему Алине нельзя (никак нельзя!) ехать сейчас куда-либо без меня. Но в бой вступила тяжёлая артиллерия в лице тёщи, которая мне очень доходчиво и убедительно объяснила, что её девочке требуется (срочно!) смена обстановки и свежий морской воздух, чтобы восстановить силы… Более того, Алиночка ведь поедет в составе туристической группы, которая формируется из отпускников — сотрудников универмага «Кострома», так что беспокоиться о соблюдении нравственности и «моральном облике на море» мне вовсе не следует. До сих пор я ничего глупее в своей жизни не слышал, но поскольку находился в глупом положении, в глупой обстановке, то подумал, кто знает, а может быть у них, у дураков, всё так и происходит? Вроде, на универмаг выделили «коллективную» путёвку в Новороссийск, по местам боевой славы Леонида Ильича, и заодно поплавать в море… Хотя мне было очевидно, что здесь что-то не так…

Я ещё какое-то время вяло сопротивлялся, но понимал, что они всё равно поступят по-своему. К этому времени мой голос в этой семье уже не значил ничего, и был совсем не слышен.

Но… что же во всём этом было не так?

А вот что…

Они проговорились. Это произошло совершенно непроизвольно. В один из «подготовительных» к поездке дней, за общим ужином вдруг затеялось обсуждение вопроса, с какого и на какой вокзал в Москве нужно переехать, чтобы закомпостировать билет и сесть в поезд до Ялты.

Одну минуточку, товарищи дорогие! Стоп, какой билет, какая Ялта? Ведь по вашим словам поезд с туристической группой, чуть ли не от универмага едет прямо в Новороссийск, насколько я понял… Как же так?

Последовала неловкая пауза. По всему, мои родственники оказались не очень опытными лжецами, но вполне уверенными в себе наглецами. Ну да, ну в Ялту, ну и что? Нужно больше интересоваться делами жены и делами всей семьи, в конце концов! Не только о себе, любимом, думать!

Но я был возмущён, о чём и высказался в резкой форме, поскольку стало окончательно ясно, что никакой группы экскурсантов из универмага «Кострома» не существует, а моя «благоверная» собирается в Ялту самостоятельно. Милана Анатольевна, разумеется, приняла сторону дочери, но я затихать, как обычно это стало случаться в последнее время, не собирался. Я собирался продолжать скандалить, обвинять и обличать. Девушке девятнадцать лет, девушка замужем, девушка в одиночку катит на «юга»! Как и почему неизвестно… Это я так думал. Позже, однако, выяснилось, что всё очень даже хорошо известно, и куда конкретно едет моя красавица, и даже где, непосредственно, остановится.

Конечно, это была их, можно сказать, стратегическая, глобальная ошибка. Эта поездка, по сути, расколола нашу хрупкую семейную конструкцию на «до» и после». Я это почувствовал, но сделать ничего не смог. И даже, если бы я продолжал сопротивление, всё равно бы они поступили так как решили. Ну и… меня самого тогда назвать образцовым семьянином было сложно, честно говоря. Не был я примерным мужем, мягко говоря. Но рамки приличий мне соблюдать хотелось, потому я был возмущён и страдал.

Тем не менее, где-то через неделю после благополучного отъезда Алины в «жаркие страны», я с компанией друзей-приятелей «забурился» в славный, до отказа забитый интересными женщинами, ресторан «Центральный». Всё организовалось по проверенной схеме, и к полуночи, мы с Ромкой оказались в квартире у двух, малознакомых женщин. Продолжение было бурным и безудержным, поскольку все, кроме Романа были в стельку пьяны. В общем-то, любезничать и вести светскую беседу нам было некогда, поэтому, по-быстрому распили бутылку шампанского и без лишних разговоров приступили к более близкому общению.

Часам к трём ночи, я наконец, вернулся туда, где вот уже в течение четырёх месяцев мы находились в мучительном процессе создания новой семьи (благо, уютная квартира наших новых знакомых находилась в том же районе).

В тёмной прихожей меня встречала Милана Анатольевна, как и полагается в таких случаях, в боевой стойке «руки в боки».

— Что, негодяй, не нагулялся ещё? — сквозь зубы прошипела она, — что, теперь на проституток потянуло?

Я понимал, что говорить что-либо в свою защиту было бесполезно. Обмануть опытную, проницательную женщину в таких обстоятельствах просто нереально… как, впрочем, и во всех других обстоятельствах.

— Да ладно, Милан-Антольна, — я изобразил усталый вид, благо хмель уже почти испарился из организма, — ну встретились с ребятами, между прочим, вы их хорошо знаете… ну засиделись в общаге, повспоминали былое… ну с кем не бывает… Послушайте, мне завтра рано вставать…

— Сегодня.

— Что сегодня?

— Сегодня тебе, подлец, рано вставать. А лучше вообще не ложиться я тебя будить не собираюсь. Но вот когда приедет Алина, мы с тобой…

Тут Милана замолкла. Дело было в том, что со дня отъезда и по сегодняшний день, известий от моей жены не было, по случаю чего все были в некотором напряжении. Ни звонков, ни писем… вообще ничего. Видимо, она там, в Ялте весьма недурно проводила время, отдыхая от забот семейных.

— Иди спать, мерзавец. Но если это ещё раз повторится, у тебя будет бледный вид. Мы знаем куда идти и кому писать жалобу, понял?!

— Нет, не понял. — Я действительно не понимал, почему мне угрожают, но, разумеется, чувствовал себя виноватым. Собственно, я и был виноват, виноват во всём, и в первую очередь, что затеялся с женитьбой, не проверив, как следует, свои чувства. А также в том, что уже совершив этот шаг, не принял мер, чтобы в соответствующем направлении сформировать развитие наших отношений. Во всей этой глупой ситуации, наконец.

Алина дала знать о себе тогда, когда она по моим соображениям, должна была уже вернуться в Кострому. Она позвонила по междугородному телефону и сообщила, что билетов на поезд нет, и она задержится ещё, дня на три-четыре. Меня, разумеется, терзали жестокие и мучительные мысли. Я представлял себе Алину в окружении курортных любовников, в самых пикантных ситуациях и отсутствии каких либо тормозов в этих самых ситуациях. Родители жены были непроницаемы, холодны и тверды как камень, избегая разговоров на тему «Когда Алина вернётся домой». Казалось, им до моих терзаний нет никакого дела, но скорее всего, я ошибался. Всё это недоразумение с поездкой они переживали не меньше моего, но вида старались не подавать, потому что согласиться со мной, было равносильно признанию своего содействия в этой подозрительной поездке. А это было выше их сил.

Алина вернулась через неделю, отдохнувшая, загорелая и совершенно чужая. Она смерила меня взглядом, небрежно бросила «привет» и сказала, что ей нужно в ванную и отдохнуть с дороги. В этот день мы больше не разговаривали. А на следующий, меня отправили на неделю в командировку, в Судиславль. Мне сначала показалось, а потом и переросло в уверенность, что наш окончательный разрыв — дело почти решённое. Сколько мы ещё будем вместе, неделю, месяц? Может быть и больше, но пока я был в командировке, я вдруг почувствовал невероятно прекрасное ощущение близкого освобождения. Я чувствовал себя гораздо лучше, и морально, и физически, работая по десять-двенадцать часов на выезде, чем во время томительных вечеров дома. Близости у нас не было со дня приезда Алины из Ялты, и нас не влекло друг к другу.

Как-то натянуто и не очень весело отметили её двадцатилетие, в начале сентября. Мероприятие праздновалось на даче, при большом скоплении друзей и знакомых, и я там чувствовал себя неудобно. Это было сложное время. Возможно, я придавал слишком большое значение ухудшению наших отношений. Возможно, Алина в силу своей молодости, беспечности и глупости смотрела на всё происходящее, как на очередное приключение. Но родители её, в общем и целом пытавшиеся оказывать влияние на наши отношения, в роли главного виновника видели меня. Обстановка снова накалилась, как раз после того памятного Дня рождения. Сейчас мне представляется, что внутренне, каждый из нас понимал, что наш брак был ошибкой, и мы в общем, пусть неосознанно, но стали морально готовить себя к разводу. К тому же так сложилось, чуть ли не с самого начала, что та сфера, которая должна была нас сблизить, сгладить острые углы, а именно, интимная близость (учитывая наш возраст юный), оказалась самым слабым звеном. Бывали, конечно, и удачные моменты в этом отношении, но лишь «очень иногда».

Но кроме того, и это было гораздо серьёзнее, выяснилось, что нас вообще ничего не связывает! Оказалось, что у нас совершенно разные интересы и взгляды на жизнь. Увлечения — музыка, кино, книги и другое, оказались лишь у меня, поскольку всё это Алину интересовало лишь как говорят «постольку поскольку», и я, в сущности, так и не узнал, что, кроме тряпок и развесёлых вечеринок, её интересовало.

В то время на экраны страны вышел очередной шедевр Эльдара Рязанова «Вокзал для двоих». Фильм демонстрировался во всех кинотеатрах Костромы, и мы пошли в Дом культуры «Патриот», в котором полгода назад и произошло наше знакомство. Зал был переполнен, картина пользовалась бешеным успехом, и некоторые наши знакомые ходили смотреть её по два-три раза.

На меня фильм произвел очень сильное впечатление, если не сказать больше. Блестящая игра Гурченко, Басилашвили, Михалкова, и в общем, всего актёрского состава, великолепный сюжет, очень советский и очень понятный тогдашнему зрителю — всё было прекрасным и сразу сделало фильм суперхитом того времени.

На сеансе мы сидели среди молодёжи нашего возраста, и мне была не совсем понятна реакция наших приятелей на некоторые фрагменты фильма. Я вдруг осознал, что эта часть зрителей, либо не понимает, о чём речь в фильме, либо настроилась на комедию, и воспринимает всё происходящее на экране исключительно как комедию. Я сначала был сбит с толку, когда окружающие нас с Алиной зрители стали смеяться на эпизоде с дракой в ресторане. Этот, достаточно печальный момент показался кому-то смешным… Совершенно неуместными, мне показались громкие и нелепые комментарии моих знакомых и в других моментах. В тех, где на мой взгляд нужно было просто смотреть, и просто слушать. Возможно, подумать о том, насколько хрупка и непредсказуема реальность в самой стабильной и предсказуемой стране мира. Что может ожидать человека за следующим жизненным поворотом, например…

Между тем, я полностью погрузился в картину и очень переживал за судьбы героев, по моему мнению то, что происходило на экране, было просто замечательно! Но посмотреть фильм «в удовольствие», мне так и не дали. В концовке, когда главный герой опаздывает «из увольнения» в тюрьму, а его любимая женщина, сама выбиваясь из сил, тащит его, чуть ли не за шиворот, и он начинает играть на аккордеоне у тюремных стен… вдруг раздался дружный смех некоторых зрителей, среди которых была и сидевшая рядом Алина.

«Играй!», и они в снегу, спиной к спине, и печальная, почти трагичная мелодия аккордеона, и перекличка за высокой стеной… У меня и сейчас слёзы наворачиваются в этом моменте, а тогда я был просто поражён… Но смех приятелей, и в особенности, Алины испортил всё. А точнее, расстроил меня ещё больше. Я думал, неужели люди могут быть такими тупыми, либо совершенно бессердечными… и среди них человек, с которым я живу?

Я потом спросил Алину, что смешного она нашла в самой трагичной сцене фильма. Она как-то нехорошо скривилась, и сквозь зубы процедила: «А мне что, плакать, что ли? Вот прицепился!» Правда, к тому времени я уже понял, что мы не просто разные. Мы совершенно чужие люди. Не знаю, имел ли этот случай значение в дальнейшем развитии событий, но на меня он произвёл достаточно сильное впечатление. На Алину, пожалуй, тоже, но несколько с иного ракурса. С этого момента она чётко обозначила линию своего поведения в деле «строительства совместной жизни», в котором мне отводилась весьма скромная роль «домашнего второстепенного организма».

И это стало проявляться как в мелочах, так и в вещах более серьёзных. Всё осложнялось тем, что я ещё оказался один против всей семьи, которая как правило, была на стороне Алины. Но главное, что меня особенно огорчало, так это то, что они стремились главенствовать во всём, даже в самых мелких и незначительных вещах.

Однажды, в один из редких моих выходных дней, мы с Алиной отправились прогуляться по городу. В одном из газетных киосков, мне приглянулся интересный, с хоккейной символикой, значок. Он стоил двадцать копеек, и когда я выразил скромное желание приобрести его, то вдруг почувствовал, что упёрся в глухую стену. Алина надула губы и громко, монотонно, чеканя каждое слово, стала нести какую-то чушь о напрасной трате денег, о том, что я совершенно не забочусь о семье, и о том, что тех копеек, что я зарабатываю, едва хватает, чтобы не умереть с голоду, что ей совершенно нечего надеть, и т.д., и т. п.

Тогда я, как можно мягче, поинтересовался, куда уходят те деньги, что я зарабатываю и отдаю ей каждое тринадцатое число месяца. Но это лишь подлило масла в огонь. Вечером о нашей размолвке стало известно тёще, и я превратился в «жадного» и «бесстыжего» типа, «совершенно неспособного содержать семью». Вот… оказывается не всегда нужны крупные неприятности, вроде пьяных скандалов с мордобоем. Достаточно одного значка в киоске «Союзпечати» за двадцать копеек, чтобы трещина не просто расширилась, а стала углубляться до самого основания. И даже, порой разное отношение к просмотренному совместно фильму тоже может сыграть свою роковую роль.

Всё произошло примерно через десять дней после празднования Дня рождения Алины. Сначала мы поругались по совершенно пустяковому поводу. У меня был выходной, и я встретился с приятелями в общежитии. Застукали по рюмочке, покурили-поболтали и я вернулся домой. Алина занималась глажкой постельного белья, а мне музыки захотелось… Я включил магнитофон, и жене это не понравилось. В общем-то, и ссоры никакой не было, просто сказали друг другу по паре резких слов. Потом что-то произошло. Нет не в реальности, случилось какое-то неуловимое движение вне нашего понимания, но я его почувствовал. Какой-то едва заметный сдвиг в Пространстве и во Времени. Показалось, что всё это я наблюдаю из далёкого Будущего, и уже знаю, как должен поступить.

Я вдруг замер, и сказал, совершенно спокойно, почти механически:

— Я ухожу. Нам вместе больше нечего делать.

Алина что-то кричала в ответ, обидное и нецензурное, но я, как бы отключился от действительности. Может быть это водка, выпитая у ребят, подействовала? Но мы ведь выпили совсем немного…

И я ушёл.

Вот так, легко и просто состоялось наше расставание. Нет, конечно же, впереди нас ещё ожидало много неприятностей, испытаний и нервотрёпки, поскольку бракоразводный процесс и в советские времена был делом хлопотным и не быстрым.

Но этот день, этот момент и стал последним в наших отношениях, как мужа и жены. Теперь мне трудно судить было это хорошо или плохо, но понятно одно, произошло то, что и должно было произойти. Не судьба нам была жить вместе, и если бы не тогда, то позже, это всё равно бы произошло.

Я не знаю, какие чувства во время этого грустного дела, которое растянулось на три с лишним месяца, испытывала Алина, поскольку избегал встреч и с ней, и с её родителями. Это было нетрудно, поскольку почти всё время я проводил на работе. Квартиру мне удалось снять через два дня после моего ухода. Эти два дня и две ночи я провёл в обществе знакомых женщин, которые были «не прочь». А когда, на третий день зашёл за своими вещами, они были уже собраны в огромный чемодан и выставлены в коридор. Оставались кое-какие мелочи, магнитофон, кассеты, ещё что-то. Семейство молча взирало на меня, холодно и отстранённо, Алина не произнесла ни слова. Я погрузил чемодан в такси и уехал на квартиру, снятую у бабы Серафимы в старом, наверное, ещё дореволюционном доме на улице Мясницкой.

Что до моего душевного состояния, то мне, стало гораздо легче. Неожиданно свалившаяся свобода пьянила, лёгкий сентябрьский ветерок перемен будоражил воображение открывающимися перспективами, поскольку теперь я принадлежал самому себе, и что немаловажно, заработанные деньги, теперь принадлежали тоже, только мне.

Теперь следовало уладить формальности с разводом и начинать жить новой, свободной и трезвой жизнью. Трезвость была необходима, прежде всего для того, чтобы принимать взвешенные решения, отстаивать их, и вдруг случайно, «по-пьяни» не вернуться в семью. Дело в том, что характер редких переговоров по телефону до первого суда (они захотели разводиться через суд), наводил меня на мысль, что ни Алина, ни её родственники этого самого развода вовсе не жаждали. Но им очень хотелось проучить меня, что называется «поставить на место», а затем «простить и принять», оставив мне чувство вины на всю остальную совместную жизнь. Намёки и полунамёки на то, что я должен зайти, чтобы всё обсудить в «нормальной обстановке» на меня не действовали.

Тем временем, Алиной, но главным образом, Миланой Анатольевной был использован ещё один приём, очень популярный в советское время. Они написали очень большое и подробное письмо (без стеснения в выражениях), суть которого сводилась к возмущению моим низким «моральным обликом», но главное, к необходимости возвращения в семью, для дальнейшей отправки на лечение от алкоголизма. С этим опусом они прибыли на аудиенцию к заместителю руководителя Главка, в котором я имел честь трудиться. Насколько мне стало известно, их там вежливо выслушали и пообещали, что постараются принять меры, в том числе и по партийно-административной линии. Но также и предупредили, что обещать ничего не могут, особенно, в отношении моего «возвращения в семью». Поскольку дело это молодое и личное. А выгнать с работы они меня тоже не имеют права, поскольку я молодой специалист. По закону не положено, значит…

Тогда мои весьма предприимчивые родственники предприняли другой ход. Они обратились за помощью к моим друзьям, которые, несмотря на наш с Алиной разрыв, иногда «по старой дружбе» заходили на чашечку кофе. И ребята взялись помочь. Они буквально привели меня в квартиру, где семья приготовилась к серьёзному и решающему разговору. Все уселись в гостиной, и началось обсуждение «нашего дела», которое постепенно переросло в спор и взаимные обвинения. Потом я задал простой, и, наверное, дурацкий вопрос: а почему, собственно, я должен решать свои личные дела в присутствии всех? Пусть даже друзей и родственников, но ведь у нас с Алиной это личное, правда ведь?

На что Алина «брякнула»:

— А устраивать групповые сексуальные оргии «в присутствии всех» тебе, значит, не стыдно?!

Это было слишком. Я, конечно, знал что Алина особым умом не отличается, но чтобы так уж… Глупость состояла ещё и в том, что немного раньше она заявила, что я слаб «по мужской части», на что Ромчик, добрая душа и главный мой сподвижник по ночным похождениям, с выражением восточной хитромудрости на физиономии спокойно сказал: «Вах, слюшай, наш джигит не просто мужчина, а настоящий мужчина, это я тэбэ говорю, женщина!»

— Вот! Слышали все!? — Алина подскочила на стуле и ткнула пальцем, сначала в Ромку, потом в меня, — они на пару устраивали оргии! Что, скажешь, нет?! Где ты был, когда ушёл из дома? Сознавайся, я и так всё знаю, и где ты был, и с кем ты был, и как ты был!

Друзья с интересом наблюдали развитие сюжета, а тесть и тёща в недоумении переглядывались. Алина выбрала явно не ту линию поведения в сложившихся условиях. Разборы — разборами, но ведь не до таких же подробностей… В конце концов, тесть сказал:

— Да, пожалуй, им, — он кивнул в нашу с Алиной сторону, — следует обсудить всё наедине. Идите в свою комнату, а мы пока выпьем… кофе. Да, Милана?

Наш разговор наедине ничего не дал. Я не хотел ничего говорить, полагая, что всё уже сказано, а моя жена не знала что говорить. Мне хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось, Алина же, наверное, поняла, что ошиблась в тактике решения вопроса о «возвращении меня в семью», но перестроиться по ходу не смогла. В двадцать лет и мужчины и женщины смотрят на все вопросы в этом разрезе по-другому, каждый желает отстоять свою правоту, уступать никому не хочется. К тому же, вся жизнь ещё впереди…

Мы покинули квартиру всей компанией. Был, правда момент, когда я заколебался, но Роман сказал:

— Всё! Ничего не будет! Уходим все!

Ночь я провёл в общежитии у ребят. Мы раздавили бутылочку за «начало развода», поговорили о том, о сём. Никто меня не успокаивал и не говорил причитающихся по случаю слов, видимо я не выглядел потерянным или подавленным. Всё было как обычно: смех, прибаутки, воспоминания о похождениях-приключениях и разных чудачествах. Ведь, если вдуматься, прошёл всего лишь год с того момента как мы встретились, приехав в Кострому из разных уголков Советского Союза и подружились… Всего год, а сколько событий!

Время пролетело незаметно. После первого суда нам дали два месяца на принятие этого серьёзного решения. Сам же суд был безобразен. Моя, вроде бы интеллигентная, учтивая, и в общем, добрая тёща без стеснения выражалась матом, дескать именно такими словами я ругал жену и всю семью. Жена в своей речи выдвинула обвинение, четкое и логически выстроенное, видимо готовилась, не один день заучивала наизусть подготовленный кем-то текст. Я, честно говоря, не ожидал от неё такой ловкости. Её явно кто-то готовил, научил, как вести себя на суде. Когда слово предоставили мне, я лишь сказал, что наша женитьба была ошибкой, и мы просто не подходим друг другу. Собственно, если отбросить шелуху, так оно и было. Старший товарищ с моей работы, которого пригласили в качестве представителя, сказал потом: «Слушай, а чем ты им так насолил? Вот взбесились-то!» В общем, испытание выдалось не из лёгких.

И всё же, я был почти счастлив. Не знаю откуда, но я тогда точно знал, что этот день — один из поворотных моментов в моей жизни, и я ни в коем случае не должен менять своих решений. Нужно было испить эту чашу до дна, и я её испил. Нужно было получить этот тяжёлый урок, и я его получил. Нужно было упасть в грязь лицом, и я упал. Но потом встал, и умылся.

Второй суд, в конце декабря, был чистой формальностью, однако на этот раз я наблюдал весьма печальные лица Алины Фёдоровны и Миланы Анатольевны, хотя и не испытывал никаких чувств. Мы вышли из зала суда вместе, и Милана предприняла последнюю попытку. Она сказала, что дома накрыт стол, имеется хороший армянский коньяк, и не следует ли нам обмыть это дело, а заодно и «прекратить дурачиться»? Я понял, что всё это время, они надеялись на другое решение нашего дела. И ещё я знал, что никаких совместных застолий, никаких возвращений, хотя бы и на один вечер, в «лоно семьи» быть никак не должно. Молоток уже стукнул. Я, насколько умел, вежливо отказался и пошёл своей дорогой.

Так закончилась моя первая попытка создания семьи. Неудачная попытка, в неудаче которой, собственно, никто виноват не был. Просто этого не должно было произойти вовсе. С самого начала все эти отношения носили искусственный характер, и я никого не винил и не оправдывал себя. Мне было хорошо оттого, что всё это, наконец, закончилось.

Мы стали гораздо реже видеться с друзьями, которые, насколько мне было известно, продолжали периодически навещать моих бывших родственников. В сущности, я был благодарен им за это, поскольку, мне было немного жаль Алину и Милану Анатольевну, которые, всё же возлагали на меня определённые надежды…

Моя жизнь уже потекла по иному руслу. В начале января я вышел из здания городского ЗАГСа, где получил свидетельство о разводе, и с удовольствием вдохнул свежий, морозный воздух. Я был свободен! Сходил на центральный переговорный пункт и сообщил об окончании всех тревожных дел маме. Мне показалось, что на том конце провода послышался вздох облегчения. Мама поддерживала, как могла, меня в это нелёгкое время.

До встречи с будущей женой оставалось одиннадцать месяцев, но, как любят говорить у нас, это уже совсем другая история.

*

ДЕНЕЖНОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ

Время от времени, в нашей жизни происходят случайные, незапланированные события, которые никак не вписываются в общую канву нашего бытия. Человек попадает в нелепые, смешные, а порой и трагичные ситуации чаще всего самостоятельно, и в итоге он сам виноват в своём выборе. Иногда выбор приходится делать в очень сжатые сроки и в стеснённых обстоятельствах, потому человек не очень-то и осознаёт, что именно в этот момент он делает выбор, и от этого русло течения реки его жизни немного меняет направление. На выбор оказывают главное, если не решающее значение другие люди. Те, кто сопровождают нас в жизни, кто на мгновение, кто на годы. Это родственники, коллеги по работе, друзья, враги и всякого рода случайные люди.

…Эта женщина сидела на газоне, рядом со станцией метро «Марьино», и создавалось впечатление, что не очень-то понимает, где находится. Вокруг много народу, поскольку вечер пятницы, рабочий день недавно завершился. Люди снуют туда-сюда, рядом продают цветы, газеты и сушёную рыбу, здесь же пара стражей порядка. Но, на хорошо выпившую женщину, кажется, никто не обращает внимания.

Я стоял неподалёку, курил и наслаждался свободой. С завтрашнего дня у меня долгожданный отпуск, и можно будет немного расслабиться от трудов ответственных на ниве госслужбы, которую я вспахивал в середине девяностых. Дела эти изо дня в день шли беспрерывным потоком и радовали каждый раз новизной, но, одновременно, изматывали своей объёмностью, иногда бесцельной тратой сил и нервов.

Собственно, расслабление уже началось. На работе, по случаю ухода в отпуск, я организовал маленький фуршет, где вместе с приглашёнными сотрудниками, под лёгкие закуски было выпито несколько бутылок водки. По дороге домой, я вышел на «Курской» и «догнался» в кафешке парочкой пива. Жизнь, и без того прекрасная, стала ещё лучше. Кошелёк под завязку был набит «отпускными» купюрами, объёмный пакет, который я приобрёл по пути, был полон коробками со сладостями и сувенирами для семьи и одной маленькой коробочкой, обтянутой синим бархатом, с подарком лично жене.

Пока курил, я пришёл к решению, что перед тем как зайти домой, необходимо здесь, у нас в районе, пропустить ещё парочку пива, для поддержания тонуса и общего хорошего настроения. Размышляя о том, где это сделать удобнее, я обозревал нетрезвую мадам, которая, непонятно почему вызывала у меня некоторый интерес. Прилично одетая, в очках, немного старше средних лет, пьяная на газоне. Рядом валяется полухозяйственная сумка, на все случаи жизни. Но почему-то никто не подходит, хотя бы для того, чтобы помочь встать на ноги и попытаться довести до ближайшей автобусной остановки, усадить на лавочку, до первого просветленья.

Я докурил сигарету и аккуратно затушил окурок об урну. Мне бы пойти своей дорогой, пять минут ходьбы до дома и десять до ближайшего «пивняка», но нет. Нет! Ноги сами ведут меня к «интересной» женщине. Она смотрит на меня пустыми, пока что, глазами, видимо, сегодня перебор с алкоголем уж слишком велик.

— Давайте, я Вам помогу, — я протягиваю руку. — Вот так, попытайтесь стоять прямо.

Она немного оживает, какой-то едва заметный проблеск. Я подхватываю её под руки и пытаюсь поставить на ноги, однако моя новая знакомая ещё слишком слаба, держится с трудом, но… старается! Я подхватываю с газона сумку, и тут рядом с нами возникает милиционер. Молодой, здоровый сержант и улыбчивый, но отнюдь не дружелюбный.

— Что, приятель, выпивших граждан обрабатываем? Сумочку проверяем?

Я пытаюсь что-то объяснить, стараясь выглядеть максимально вежливым, поскольку сам не вполне трезв.

— Товарищ старший сержант, ну что Вы? Человеку плохо, и его нужно отправить домой. Вот мои документы, — сержант не требовал, но я счёл необходимым в данной ситуации предъявить удостоверение. И таким образом полюбовно решить вопрос с представителем власти. Сержант молча полистал мой документ и вернул. Паспорт мадам оказался в её сумке, в которой, к слову, больше ничего не было.

— Что же это Вы, Галина Михайловна, — сержант возвращает паспорт, — в Вашем возрасте надо быть осмотрительнее, на предмет употребления. Домой доберётесь? Вам на «Пролетарскую», судя по прописке…

Галина Михайловна, наконец, начинает свой нелёгкий путь к просветлению. Она изображает подобие улыбки и энергично кивает головой.

— Я довезу её, — говорю я, — тут не очень далеко.

— Вы, гражданин, лучше бы за собой присмотрели, — строго отрезает сержант. — Идите! Только будьте внимательны, в таком виде в метрополитене находиться нельзя. Так что, рекомендую сначала хорошенько проветриться.

И удалился.

— Спасибо Вам, молодой человек, — это первые слова Галины Михайловны за всё время нашего знакомства, — Вы спасли мою репутацию…

— Я не знаю, какая у Вас репутация, но до «Пролетарки» готов Вас проводить. Галина Михайловна?

— Да, да, она самая, а мы с Вами раньше встречались?

— Нет.

— А откуда Вы меня знаете?

— Сержант сказал.

— А Вы кто?

— Я Александр, руководитель отдела в одной организации, с сегодняшнего дня в отпуске.

Галина Михайловна, видимо, удовлетворённая этим пояснением, крепче хватается за мою руку и совершает первые, нетвёрдые шаги в сторону станции метро. Но когда мы начинаем спускаться по лестнице, вдруг признаётся:

— Знаете, молодой человек Александр, мне почему-то кажется, что я дальше идти не смогу.

Я и сам вижу, что ещё две-три ступеньки, и мы кубарем покатимся в самый низ.

— Да и в метро нас не пустят, — продолжает она, — я уже пыталась… Кругом только одни злые люди…

Что ж, остаётся одно — снова выйти на свежий воздух, и где-нибудь пересидеть, часок-другой. Я быстро нахожу «укромное» местечко неподалёку, и не в самом людном месте. Усаживаю Галину Михайловну на ступеньки крыльца неработающей обувной мастерской. Уже стемнело, но светло от уличного освещения. Мы сидим рядышком и постепенно трезвеем. Не знаю, как у Галины Михайловны, но у меня с трезвостью приходит головная боль, разочарование в жизни и другие неприятные ощущения. Поэтому я совершенно спокойно оставляю свой огромный пакет и удаляюсь в ближайший продовольственный магазин. Две бутылки крепкого пива — это то, что как раз сейчас нужно, по крайней мере, так мне кажется. Я возвращаюсь с пивом, Галина Михайловна на месте и пакет с подарками тоже.

— За наше случайное знакомство, — я протягиваю ей открытое пиво.

Чуть погодя у нас начинает складываться беседа. Мы не спеша рассуждаем о причудах нашего бытия. Я рассказываю разные смешные истории, а Галина Михайловна уже в состоянии складывать фразы и даже высказывать суждения. Пиво идёт неплохо. Очень неплохо.

— Вы мне нравитесь, Александр. Вы — благородный человек, спасли меня от беды. Я бы хотела Вас как-то отблагодарить, но только не сегодня. Запишите мой домашний телефон.

Она диктует номер, ручка и блокнот у меня всегда с собой. Уже ночь, и я думаю, что ей всё же нужно успеть в метро, а меня заждались дома. Оцениваю состояние Галины Михайловны и прихожу к выводу, что теперь её должны впустить на станцию. На всякий случай я даю ей талон на одну поездку, памятуя о том, что в сумке кроме паспорта милиционер ничего не нашёл.

После короткого разбора дома (где был, с кем пил), когда всё немного успокоилось, чему во многом способствовало торжественное вручение подарков и кругленькой суммы отпускных денег, я в одиночестве сидел за чашкой чая на кухне. Среди многих мыслей, которые приходят в голову не вполне протрезвевшему человеку, была одна, которая вытесняла другие — о незавершённых делах на работе, предстоящей поездке на море. Я размышлял о том, как могла хорошо одетая, на вид интеллигентная и приличная и женщина оказаться на газоне, в чужом районе в таком состоянии. Не знаю почему, но эта мысль волновала меня, заставляла снова и снова прокручивать в сознании всё приключение, случившееся два часа назад. Было в этом что-то бесстыдно привлекательное, будоражащее воображение. Поскольку… при определённом развитии событий, если бы я всё же поехал её провожать до «Пролетарской», ещё неизвестно, чем бы это всё могло окончиться.

В более молодые годы подобные ситуации и заканчивались «попаданием в гости», как правило, в незнакомом районе, затем постелью, безумной страстью, и ещё дополнительным количеством спиртного. Но сейчас, в середине девяностых, я, как человек ответственный, семейный, занимающий определённую, достаточно высокую должность в серьёзной организации, не мог позволить себе рисковать. В ночной Москве, в компании едва незнакомой и очень пьяной Галины Михайловны могло произойти всё, что угодно. Даже, если учитывать, что проживает она совсем недалеко…

С этими мыслями я и уснул. А на следующее утро, когда жена уехала на дачу, чтобы помочь родителям на грядках, решил позвонить Галине Михайловне, узнать, всё ли у неё в порядке и удалось ли ей добраться до дома без приключений. До нашего отъезда в «на юга» было ещё три дня, билеты уже куплены, основная подготовка проведена, и я себя чувствовал великолепно. Особенно, после того, как залпом выпил запотевшую бутылочку «Жигулёвского» из холодильника.

Галина Михайловна взяла трубку и сразу меня узнала.

— Ах, это Вы, Александр… м-м-м руководитель отдела! Я Вам та-ак благодарна, если б Вы знали!

По тону, интонации и тембру голоса, я догадался, что она ещё не окончательно пришла в себя после «вчерашнего». А скорее всего, уже успела «поправиться». Но что-то в глубине души у меня зашевелилось, потом перешло в область активного сознания, и я вновь, как вчера ночью, почувствовал лёгкое волнение.

— Я даже не знаю, как Вас отблагодарить, — продолжала Галина Михайловна. — Вы сейчас не заняты?

Я ответил фразой из мультфильма, что до пятницы совершенно свободен, смутно осознавая, что она намекает на возможность встречи. Так оно, в общем, и было.

— А тогда давайте встретимся. На «Пролетарской», через час, может быть полтора. Вас устраивает?

— Пожалуй, да. — Я действительно почувствовал, что был бы не прочь встретиться с Галиной Михайловной. — А где конкретно?

— А давайте прямо на станции, в центре зала, чтобы не искать. Насколько мне не изменяет память, Вы же где-то недалеко?

Мне было действительно недалеко, и примерно через час я ожидал Галину Михайловну на станции метро «Пролетарская» в центре зала, у перехода на «Крестьянскую заставу». Я сразу узнал её в потоке пассажиров. На этот раз она была одета в элегантный брючный костюм, с другой сумкой и в других очках. На голове изящная летняя соломенная шляпка, туфли на высоких каблуках. Она меня тоже узнала, и мы слегка обнялись, как старые друзья.

Конечно, Галина Михайловна на мой «свежий» взгляд, оказалась гораздо старше, чем мне представлялось вчера, но она определённо очень тщательно следила за собой и выглядела достаточно эффектно. Как я и предполагал, она была не вполне трезвой, и, должно быть, для приведения себя в чувство, приняла перед встречей некоторое количество «эликсира здоровья».

По выходу из метро, оказавшись на ярком июльском солнце, мы разговорились, и пока продвигались по предложенному ею маршруту, беспрерывно болтали. Из её рассказа следовало, что она уже два года как на пенсии, живёт со взрослой дочерью, и что взрослая дочь запрещает ей пить пиво. Галина Михайловна уточнила, что других спиртных напитков она не употребляет, но пиво уважает очень. Я предполагал, что мы идём к ней домой, чтобы в милой, уютной обстановке, что называется, пообщаться с глазу на глаз, познакомиться поближе. Я пока что не задумывался о целесообразности этого знакомства, просто мне хотелось «приятно» провести время в обществе новой знакомой.

Я, в свою очередь, рассказал немного о себе. О том, что являюсь ответственным и очень серьёзным служащим, и в общем, «положительным» человеком, с «правильными» взглядами на жизнь. А через три дня мы всей семьёй уезжаем в отпуск к морю. И ещё я сказал, что тоже очень уважаю пиво и люблю пить его в приятной обстановке из высоких стаканов. Но Галина Михайловна не торопилась приглашать меня к себе. Непростые отношения с дочерью могли ещё больше осложниться, застань она незнакомого мужчину, пусть даже и друга мамы, в их квартире.

— Поймите меня правильно, Александр, — сказала Галина Михайловна, когда мы остановились у небольшого продовольственного магазинчика, — во-первых, я чувствую свою ответственность. А когда выпиваю, то чувствую свою ответственность вдвойне. Во-вторых, мы с Вами ещё очень мало знакомы. А малознакомых людей, тем более мужчин, я просто не имею права приглашать к себе домой. И, в-третьих, Вы мне очень нравитесь. А когда я вижу располагающего к себе мужчину, я за себя не отвечаю. Жди меня здесь, дружок.

С этими словами Галина Михайловна, поправив шляпку, вошла в магазин. Я присел на заборчик у газона и закурил. Голова всё же закружилась от предвкушения романтического приключения. На часах одиннадцать тридцать, впереди весь этот и ещё целых два дня свободы. Жена на даче, дочь в летнем оздоровительном лагере — красота! К тому же отменная погода, солнышко пригревает, но не очень сильно, кругом зелень, едва уловимый свежий ветерок и спокойствие тихого московского района.

Галина Михайловна помахала мне рукой с крыльца магазина, в другой руке она сжимала увесистый пакет.

— Ну, что смотрите, молодой человек? — усмехнулась она, — видите даме тяжело? Ну-ка, где Ваши джентльменские манеры?

Одной рукой я подхватил пакет (внутри звякнули бутылки), а второй взял под руку Галину Михайловну.

Ох, это было то, что сейчас нужно! Но всё же, для вида поинтересовался, что в пакете.

— Это моя благодарность спасителю. Всего-навсего, безобидное пиво, которое мы сейчас будем пить. Идёмте!

Я последовал за Галиной Михайловной и некоторое время мы пробирались заросшими тропинками среди кустов, деревьев, полуразрушенных каменных ограждений. Все это было неподалёку от жилых пятиэтажек — «хрущёвок», в прошлом «спального» района. Наконец мы оказались на расчищенной площадке, отдалённо напоминавшей лесную полянку, через центр которой тянулись трубы теплотрассы. Место казалось довольно глухим, хотя поблизости, примерно в ста метрах шумело оживлённое шоссе.

Галина Михайловна вынула из сумочки газету, аккуратно разложила её на трубах и, ловко запрыгнув, уселась. Поманила меня пальчиком:

— Ну что же Вы такой медлительный, Александр, давайте сюда, ко мне, места хватит.

И впрямь, хватит, подумалось мне, трубы тянутся в бесконечность.

Пиво было холодным и вкусным. Мы неторопливо потягивали его из бутылок, и с большим удовольствием вели непринуждённую беседу, о том, о сём. Галина Михайловна ещё раз напомнила о том, что дочь категорически запрещает ей пить пиво, а чем ещё заниматься на пенсии? От других «веселящих» напитков, она может быстро «улететь», а вот пиво — в самый раз. Но у неё есть близкая подруга, что проживает этажом ниже, которая вполне разделяет её взгляды.

Мне становилось всё веселее, и я говорил без остановки. Рассказывал о всяких весёлых ситуациях, что то и дело происходили у нас на работе, вспоминал старые анекдоты и прибаутки. Постепенно мы перешли на «ты», но я всё же продолжал называть её Галиной Михайловной, поскольку по ходу выяснилось, что она не второй, а уже седьмой год на пенсии.

Я открыл и протянул Галине очередную бутылку.

— Вот скажи-ка мне, милый мой Александр. Что делает интеллигентная, умная, красивая и свободная женщина на трубах, вместе с малознакомым молодым человеком? А главное, ты случайно не знаешь, чем всё это может закончиться?

В ответ я лишь улыбнулся. Хотел сказать, что для начала «всё это» может закончиться поцелуями, поскольку она мне понравилась ещё вчера, а сегодня притягивала всё больше и больше, и ещё, что пиво уже сделало своё дело, и желания готовы вырваться наружу. Но не сказал. А сказал, что всё же не мешало бы немного перекусить, поскольку пива много, но к нему ничего нет.

— Ты знаешь, Галина Михайловна, — я открыл очередную бутылку для себя, — мне хорошо с тобой… то есть, с Вами. И я хотел бы сделать для Вас что-нибудь приятное. Как это в песне: «… листопад, листопад, если женщина просит…»

— Музыку любишь? — якобы удивилась Галина Михайловна, — впрочем, я могла и сама догадаться. Ты создаёшь впечатление творческой натуры. И рассказываешь всё интересно и разнообразно. Смешно, в общем. А может, ты ещё и поёшь?

— Представьте, да. Могу под гитару исполнить некоторые вещи Высоцкого. Что-то из Окуджавы, Розенбаума, например.

— Слушай! Да у вас там не бюрократическая контора, а клуб художественной самодеятельности, право!

— Да, в общем, это увлечение юности. Я когда-то учился в музыкальной школе, а мама меня заставляла заниматься дома. На спинку стула у пианино она вешала ремень, чтобы занятия были более продуктивными.

— А как ты относишься к Эдварду Григу? — в глазах за стёклами очков мелькнул хитрый огонёк, — у него есть очень красивая мелодия из драмы «Пер Гюнт»…

— Вот эта? — и я напел часть музыкальной фразы из «Песни Сольвейг», — тара-тара-там тара — тара, пам-парам…

— О! Молодой человек! Да у Вас, действительно есть вкус!

И мы продолжили разговор о классической музыке, из которого стало понятно, что у нас разные взгляды на творчество Шопена и Вивальди, но обоим очень нравится музыка Моцарта, Генделя и Свиридова. По ходу мы вспоминали и напевали друг другу отрывки из известных произведений этих композиторов, и конечно, не забывая о пиве, постепенно пьянели.

Когда закончилось пиво, Галина Михайловна сообщила, что ей уже давно не встречался такой интересный, такой милый и музыкальный человек как я. А потом погладила меня по щеке, и легонько поцеловала в губы. Я хотел поцеловать в ответ, но она отстранилась:

— Александр Евгеньевич! Мы с Вами почти незнакомы! И у меня кружится голова… от жары, наверное… Я надеюсь, Вы проводите меня до дома? А сейчас посмотри, прилично ли я выгляжу?

Выглядела она, на мой взгляд, вполне прилично. Я бы даже сказал, что лёгкое опьянение привнесло дополнительную романтику в её «общий вид» (внешний и, особенно, внутренний). Мы выбрались из нашего «укромного местечка», и после непродолжительных блужданий по извилистым тропинкам, снова оказались у дверей того же продовольственного магазина.

— Нужно взять ещё пива, — твёрдо сказала Галина Михайловна, — а то мне кажется, что чего-то не хватает. Только теперь твоя очередь.

— Я готов, — поспешно отозвался я. — А может быть, чего-нибудь покрепче?

— Нет! Только пиво, мы, кажется, уже говорили об этом! — Галина Михайловна сделала «строгое лицо», — у меня дочь очень суровая и требовательная. Мало не покажется. Только пиво. И закуску не бери, дома к пиву всё есть.

Я снова почувствовал волнение, речь зашла о том, что мы, всё же, идём в гости к Галине Михайловне. А это уже что-то обещало. Или ничего не обещало.

— А как же дочь? — больше для порядка поинтересовался я, — вряд ли она обрадуется моему приходу, раз уж такая строгая, да и мне самому как-то неудобно.

Галина Михайловна махнула рукой.

— А она в гостях у подруги, у них там девичник. Будет либо поздно сегодня, либо рано завтра.

Несколько ободрённый (на часах было всего-то половина второго), я быстро поднялся в магазинчик, взял «шестерик» банок импортного пива, и мы продолжили свой путь по тихому району.

В беседке одного из дворов мы увидели паренька с девушкой. Парень не очень умело бренчал на расстроенной гитаре и пытался что-то исполнять быстрым речитативом. Галина Михайловна на мгновение остановилась, а затем не очень твёрдой, но решительной походкой направилась прямо к беседке. Я последовал за ней.

— Молодой человек, — обратилась она ласковым, певучим голосом к гитаристу, — не могли бы Вы одолжить гитару моему другу… дабы он исполнил серенаду даме своего сердца?

Вот это ход… Ай, да Галина Михайловна! Вот уж действительно, назвался груздем…

— … а за это, мы угостим вас пивом, да, Сашенька?

Галина Михайловна хитро улыбнулась и вынула из пакета банку «Хольстена». Вполне дружелюбно настроенный парень подал мне гитару.

— Я очень люблю, когда Александр исполняет Высоцкого под гитару, — «подбросила дровишек» Галина Михайловна.

Ну что ж, Высоцкий, так Высоцкий. Я взял аккорд, немного подстроил инструмент, потом ещё аккорд, ещё подстроил. Вроде, гитара зазвучала как надо.

И я запел: «Был шторм, канаты рвали кожу с рук, и якорная цепь визжала чёртом, пел песню ветер грубую и вдруг, раздался голос: «Человек за бортом!».

Я хорошо знал, и не раз исполнял эту и ещё несколько песен Владимира Семёновича в разных компаниях. Поэтому, не боялся забыть слова или перепутать аккорды. Это были, что называется, отработанные номера. По ходу исполнения я следил за реакцией слушателей, и меня даже больше интересовало, какое впечатление своим исполнением я произведу на молодёжь. Потому что знал: Галина Михайловна меня уже оценила, и не столько как исполнителя, а как человека, у которого слова не расходятся с делом.

Я продолжал петь. Исполнил ещё две песни из «военного цикла» Высоцкого и закончил «Белым безмолвием». Мини концерт (по ходу которого, аудитория пополнилась ещё несколькими небритыми, нетрезвыми личностями и парой девушек неопределённого возраста) завершился аплодисментами. Я скромно поклонился и вернул гитару, а Галина Михайловна, поцеловав меня в щёку, шепнула: «Ты просто умница! Я не ожидала…»

Через некоторое время, мы оказались в маленькой двухкомнатной квартире на третьем этаже старого пятиэтажного дома. Уже порядочно «поддатые»», расположились на маленькой, чистой и уютной кухне и продолжили наше общение. Из обещанных закусок на столе появились лишь блюдце с нарезанным сыром и вскрытая вакуумная упаковка копчёной колбасы. Впрочем, закуска нас (во всяком случае, меня) не очень интересовала. Гораздо больше мне хотелось покурить, но Галина Михайловна запретила, мотивировав это тем, что её дочь Ольга недавно бросила курить и выбросила из дома всё, что связано с этим процессом, включая старую хрустальную пепельницу, которую очень ценила Галина Михайловна.

— Уж больно крутая у Вас дочка, мадам, — улыбнулся я, отхлёбывая пиво из банки. Стаканы хозяйка выставить забыла, но они и не требовались.

— А я и не знаю в кого она такая. Бывший муж был размазнёй. А я, хоть и не размазня, тридцать лет проработала в Главке, но уж точно, не строгих правил. Кстати, пепельницу я нашла… Пришлось поклониться дворничихе, плюс двести рублей сверху… Так что ты хотел узнать, когда мы подходили к подъезду?

— Да, собственно, ничего особенного. Но то, что ты «не строгих правил», меня вполне устраивает, многоуважаемая Галина Михайловна.

Мы помолчали, поочерёдно прикладываясь к пиву. Из динамика маленького радиоприёмника передавали концерт классической музыки. Звучал «Вальс цветов» Чайковского. Всегда, когда я его слушал, мне представлялась новогодняя ёлка для детей рабочих и крестьян в Кремле, где-нибудь в 20—30 годах. Было видно, что Галину Михайловну уже порядочно «повело». Пиво наращивало своё коварное действие, а если учитывать, что шло оно на «старые дрожжи», то эффект был довольно ощутимым.

— А что ты, собственно, имеешь в виду, дружочек мой сердешный? — Галина Михайловна похлопала меня по щеке ладошкой.

— Я имею в виду то, что для закрепления нашего случайного, но можно сказать, очень приятного знакомства, нам не помешало бы стать немного ближе, — я сказал это расслабленно и спокойно, но почувствовал при этом учащённое сердцебиение, несмотря на успокаивающее влияние выпитого пива. От желания закурить заболели уши.

— О-о, да Вы уже созрели, Александр Евгеньевич, — она снова перешла на «вы», — намекаете на то, что мы должны лечь в постель.

Это был не вопрос, а утверждение. Я перехватил взгляд Галины Михайловны, который скользнул по настенным часам за моей спиной.

— Ну, в общем и целом, да. — Я почувствовал прилив горячей волны, какой случался всегда, когда я предчувствовал близость с женщиной. — Дело в том, дорогая Галина Михайловна, что секс это непременное условие для продолжения отношений. Он не даёт завять воспоминаниям, а не просто расслабляет и доставляет удовольствие. И, конечно, вновь влечёт мужчину и женщину друг к другу. Я просто уверен в том, что быстрая влюблённость и быстрая близость это тоже любовь, точнее, одна из её разновидностей, и тоже в радость обоим. Вот, что я имею в виду.

Галина Михайловна допила банку «Хольстена» и бросила её в пакет, достав из него очередную.

— Бросай банку сюда, — распорядилась она, — потом прихватишь с собой. Но… Александр, я же ведь гораздо старше, и потом мы почти совсем незнакомы. Я о тебе только и знаю, что ты поёшь под гитару, не считая рассказов о том, какой ответственный ты работник у себя там в конторе.

С этими словами, Галина Михайловна сняла с головы парик, который раньше казался мне аккуратной короткой стрижкой. Под париком оказались редкие седые волосы, но интересным было то, что внешне Галина Михайловна почти не изменилась, только стала выглядеть немного старше. Тем не менее, я не подал вида, а лишь сказал:

— Галина Михайловна, я Вас желаю, и теперь ещё больше, можете мне верить. Я совершенно порядочный человек и… очень люблю женщин. Обещаю быть аккуратным и предупредительным.

Я всё ещё продолжал улавливать тёплые волны, исходящие от новой «дамы моего сердца». Может быть, именно поэтому и предложил близость в такой прямой, свободной форме. И, в общем, не ошибся.

— Ну что ж, юноша, — через очки, в глазах Галины Михайловны я уловил искорку, — придётся пойти Вам навстречу… Удовлетворить, так сказать, Ваши потребности. Будем считать, в благодарность за вчерашнее спасение. Только учтите, девушка я хрупкая и пьяная, очень прошу соблюдать осторожность и никаких разных-других вольностей! Следуйте за мной.

Мы миновали проходную комнату и оказались в маленькой спальне. На всякий случай, я закрыл дверь на шпингалет.

Через некоторое время мы вновь сидели на кухне. Галина Михайловна одеваться не стала, лишь обернулась простынёй, и выглядела как подвыпившая богиня из древнегреческого эпоса. И если меня близость немного отрезвила (и совершенно сняла напряжение), то мою богиню продолжало развозить на глазах. Тем не менее, она сказала, что я, наверное, неплохой любовник, но пока что ей не удалось этого оценить, поскольку пьяна. Я ответил, что как только я восстановлю свои силы, мы можем повторить наш «сеанс оздоровительной интенсивной терапии». Но в общем, можем перенести и на следующий раз.

— Ах ты, какой ловкий, оказывается! — Галина Михайловна всплеснула руками, — а ты знаешь, что пиво заканчивается? Давай-ка, бегом в магазин, а я пока приму душ, и немного приберусь. Вдруг Ольга Николаевна нагрянет. Да и хватит с тебя сладкого, мой друг, хорошего понемногу. Ишь, овладел нетрезвой женщиной и рад. Фу, противный!

Пока ходил за пивом, всё думал о том, какие сюрпризы порой преподносит нам жизнь. Я пока никак не оценивал, что со мной происходит здесь и сейчас. Осознание придёт позже, с протрезвлением. Начнутся мучения — физические, психологические. Угрызения совести некоторое время будут сводить с ума. Я снова вспомню о семье, предстоящем отпуске, рабочих вопросах, которые хоть и отступили на время, но всё равно продолжали действовать на подсознание, в форме чувства постоянного груза ответственности и ощущения недоделанности целой кучи всяких дел.

Но пока… Пока я чувствовал себя вполне комфортно, в голове продолжал звучать «Вальс цветов» и мне представлялось, что я способен ещё на одну «близкую встречу» с Галиной Михайловной. И я, в общем, старался успокоить себя тем, что расплата будет (а она обязательно будет) потом, а сейчас нужно наслаждаться случаем, который выпал мне в череде обычных рутинных дней.

Галина Михайловна встретила меня в стильном домашнем халате, на голове снова был парик, и от неё пахло тонкими духами. Выглядела она вполне симпатично и молодо.

— У нас есть ещё немного времени, мой юный друг, и после этого на некоторое время придётся расстаться. Не возражаешь?

Мы прошли на кухню, я присел на «своё место» и выставил на стол две бутылки «Золотой бочки».

— А на какое «некоторое» время, если поточнее, Галина Михайловна?

— Месяц… может быть, два. И без звонков. Мне обязательно нужно побывать на родине, в Краснодарском крае.

— Вот интересно, а я ведь тоже послезавтра уезжаю. Поедем туда, где солнце и коньяк, — пошутил я.

— … и новые, очень интересные женщины, — грустно улыбнулась Галина Михайловна и выставила на стол высокие пивные стаканы. — Ладно, шучу… Думаю, успеешь соскучиться. Нравишься ты мне, Александр.

Мы выпили ещё пива, и я вдруг заметил, как по её щеке пробежала слезинка. Что это? Может быть эмоции, подогретые пивом, вырвались наружу? А может быть воспоминания о чем-то далёком и печальном… Уточнять не стал, но спросил:

— Может быть, мы ещё разок узнаем друг друга поближе? Чтобы получше запомнилось, перед разлукой длинной?

Галина Михайловна снова бегло взглянула на часы, мне показалось, что она опасается приезда дочери, но хочет, чтобы я побыл у неё немного подольше. Она допила своё пиво, встала и сходила в прихожую, проверила закрыта ли входная дверь.

Вернулась на кухню.

— Ну и как же нам быть? Давай, только быстренько. Иди в ванную.

Мы зашли в ванную комнату, и я закрыл дверь на защёлку.

Потом мы снова сидели на кухне, сразу уходить было неудобно, к тому же ещё оставалось пиво, которое, как мне казалось, обязательно нужно допить. Я рассказывал о том, что мы (у себя на работе) готовим к изданию книгу, содержащую подборку методических рекомендаций по повышению эффективности подготовки специалистов по «нашему» профилю. Казалось, Галина Михайловна слушала меня с интересом, но в конце моего рассказа заметила, что лучше бы я почитал ей стихи. Скажем, что-нибудь из Есенина.

Я уже стал припоминать, что же я знаю наизусть и до конца из творчества Сергея Есенина, как вдруг в прихожей раздался щелчок замка…

Это Грозная Дочь Ольга вернулась раньше, чем предполагалось. Хорошо, хоть мы успели закончить все свои основные дела, а теперь вполне благообразно общались за чистым столом в чистой кухне. Но пиво убрать со стола не успели.

— Это кто? — в дверях кухни возникла решительного вида, невысокая худощавая темноволосая женщина, недоброжелательно поглядывая на меня.

— Оленька, познакомься, это…

— Я. Не. Желаю. Ни с кем. Знакомиться! Пошёл вон! — жёстко, по разделениям, сквозь зубы прошипела Оленька.

Я медленно поднялся с табурета, изобразил лёгкий поклон, и как мог мягче произнёс:

— Ну зачем же так невежливо? Мы просто сидим…

— Выметайся отсюда! Если ты сейчас же не уберёшься, я вызову милицию и отправлю в «обезьянник», понял?!

Я взглянул на Галину Михайловну, но она лишь пожала плечами, мол, «я же, тебе говорила».

— А это что? — теперь Ольга Николаевна в упор смотрела на мать. — Опять пьёшь? Снова таскаешь в дом кого попало?! Я сколько раз тебе говорила: останемся на улице!

Ольга тяжело дышала, всё её существо сейчас представляло собой не просто гром и молнию, а гром, молнию и авианалёт группы тяжёлых бомбардировщиков.

И тут я понял, что обязательно должен взять инициативу в свои руки, насколько возможно сгладить обстановку и обезопасить от дальнейших разбирательств Галину Михайловну.

— Одну минуточку, уважаемая Ольга Николаевна, — сказал я тоном, каким иногда общаюсь с некоторыми нерадивыми своими подчиненными, — я прошу прощения, конечно, но это не то, что Вы подумали. Мы с Галиной Михайловной старые друзья, вместе работали, и я забежал буквально на минуту!

Ольга, не ожидавшая такого демарша, замолчала, продолжая сверлить меня тяжёлым взглядом раскосых карих глаз.

Может быть, ещё подействовал мой интеллигентный внешний вид и манера негромко, но «объёмисто» вести разговор. Я уловил мгновение растерянности и развил наступление.

— Дело в том, Ольга Николаевна, что в честь шестидесятипятилетия нашего Главка, руководство решило поощрить всех ветеранов небольшим денежным вознаграждением. Выплатить премию, в общем. Меня определили ответственным доставить это м-м-м вознаграждение ветеранам, проживающим на Юго-востоке. Вот, собственно, привёз.

Кажется, я попал в самую «девятку», потому как Ольга изменилась в долю секунды. Она, немного растерянно, но сладко улыбнулась.

— Ой, извините, не знаю как Вас по имени отчеству… А что же вы на кухне сидите? Ну, мам, не могла пригласить… м-м-м…

— Александр Евгеньевич, — представился я, и вновь слегка поклонился.

— … Александра Евгеньевича в комнату? А почему кофе не сварила?

— Нет-нет, спасибо, Ольга Николаевна. Ещё раз, уважаемая Галина Михайловна, примите от руководства Главка благодарность за труд, наилучшие пожелания доброго здоровья и долгих лет жизни.

Тут в игру включилась Галина Михайловна.

— Александр Евгеньевич пришёл к нам на должность инспектора, когда я уже готовилась на пенсию (она почти с любовью посмотрела на меня). Тогда он был совсем молоденький, в смешном пиджаке, галстуке в цветочек и красных носках, почему-то…

— Спасибо за угощение, Галина Михайловна, — я улыбнулся, как это она про красные носки! — Но мне ещё нужно успеть к двум ветеранам, один в Люблино, другой в Марьино. А Вам, Ольга, всего доброго и хорошего. Вы проводите меня, Галина Михайловна?

Я подхватил с пола пакет, в котором оставались ещё две бутылки «Золотой бочки», и они не звякнули, пожал руку Ольге, и мы вышли на лестничную площадку. Там я быстро сунул в карман халата Галины Михайловны три тысячи рублей (одну из моих «дежурных» заначек), чмокнул её в щёку и стал спускаться по лестнице. На пролёте обернулся, Галина Михайловна улыбнулась и послала мне воздушный поцелуй.

«Ну что ж, месяц-два, это не так уж и много, — думал я, выходя из подъезда. — А если и больше, то тоже неплохо, учитывая обстоятельства знакомства с Ольгой Николаевной».

На улице, не отходя от подъезда, я махом опрокинул ещё одну бутылку «Золотой бочки», закурил и пошёл к станции метро «Пролетарская».

Нужно было как можно быстрее взять себя в руки… покаяться…

И, пожалуй, купить ещё один ювелирный подарок жене.

Впереди ответственное мероприятие — поездка на море, всей семьёй.