Оглавление

2. 1
3. 2
4. 3
5. 4
6. 5
7. 6
8. 7
9. 8
10. 9
11. 10
12. 11
13. 12
14. 13
15. 14
16. 15
17. 16
18. 17
19. 18
20. 19
21. 20
22. 21
23. 22
24. 23
25. 24
26. 25
27. 26
28. 27
29. 28
30. 29
31. 30
32. 31
33. 32
34. 33
35. 34
36. 35
37. 36
38. 37
39. 38
40. 39
41. 40
42. 41
43. 42
44. 43
45. 44
46. 45
47. 46
48. 47
49. 48
50. 49
51. 50
52. 51
53. 52
54. 53
55. 54
56. 55
57. 56
58. 57
59. 58
60. 59
61. 60
62. 61
63. 62
64. 63
65. 64
66. 65
67. 66
68. 67
69. 68
70. 69
71. 70
72. 71
73. 72
74. 73

1

— Я очень сожалею, но мы не можем подключить Вам Бессмертие.

Слова доктора повисли в воздухе стерильного кабинета. Я уставился на его лицо — спокойное, безэмоциональное, будто он сообщил о незначительной технической неполадке, а не о смертном приговоре.

— Я умру? — услышал я собственный голос откуда-то издалека.

Доктор поправил очки на переносице. За его спиной на белой стене мигал монитор с моими биометрическими данными — все показатели в норме. Идеально здоровый организм, обречённый на разрушение.

— Доктор, пожалуйста, постарайтесь войти в наше положение… — голос матери дрожал так, будто она впервые за восемьсот с лишним лет почувствовала настоящий страх.

Её слова доносились эхом, размытым и нереальным. Известие о том, что я стану первым человеком за несколько тысяч лет, который обречён на смерть, прошлось разрядом тока по всему телу, добравшись до самого мозга. Пальцы рук онемели. Я вцепился в подлокотники кресла — единственное, что казалось реальным в этом кошмаре. В ушах стоял громкий звон, заглушающий всё остальное. Лишь откуда-то будто бы издалека, сквозь плотную вату, еле доносились слова доктора и моей родительницы.

— Женщина, послушайте…

— Аделаида. Аделаида Вонг, — поправила мать, и в её голосе прорезались стальные нотки. Даже в такой момент она не могла позволить себе потерять лицо.

— Аделаида, — доктор произнёс её имя с подчёркнутым терпением, будто объяснял простую истину особенно непонятливому ребёнку. — Вы не являетесь сотрудником отдела по воспроизводству населения, так?

— Да, но у нас уже несколько сотен лет никто не умирал по естественным причинам. Отдел по воспроизводству населения бездействует… — В её словах звучала отчаянная надежда, будто этот аргумент мог что-то изменить.

— Потому что его услуги на данный момент не требуются, — отрезал доктор. Он откинулся на спинку кресла, и кожа заскрипела. На его предплечье поблёскивал аппарат Бессмертия — компактное устройство размером с крупные наручные часы, врастающее прямо в кожу. Я невольно посмотрел на своё пустое предплечье. — Ваш сын рождён незаконно, а значит, его присутствие в мире не имеет никакой практической пользы для общества.

Доктор сделал паузу, давая словам осесть.

— В мире для идеального порядка определено чёткое количество населения — ровно шесть миллиардов человек, и ни головой больше. Ресурсы рассчитаны. Система совершенна. Каждый выполняет свою функцию. А ваш сын… — он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни осуждения, только констатация факта, — …является статистической погрешностью.

Статистическая погрешность. Вот что я такое.

— Так избавьтесь от меня, — услышал я свой голос. Он прозвучал удивительно спокойно, хотя внутри всё сжималось в болезненный узел.

Мать и доктор одновременно обернулись. В тесном белоснежном кабинете с одним столом и компьютером словно потемнело, будто мои слова как-то могли повлиять на освещение.

— Что ты такое говоришь? — мама побледнела так, что я впервые заметил, как идеально гладка её кожа, не тронутая временем. — Ты же знаешь закон — нельзя отнимать жизнь, иначе у тебя отнимут Бессмертие.

— Твои слова не очень-то успокаивают, мама. — Я попытался усмехнуться, но получилась жалкая гримаса. — Ты же слышала доктора — я обречён.

Повисла тишина. Даже климат-контроль в кабинете, казалось, прекратил подачу воздуха.

— Я не нужен обществу. — Каждое слово давалось с трудом, будто я вытаскивал их из горла пинцетом. — Моя жизнь не имеет смысла.

— Уверена, мы найдём выход. — В голосе матери появилась та решительность, с которой она, наверное, отстаивала свои научные теории перед скептиками. Но сейчас это звучало как заклинание, которое она повторяла, чтобы убедить саму себя.

— Жен… Аделаида, сожалею, но получить Бессмертие для Вашего сына не… — начал было доктор, но мать оборвала его резким жестом руки.

— Найдём, — произнесла она жёстко, и доктор замолчал, хотя в его глазах промелькнуло раздражение.

Я поднялся со стула. Ноги не слушались, но держали. Механически, будто не своими руками, я взялся за дверную ручку.

— Пожалуй, я пойду.

Не оборачиваясь, я вышел из кабинета. Коридор больницы тянулся передо мной бесконечной белой трубой. Белые стены, белый пол, белый потолок. Свет от ламп отражался в глянцевых поверхностях, создавая ощущение, что я иду сквозь снег. Где-то далеко раздавались голоса, шаги, попискивание медицинского оборудования — звуки жизни, которая продолжалась, равнодушная к моей личной трагедии.

Я больше не мог выносить это. Стены давили на меня, потолок опускался всё ниже, воздух густел. Мне нужно было подышать. Нужно было выбраться из этого стерильного саркофага.

Каким-то образом я оказался на улице. Солнце било по глазам немилосердно ярко. Я попытался вдохнуть, но воздух застревал где-то в горле, не доходя до лёгких. Грудь сдавило железным обручем. Вдыхать становилось всё сложнее, а звон в ушах — всё громче, пронзительнее, будто тысячи сирен завыли одновременно.

Я остановился, схватился за гладкую белую стену здания. Она была тёплой от солнца, но эта теплота казалась чужой, отталкивающей.

Никто из моих знакомых не умирал и не видел смерть. Люди уже и забыли, что это такое. Смерть стала мифом, сказкой, которой пугали в древних книгах. А теперь она вернулась. За мной. И видимо, моя судьба — напомнить всем, что она всё ещё существует.

Реальность начала отдаляться, расплываться по краям. Земля уходила из-под ног, будто я стоял на палубе корабля в шторм. Или это я уходил от земли? Взлетал? Падал?

Я что, уже покидаю этот мир?

Эта мысль была последней, прежде чем тьма поглотила меня целиком.

2

Какой яркий свет.

Я моргнул, пытаясь защититься от ослепительной белизны, заливающей всё вокруг. Веки будто налились свинцом — их было невыносимо тяжело поднимать. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Всё тело ныло тупой, навязчивой болью, будто меня переехал грузовик.

— Я в раю?

— Смотря что ты называешь «раем», — донёсся до меня мягкий женский голос с лёгкими нотками иронии. — Если рай — лучшее место на Земле, где о тебе заботятся и выполняют все желания, то спешу тебя разочаровать.

Я прищурился и наконец смог разглядеть источник голоса. Передо мной стояла девушка — симпатичная, со светлыми локонами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Она что-то сосредоточенно записывала в электронной карточке пациента, время от времени поглядывая на монитор надо мной. На ней была форма медсестры — всё тот же безликий белый цвет, но на её фигуре даже этот стерильный наряд выглядел… иначе. На груди поблёскивал бейдж с именем «Адана».

Но больше всего меня поразили её глаза. Тёмно-синие, цвета вечернего неба перед самым закатом. Они смотрели на меня несколько секунд с каким-то странным выражением — не жалостью, нет, скорее… любопытством? Сочувствием?

— Хотя я очень постараюсь, чтобы тебе здесь было комфортно, — добавила она, и уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке.

Медсестра отошла от кровати, её шаги были почти неслышны на идеально чистом полу. Она открыла дверь палаты, выглянула в коридор:

— Заходите, очнулся.

В палату вошла мама. Её лицо было бледным, черты заострились, под глазами залегли тени — впервые за всю мою жизнь она выглядела… усталой. Неужели бессмертные тоже могут уставать?

— Ты потерял сознание, — произнесла она, и в её голосе звучало что-то, чего я не мог определить. Вина? Страх?

Я попытался приподняться, но тело не слушалось. Адана мягко, но настойчиво надавила мне на плечо, укладывая обратно.

— Хорошо, что рядом с больницей, а? — я попытался пошутить, но голос предательски дрожал.

— Перестань. — Мама подошла ближе, её пальцы сжались на спинке стула рядом с кроватью. — Что случилось?

— А ты сама как думаешь? — вырвалось у меня резче, чем я хотел.

Повисло неловкое молчание. Были слышны только звуки биометрических аппаратов, считывающих данные моего состояния в реальном времени — тихое, ритмичное тиканье, которое обычно не замечаешь, пока не воцарится полная тишина. Мама смотрела на меня, я смотрел в потолок. Адана тактично отвернулась, делая вид, что проверяет показания приборов.

— Я могу идти? — наконец нарушил я молчание.

— Не торопись. — Мама выдохнула, и я услышал, как она старается взять себя в руки. — Сейчас Адана возьмёт у тебя несколько анализов, и если всё будет в порядке, то мы с тобой вместе поедем домой. Тебе надо беречь себя.

— Зачем? — слово вылетело само, прежде чем я успел его остановить.

— Что значит «зачем»? — в голосе матери прозвучало непонимание, граничащее с отчаянием. — Ты не слышал, что сказал доктор?

Что-то внутри меня взорвалось. Вся накопившаяся за день боль, страх и бессилие вырвались наружу:

— Думаешь, если бы я не слышал, оказался бы здесь? — Я резко сел, игнорируя головокружение. — А ты сама слышала его слова? В моей жизни нет необходимости! Я — статистическая погрешность, мама! Ошибка в системе! Сбой! Меня просто… не должно существовать!

Голос сорвался на последних словах. Мама побледнела ещё сильнее, если это вообще было возможно. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но…

— Так я могу не брать анализы? — неожиданно вклинилась в наш разговор Адана.

Мы оба обернулись к ней. В её тёмно-синих глазах светились искорки лукавства, а на губах играла лёгкая улыбка — настолько неуместная в этой напряжённой ситуации, что я на мгновение опешил.

— Что Вы такое говорите??? — выдохнула мама, и я увидел, как на её лице промелькнуло возмущение.

— Тише, мама, она шутит, — я не удержался и усмехнулся.

И правда — что-то в этой неожиданной реплике, в этих искрящихся глазах разрядило атмосферу. Напряжение спало, будто кто-то открыл клапан и выпустил накопившееся давление.

— А она забавная, эта сестричка, — пробормотал я, глядя, как Адана, не теряя невозмутимого выражения лица, готовит инструменты для забора анализов. — Юмор сейчас как никогда кстати.

Мама тихо фыркнула — звук, который я не слышал от неё уже много лет.

— Кажется, что сейчас это лучшее лекарство, — согласился я сам с собой, и Адана одарила меня быстрым, тёплым взглядом поверх медицинских приборов.

И в этом взгляде было что-то… обнадёживающее. Будто она говорила: «Всё будет хорошо. Я помогу тебе справиться.»

Может быть, я и правда попал в рай. Просто совсем не в тот, о котором думал.

3

Мне сделали все анализы и не нашли ничего особенного.

Врачи — целая вереница белых халатов с одинаково бесстрастными лицами — несколько раз допрашивали меня о том, что случилось. Один за другим они заходили в палату, проверяли показания приборов, хмурились, перепроверяли, снова хмурились. Каждый задавал одни и те же вопросы, будто надеялся услышать другой ответ.

Повторять снова и снова, что я — первый за многие тысячелетия человек, которому не поставили Бессмертие, было, мягко говоря, неприятно. Каждый раз эти слова царапали горло, как битое стекло. Несколько раз я даже был близок к тому, чтобы снова потерять сознание — в висках стучало, перед глазами плыли чёрные пятна, дыхание сбивалось. Но примерно раз на восьмой или десятый я начал просто произносить свой «диагноз» как вызубренный стих, механически, отстранённо, будто говорил не о себе.

«Мне двадцать шесть лет. Я рождён вне системы воспроизводства населения. Мне отказано в установке аппарата Бессмертия. Я смертен.»

Слова превратились в мантру, в заклинание, которое я повторял, чтобы не сойти с ума от их значения.

Ангелы в белых халатах только пожимали плечами — они не сталкивались с теми симптомами, которые я описал. Паническая атака. Потеря сознания от эмоционального потрясения. Страх смерти. Всё это было для них лишь теоретическими терминами из древних медицинских справочников, пылящихся в электронных архивах. Никто из них не видел этого вживую. Никто не знал, как это лечить.

На всякий случай записали меня на ежемесячное обследование. Доктор Клэренс — пожилой мужчина с проницательными серыми глазами, который, казалось, был единственным, кто действительно пытался мне помочь, — объяснил план:

— Будем наблюдать за динамикой. Если всё будет хорошо, со второго месяца будете приходить раз в месяц или если снова что-то случится. — Он помолчал, затем добавил тише, почти сочувственно: — Держитесь. Мы постараемся помочь вам прожить… как можно дольше.

Как можно дольше. Не «счастливо». Не «полноценно». Просто дольше.

***

Мы ехали с мамой в двухместном такси. Оно походило на прозрачную капсулу из какого-то прочного, идеально чистого материала. Сквозь него был виден весь город — бесконечные белые здания, геометрически правильные кварталы, идеальные дороги. Всё выглядело как архитектурный макет, а мы будто полезные микроорганизмы, движущиеся по чьему-то пищеводу в сторону дома.

В такси было очень тихо — никаких механических звуков изнутри, и шум снаружи тоже не проникал в салон. Здесь только два кресла, обтянутых мягким белым материалом, и голографический экран с разными датчиками и картой маршрута, парящий перед нами в воздухе. Капсула плавно огибала углы, поднималась и опускалась по воздушным коридорам — движение было настолько плавным, что казалось, будто мы не едем, а парим.

Я смотрел в окно, пытаясь не думать. Мимо проплывали другие капсулы — одноместные, двухместные, изредка четырёхместные для каких-то официальных делегаций. В каждой сидели люди с такими же бесстрастными лицами. Никто не смотрел по сторонам. Никто не удивлялся. Всё было привычно, обыденно, скучно.

Тишину прервала мама:

— Паническая атака.

— Что? — я не сразу понял, о чём она.

— Я читала об этом. — Мама не отрывала взгляда от голограммы с картой, но по тому, как напряглись её плечи, я понял, что говорить ей нелегко. — В далёкой древности у людей бывало такое состояние, как у тебя сегодня, и до второго тысячелетия нашей эры многие стеснялись об этом говорить. Считалось чем-то постыдным, признаком слабости.

Я повернулся к ней. В профиль она выглядела строго, почти отстранённо, но я заметил, как дрогнули её губы.

— То есть я — древний человек? — я попытался пошутить. — Представитель вымирающего вида? Музейный экспонат?

— И да, и нет. — Мама наконец посмотрела на меня, и в её глазах я увидел что-то, чего не видел раньше. Боль? Раскаяние? — Сегодня у тебя был очень тяжёлый день. Боюсь, ты ещё не раз столкнёшься с ситуациями, когда никто из ныне живущих не сможет тебя понять. Никто, кроме…

Она не закончила фразу, но я понял. Никто, кроме мёртвых.

— Замечательно… — пробормотал я, снова отворачиваясь к окну.

— И поэтому тебе необходимо узнать о том, как жили люди до Бессмертия, — продолжила она с той решительностью, которую я в ней знал. Мама-учёный, мама-исследователь брала верх над мамой-родительницей. — Как они справлялись со страхом. Как находили смысл в своей короткой жизни. Как любили, зная, что потеряют друг друга.

— И как же они жили? — спросил я устало. — Вот так, постоянно борясь с паническими атаками? В вечном страхе? Считая каждый день, каждый час?

— Сейчас об этом сложно сказать, так как о психологическом состоянии людей того времени осталось очень мало записей. — Мама задумалась, её взгляд устремился куда-то вдаль, за пределы капсулы, за пределы города. — Большая часть была уничтожена или утеряна во время Великого Перехода. Люди так спешили забыть о смерти, что уничтожили почти всё, что напоминало о ней. Но я поищу в своих архивах и обязательно постараюсь тебе помочь.

— Повезло, что ты историк, — я попытался улыбнуться.

— И антрополог, — добавила она, и в её голосе промелькнула привычная гордость профессионала.

— Жаль, что не сотрудник отдела по воспроизводству населения, — вырвалось у меня.

Улыбка исчезла с её лица мгновенно, будто её стёрли. Она резко отвернулась, и я увидел, как дрогнули её плечи.

Шутка оказалась неудачной. Очень неудачной.

Весь оставшийся путь до дома мы ехали в полной тишине. Я смотрел в окно, мама — в голограмму. Капсула плавно скользила по воздушным коридорам, огибала здания, поднималась всё выше и выше. Город под нами выглядел как идеально выстроенная шахматная доска — белые здания, белые дороги, белые площади. Даже деревья в парках были какими-то слишком правильными, будто их подстригали по линейке.

И только на горизонте, там, где белизна города встречалась с синевой неба, было что-то настоящее. Что-то живое.

Капсула начала снижаться к нашему дому, и я подумал: а может быть, там, за горизонтом, есть место и для таких, как я?

4

Домой мы вернулись, не проронив ни звука, и молча стали ужинать.

Стол был накрыт как обычно — минималистично и функционально. Белая посуда на белой скатерти, два стакана с водой, тарелки с едой, которую доставил робот-курьер. Питательная, сбалансированная, абсолютно безвкусная. Еда как топливо, не более. Я механически отправлял ложку за ложкой в рот, не чувствуя ничего. Мама напротив жевала ещё медленнее, будто каждое движение челюстью требовало от неё невероятных усилий.

Она сидела в полной задумчивости, её взгляд был устремлён куда-то мимо меня, сквозь меня. Пальцы правой руки машинально поглаживали аппарат Бессмертия на предплечье — жест, который я замечал за ней с детства, когда она о чём-то сильно переживала.

Пока я разливал нам чай — единственное, что имело хоть какой-то вкус в этом доме, — она внезапно встала из-за стола и ушла в свой кабинет. Дверь за ней закрылась почти бесшумно, но в этой тишине звук показался мне громом. Я остался один, глядя на дымящиеся чашки и недоеденный ужин.

Через пару минут мама вернулась. В руках она сжимала что-то небольшое, похожее на металлическую карточку или визитку.

— Это тебе, сын, — её голос дрожал.

Она протянула мне карту. Это оказался физический ключ от квартиры, которые есть только у владельцев. В её глазах стояли слёзы — настоящие слёзы, которые вот-вот готовы были пролиться. Никогда раньше не видел её такой. За восемьсот с лишним лет своей жизни она, должно быть, забыла, как плакать. А теперь вспомнила. Из-за меня.

— Выселяешь меня? — я попытался пошутить, но шутка вышла кривой, горькой.

— Мы с твоим отцом решили, что тебе нужно будет собственное пространство, когда тебе поставят Бессмертие, — начала она, и голос её становился всё тише. — Поэтому сегодня Мейт переехал ко мне. Мы готовились к этому моменту, откладывали, планировали… Знаю, тебе всего лишь двадцать шесть лет и ты совсем ещё дитя…

— По вашим меркам, — перебил я, разглядывая ключ в своей ладони. Он был удивительно тяжёлым для такой маленькой вещи. — Тебе ведь уже восемьсот тридцать четыре.

— По нашим меркам, верно, — эхом откликнулась она. Пауза. Затем, совсем тихо: — Но ты взрослее многих тысячелетних, сын. Ты знаешь то, чего они забыли или никогда не знали.

Я поднял на неё взгляд. Слеза скатилась по её щеке — одна, медленная, будто она забыла, как это делается.

— Не волнуйся, вы с отцом меня всему обучили, — сказал я, пытаясь придать голосу уверенность, которой не чувствовал. — Я справлюсь.

— Именно поэтому я и отпускаю тебя в свободное плавание. — Она сделала шаг вперёд и неожиданно обняла меня. Её руки были холодными, она пахла стерильностью лаборатории и чем-то ещё — старыми книгами, наверное. — Но помни, что мы всегда рядом. Всегда. Даже когда…

Она не закончила фразу. Не нужно было. Я понял: даже когда тебя не станет.

Я взял ключ. Карточка считала мой отпечаток и на ней засветился адрес: Сектор 7, Блок 15, Здание 3, Квартира 1604.

— Соседний дом, — прочитал я вслух.

— Да. — Мама отступила на шаг, быстро вытерла глаза. Учёный снова взял верх над матерью. — Мы хотели, чтобы ты был близко. На случай если… если понадобится помощь.

На случай если мне станет плохо. На случай панической атаки. На случай если я начну умирать.

— Поможешь собраться? — спросил я, сжимая ключ в кулаке так сильно, что витиеватая бородка впилась в ладонь.

— Конечно, — она попыталась улыбнуться. — У тебя не так много вещей. Мы справимся быстро.

***

Мы собирали мои вещи в тишине, нарушаемой только шорохом одежды и скрипом открывающихся ящиков. Комната, в которой я прожил все свои двадцать шесть лет, опустошалась на глазах. Книги — в коробку. Одежда — в другую. Немногочисленные личные вещи — в третью. Моя жизнь умещалась в пять белых коробок стандартного размера.

— Ты знаешь, — вдруг сказала мама, складывая мои футболки, — в древности люди проводили целые ритуалы, когда дети покидали родительский дом. Это называлось «взросление». Был страх, но была и радость. Начало новой жизни.

— Начало конца старой, — пробормотал я, запечатывая коробку.

— Или начало настоящей, — тихо возразила она.

Я посмотрел на неё. Она стояла, прижимая к груди мою детскую фотографию — единственную, которая у нас была. На ней мне было пять лет, я смеялся, пытаясь поймать мыльный пузырь. Тогда я ещё не знал, что я — ошибка системы.

— Можно я оставлю её себе? — спросила мама.

— Конечно, — ответил я. — Мне она всё равно не пригодится.

Она сжала фотографию сильнее, и я увидел, как снова дрогнули её губы. Но она не заплакала. Взяла себя в руки, как всегда.

Робот-грузчик, маленький кубический механизм на антигравитационной подушке, бесшумно въехал в комнату и начал загружать коробки. Одна, вторая, третья. Моя жизнь исчезала в его грузовом отсеке.

— Пойдём, — сказала мама. — Я помогу тебе всё разобрать и устроиться.

Мы вышли из квартиры. Я обернулся на пороге — посмотреть в последний раз на дом, где вырос. Белые стены, белый потолок, белый пол. Стерильно. Пусто. Будто меня здесь никогда и не было.

Дверь закрылась за нами с тихим щелчком

5

Небольшая однушка на шестнадцатом этаже стала моим новым миром. Мама ушла час назад, оставив меня наедине с пятью коробками и тишиной, которая звенела в ушах. Я стоял посреди пустой комнаты — белые стены, белый потолок, белый пол. Стерильность, как в той больнице. Как в морге, наверное, хотя я никогда не видел морга. Их уже несколько тысячелетий как нет.

Несмотря на то, что я переехал совсем недалеко, окон родительской квартиры из моего окна не видно. Наверное, так лучше. Начать с чистого листа. Хотя какой там чистый лист, когда на нём уже написан срок годности?

Я подошёл к окну. За ним открывался вид на город — бесконечные белые здания, уходящие к горизонту геометрически правильными рядами. Но выше, намного выше этой застывшей белизны, раскинулось небо. Огромное, живое, дышащее. И цвет у него был… странный. Знакомый. Тёмно-синий, почти индиго, как перед самым закатом.

Цвета глаз той медсестры.

Адана. Её звали Адана.

Странно, что я думаю о ней. С тех пор как мы выехали из больницы, прошло всего несколько часов, но её образ почему-то не покидал меня. Те насмешливые искорки в глазах, когда она спросила про анализы. Та мягкая улыбка, когда разрядила напряжённую атмосферу между мной и матерью. Будто она умела находить свет даже там, где его не должно было быть.

Сердце начало биться чаще.

Я замер, прислушиваясь к своему телу. Неужели это снова то, о чём говорила моя мать? «Паническая атака», кажется. Вот она, возвращается. Грудь сейчас сожмётся, дыхание перехватит, потемнеет в глазах…

Но нет.

Я прислушался к своим ощущениям внимательнее. Сердце билось быстро, да. Но не так, как тогда, у больницы. Тогда это было похоже на удары молота о наковальню — тяжёлые, болезненные, разрушающие. А сейчас… сейчас это было похоже на трепет крыльев. На что-то лёгкое. Волнующее.

Нет, это что-то другое. Ощущение такое… приятное.

Я отошёл от окна и опустился на диван — единственную мебель в квартире, которую родители оставили мне вместе с кроватью и рабочим столом. Минимализм. Функциональность. Ничего лишнего. Как и во всём этом мире.

Забавно, но раньше я никогда не был в квартире отца. У него же всегда был свободный доступ в наше с мамой жильё. Я даже не знал, что он живёт так близко.

***

Мама рассказывала, что у древних людей существовали такие профессии как «психологи», «психотерапевты» и тому подобное. Люди, которые помогали другим людям справляться с их внутренними демонами. Со страхами. С болью. С потерей смысла. Со времён победы над смертью люди перестали нуждаться в данных специалистах. Просто не стало спроса. Пациентов больше не было.

Исчез страх смерти — исчезли и другие проблемы, порождаемые этим страхом.

Совсем небольшое количество времени, по историческим меркам, понадобилось человечеству, чтобы понять удивительную вещь: любой их страх, любая их боль, большинство их проблем брали свой источник в одном-единственном осознании — своей предстоящей кончины. После получения Бессмертия люди поняли, что рано или поздно они справятся со всеми трудностями. Всему обучатся. Всего достигнут. Не получилось сегодня? Не страшно — впереди вечность. У них появилось бесконечное количество шансов. Для меня же несколько шансов — уже роскошь.

Интересно, нужен ли был психолог тем людям, которые пережили утрату? Тем, кто смотрел, как умирают их близкие? Как они справлялись с этой болью? И если нужен… то как справятся мои родители с тем, что я умру?

Этот вопрос запустил в моей голове цепную реакцию. Я вскочил с дивана и метнулся к рабочему столу, где уже стоял компьютер — тонкая голографическая панель, парящая в воздухе. Пальцы задрожали, когда я начал вводить запрос в поисковую систему.

«Средняя продолжительность жизни. Смертные. Люди без Бессмертия.»

Информация находилась с трудом. Система несколько раз переспрашивала, правильно ли я ввёл запрос. Конечно неправильно — какой нормальный человек будет искать такое? Это же архаизм. Анахронизм. Данные из музейных архивов.

Наконец, на экране появилась цифра.

80 лет.

Я уставился на эти два символа. Восемьдесят. То есть мне осталось примерно пятьдесят четыре года. Пятьдесят четыре оборота Земли вокруг Солнца. Девятнадцать тысяч семьсот десять дней, если не учитывать високосные годы.

Моей матери восемьсот тридцать четыре года. За то время, что она уже прожила, я умер бы пятнадцать раз.

Как же это ничтожно мало.

Вот она. Настоящая паническая атака.

Она накрыла меня, как цунами. Сначала отхлынула вся кровь от лица, потом хлынула обратно, обжигая изнутри. Комната поплыла. Стены начали сжиматься, потолок опускаться. Воздух стал твёрдым, его невозможно было вдохнуть. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди и убежать — подальше от этого обречённого тела, от этой статистической погрешности.

Я едва успел добраться до дивана. Рухнул на него, свернувшись в позу эмбриона — так, наверное, я выглядел в утробе матери, до того как стал ошибкой. Колени к груди, руки обхватили голову. Из глаз хлынули неконтролируемые слёзы — горячие, солёные, бесконечные.

Пятьдесят четыре года. Пятьдесят четыре года. Пятьдесят четыре года.

Цифры пульсировали в голове в такт биению сердца.

Как было бы хорошо, если бы кто-то знал, как это вылечить. Если бы существовал тот самый психолог, который сказал бы правильные слова. Но их нет. Они не нужны миру бессмертных. А для одного-единственного смертного их не воскресят.

Не знаю, сколько я так пролежал. Может, минут двадцать. Может, час. Время потеряло значение. Когда слёзы наконец иссякли, а дыхание выровнялось до почти нормального ритма, я почувствовал странную пустоту внутри. Будто паническая атака выжгла всё — и страх, и боль, оставив только пепел.

Завтра пойду на обследование. Доктор Клэренс сказал, что мне нужно приходить ежемесячно. Нужно следить за «динамикой». За тем, как быстро я разрушаюсь.

Но сейчас… сейчас мне нужно было кое-что сделать.

Я поднялся с дивана. Ноги ещё дрожали, но держали. Посмотрел на свою новую квартиру. Мой новый дом. Моё последнее пристанище.

Белые стены смотрели на меня с безразличием вечности.

И тут меня осенило. Пока я паковал свои вещи, готовясь к переезду, я заметил то, чего раньше никогда не замечал — как же много белого цвета в нашем мире. Все привыкли к этой слепящей белизне. Этот цвет, не выражающий ничего и представляющий собой ничто, не раздражал глаз и не надоедал. Нейтральный. Спокойный. Вечный.

Но теперь он казался мне зловещим. Холодным. Мёртвым.

Белоснежным было всё — дома, одежда, автомобили, дороги, даже цветы в парках были какой-то бледной, выхолощенной версии самих себя. Даже коробки, в которые я паковал свои вещи, были белыми. Весь этот мир будто выбелили хлоркой, стерилизовали, очистили от любых пятен несовершенства.

Всё в этом мире смотрело на меня безэмоциональными слепыми зрачками.

Я достал телефон и сделал заказ. Робот-доставщик прибыл через пятнадцать минут — маленький кубический механизм на антигравитационной подушке. Он тихо пропищал, я забрал посылку. Открыл.

Краска. Чёрная, густая, в большой банке. И малярная кисть.

Я обмакнул кисть в вязкую чёрную жидкость. Она была тяжёлой, плотной, живой. Полная противоположность стерильной белизне стен.

Поднёс кисть к стене.

И провёл первую чёрную полосу по некогда идеально ровной белой поверхности.

Звука не было — только тихий шорох щетины по гладкой стене. Но визуально это было похоже на удар молнии. На разрыв в ткани реальности. Чёрная полоса прорезала белизну, как шрам.

Капли свежей краски побежали вниз неровными дорожками, оставляя за собой следы — несовершенные, живые, настоящие. Я смотрел на это контрастное всему миру тёмное пятно, и странное спокойствие разливалось по телу. Дрожь панической атаки уходила. Дыхание выравнивалось.

Я провёл ещё одну полосу. Потом ещё. И ещё.

Одна капля упала с кисти прямо на белоснежный пол моей спальни. Она растеклась маленькой чёрной кляксой на безупречной поверхности.

И я нашёл в ней ироничную схожесть с собой.

Я — чёрная капля в белом мире бессмертных. Пятно на их идеальной системе. Несовершенство, которого не должно существовать.

Но я существую.

И если уж я здесь, то хотя бы оставлю след.

6

— Паническая атака? — Доктор Клэренс поднял взгляд от голографического экрана с моими данными. На его лице читалось искреннее недоумение. — Это что ещё за ерунда?

Мы сидели в его кабинете — такой же белый, как и всё вокруг, но хотя бы с окном, через которое проникал дневной свет. На двери снаружи висела табличка «Доктор Клэренс, необолезни и аномалии». Видимо, я как раз попадал под категорию «аномалия».

— Врач, к которому я пришёл на приём, даже не слышал об этом явлении, — усмехнулся я горько. — Впрочем, как и все остальные в этом мире.

— Объясните, пожалуйста, — Клэренс придвинул кресло ближе, сложив руки на столе. Он был одним из немногих, кто действительно слушал. Не просто делал вид, а именно слушал. В его серых глазах читалось что-то похожее на профессиональное любопытство, смешанное с сочувствием.

Я вздохнул:

— Это не шутка и не моё изобретение. Это термин, применявшийся людьми двадцатых веков для данного состояния. Когда страх становится настолько сильным, что тело буквально отключается. Сердце бешено колотится, дышать невозможно, кажется, что умираешь. Что вот-вот — и всё, конец.

— Так это ж когда было, — пробормотал доктор, быстро что-то печатая на своей голографической клавиатуре. — Тысячелетия назад. Всё уж давно вылечили. От страха смерти лечились как… дайте вспомнить… ингибиторами обратного захвата серотонина? Или это было что-то другое…

— Вот только вы не учитываете один маленький нюан