Этажи. Небо Гигахруща

Олег Савощик

 

 

Издательство «Крафтовая литература»

2025

Кандидат наук

I

Изучая немногочисленные научные труды, дошедшие до нас с момента появления Гигахрущевки (а возможно, и со времен Строения), мы периодически встречали упоминания изобетона — некоего элемента, наделяющего всю эту громадную конструкцию необходимыми для существования свойствами (одно из которых не позволяет ей рухнуть под весом тысяч этажей). Забегая вперед, отметим: именно в нашем проекте впервые возникло предположение, что изобетон когда-то стал причиной неконтролируемой репликации блоков. Некоторые мои коллеги пошли дальше и выдвинули гипотезу о связи изобетона с процессом Перестройки.

Как бы то ни было, изобетон долго оставался лишь нерешенным уравнением на бумаге. Подтвердить его существование не смог ни один из имеющихся методов анализа: выявить десятитысячную долю процента примеси в составе обычного бетона — все равно что подточить блохе коготки, используя напильник…

 

«Общая теория изобетона». Из доклада академика Смирнова.

 

— Трешка, а! Каково?!

Голос Артема зазвенел в светлых стенах и беленых потолках, раскатисто и по-хозяйски разлетелся по комнатам, отразился в каждом из сорока восьми с половиной квадратных метров новой жилплощади. Пятидесяти, если считать с кладовой.

Димка всхрапнул и сонно заерзал на руках матери, тычась носом-кнопкой в воротник ее блузы. Полина крепче прижала ребенка к себе и с упреком глянула на брата.

Артем подмигнул в ответ, добавил тише:

— Заживем!

— Заживем, — отозвалась Таня, тяжело опускаясь на единственный кухонный табурет. Ее живот только начал округляться и в складках свободного платья был практически незаметен. — Без тебя.

Артем посмотрел на жену, и взгляд его был красноречивей лозунгов с агитационных плакатов. Зачем тебе вести себя так, — спрашивали глаза его из-под сведенных бровей, — почему ты не можешь порадоваться вместе со всеми? Разве ты не понимаешь, какие меня ждут перспективы, всех нас? Со многими ли ты знакома, у кого есть своя трешка в хорошем блоке, — читалось в густеющей тьме, поднятой с глубины зрачков, — так почему бы тебе просто не быть благодарной, женщина? Думаешь, мне хочется оставлять тебя? Ты знала, за кого выходила, — напомнила вертикальная морщина чуть повыше переносицы, столь глубокая, что, казалось, вот-вот расколет лоб, — так какой смысл в том, чтобы тянуть из меня сейчас жилы?

Но Таня сидела отвернувшись и не видела его лица. Тогда Артем вздохнул и припал губами к ее макушке. Запах ее волос, такой родной и домашний, всегда его успокаивал.

Жену Артем любил. Глупо жениться на той, кого не любишь, считал он, и безответственно не любить ту, на ком женился. Но иногда ее излишняя бабья сентиментальность раздражала.

— Это ненадолго, — только и сказал вслух.

Сам не представлял, сколько в этом правды. Как часто его будут отпускать к семье, разрешат ли созваниваться? «Перевод на закрытый объект», — громыхнуло распоряжение сверху, и слова эти выросли границами из стали и бетона. Он и не спорил — с людьми, чьи печати стояли на приказе, не больно-то поспоришь.

Ничего, потерпят, не развалятся! Что ж это за любовь, спрашивается, если небольшая разлука может по ней трещину пустить? На таких семьях коммунистическое будущее не построишь.

Полина опять же поможет, не зря он ей комнату выделил. Обустроятся девчонки, сами не заметят, как приживутся. Присмотрят друг за дружкой.

Квартиру Артем обошел трижды, придирчиво осматривая каждый угол и повторяя про себя: «Трешка. Сорок восемь с половиной квадратов. Сорок восемь целых, пять десятых. Плюс кладовка!»

Он пощелкал выключателями — все лампочки горят. Проверил сливной бачок — не течет. Пустил воду из крана — горячая; набрал в жменю и понюхал, не несет ли ржавчиной, — нет, не несет. Включил плиту — и тут все исправно, блины греют как положено.

Все детство они с Полиной и родителями вчетвером ютились на шестнадцати метрах, делили с соседями санузел и кухню. Мог ли Артем тогда представить такой поворот? Сорок восемь-то против шестнадцати, а! Еще и с телевизором, да не с каким-нибудь, а с семьсот двадцать вторым «Витязем» — цветным! Радиоточка здесь тоже была, с виду целая, но приемника не нашлось, чтобы проверить.

Нет, не мог представить. И студентом, засыпая на скрипучей раскладушке в университетском общежитии, — не мог. И после, падая от усталости на не менее скрипучий диван уже в соседнем блоке — для младших научных сотрудников, — тоже. Не мечтал даже, а вот оно — сбылось.

Кладовка оказалась доверху завалена хламом, который не успели разобрать к заезду новых жильцов, и грозила обрушить коробки с барахлом, стеклянные и жестяные банки, железные ящики и Самосбор еще знает что на голову нерасторопному новоселу. Артем окинул все это тоскливым взглядом и решил, что разберется позже.

По углам прихожей отошли обои, зато линолеум везде постелили будто только с фабрики: блестящий, сапогами не затертый, не продавленный мебелью.

Вот мебели не хватало. Хлипкий стол на кухне, низкая табуретка, две кровати по комнатам да антресоли — никуда не годится. Зачем было вывозить остальное, Артем не догадывался, видимо забрали совсем рухлядь. Кухонный гарнитур оставили, с полным комплектом посуды в ящиках, и на том спасибо.

Без шкафов, тумбочек и сервантов квартира казалась еще просторнее, а все нужное он закажет. Ему так и сказали: «составьте список, товарищ Гарин, обеспечим всем необходимым».

Семь циклов он корпел над кандидатской. Потом еще два пытался подтвердить на практике гипотезу, которую сам же и вывел. Сколько человек могло похвастаться ученой степенью в его возрасте? Тридцать шесть за все время существования Института! Он проверял.

Артем заслужил эту квартиру, каждый метр ее заслужил.

Полина уложила Димку и помогала теперь Тане разбирать вещи. Нажили, как выяснилось, немного: хватило трех чемоданов на троих взрослых и одного ребенка, чтобы все перевезти.

— К отцу не зайдешь? — спросила Полина будто ненароком, будто вскользь, но на самом деле подкралась, чтобы цапнуть за больное.

— Не успею, дел еще много, — соврал Артем.

Никаких неотложных дел у него не было, но тащиться сейчас на двести пятьдесят этажей вверх, чтобы только омрачить себе радость переезда, он бы себя не заставил.

— Ты и так пропал, не писал, почти не звонил. — Полина сдула со лба непослушную челку. — Он обидится.

— Ему не привыкать, — отрезал Артем.

Спорить лишний раз с сестрой не хотелось, но и отступать от своего — тем более.

Открыл холодильник да так и застыл, как дурак, держась за дверцу и выпуская холод. С минуту пялился на забитые полки, затем хмыкнул самодовольно и принялся выкладывать консервы на стол, привлекая женщин громким стуком.

— Ну буржу-уй! — протянула Полина, завидев красные наклейки.

— Кандидат наук! — поправил Артем с улыбкой. Гордость распирала так, что не спрятал бы выпяченную грудь и за сотней бушлатов, даже если бы собирался.

Заслужил, Гарин, все заслужил!

В одном из чемоданов отыскалась открывашка. Таня не стала дожидаться, пока в кастрюле закипит вода, лопала биоконцентрат холодным прямо из банки.

— Бурый. — Она блаженно прикрыла глаза. — Маме, как передовику производства, по праздникам выдавали. С детства его не ела, а вкус этот помню.

— На сколько же передовиков здесь хватит? — спросила Полина тихо.

— Ешьте, ешьте, будет еще, — пообещал Артем. — Теперь у нас все будет!

Партия никогда его не подводила. Молодой перспективный ученый попросил сформировать исследовательскую группу для своего проекта — на тебе группу. Попросил выделить новое оборудование для экспериментов — выделили. Пусть не сразу, не один квартал он обивал пороги нужных инстанций и не два, но выделили же!

Когда затребовали его перевода, удивился, возмутился даже. Его открытие может повлиять на будущее всего Гигахруща, и тут — нате вам, распишитесь! Куда его? Почему именно сейчас, когда после успеха контрольных испытаний началась самая-самая работа?

«Все подробности на месте, — сообщили. — Там ваши мозги нужней».

Мог заартачиться? Не изменить что-то, так хоть для виду, для себя, чтобы знать — внутри тебя стержень, Гарин, а не каша с комочками. Мог, но не стал. Личное дело бы только попортил.

А Партия не подвела и здесь — трешкой поближе к службе вон обеспечила, спецпайком для семейства, да каким!

Артем любовался тем, как Таня уплетает концентрат. В последнее время ресницы ее будто стали гуще, кожа разгладилась, а со щек не сходил легкий румянец. Беременность ей шла. Артем старательно выучил это лицо, вызубрил, чтобы оно всегда оставалось с ним, куда бы ни занесла его нелегкая.

Дура она, если и впрямь считает, что он не будет скучать. Еще как будет.

Но Партия его ни разу так и не подвела, и теперь он не мог подвести Партию.

 

II

Когда речь заходит о таком явлении, как Самосбор, привычная физика пасует; не существует ни одного достоверного способа с точностью узнать, что же происходит в коридорах за закрытыми гермодверями. Связь с изобетоном напрашивалась сама собой, но природу этой связи мы не понимаем и по сей день. Есть основания полагать, что изобетон реагирует на приближение Самосбора и переходит в так называемую «активную» фазу. Именно это изменение и регистрируют подключенные к системе оповещения датчики.

Далее, под влиянием Самосбора изобетон выделяется в свободном виде, его буквально «высасывает» из стен и перекрытий. Именно в этот момент он впервые поддался регистрации предложенным нами методом…

 

«Общая теория изобетона». Из доклада академика Смирнова.

 

К началу смены Артем подготовил наградной пиджак — двубортный, всего пару раз ношенный, — выдали вместе со степенью за вклад в науку. Берег обновку для особого случая. Темно-зеленая ткань, что называется, с отливом лоснилась в свете ламп, массивные пуговицы из полированной латуни сверкали гирляндой.

С семьей распрощался тепло, но скоро, без сантиментов. Жене поцелуй в щеку, сестре — в лоб, Димку потрепать по загривку, подхватить изрядно полегчавший чемодан и — за дверь. Нечего сырость разводить, не в ликвидаторы его забирают, в самом деле.

Вещей с собой много не брал, обойдется малым: пара сменного белья, сорочка свежая, запасной ремень, бритва электрическая, мыло и зубной порошок, баночка гуталина. Остальное получит на месте.

Лифта решил не ждать, с шестого на первый спускаться всего ничего.

Мелькнула запоздалая мысль: может, стоило все же зайти к отцу? Глядишь, и отыскал бы слова для старика, не из сердца бы достал, так хоть из головы. Сердцу доверять нельзя, зазеваешься — и ядом изойдет, потравит обоих. А из головы оно надежнее будет.

Зря не зашел.

К судьбе Артем относился скептически, но как еще назвать, когда его через половину Гигахруща отправляют сюда, обратно в блок, где он вырос? Пусть и на пару сотен пролетов ниже.

Так далеко он никогда не заходил, их еще мальчишками стращали, что на первых этажах держат трудовые лагеря, куда забирают двоечников и заставляют крутить педали, питая электричеством «верха». В каторжных школьников на динамо-машинах Артем не верил, да и двойка у него стояла всего одна, по трудам, но ниже сотого старался носа не показывать. На всякий случай.

Сейчас он бы предпочел спуститься в ГУЛАГ, чем поговорить с отцом.

Первый оказался самым обычным жилым этажом, даже не распределителем, что немного расстроило — Тане с Полиной придется ездить за припасами на пятидесятый. Артема ждал путь через КПП в соседний килоблок, затем второй пропускной пункт, еще три гражданских блока и… «объект». Действительно близко, хоть на обед домой забегай, если только учреждение с безликим названием «объект» можно так просто покидать.

Квадратная гермодверь КПП была распахнута настежь; по ту сторону, у грузового лифта, какой-то работяга препирался с дежурным.

— У тебя что, образование два класса?! Вот тебе задачка, дано: лифт за раз перевозит восемь бочек. Вопрос: сколько ходок надо лифту, чтобы спустить десять бочек? У меня дочка второклашка быстрее тебя сообразит!

Дежурный слушал со скучающим выражением лица. Телом-то он был на службе — вон как вытянулся по струнке, да еще во всем черном: сапогах, рубашке, галифе; даже бляха на ремне будто ваксой замазана, и только повязка на рукаве не красная, как у дружины, а зеленая, — но мыслями блуждал где-то далеко.

— Я объясняю, — сказал со вздохом. — Разгрузка только в полном объеме. У тебя в накладной сколько бочек? Десять. А я вижу восемь.

— Так не влезают, они, родной, о чем тебе толкую! — Раскрасневшийся рабочий стянул с головы кепку и утер ею лоб. — Ну дай ты разгрузиться, я тебе через пять минут еще две спущу.

Дверь-гармошку лифта успели отодвинуть, бочки дожидались своей участи, составленные в два ряда — четыре на четыре. В таких отправляли на переработку использованное машинное масло с ближайших заводов. Больше места в кабине и впрямь не было.

— Не положено. Разгрузка только в полном объеме…

— Да как я тебе этот объем сюда запихну, ты глаза-то разуй! Или прикажешь мне те две бочки на горбу по лестницам тащить?

— Две не надо, надо десять, чтобы в полном…

Артем, не в силах больше терпеть, уже собирался вмешаться в этот бестолковый спор, как на него налетел кто-то со спины, толкнул вроде и несильно, но неожиданно. Его качнуло, он вскинул руки, будто пытаясь ухватиться за невидимые перила, и едва не выронил чемодан.

— Извини, друг, не заметил!

Артем оглянулся — ну да, легко не заметить его в пустом коридоре, как же, — и поспешил отступить подальше от странного мужика в линялой сорочке. Мужик виновато улыбался. Было ему слегка за сорок, тело имел тощее, но жилистое и какое-то все бугристое, будто кожа его села со стирки, стала не по размеру и только сильнее обтянула выпирающие кости и сухие кочковатые мышцы.

— Папиросу будешь? — Смотрел он по-молодецки остро, с лихим прищуром.

— Не курю.

— Вот и правильно, тогда и я не буду. Мне за компанию веселее. Шилов я, Миша.

— Гарин. Артем.

Рук жать не стали.

— Что, встрял? — Шилов кивнул на дверной проем. В тамбуре перед лифтом прибавилось постовых, все с интересом наблюдали за развитием событий. Рабочий уже вцепился в тележку с бочками.

— Начнешь разгрузку без команды — пристрелю, — спокойно сообщил ему дежурный, впрочем не тронув кобуры.

— Я ведь тоже работал этим, из ваших, — сказал Шилов, беззастенчиво смерив Артема взглядом. — На КПП, бывало, часами стоял, пока одному контрабандную бета-гальванику из жопы выковыривают, а другой пытается всех убедить, что двадцать тюбиков биоконцентрата ему для личного пользования. Вот пиджака у меня такого, правда, не было. Загляденье, а не пиджак!

Артем не ответил. Он не знал, за кого принял его этот болтун, и знать не хотел. Шагнул было к пропускному пункту, как вдруг Шилов вновь оказался рядом. Вроде и не преградил дорогу, а вроде и заслонил плечом, не пройти теперь, не задев.

— Так ты здесь проездом или как?

— Тебе-то чего? — скрипнул зубами Артем. Вот же свалился на его голову!

— Пропуск у тебя, говорю, какой? Одноразовый или служебный?

— Специальный.

— А ну-ка…

Движения у Шилова уверенные и естественные; вот он берет Артема под локоть, как старого приятеля, разворачивает и, мягко подталкивая в спину, отводит на несколько шагов от КПП. Артем и не замечает, не противится, будто так и надо, будто и нет у него других дел. А Шилов уже шепчет, обжигая дыханием с запахом махорки:

— Подсоби-ка мне, дружок. Пропуск я свой потерял, вот как бывает, а мне в тот килоблок смерть как попасть надо. Дочка у меня там, понимаешь, сегодня десять циклов празднует. Юбилей, считай, первый в жизни! С бабой-то мы моей как разошлись, так я дитя вообще не вижу, а новых бумажек сам знаешь сколько ждать. Никак нельзя мне сегодня не прийти.

— Руки-то чего пустые?

— А?

— Подарок, спрашиваю, где, раз к дочке идешь?

Шилов моргнул в задумчивости, отмахнулся:

— Так подарил уже, раньше еще. Звезду буденновскую! На портфель себе пришьет — красотища! Все одноклассники обзавидуются.

Угораздило же тебя, Гарин, думалось Артему. По глазам он все видел хитрым, всего Шилова мог разглядеть через светлые радужки-оконца, всю натуру его скользкую.

— Ну не мнись, чего ты? Я тут недалеко, в соседнем блоке живу, в «Эшке». Меня тут все знают, кого хочешь спроси! Какой из меня социально опасный элемент?

Он развел руками и покрутился на месте. Ну, артист…

— Пропуск именной, на нас с женой выписан. — Раз иначе никак, Артем решил отбиваться аргументами. — За бабу ты не сойдешь, так как же я тебя проведу?

— Дай-ка гляну.

Артем выудил из нагрудного кармана аккуратно сложенный листок. Тыкнуть в нос прилипале, только бы отделаться поскорей.

— Так вот же место пустое, — сказал Шилов, изучив бумагу. — Сюда меня и впишем.

— Чем вписывать собрался, карандашом? — Артем не сдержал усмешки.

— Зачем карандашом? Вот!

Шилов демонстративно достал из брюк лакированную ручку. Снял колпачок, уколол себя пером, оставив на запястье фиолетовую точку. Артем следил, не моргая. А прилипала-то, оказывается, не прост! Кто попало с такими ручками не ходит.

Стойкие фиолетовые чернила давно стали нормативными для бухгалтерского учета, архивных записей и административных бумаг. Их было сложно вывести, еще сложнее фальсифицировать ими написанное. Без них в Гигахруще не обходился ни один официальный документ.

Артем снова упустил момент, когда его пропуск попал в прыткие руки Шилова. Со стороны могло показаться, что он сам его отдал.

Шилов уже выбрал на стене место поровнее, тщательно разгладил лист. Что, если он впишет сейчас куда-нибудь не туда или все испортит жирной кляксой? Что, если их раскроют… Артем почувствовал, как сердце срывается с троса и летит в темную шахту, куда-то к лагерям ГУЛАГа, а может, еще ниже, в полумифический подвал.

Ловкие пальцы Шилова управились быстро, и вновь застучало у Артема в груди, вновь потекло по жилам.

— Полюбуйся!

Шилов Михаил Федорович занял третью строчку, рядом в скобках значилось «сопровод.» Но главное — почерк, такой косой и размашистый, был не просто похож, он был тем же. Один в один.

Артем кивнул с невольным уважением.

— Ну, чего стоим?

Шилов бодро направился к пропускному пункту, где и не думала стихать ругань. Переступив высокий порог, Артем увидел рабочего, который протиснулся между бочками и стенкой кабины.

— Я новые накладные выпишу! — грозился он, пока за ним закрывали гармошку. — По одной на бочку, десять штук! Все у меня по очереди принимать будешь и на каждую мне путевой лист отдельный оформишь, по всем правилам! Каждую запятую проверю, будь уверен!

Тросы уже потянули кабину вверх, а голос из шахты все не затихал.

— Так, мужики, давайте-ка шустрее, торопимся мы! — Шилов, как знаменем, размахивал пропуском.

— Ты-то че тут забыл, Федорыч? — отозвался один из постовых. — Вали давай!

— Чего там у вас? — зевнув, поинтересовался дежурный.

— К важному человеку меня сопровождающим приставили, вот чего!

Артема не досматривали, даже чемодан не попросили открыть, — количество штампов на пропуске говорило за себя. А вот Шилов, похоже, не соврал, знали его здесь действительно хорошо, потому ощупали с ног до головы: и ботинки велели снять, и под исподнее залезли.

— Перышко ваше пока заберите. — Шилов не моргнув глазом протянул Артему ручку.

Пока длился обыск, Артем поглядывал на часы. Вышел он сильно загодя и на объект успевал, но ему не терпелось поскорее избавиться от настырного провожатого.

— Вы с ним повнимательней, товарищ ученый, — предупредил дежурный, косясь на Шилова. — Как вас такому пройдохе доверили, ума не приложу.

Стоило оставить КПП позади, и у Шилова вновь развязался язык.

— Выручил ты меня, дружище, крепко выручил. Не забуду, ты не думай! Ты заходи, если что, по любому вопросу. Я тут всех на пару килоблоков окрест знаю, что хочешь могу достать. — И под взглядом Артема он поспешил добавить: — В рамках закона, разумеется.

Они прошли одну гермодверь, разделяющую блоки, затем другую, а Шилов все говорил и говорил, в гости зазывал. Наконец остановились рядом с лифтами.

— Тебе куда? — спросил Шилов.

— Прямо.

— Ну, значит, расходимся. Мне бы это…

— А, точно. — Артем отдал ручку. — Откуда она у тебя?

Что за вопросы, Гарин? Так он тебе и признается.

— Я ж говорил, что в свое время по килоблокам довелось помотаться… — туманно ответил Шилов.

Что-то в нем поменялось, вмиг слетела вся его показная уверенность и бойкость. Стоял, не спеша уходить, мялся, потирая кулаки. Чего, спрашивается, ждет?

— Что еще?

— Там, в кармане у тебя… — Шилов набрал в грудь побольше воздуха. — Кое-что мое. Мне бы забрать.

— Что за чепу… — Артем похлопал себя по пиджаку и осекся, слева что-то шоркнуло, как примятый картон.

Медленно, очень медленно Артем залез в карман, будто ожидая найти там самосборову слизь, и вынул плоскую упаковку. Рука похолодела. Таблетки? Все препараты в Гигахруще подлежали строгой отчетности, попытки протащить что-то через КПП карались строго и зачастую на месте, и ученой степенью вряд ли прикроешься.

— К-как? К-когда успел?.. — Артем запинался от возмущения. КПП совсем близко, подмывало вернуться и все рассказать дежурному. — К дочери, з-значит? П-подсоби, значит?!

— Тихо ты, чего разорался? — Шилов оглянулся и вырвал упаковку из дрогнувшей руки. — Ладно-ладно, нет никакой дочери. Парень есть, не мой, но тоже хороший, молодой. Болеет он, пневмония…

— Так его в лазарет тогда…

— Да он уже в лазарете! Нет там в лазарете ни хрена, кислота аскорбиновая да бальзам «Звездочка»! Ему жаропонижающие хорошие нужны, антибиотики нужны. У нас в медблоке на первом этаже всего в достатке, с излишками, а там — шиш! Они запросы строчат каждый семисменок, а им одни бинты везут да вату. А без бумаг, сам понимаешь, через КПП никак. Ну не веришь мне, так со мной поехали, тут всего-то на двадцать пятый подняться!

Глаза его стали серьезными, без проблеска. Теперь это были совсем другие оконца, и Шилов за ними — другой.

Ему, другому, Артем поверил.

— Подставил я тебя, скажешь? Твоя правда. И спросить ты с меня можешь по справедливости. Постовым заложить, а то и сразу в ЧК. Но тогда и у них спроси — раз уж по справедливости, — как так получается? Что в одном месте густо, а в другом пусто. Что человека без бумажки и не спасти. Вот он, рядышком, из одного килоблока в другой за пятнадцать минут, мигом, бегом — и спасешь! А нельзя. Спросишь?

Партия Артема никогда не подводила. И разговоры о тех, кто сгинул в ее режиме, действовали на него не хуже, чем сирена перед Самосбором. Он закрывал внутри себя герму, отсекая все звуки. Работай, Гарин, твердил он себе, честный труд не создаст дефицита. Работай, а остальных не слушай.

Но сейчас перед лицом этого сухощавого проныры, лжеца и, скорее всего, спекулянта закрыться никак не получалось, и Артема это только сильнее злило.

— Топай уже, — бросил он.

Шилов кивнул и вдавил кнопку лифта. Где-то вдалеке заскрипели тросы.

— Эй, ученый! — окликнул Артема Шилов и показал ему кулак с оттопыренным большим пальцем. — А пиджачок у тебя все-таки — во!

 

III

Пытливый читатель наверняка обратил внимание на нелепость названия, ведь изобетон не является изотопом какого-то известного химического элемента и уж тем более не является химическим соединением. Чем же он является? Было бы самоуверенно, если не сказать глупо, предполагать, будто нам это известно. Атомная модель изобетона не укладывается в фундаментальную физику, а если бы нам довелось описывать строение его ядер, уверен, речь бы не шла о привычных нуклонах.

Изучение изобетона осложняется его нестабильностью: в свободном виде период жизни элемента составляет ~22.24 секунды. Со временем нам удалось разработать метод с использованием сверхнизких температур, позволяющий существенно продлить этот срок: до 2 часов и ~53 минут. Это стало первым шагом к открытию удивительного свойства изобетона: распадаясь, он наделяет вещество совершенно новыми физико-химическими характеристиками. Уже сейчас разработаны и экспериментально опробованы технологии по созданию сверхчистых металлов, идеальных проводников, сверхлегких и сверхпрочных сплавов (в 2 раза легче и в 4 раза прочнее титана).

К сожалению, массовое внедрение в промышленность на данный момент остается невозможным, в первую очередь из-за тяжести добычи, транспортировки и хранения чистого изобетона, а также технической сложности и трудоемкости обслуживания Ловушки Смирнова (Прим. авт.: на утверждении названия настояла научная общественность, автор от него отказывался, считая излишне претенциозным). За последний цикл удалось добыть лишь ~2 грамма изобетона, но в ближайшие циклы мы рассчитываем увеличить этот показатель до 5 граммов.

Нам остается продолжать работу и надеяться, что наступит смена, когда в свете науки вскроются все тайны, не побоюсь этого слова, главного элемента Гигахрущевки, и все возможности изобетона послужат на благо трудящихся, строящих коммунистическое будущее!

 

«Общая теория изобетона». Из доклада академика Смирнова.

 

Кофейная гуща скрипела на зубах. Артем цедил остатки из кружки и бездумно пялился в белый прямоугольник на стене. Лампа диапроектора была единственным источником света в комнате, ее едва хватало осветить заваленный папками стол и аккуратный ряд картриджных магазинов. Остро пахло нагретой пленкой.

Артем оглянулся. Тьма подступила со спины, приобняла за плечи. Такая глубокая, что, казалось, за ней нет больше стен, дверей и коридоров, что весь Гигахрущ стал лишь пустой оболочкой, вместилищем тьмы.

Наручные часы вернули связь с реальностью — он просидел тут всего-то около двух часов, — но легче от этого не сделалось. Чем больше Артем погружался в предоставленные ему материалы, тем меньше понимал, зачем вообще здесь находится.

На проходной его встретил ликвидатор и долго изучал документы на перевод, чуть склонив голову и будто к чему-то прислушиваясь. Артем помнил, как отсырели его внутренности, пока он пытался разглядеть глаза за мутными стеклами противогаза, угадать хоть что-нибудь человеческое в фигуре из резины и кевлара. Так близко бойцов Корпуса он видел впервые.

Затем его представили руководителю проекта Павлютину — затрапезного вида мужичку в очках с толстыми линзами.

— Как же, как же, наслышан! — бойко поприветствовал тот нового старшего сотрудника. — Защитить кандидатскую до тридцати, никак у нас новое светило! Берегите зрение!

Артему он сразу не понравился: ни тон его фамильярный, ни узкая мордочка с близко посаженными, влажно блестящими глазками.

Павлютин его в эту комнату и привел.

— Изучи-ка, — бросил и тут же ретировался, прикрыв за собой дверь. Спустя час принес кофе.

 

Артем с досадой заглянул в давно опустевшую чашку. Мучила жажда, но идти просить вторую порцию он как-то постеснялся. Потер виски, снова потянулся к бумагам. Так, Гарин, давай сначала…

Первые испытания изобетона на человеке проводились еще тридцать циклов назад. Полностью безопасный вне организма элемент, попадая внутрь, вызывал сбой в работе живых клеток, разрушая их или приводя к неконтролируемой мутации.

Все это Артем знал и так, он всегда считал подобные эксперименты бесцельной тратой драгоценного ресурса. Но на них исследования не завершились.

Они осели в формулах, бесконечных таблицах с результатами анализов, в графиках и отчетах, в генетических картах и снова в формулах — сплошная биохимия, в которой Артем практически ничего не смыслил. Приходилось пролистывать километры записей, чтобы добраться до скупых выводов.

Дозировку изобетона рассчитывали опытным путем, замедляли или, наоборот, ускоряли распад, опробовали нестандартные методы транспортировки элемента к различным группам клеток… Все это, только чтобы однажды выяснить — при определенных условиях изобетон не распадается в организме полностью, а частично оседает в узлах нервной системы. Сам организм при этом должен быть быстрорастущим, пластичным, восприимчивым к влиянию среды.

Эмбрионы на начальных стадиях развития подходили идеально.

Артем щелкал переключателем диапроектора, на слайдах мелькали обескровленные лица женщин, держащихся за животы, люди в масках и белых халатах.

Щелк-щелк. Трещал магазин, сменяя картридж за картриджем.

Снова какие-то диаграммы, чуть засвеченные, а оттого практически не читаемые, даже с большого экрана, запеленатые младенцы в люльках…

Артем встал, чтобы размять ноги, обошел стол кругом. Его тень легла на стену, обрезав очередной слайд.

Здесь было не все, догадывался он. Цели исследований до сих пор оставались туманны, а вместо внятных итогов ему подсунули сухую выжимку.

Он нигде не нашел упоминания о количестве подопытных. Сколько пришлось сделать неудачных попыток, прежде чем родился первый ребенок с изобетоном в нервной системе? Сколько элемента потратили впустую? Сколько циклов Ловушку Смирнова гоняли по этажам, чтобы обеспечить все нужды сомнительных опытов?

А главное, Артем по-прежнему не видел ничего общего со своей работой. Зачем он здесь?

Тащить весь груз вопросов к начальству прямо сейчас было рановато, да и слегка неловко. Считай, с ходу расписался бы в собственной некомпетентности. Но и долго делать вид, что ему все предельно ясно, тоже не получится.

От мук выбора его избавил щелчок гермозатвора. Тьму на другой половине комнаты рассек свет из дверного проема, затем показалась плешивая голова Павлютина.

— Ну как, вкратце ознакомился? Пойдем, введу тебя в курс дела.

 

***

Командирская, как шутливо прозвал ее Павлютин, совмещала в себе наблюдательный пункт, пункт приема пищи и комнату отдыха. Одну ее часть занимал пульт с дюжиной мониторов, у противоположной стены примостились изрядно продавленный диван, холодильник и железный умывальник с ржавыми углами. Тут и там росли шаткие башенки из книг, пузатых папок и перетянутых бечевкой бумаг; беспорядочная композиция неровно уложенных страниц с загнутыми краями и разноцветных корешков — каждый как отдельный этаж — наводила на мысли о Гигахруще в миниатюре. Обеденным столом служил зеленый стол для тенниса.

— Значит, смотри: у нас три этажа в одном блоке, — живо рассказывал Павлютин, тыкая пальцем в мониторы. — Мы на первом, здесь же проходная, наши жилые ячейки, архив. На минус первом испытуемые, комнаты воспитательниц, учебный кабинет и карцер.

Артем присмотрелся к экранам. На одном из них девочка циклов восьми рисовала мелками прямо на полу своей комнаты. На втором мальчик, на вид чуть постарше, играл с попрыгунчиком, ловко запуская его в стену и ловя обратно. Других детей, если они и были, Артем не увидел.

Павлютин нажал кнопку на пульте и наклонился к микрофону.

— Девочки, ну если вы не можете заставить их спать в тихий час, то проследите хотя бы, чтобы Интерна не ползала по холодному полу, ну сколько можно повторять? Простудится же, а нам опять лечи.

Воспитательницы с монитора по соседству встрепенулись, одна из них, отложив игральные карты, пошла проверить подопечную.

— Так, о чем это я… — Павлютин поправил очки. — А, да, второй этаж: лаборатория и медблок, рядом живет наша беременная.

Женщина, на которую он показал, спала, отвернувшись к стене.

— Младший персонал: четыре воспитательницы, они же медсестры, они же учителя.

— А остальной научный состав? — спросил Артем, разглядывая пульт.

— Остальной… — Павлютин хмыкнул.

Он взял со стола открытую банку с остатками подсохшего биоконцентрата, принюхался. Скривившись, метнул в мусорное ведро к таким же, с красными наклейками.

— Я тебе весь состав. Мы теперь. Ты да я да мы с тобой.

Он достал замызганный носовой платок и громко высморкался. Сложив его вдвое, им же протер ближайшую половину стола от пыли.

— Когда-то здесь была целая научная группа — лучшие умы Гигахруща! Нам с тобой не чета. Ну а после… вон оно как обернулось. Быстрых результатов проект не дал, кто-то наверху устал ждать, а у Партии, так скажем, сместились приоритеты. Расформировали твой состав, только я остался.

Артем молча опустился на свободный табурет. Колени отказывались сгибаться, взгляд бездумно скакал по разбросанным на столе костяшкам домино. Да и что теперь сказать, с кого спрашивать? За то, что сняли его с перспективных исследований, за нового руководителя, который ему прямо в глаза — и не совестно же! — говорит: проект давно мертвый, перспектив нет…

— Ну что ты поник? Работка-то не пыльная. Биоконцентрата хоть обожрись, сухари, кофе, соль, рафинад — сколько хочешь. Если куревом балуешься, тоже обеспечим. В теннис играешь?

Артем смотрел на серый, в желтых разводах, халат Павлютина, на его очки с замотанными изолентой дужками, на жирно блестящие, куцые остатки волос и не удивлялся, почему такого человека все устраивает. Павлютин в целом производил впечатление личности праздной, бесконечно далекой от всяческого проявления инициативы. Сколько ему, циклов пятьдесят, если не больше? А до сих пор с кандидатской степенью ходит. Немудрено.

Ко всему еще и неряха.

— Работа-то в чем? — спросил Артем, вперившись взглядом в носки своих туфель.

— Говорю же, ничего сложного. Наши методы исчерпали себя, был приказ остановить активные эксперименты до особых распоряжений. Теперь только наблюдение за детьми и фиксация всех странностей, ЭЭГ, ЭКГ, забор крови и мочи раз в семисменку, костного мозга — раз в цикл.

Артем незаметно ущипнул себя за запястье, боль отрезвила. Нет, не могла Партия его так подвести, должно быть что-то еще…

— Каких странностей?

— Я уж думал, ты и не спросишь. Пойдем!

Пока они спускались на минус первый, Павлютин продолжал говорить:

— Томик как-то ляпнул Интерне, что у них нет мамы с папой и что появились они из пробирки. Пошутить так решил, засранец. Что тут началось… Крики, сопли, всю смену не могли успокоить ребенка!

— Томик?

— Мальчик.

— Интерну, положим, я понимаю: интернационал. Но Томик?

— Торжество марксизма и коммунизма. Ну что ты так смотришь? Мы начинали под пристальным надзором партийной верхушки, имена пришлось давать соответствующие. Ты сюда лучше глянь.

Он показал на стену, где рядом с кнопкой лифта остались отпечатки двух детских ладошек.

— И? — Артем поднял бровь.

— Ты не понимаешь? Здесь не было пенобетона или какого-нибудь другого незастывшего раствора. Она просто в истерике толкала стену, воспитательницы вдвоем еле оттащили.

Артем нагнулся, чтобы получше рассмотреть. Следы глубокие, с ровными краями, кое-где еще торчит шелуха зеленой краски. Его и правда пытаются сейчас убедить, что под детскими пальцами бетон вдавился, как пластилин? Что за шутки?..

— Дальше пойдем, — тем временем подгонял Павлютин.

— Их тоже было больше? — спросил Артем в его затылок. — Детей.

— Конечно, — бросил Павлютин через плечо. — У нас не все получалось сразу.

Они остановились напротив учебного класса, у серой стены, тщательно зачищенной от краски.

— У Томика неплохие способности к геометрии, а вот с алгеброй не сложилось. После очередной двойки он выбежал из кабинета и со злости ударил в стену…

— Чем ударил? — Артем разглядывал темные щели в бетоне.

— Кулаком. Ты приглядись хорошенько.

Что-то было не так в этих параллельных линиях и прямых углах, слишком много порядка для случайных трещин.

— Они ровные, как под линейку. Будто…

— Схема, — подсказал Павлютин. — Точная схема десяти ближайших килоблоков.

— Многовато лишнего.

— Это если не знать, что здесь еще и коридоры подвала.

Артем медленно моргал, переваривая услышанное. Павлютин лыбился вовсю, наслаждаясь произведенным эффектом, затем выпалил, не давая опомниться:

— Это еще не все, осталось мое любимое!

Они прошли дальше по коридору, и там Павлютин открыл герму, протяжно скрипнувшую плохо смазанными петлями. Вынул из кармана фонарик и осветил тесную каморку.

— Карцер.

От одного вида бетонной коробки, где взрослому не получилось бы лечь во весь рост, горло Артема стянуло невидимой удавкой, а пиджак на пару размеров ужался в плечах.

— Видишь, вон там.

Луч фонаря уперся в голый пол — по его краям, у самых стен, тянулись бледные царапины, будто здесь ворочали что-то тяжелое.

— Согласно плану, размер помещения полтора на полтора, — продолжил Павлютин. — Так оно и было. Но если ты возьмешь рулетку, то обнаружишь, что сейчас оно метр шестьдесят два на метр семьдесят четыре. Каждый раз, когда здесь запирали детей, стены понемногу раздвигались. Миллиметра на полтора-два за смену, но все же. Скажешь, не удивительно?

Артем всегда считал, что человека науки удивить гораздо сложнее, чем рядового обывателя. Пока одни делят мир на возможное и невозможное, ученый видит его как свод гипотез и теорем и быстро привыкает к тому, что всегда чего-то не знает. Что весь его кругозор — лишь пузырек воздуха в мыльной пене. Только так можно поддерживать разум голодным. Железобетонная уверенность везде и во всем — контрацепция мозгов, лучшее средство от новых идей.

Нет, Артем не удивился. Но ему определенно было над чем подумать. В командирской он долго ходил кругами, потирая переносицу. Положим, Павлютину удалось разжечь фитилек его любопытства, но этого все еще не хватало высветить главное.

— Что еще они могут?

Павлютин не мешал Артему бродить по коридорам мыслей. Выставил на стол пару граненых стаканов, разлил по ним водку — настоящую, «Краснознаменскую»! — из стройной бутылки с высоким горлышком. Только прикрутив пробку на место, ответил:

— Пока немного, как видишь. В том и цель проекта — раскрыть их полный потенциал.

— Какой потенциал? Чего вы от них ждете?

Павлютин поднял стакан и отсалютовал Артему.

— За тебя, кандидат!

Громко выдохнув, он опрокинул в себя сразу граммов сто. Зажмурился, не торопясь закусывать сухарями из пакета, лежавшего тут же.

— Что такое изобетон? — Павлютин снял очки и отер взмокшее лицо платком.

Вопрос застал Артема врасплох. Он мог бы подобрать с десяток определений, и ни одно из них не оказалось бы исчерпывающим.

— Материя с управляемыми свойствами, — добавил Павлютин, не дожидаясь ответа. — Вот мы и ждем, что они будут управлять.

Он водрузил очки на нос и принялся собирать костяшки домино.

— Изобетон везде. В этой комнате и соседней. В каждом помещении на каждом этаже. Его очень мало и одновременно очень много.

Костяшки выстраивались друг за дружкой в ряд. Артем нетерпеливо дернул теннисную сетку — неужто его заставят сейчас выслушивать основы?

— Ты извини за простоту модели, это я для наглядности. — Павлютин поднял одну костяшку на уровень лица. Две шестерки. — И вот у нас есть ребенок, чья нервная система как-то со всем этим изобетоном связана.

Стукнул ею о стол чуть поодаль от остальных.

— Ребенок не может повлиять на этот изобетон в полную силу, не может дотянуться. Вероятно, потому, что изобетона вокруг все же слишком мало?

Павлютин дунул, и шестерки упали, не задев других костяшек. Те только слегка качнулись от движения воздуха, а Павлютин потянулся еще за одной, с двумя единицами.

— А вот твое небольшое открытие…

Артем не сдержался, скорчил гримасу. Небольшое! Он стабилизировал элемент, который пытались стабилизировать десятки циклов! Интегрировал в кристаллическую решетку алмаза, тем самым выведя из активной фазы распада — и это «небольшое открытие»?!

Тише, Гарин, одернул он себя. Этот самовлюбленный остолоп подтрунивает над тобой, только и всего. Вспомни, как он радовался отпечаткам детских лапок на бетоне, ему ли судить о каких-то величинах?

— Напомни-ка, какая там концентрация изобетона в твоих камушках?

— Двадцать миллиграммов на карат, — буркнул Артем.

— То есть в сто тысяч раз выше, чем в стенах Гигахруща, — удовлетворенно кивнул Павлютин и разместил костяшку с единицами между «ребенком» и «изобетоном». — Критическая масса, усилитель, если угодно. Возможно, именно через него детям удастся преодолеть некий порог и запустить цепную реакцию.

Легкое движение руки, и все костяшки сложились одна за другой.

Кристаллы Гарина — втайне он надеялся, что именно это название закрепится в научных кругах, — делали возможным длительное хранение и транспортировку изобетона, открывали новые пути в имплантологии и материаловедении, а на их базе должны были разрабатываться алмазные транзисторы, устойчивые к Самосбору…

Но вместо этого их отдадут малолетним подопытным, чтобы те могли лепить куличи из бетона и на пару сантиметров сдвигать стены. Все свое время, всю свою страсть, весь пучок измочаленных нервов ты, Гарин, оказывается, потратил на детскую игрушку!

— Теперь понял, кандидат? — поинтересовался Павлютин, заглядывая Артему в лицо.

— Понял, — ответил тот и для уверенности сделал большой глоток из своего стакана. Тут же закашлялся под писклявый смешок начальства — спирт едва не прожег себе второй путь к его внутренностям.

Ты все понял, Гарин, и все решил, — сказал он себе, вытирая набежавшие слезы. Сейчас ты пойдешь в свою жилую ячейку, возьмешь бумагу с карандашом и напишешь докладную. Лично на Павлютина, который пьет здесь водку и жрет бурый, играет в домино и впустую тратит казенные ресурсы. И который циклами — циклами! — дурачит партийное руководство, выдавая тупиковые исследования за какой-то там «потенциал».

А потом ты вернешься к своим разработкам, и плевать на эту трешку. Заслужишь новую, не хуже прежней, честно заслужишь!

То ли от выпитого, то ли от мыслей этих в груди Артема приятно потеплело, и он улыбнулся.

— Вижу, не понял ты ни хера, — не дал себя обмануть Павлютин. — Не убедил я, значит. Ну, давай еще кое-что покажу.

Он приблизился к пульту, ткнул несколько кнопок и повернул к Артему один из мониторов.

На записи с камеры видеонаблюдения безмолвный ликвидатор в своем неизменном черном противогазе поливал из шланга тощего мальчугана — Томика? Струя была такой силы, что буквально вдавливала костлявое тельце в угол комнаты, вода хлестала по голым плечам, руками и бедрам, за брызгами не выходило разглядеть лица.

— Их способности проявляются в моменты сильных эмоциональных потрясений. Боль, гнев и страх работают лучше всего. Чего мы только не перепробовали: и электрошок, и препараты, и телесные… гхм… наказания. Но так особо и не продвинулись. Кроме этого случая…

Ледяная, подумалось Артему, вода, должно быть, ледяная.

Холод пробежал по спине, такой, что не спугнешь глотком водки.

Напор ослаб резко, как отрезало, струя повисла плетью, а потом и вовсе оборвалась. Ликвидатор тряхнул шланг, расплескав остатки себе на сапоги.

Павлютин поставил запись на паузу и уже за столом вновь свинтил красную бутылочную крышку. Поймав непонимающий взгляд Артема, сказал:

— Вода. Вентиль никто не перекрывал. Просто в соседнем блоке на техническом этаже съехала бетонная плита и расплющила трубу. Инженеры из Службы быта не поверили глазам, уверяли, что такое невозможно, чисто технически невозможно, понимаешь? Что сама конструкция Гигахруща не подразумевает, что плиты могут вот так вот съезжать.

Артем не слушал. В висках билось только: докладную, немедленно, сейчас!

А Павлютин все говорил, продолжая обнимать бутылку:

— Ты представь: сегодня он плитой управляет, а завтра целым этажом, если не целым блоком. А послезавтра, глядишь, и самим Самосбором…

 

IV

Теория о том, что именно изобетон может становиться причиной Самосбора, не нашла подтверждения. Ловушка Смирнова, не раз успешно опробованная в обычном Самосборе, не показала никаких результатов в Самосборе сверхдлительном (чаще употребимо определение «вечном»). Из чего следует, что в помещениях с так называемым ЗВС или изобетона нет, или его содержание настолько мало, что не фиксируется устройством. Это наводит на любопытную мысль о непостоянной концентрации изобетона на этажах и о связи этой концентрации с продолжительностью Самосбора…

 

«Общая теория изобетона». Из доклада академика Смирнова.

 

С чекистами встречи искать не нужно, они сами тебя найдут. Вот и на объект один такой явился сам, без спросу занял кабинет Павлютина по соседству с командирской и вызвал нового сотрудника «на разговор».

На вид чекисту легко было дать все семьдесят, его пятнистая кожа сморщилась, как старый сапог, и обвисла складками на абсолютно лысой голове. Зато в остальных местах волосы росли щедро: жесткие седые щетинки топорщились из продолговатых ноздрей, лезли из ушей, а густые брови не смогла бы распутать ни одна расческа. Телосложение к своим циклам он сохранил по-военному крепкое, серая рубашка обтягивала прямые плечи, застегнутый на все пуговицы воротник обхватил могучую шею.

Чекист сидел, едва помещаясь в низком кресле Павлютина, и не таясь разглядывал Артема. Не смотрел даже, а прямо-таки шарил взглядом в черепной коробке. Оба молчали. Артем не представлял, стоит ли ему заговорить первым.

Докладную он, конечно, написал, и прошение о переводе тоже. Но показывать никому не стал, «на разговор» не принес. Рано потому что. Он остыл, поразмыслил и увидел себя со стороны. Начни он поднимать смуту сейчас — зарекомендует себя как человека поспешных выводов и никак иначе. Который сдался, не попытавшись. А с таким подходом в науке далеко не уйдешь.

Нет, он поступит умнее. Сделает вид, что взялся со всей пылкостью, получше разберется в теме, соберет побольше доказательств. И уж тогда выведет Павлютина с его бесполезными исследованиями на чистую воду.

— Как устроились, Гарин? — заговорил наконец чекист. Голос его был грудной, приятный. Ни дать ни взять дедушка, собравшийся рассказать сказку внуку. — Как квартирка? Все ли устраивает семью?

— Все хорошо, спасибо, товарищ…

Еще одна пауза. Чекист не представился сразу и, по-видимому, не собирался теперь.

— Если что-то понадобится, не стесняйтесь обращаться напрямую ко мне.

Он сцепил руки в замок. Пальцы его тоже были волосатыми.

— Слышал, скоро у вас пополнение. Мальчик, если не ошибаюсь?

Глаза его ничего не выражали. Они никогда не ошибаются, эти глаза, понял Гарин. От таких ни семью не укроешь, ни докладную на дне чемодана. Во рту пересохло, и Артем только кивнул.

— Уже придумали имя?

Было бы неудивительно, знай чекист и это.

— Да. Думаем назвать Сергеем.

— Ну а в целом как, папашей стать готовы?

Артем покосился на графин с водой и признался:

— Не уверен.

— Действительно, о чем это я. — Ответ чекисту будто бы понравился. — Можно пережить сотни Самосборов, исходить тысячи этажей с баллонами огнемета за спиной и думать, что все уже повидал. Но к детям… к детям никогда не бываешь готов по-настоящему. Я знаю, о чем говорю, сам вырастил четверых.

Мучаясь от сухости в горле, Артем едва сдерживал кашель. Чекист проследил его взгляд, снял с графина хрустальный набалдашник и до краев наполнил стакан. Артем облизнул губы, ставшие наждачкой.

Чекист пил. Долго, жадно, роняя капли на гладко выбритый подбородок со скоплением проступающих красно-синих сосудов. Тяжелый кадык его ходил поршнем вверх-вниз, туда-обратно. Закончив, он довольно причмокнул и отставил пустой стакан. Воды в графине не осталось.

— Дети… — повторил чекист задумчиво. — Это станет проблемой?

Артем моргнул. Как его будущий ребенок может стать для эксперимента проблемой?

— Простите, я не уверен, что до конца…

— Насколько я знаю, — перебил чекист, — раньше вам не доводилось работать с людьми в качестве… подопытных. Тем более с детьми. Не мне вам объяснять, что порой опыты заканчиваются не так, как нам хотелось бы, заканчиваются трагично. Но я должен знать, что вы, как ученый, пойдете до конца. Вы сами скоро станете отцом, и поэтому мне интересно ваше отношение к проекту с позиции… некоего гуманизма, если позволите.

— Все еще не вижу связи. — Артем пожал плечами. — Результаты научных трудов из смены в смену делают жизнь миллионов людей проще и лучше, спасают жизни. Наука гуманна сама по себе. Но научному методу быть гуманным не обязательно, зачастую даже вредно. Это отвлекает.

Чекист хмыкнул, утрачивая строгий вид: кажется, прямолинейность Артема на миг сбила его с толку. Он медленно опустил ладони на стол, будто прижал и разгладил невидимый ватман.

— Вас выбрали не зря, Гарин. Вы один из лучших специалистов по изобетону, каких мы знаем. Этому проекту нужна свежая кровь, давно пора вывести его из застоя. И не позвольте себе обмануться, недооценив важность этих исследований. Партия рассчитывает на вас, Гарин, не подведите ее.

Договорив, чекист нацепил очки в тонкой оправе, которая практически терялась на его широкой физиономии, открыл лежащую перед собой папку в картонном переплете и принялся царапать грифелем желтую бумагу. Исписав половину страницы, он поднял голову и взглянул на Артема так, будто успел позабыть о его существовании.

— А вы идите, идите.

Артем встал и вышел. Только когда он закрыл за собой дверь и позволил себе наконец прочистить горло, разнося эхо по всему коридору, в мозгу засвербела внезапная мысль: а он ведь и впрямь не сразу понял, о какой именно гуманности толковал ему чекист.

Что ж ты за человек такой, Гарин, что за сердце у тебя черствое? И как ты с этим сухарем в груди собрался быть отцом?

 

V

— Запись номер четыре, двадцать восемь часов с начала испытаний. Интерна. Скажи, пожалуйста, что ты думаешь о своем новом браслете?

— Мне не нравится.

— Почему?

— Тяже-елый…

— Сиди ровно. А камешек в браслете тебе нравится?

— …

— Не кивай, пожалуйста, мы записываем. Говори вслух.

— Он красивый. И блескучий такой!

— Чувствуешь что-то еще?

— …

— Ты поняла вопрос? Чувствуешь что-то необычное в последнее время?

— Не знаю.

— О чем ты думаешь, когда смотришь на камешек?

— Не знаю…

— Хорошо. Иди чистить зубы и ложись в кровать.

 

Фрагмент записи от 12.02.93; 20:45.

 

У детей был собственный распорядок. Подъем и водные процедуры, утренняя гимнастика, завтрак, затем три урока, тихий час, еще три урока, физкультура, обед, небольшой отдых, выполнение домашних заданий, ужин, личное время и отбой. Иногда перед сном им разрешали послушать гимны по радио, а порой кто-нибудь из воспитательниц брал в руки толстую книгу с неоднократно подклеенным корешком и читал им вслух. О ликвидаторе Дяде Степе, который объясняет сорванцам, почему нельзя бить лампочки и мусорить в лифтах; о Тимуре и его команде, которая помогала старикам всего килоблока; и о любопытных братьях, которым так не терпелось узнать, что же происходит за гермодверью при Самосборе. Дети эти истории знали наизусть, но всякий раз слушали с каким-то благоговейным вниманием, не смея издать ни шороха.

Изначально их предполагалось содержать в условиях строжайшей дисциплины, нагружать умственно и физически, чинить жестокую расправу за малейший проступок. Воспитательницам не просто разрешалось, а прямо предписывалось их бить. Более того, существовал специальный регламент: когда бить, как — по пальцам, предплечьям, икрам, спине и ягодицам; и чем — указкой, учебником, ремнем. Но даже крикливые воспитательницы с вечно суровыми лицами и тяжелыми большими руками — лишь милые тетушки в сравнении с человеком, который всегда носил черный противогаз…

Когда стало очевидно, что такой режим не гарантирует стабильного результата, было решено ослабить тиски на нервных системах подопытных. Из наказаний оставили только порку ремнем и карцер, а воспитательницы предпочитали тратить свое время на игру в карты или перекуры у мусоропровода. Павлютин, у которого поубавилось работы, пустил процесс воспитания практически на самотек, и дети все чаще оставались предоставлены сами себе.

Чем они и пользовались, с присущей их возрасту чуткостью в один миг распознав послабления. Томик как-то умыкнул у воспитательницы папиросу, но так и не нашел, чем бы прикурить. Зато нашли те, кому он попался. Заставили прогнать через легкие половину пачки, пока пацан не позеленел лицом и не облевал себе все штаны. Желание курить у него, может, и отбило начисто, но не желание тащить в карман все, что плохо лежит.

Он отрывал пуговицы от своей рубашонки, запускал их в стену и смотрел, какая дальше отскочит. Половина при этом терялась, а другая ломалась. Он умел подтягиваться на турнике, спал только головой к изножью и ненавидел кипяченую воду, хлебал пригоршнями из-под крана, несмотря на все запреты. Он любил геометрию и отлично чертил, но часами возился над простейшими алгебраическими задачками.

Он мог бы быть самым обычным курносым мальчишкой, каких миллионы по всему Хрущу.

Интерне нравилось рисовать. Даже не так — мазать. Ее тонкий пальчик размазывал капнувшие чернила по парте, давил раскрошенный на бумаге карандашный грифель или разводил меловую муть на классной доске. Кляксы обрастали щупальцами и завитками. Этот пальчик еще никогда не удавалось отмыть дочиста. Пришлось выдать ей цветные мелки и пообещать, что если она не будет рисовать как положено — отберут. И она старательно закрасила пол в своей комнате.

Другие дети в ее возрасте рисовали родителей или друзей, на худой конец ликвидаторов или тварей Самосбора. Интерне нравилось выводить мелками стулья: на трех, четырех, пяти и даже восьми ножках, вытянутые, как кушетки, и широкие, как диваны, с высокими спинками и полочками для ног, круглые и квадратные. Она как-то призналась воспитательнице, что скамейка в учебном кабинете слишком жесткая, а табуретка в ее комнате слишком шаткая, и вот было бы здорово, появись такой стул, что будет удобный, как кровать, а то и лучше.

Ее пугал громкий скрип — не раздражал и не нервировал, а именно пугал, и, стоило какой-нибудь дверной петле взвыть чуть тоньше и протяжней, Интерна хваталась за уши и норовила расплакаться. Она стеснялась выпадающих молочных зубов — тут явно не обошлось без насмешек Томика — и прикрывала ладошкой рот всякий раз, как хотела улыбнуться. Она читала семьдесят слов в минуту и умудрялась сто раз подпрыгнуть на скакалке, не сбившись.

Она могла бы быть самой обычной белокурой девчонкой, каких миллионы по всему Хрущу.

Хоть дети и проводили немало времени вместе, близким их общение было не назвать. Томик вспоминал об Интерне, только когда ему требовалось поупражняться в остроумии или выплеснуть злобу, которую страшно выплескивать на взрослых. Интерна же быстро смекнула, что подражать старшему мальчику значило вдвое чаще получать по шее. Несмотря на частые ссоры, они не избегали общества друг друга, скорее выбирали держаться с осторожностью, будто не желая лишний раз демонстрировать свой интерес. Рисунки Интерны и ее мечты об удобном стуле — единственное, над чем никогда не потешался Томик. А она могла часами молча наблюдать, как он со всей дури лупит попрыгунчиком в жестяную обшивку гермы, или наматывает нитку на палец и ждет, пока тот начнет синеть, или собирает полую башенку из деревянных чурок для игры в городки.

— Я буду строить лифты! — делился Томик, заскучав.

— Это не похоже на лифты, лифты выглядят не так, — справедливо замечала Интерна, критически осматривая башенку.

— Глупая, это шахта! А я построю лифт, большой, как настоящая квартира, и чтобы в нем можно было ехать далеко, аж до самого верха.

— Это ты глупый. Верха не существует.

— Много ты знаешь. Захочу — и до верха доеду, а захочу — в самый низ отправлю!

— А-ха-ха, врешь ты все, врешь! Мы уже внизу, ниже нет ничего!

— Это неправда. Там много всего.

Позже так и не удалось выяснить, говорил мальчик о подвале, который ему каким-то образом удалось почувствовать, или о чем-то другом. Сам Томик начисто забыл те свои слова, или умело сделал вид.

Все это и много чего еще Артем узнал от воспитательниц. Павлютин не слишком любил рассказывать о самих детях — только о том, что может с них получить. Да и сам Гарин, невольно подражая его примеру, старался смотреть на них только через камеры, слушать только в записи, узнавать только по сводкам в личном деле.

Папка с номером семь и папка с номером два.

Интерна, восемь циклов. Томик, двенадцать циклов. Пол, вес, рост, цвет волос. Никаких фамилий, никаких сведений о родителях.

Нет здесь детей, твердил себе Гарин, и быть не может. Дети — они там, мальчишки и девчонки в других блоках и на других этажах. Детей нарожает ему жена. А здесь подопытные, и нечего их сравнивать.

Артем читал отчеты и выкручивал где-то в глубине себя настройки восприимчивости на минимум, перерезал контакты, ведущие к сердцу. Шоковая терапия, голодовки и утопления, зажимы и тиски — порой казалось, что изобетон собирались буквально давить из детей по капле. Лучше высушить себе нутро, выбелить до стерильности, чем позволить ему болеть за тех, за кого болеть нельзя.

«Живьем» Артем видел детей лишь раз — на плановом осмотре в медблоке, — а остальное время предпочитал просиживать перед мониторами. И ждать, когда это все закончится.

 

***

— Запись номер пять, сорок шесть часов с начала испытаний. Томик. Скажи, пожалуйста, что ты думаешь о своем новом браслете?

— Вы уже спрашивали.

— Ну так будь добр ответить снова.

— Дурацкий браслет! Почему без часов? Я видел, на таком носят часы.

— Не ругайся, пожалуйста. Скажи, что ты чувствуешь, когда смотришь на камень?

— Дурацкий камень.

— Томик, ты можешь поговорить со мной нормально, или я позову того, кто не будет с тобой церемониться. Ты понимаешь, о ком я говорю? Будешь говорить нормально?

— …

— Громче.

— Буду.

— Хорошо. Итак, опиши свои чувства, когда ты смотришь на камень.

— А на лифте можно будет покататься?

— Нет.

— Тогда не знаю.

— Томик!

— Но я правда не знаю, как это рассказать! Я могу начертить…

 

Фрагмент записи от 13.02.93; 14:35.

 

Если с детьми Артем для себя все решил, то вот свой внезапный интерес к беременной оправдать перед собой не получалось. Может, оттого, что всякий раз, стоило ему увидеть ее на экране, он вспоминал жену.

Беременную звали Ингой, и она походила на Таню, как родная сестра, даже срок у них отличался всего в восемь семисменок. Она почти все время проводила на своем этаже, изредка выбираясь прогуляться по коридору или сдать анализы в медблок, ничем особо не выделяясь и не доставляя персоналу неудобств.

А еще она пела. Простую мелодию без слов, щемяще знакомую, но постоянно ускользающую, чистую, как стекло. Инга жила прямо над Артемом, и, засыпая, он мог слышать ее голос. В темноте легко было представить, что в его комнате нет потолков и ничто не мешает мелодии спускаться к нему теплым покрывалом.

Конечно, он мог бы увидеться с ней сразу: притвориться, что ему нужно провести опрос, а то и вовсе зайти без повода, в конце концов он старший научный сотрудник и может ходить, где ему вздумается. Но все это казалось ему странным и неуместным, повод был решительно необходим.

Повода не подворачивалось, беременность Инги протекала прекрасно.

Тогда Артем стал чаще подниматься на второй этаж. Сначала он помногу раз за смену появлялся в лаборатории, стараясь хорошенько там все запомнить, — и постоянно отвлекался, чтобы выглянуть в коридор; затем делал вид, что приводит в порядок медицинские бланки и еще какие-то бумажки, назначение которых представлял весьма смутно

...