Небо стихло в нелетной погоде.

И претензии к миру, вопросы

Как-то сами и быстро уходят.

Напряжённо в ослепшие окна

Я смотрю в след пропавшему солнцу.

Где вы рыжие, жаркие косы?

Мир! Хочу тебя видеть, откройся!

В лесных мундирах северного кроя,

В жилетках бархатных.

Хохлаты, беспокойны.

Дворянами средь воробьев простых.

Они давали тону у кормушек!

А трели их послушать, оплатив

Абонемент кульком семян отборных!

Но облетают стаи северян

Проспекты, скверы, где все меньше корма,

Но множатся сирены, крики.

На шлемах матовые блики.

Все неспокойно, вздорно.

И песни, песни понесут не нам…

Из края белого холода,

Радуя сумрачный город,

Качается алой каплей

На ветке калины чахлой

Снегирь — утомленный странник.

Дороги серая наледь

Его отражает тускло.

Уличное искусство!

Яркий мазок природы

На мятом ватмане города.

Тянут песок на берег.

Будят от тысячи снов,

Тысячи суеверий.

Тысячи искр золотых

Видят впервые солнце.

Пытаюсь заглянуть на шаг, но тщетно.

Рассвет тягуче, неохотно

Означил заросли ракит.

Стекает с трав росная влага

Летит в очки. И вот восток.

Плеснул на небо алой краски.

Еще утра сейчас дождался. Живу ещё…

Теперь пора…

Из чувств закатных и восходных красок.

Куда не ткнись, на рифмы есть патенты.

Но вот опять, опять вишнево-красный

Закат поджёг темнеющее море,

И золото плеснул на эти волны.

Ночное облако горой лиловой

Полнеба, кажется, накроет.

Садится чудный диск и тонет, тонет,

И за плечами ночь таится.

Всплеск розовый, последний у зарницы

Там, на краю уже чужой воды.

С другой рокочущей, таинственною речью

Уходишь ты,

Так и не встретив вечер.

По лицам, камням и зелени,

Бормочет ручьями вежливо.

Туча платком сиреневым

Плывет, величаво, медленно.

Мир, истомленный

Долгой жарою,

Весь переполнен

Влагой дождевою.

С краями лохматыми,

Дождевыми,

Рухнула! Белыми ливнями

Не скоро выдоишь это вымя!

Земля не напьется, бедная.

Сохла не мало времени.

Рубят косые полосы —

Громы в четыре голоса катятся.

Не хочется прятаться.

Рубаха влепилась в кожу —

Ну, хорошо же!

Лужи кипят и полнятся,

Надолго мне дождь запомнится.

Вот надышусь я радостью —

И в город…

Куда деваться-то?

И неба мрак.

Сдавили полосу заката.

Ни искорки в кострах,

Ни звёзд холодных. Пустота.

Летим куда-то.

Сам себе не верит.

Видно, нужен ураган,

Что откроет двери.

Не отмычки, не ключи, —

Катит Волгою стружок,

Вечер неприветлив,

Чёрный ворон стережёт

Шёлковые петли.

Белесой сталью

Рубили землю лезвия дождя.

Сверкнувшими изгибами ножа

Разрезана громада тучи старой.

С седыми клочьями по краю

Она тянулась синею горой

Над миром, надо мной.

Я был частичкою земли иссохшей.

Мы радостью молчали общей,

И всем в полях я был родной.

Обняли ласково полмира.

И стало легче в мире этом.

Светила сонного приветом

Покрыто море, берег дальний.

Горело небо обещаньем

Вернуть наутро вечный свет.

Уснем же, веруя в обет.

Подрезанная плоть могучих пней,

Смолистой крови, золотой, остылой

Потеки в ранах ломаных ветвей.

Кусочек мира певчего, лесного,

Лежит немою грудой, не движим.

Бездомный голубь неутешно стонет.

В кострищах сучьев белый, горький дым.

Едва качнула лист дубовый,

Махнула хвостиком шелковым.

Глядит, иду ли я к дуплу.

Готова снова затаится,

Но ухожу, кивнув кунице.

Весной и женщиною дышат.

Букет из леса никогда

В твоей любви не будет лишним.

Он прост, двухцветен, не высок,

В глаза не бросится роскошно.

Но он — единственный цветок,

Что вянет, если дарят ложно.

Древние тени ночи.

Грозной кометы росчерк

В лунных зрачках горит.

Кот, приручивший нас,

Дремлет пушистым сфинксом.

Южное небо снится

В этот дождливый час.

Скоро домашний зверь

Прыгнет в апрельский вечер,

Там, где кошачья вечность

Держит открытой дверь.

И слово «полночь» — роковое слово.

В нем поступь таинства ночного,

Во сны стучащая беда.

Сомкнувшись стрелками,

Бледнеет циферблат.

Сверкает месяц золотою бритвой.

С тенями комнат тень земная слита.

Выходит ночь из царственных палат.

Тяжелой скатертью земною.

Как все пронизано росою,

Как медлит солнце. Ночь ушла.

Ложбина чашей ледяной

Еще наполнена туманом.

Не всходит солнце. Тихо, рано.

И лес далекой синевой

Спустился молча в белый дым,

Объятый влагою живою.

Иду под тающей звездою,

Небесной радостью храним.

И солью звезд посыпан небосвод.

День будет тихий, солнечно-хороший.

Час до рассвета. Нам пора в поход.

Где ждут лугов некошеные гривы,

Без нот фальшивых птичьи голоса,

День будет жарким, солнечно-красивым,

И до рассвета только полчаса.

Дорога в горку. Вот сейчас, у дуба,

Увидим ряд румяных облаков.

Пришли. Стоим. У нас одна минута.

У нас до неба шестьдесят шагов.

Средь курганов закатных туч.

Замирают в тревоге сосны,

Ночь закрыла наш мир на ключ.

Люди — дети лежат в оврагах,

В тёмных снах незалеченных чувств.

Но простить и проснуться надо.

И поверить, что ты не пуст.

Поля обнимают меня.

По самые плечи холодные волны.

Иду в ожидании дня.

Увидеть еще раз небесные роды,

Прекрасное солнце-дитя.

Чем ближе закат, тем дороже восходы.

А годы бегут не шутя.

От ливня ночного тяжелые травы

Смывают асфальтовый след.

И в тихом величии Божия славы

Мой мир озаряет рассвет.

Разорваны тучи пылающим светом,

Дух Божий снисходит в поля.

И вместе с пророком, как в древния лета,

Ликует в молитве земля.

Иду на восток к зеленеющей чаще,

Все утро до мига храня.

Я верю, я знаю, я здесь настоящий,

Я видел рождение дня.

Едва мелькнет за сереньким окошком.

И надоевший дождевой парик

Надет на город вечною причёской.

Уходят в зиму бурою пустыней,

И стыд людской под синевой снегов

Из наших глаз пусть ненадолго сгинет.

Но как уйти от голоса Земли?

Здесь всё заполнено ее печальным слогом:

— О, человек! Подумай, оглянись,

Великий грех бесплодною лежать.

Освободи меня от страшной доли,

Благослови меня на урожай,

Перекрести засеянное поле.

Осеннею капелью встревожен лес.

Казалось, воздух вытеснен водою.

Из тысяч сит на клёны и на ели

С сырых небес,

Запрыгал дождь.

На кружева тяжёлой паутины

Сырой ноктюрн, исполненный с любовью,

Для тихих рощ.

Тяжёлым бисером свисает паутина.

Дождь шумно катится

С колючих хвойных шкур.

Сегодня воздух вытеснен водою.

И жаль мне захлебнувшуюся землю.

Воспалены и беспокойны лужи

В танцующих блестящих волдырях.

Ручьи бушуют на песчаных склонах,

И наливаются зелёные болота.

Какое отчуждение живое

От суеты асфальтового града.

Один стою во влаге поднебесной,

Внимая вечным нотам дождевым.

В тяжёлых росах — бега полоса,

Трава качается раскрытой тайной: Лиса.

Синичка смотрится в окно,

И клювом бьёт стекло исправно:

«Зима, хозяин! Где зерно?»

В холстине рваной неопрятных трав,

Не может умолить остановиться

Холодный дождь.

От осени устав, ей тяжела

Полей пустая праздность.

Как нищенка, всё плачет о былом,

О юности пшеничной и отрадной,

О хлебных родах теплым сентябрём.

Дрожит испуганная лужа.

Мир головастиков контужен,

Сверкает молния над ним.

Гоняет листья злая рябь,

И сук упавший мутит воду,

И какофонией к погоде

Шумит деревьев чёрный ряд.

Но! Гром в утробе унося,

Уже к востоку валит туча.

Уже светлее, тише, лучше!

И солнца первый свежий лучик

Готов на зелени плясать.

Народ спасённый славит свет.

Вся лужа в радостном движенье,

Волнует неба отраженье,

Не ожидая новых бед.

Поля молчат… Всё утро недвижимо.

У дуба тёмного с зелёной головы

Туман стекает каплями росными.

Живая карта мирозданья.

В хрусталик глаза стаи звезд

Я собираю со вниманьем.

Свод близок мне, как сад ночной,

Покрытый вечными цветами.

Расту к нему с коры земной.

Все меньше ночи между нами.

И ум просторен. Не теснит

Его небесная громада.

Он вместе с космосом летит,

Роняя мыслей звездопады.

Для тысяч душ, входящих в вечность, —

Ежесекундная конечность,

Что мы, тоскуя, признаем.

Растущих кладбищ города

Обозреваем скорбным взглядом,

Где мысль, что всем (и мне!) туда,

Рождает жалобы: «Не надо!»

— Нет, надо! Ты купил билет,

Едва родившись, до конечной,

Не поминая смерть беспечно,

Вплоть до шестидесяти лет.

Так трудно в полдень золотой

О кратком дне с печалью думать,

А лет подаренная сумма

Почти потрачена тобой.

Но с треском валится сосна,

И доски сушатся для гроба,

И шьётся саван смертной робой

И ты один. И смерть одна…

Но жадность — грех. Теперь скажи:

Ты мог стократно не проснуться,

Не смог сейчас бы оглянутся

На ту дорогу, что лежит

Сегодня лентой премиальной.

И по заслугам ли дана тебе она?

Где возглас слезный, благодарный?

— Но смерть, но смерть — она страшна!

— Согласен, стук земли о гроб

В душе родит такое эхо…!

Что пожалеешь человека

Когда он падает, как плод

В сырую яму, прям с верхушки

Карьеры, опыта и знаний,

Со счетом личных притязаний,

Себя считав одним из лучших!

Но не просчитан смерти ход,

И твой трагический уход

Для них, идущих от могилы, —

Печальный эпизод от силы.

В походе выбывший солдат

И даже победитель — брат!

Взгляни на тот могильный ряд:

Сорокалетних строй теснится.

Скажу, не каждого живот

Меж двух оградочек пройдет.

А вот тридцатилетних лица

На черном мраморе в улыбках!

А, кстати… Странен выбор сей.

Здесь грусть уместнее. Ошибки

Довольно часты у людей.

Итак могила! Философы,

Шекспиры, наполняя строфы,

Любили умничать над смертью

Но, уверяю вас, когда,

Она стучится, то поверьте:

Все, славой полные года,

Не стоят дня, сейчас, немедля!

И времени спешить к обедне

А там покаяться, но нет.

Все измышления ума

И остроумных слов тома,

Чем потешался этот свет, —

Всего, и даже света нет!

Да, смерть приводит к утешенью,

Нет бесконечности в движенье.

Остановиться есть резон,

Но мало! Века людям мало!

Он не успел! Прибавьте дней!

Налить ещё? Нарезать сала?

А совесть, кажется, стучала

Между визитами врачей:

— Задай вопрос себе: ты чей?

Кто в мир привел, кем мир подарен

Тебе без спроса твоего?!

И сколько раз солиден, важен,

Ты в мире говорил: «За все

Платить нам нужно, дорогой!»

Но кончен жизни краткий сон.

И тело грешное несёт

К могиле бодрая бригада,

И оплатить дорогу надо.

Хрустит трава морозной жестью.

Парит дыханье. Листьев стая.

Все знаки зимнего предвестья.

Всё больше золотого в рощах,

Всё крепче стеклышки закраин.

Ощипан ветром кустик тощий,

Уснул до мартовских проталин.

Не выйдя памятью из лета,

Уже бредём листвой опавшей,

И те прощальные рассветы

Погасли под дождём вчерашним.

Тают зимы. Человек

Весь растянут межсезоньем

Между лужей и сугробом.

Между вьюгою и громом,

Где давление и пульс

Каждый день меняют курс…

Надо же!

Хлопья густыми стаями

Вместо дождя,

И на рябинах важные

Очки в крошево!

Неосторожно как!

А может…

Лучше бы дождик?

Зябнет сырая Балтика.

Птицы шарами мягкими

Качают рябины маятник.

Тусклое небо сыпется

Наземь хрустящим крошевом.

Думаю о хорошем:

Нужно земельке выспаться!

От белых тяжелых снегов

Больное, сырое тряпье

Сереет в ложбинах лесов.

Звенящая спевка синиц,

Гремящий в капели карниз,

Небес голубеющий лист

И крики лебяжьих станиц, —

Все в трепете скорой весны.

И мы, мое сердце, и мы…

Бьёт с ночи в лужи шумною картечью.

Он неуютен, тёмен этот вечер.

Уже в пути полярные метели.

Тепло закрыто в коконах бетонных,

Трава ржавеет на краях асфальта,

И бесконечность до проталин марта.

Но чай горяч, и кресло так удобно!

С обеда сумерки густеющею мглой.

Но завтра, завтра! На шажок, на малый

Мы ближе к солнцу, ближе мы с тобой.

А там снега, поймав весенний ветер,

Вольют в ручьи оттаявшую кровь.

И рифмой вечной к ней — любовь

Уговорит нас жить на этом свете.

Назавтра дождь, крупа и снова дождь.

Погода мечется за сумрачным окошком,

И к праздникам зонты раскрыть пришлось.

Но как же радостны природные движения:

Снежинок шепот, ветров хоровод.

И с ними ты в таинственном вращении.

Летишь, покорный притяженью,

Черкнув стихами о небесный свод.

Песка и соли… И поэтов,

Что скачут рифмой по снегам,

Замерзшим рекам и полям.

В солёной жиже тонут башмаки,

Краюшки льда невидимы и грозны.

Дождинками исчерчены очки,

И вместо снегирей орут вороны.

Но будем ждать, как чуда, крепкий лёд,

Ночной морозец, иней, хлопья!

И для души снежинок хоровод.

Для встречи царственной зимы.

Весны поспешные мгновенья

И лета скорого пролет,

Осенних месяцев старенье, —

Здесь успокоенность природы

Под снегом прячет дни и годы.

Где пел ручей, там стынет лёд.

И наша жизнь, как он, замрет.

Сезон потерянных перчаток.

С трудом смывает ночи тушь

Рассвет. И день печально краток.

Искрятся в памяти огни,

Тепло песка, смешинки взглядов.

Но снег пошел. Мечты и сны

Уже заносит снегопадом.

И жизни поздней зимний день

В нас смотрит искренне и строго:

— Доволен ли своей дорогой?

И не жалеешь ли о ней…

Общипанные ветром, мёрзнут клёны.

И острый месяц на мороз заточен,

И к небу дым — пушистою колонной.

Земля, застыв, хозяйку ждёт смиренно,

Что с царских плеч подарит миру шубу.

И сон желанный, от трудов забвенье,

И чистый снег, — на сор от жизни шумной.

Лес, сверкая, приветствует солнце.

В горностаевом мехе деревья —

От осинки до мачтовых сосен.

Без чинов, справедливо и щедро

Иней брошен торжественно белый.

Не качнется былинка от ветра,

Ждут прихода царицы деревья.

А к полудню вода уже живая.

Степлело ночью, молодой восход

Весенними румянцами сияет.

В лесах не видно ни клочка зимы.

Грачи воруют ветки у соседа.

Мир ближе к свету, ближе к солнцу мы.

К нему все первоцветы и надежда.

Горелый воздух радостных костров

Над городом, уже совсем весенним.

И долгие, холодные сомненья

С души сбегают, как вода ручьев.

Снега, отяжелевшие водою,

Ползут с бугров, сочатся ручейками.

Декабрь, как гриппом, заболел весною.

Над нами,

Отбросив всех календарей устав,

Хлопочет дождь.

Стоит декабрь с намокшей шубой.

Снегов сверкающие груды

Живут лишь в памяти моей.

Ветрами треплет календарь,

Смешат прогнозы на неделю.

Зима… И ей уже не верю.

Не быть тому, что было встарь.

За тихой радостью прошедшего сезона,

Где руки жили напряженьем бодрым,

Касаясь тела ласковой земли.

Где все цветы тянулись ароматом

Ко мне за хлопоты мои о красоте,

Где грубою ладонью гладил

Пионов молчаливых лепестки.

Слетает снег с нахмуренный небес

И накрывает белым одноцветьем.

Лист земляничный, кустик голубики,

Всего меня.

Надолго.

До весны.

Потоки мутного и бешеного снега.

Осиротевшая, ослепшая земля

Тоскует о пропавшем синем небе.

Циклон! Накрыло. Окна в «молоко».

Весь мир качается в неистовой метели.

Зима — царевна! Грозно и легко

Летит в санях по белой карусели.

Солёной грязи, долгих снов,

А жизни тающий остаток

Опять замёрз в тоске снегов.

Подрезала ночи свод.

Лёд, о котором мы грезили,

Вот он, родимый, вот.

В холодных блёстках леденистых луж.

Нет с неба ни единой белой крохи,

Ни запаха забытых русских стуж.

В сырой тоске январских ожиданий

Обманный календарь ругали мы,

А за окошком в белоснежной тайне

Уже кружились бабочки зимы.

Немая музыка полуночного танца,

Снег на земле, как слой упавших нот,

И девственная в утреннем румянце

Земля — невеста встретит свой восход.

В осколках неба, тронутого синью,

В кусочках дня под именем «дела»,

Ушла сезоном тусклым, а не жизнью.

И солнечный холодный абажур

Лил полусвет на зябнувшее время,

На скудные обрывки снежных шкур

В тени домов, где жили наши тени.

Страшусь весны, но не могу не ждать,

Волнуюсь живо ветром потеплевшим,

Зелёная трепещет благодать

Над юношей внезапно постаревшим.

Ах, юность, юность — Родина моя!

Весною снова прорастаешь в память,

Призвав к ответу искреннее «Я»,

Отбросив прожитое, между нами.

Увидеть свет, единственность познав,

Не изменив любви, закрыться в прошлом,

Свой календарь навечно разодрав,

Все 30 лет быть понарошку взрослым.

Весна в полях белёсых зябнет,

В гнездовье птица не хлопочет,

Лежит земля холодным камнем.

Томимся памятью апреля

И кликов ждём с немого неба,

Но клина нет. Не долетели.

А полдень дышит свежим снегом.

Опять без подарков, милая?

Где творческий всплеск и страсти?!

Где рифма весенне красивая!?

Молчишь? И все плачешь дождичком?

Да в сером платочке Небушко.

К поэме присесть не хочется,

А ждал, как голодный хлебушка!

Пора и домой с прогулки-то.

Но что это? Клики дивные!

Конечно же! Да! Курлыкают!

Дождались… Привет, родимые.

А к вечеру — дрозд вполголоса,

И зелени иглы свежие,

Туманов седые полосы

И радость земли — подснежники.

Помедлим, вдохнем, послушаем:

Все стронуто вечной силою.

Поэма родится, лучшая!

Весна. Заходи же, милая.

Первоцветы — улыбкой неба.

Я доволен холодной весной,

Как невестой, спокойной и зрелой.

Та белыми туманами вздыхает

И в пашню черную под солнцем молодым

В себя златое семя собирает.

И ты тревожишься… О чем?

Вся свежесть отдана другим.

Весенних рифм златая стая

Поет над юными. Смиренно отдадим

Им право быть певцами мая.

Вздыхая, кашляя, хромая,

Согреты солнышком, мы с краю

Большой дороги посидим.

Все озерца и лужи при дороге.

Синицы отложили трели.

И снежной, зимнею тревогой

Грозится туча на востоке.

Уставший лебедь на протоке

Ломает грудью лёд ночной.

Рассвет, холодный и немой,

Ведёт озябшее светило.

Все скучно, холодно, уныло

И так устало ждать весны.

Но вскоре радость синевы

В оттаявших лучах полудня

Нас веселит… И серебро

На ветке ивы зацвело.

Слабеет в сереньких дождях.

Чернеют яблони и вишни,

Стоящие в холодных снах.

И почки ивы простодушной

Весну встречают белым пухом.

Зима бежит подранком — зверем,

И человек весне не верит.

Что нам подарит? Иней или дождь?

А мы согласны! Зиму протерпели

До мая шаг, и два до летних рос!

В светлом небе после зимних дней.

Весь апрель поет в любовном пике,

Обнимая радостью людей.

Деревья машут майским небесам.

Снега черемух ветер беспокоит,

Срывая цвет, зовущий к холодам.

Вод нерестовых тихое волненье,

Грачей в гнездовьях неумолчный ор, —

Все требует в поэте вдохновенья,

Все требует твой голос в майский хор.

Тянет севером от ветров,

Но к полудню на улицы вышли

Все черешни с кистями цветов.

Мне навстречу с руками сплетенными

И глазами, друг друга любя,

Двое, временем пощаженные,

С головами, как белый миндаль.

Год весною гордится, красуется.

Что погода! Все солнечней день!

Так любовь о годах не волнуется,

Каждый год ожидая сирень.

Ручьи несли шальную воду.

Над нами тешилась природа,

Переодев февраль весною.

Увидев март в разливах бурных,

Дрозд напевал негромкой флейтой.

Он сам был верною приметой

Конца снегов и мыслей хмурых.

Так в жизни зимней, поседевшей

Тебя согреет юность нежно.

И ты, обманут этой встречей,

Не думаешь о марте снежном.

И правы двое, не жалея

Сердец, счастливых от ошибки,

Пусть кратки ночи, счастье зыбко,

Но в марте с памятью теплее.

Лиловый крокус улыбнулся миру.

Земля услышала заветное: «Проснись!

Уже весна глаза цветов открыла».

Уже не зимний, ни холодный,

Прижатый солнцем влажный снег

Готов бежать потоком водным.

Приносит солнцу первоцвет.

И лес в апрельской тишине

Вздохнул отрадно: «Быть весне».

Прозрачный мартовский рассвет.

А я по-прежнему не молод,

Но всё же: — Здравствуй, первоцвет.

Глаза озёр открылись.

И с небом встретилась вода,

А мы среди весны простились.

И завтра боль у памяти отнимет,

И сердце повзрослевшее обнимет,

И вдруг подарит светлые одежды.

Взглянув на солнце молодое,

И пчёлки весело пасутся

На первоцветном жёлтом поле.

Дрозд на березе черной флейтой

Поет в миру новорожденном.

И, правдой вечною огретый,

Стою, вдыхая жизни волны.

Лёг бархат трав новорождённый,

И свод волнующий, огромный,

Царит в безбрежности своей.

Земля весенняя под ним

Лежит великой колыбелью,

Освещена одною целью,

Предназначением одним.

Он — капитан воздушных стай,

Он знает африканский даже,

Он у весны стоит на страже.

Мы ждём, журавль, прилетай.

Пунктиром белым почки ивы,

И тает льдинкою вопрос

Зачем живем? Мы живы! Живы!

Весна в полях белёсых зябнет.

В гнездовье птица не хлопочет,

Лежит земля холодным камнем.

Томимся памятью апреля

И кликов ждём с немого неба,

Но клина нет. Не долетели.

А полдень дышит свежим снегом.

Выбьют морозы из мира тепло.

Груды сугробов лягут повсюду.

Так бесконечно, так тяжело.

Ветры нагонят белесые тучи,

Снежные крупы рассыпят кругом.

Вьюги закружатся в платьях колючих

И запируют за белым столом.

С воем хоронят замерзшее лето.

В радостных визгах взметают снега.

Черные руки деревьев раздетых

Гнет и ломает шальная пурга.

Но отнимается время у ночи.

Выше светило и ветры теплей.

Снег залежалый водою источит

К весеннему пиру апрель.

— Скоро, скоро остынет поле.

Вьюги волчьей зальются песней

О голодной сиротской доле.

Простынею больничной ляжет

Снег, накрошен седою тучей.

Вам любой куличок расскажет:

— Там на юге теплей и лучше!

— Почему же печальны клики

В треугольнике вашем строгом?

Видно, в солнечных южных бликах

Нет живого тепла, родного.

Возвращайтесь с апрельской песней,

Протрубите за первым громом:

— Наконец-то родные веси!

Вы нас ждали, и вот мы дома.

Сметают дворники утрами цвет каштанов.

В боярышниковой белой раме —

Заросшие обочины дорог.

Июнь стучится первою грозой.

Темнеет зелень полновесных листьев,

Где, распевая, золотая птица

Увидела край неба голубой.

Листва темнеет, майский сбросив лоск.

Залив свои поля кипрейным цветом,

Июль уже царит в сияньи гроз.

Он промелькнет зелёной электричкой,

Едва успев загаром одарить.

А там и август постучится в личку,

Дверь сентябрю готовясь отворить.

Почти мгновенье — четвертинка года,

И в памяти ещё свежа сирень,

Как осень вновь в холодных, белых родах

Рождает нам холодный белый день.

Лисичкою желтый лист.

Я так незаметно старюсь,

Стирается памяти диск.

Но это запомню — август,

Лисичка, как желтый лист.

Я здесь навсегда останусь,

Где иволги тихий свист.

Дождь, приветом от сентября.

Поле верит холодным росам,

А не датам календаря.

По погоде оденусь утром,

По прогнозу беру я зонт.

По сезону в вечерний сумрак

Вдохновенье ко мне придет.

Из-под ног на холме лесном.

Я по-прежнему Дома, Встану

В Красный Угол под тенью крон.

Нет икон и церковных срубов,

Крест на шее и мой Отец.

Просят вечной молитвы губы.

Божьим Храмом высокий лес.

Июльский ливень громовой,

Его багровою стрелой

Весь мир мгновенно ослеплён.

Лесной медведицей ворча,

Ломает туча ясный день.

И снова молния с плеча

Рвёт фиолетовую сень.

Опоздав на миг,

Представил живо радуги осколок

В роскошном развороте махаона.

И радостно идёшь, переступая

Упавшую с соцветия коровку.

В кудели травяной замешан.

Волнуясь, дымкой белый свет

Струится, жарок и неспешен.

Над черепицей хуторов

Пунктиры ласточек проворных.

Недвижны островки коров,

Всё знойно, тихо и просторно.

Август прибавил ночи.

Тучам пора клубиться

Будут дожди, и очень

Золотом пухнут тыквы.

Ягоды в черном глянце

В зарослях ежевики,

Яблоки все с румянцем.

Полными погребами

Встречаем снега и холод.

Так в память мы собираем

Все прожитые годы.

Старость главу отбелит,

Выкрутит нам суставы.

Но память на теплый берег

К юности мост оставит.

Осень тревожит мысли.

Желтые пятна листьев

В косах берез повисли.

Кажутся холоднее

Капли дождей случайных.

Августы — к расставанью.

Августы все — к потере.

Зимние ожиданья.

Майских гормонов трепет, —

Не проросли свиданьем.

Август закроет двери.

Пляжный песок в кроссовках.

Фото в обнимку с морем.

Август дождит, как осень.

Лето еще не скоро…

Высок и ясен синий купол неба.

Но скрипнет годовое колесо, —

И вот она! Зима с дождем и снегом.

Я тороплюсь запомнить и прожить

Последний выход радостного света.

На теплой коже теплый луч лежит,

Как обещанье будущего лета

Идёшь меж падающих листьев,

И лета бабьего тепло

Лежит улыбкою на лицах.

Как зрелых женщин торжество,

Чьи именины славит осень,

Рябины вызревшие грозди

В обнимку с золотой листвой.

Сезон отлёта журавлей.

В холодном воздухе повисли

Седые волосы дождей.

Но солнце встанет над туманом.

Улыбкой пушкинской храним,

Иду по роще тихой, ранней

В багрянце самых русских рифм.

Осенних рифм — цветных, дождливых.

Стучится вновь в сердца счастливых,

Причастных к песням легкокрылым,

Узревших пушкинский венец.

В белом шорохе метельном

Слезы осени озябшей.

Снег на золоте вчерашнем

Всех одарит утешеньем.

Ватой мокрою присело

На концы дубовых пальцев;

И стекает в каплях нежных

На клочки златой одежды,

Что была покровом царским

На плечах дубов — красавцев.

Вольных криков серебро.

Замороженное небо,

Луж белёсое стекло.

И опять мы не готовы

Жизнь уснувшую принять,

За минувшим летом снова

Будем в память улетать.

Смыты дождями звёзды.

Поздно влюбляться.

Поздно

Осенью быть счастливым.

Дружит с весною чувство,

Юность торопит пульсы.

Знаешь, давай отпустим

Эту чужую птицу.

Хрустит подошва спавшей позолотой.

И теплый вечер теплую зарю

Берет на руки с ласковой охотой.

Охапки свежих астр в садах.

Не верят в зиму, улыбаясь кротко.

Но северные стаи в небесах

Кричат цветам о скорых холодах.

Осыпает поэта осень.

А закаты рыжими лисами

Дни, как белых курей, уносят.

Дождь рифмуется с небом сереньким.

Под ногой разноцветья клочья.

Все, что годом во мне посеяно,

Золотой прорастает строчкой.

За мной задернут шторою зеленой.

Качнул с приветом веткою своей

Дуб молодой под дедовскою кроной.

Сквозь трепет листьев пробирался свет

На влажное и мягкое подбрюшье.

Видны колонны буков старой пущи,

Встречающих рассветы триста лет.

Огромный клён, раздетый догола,

Стоял в кругу багрового опада,

Похоже, солнце бросило с утра

Куски зари своей ему в награду.

Дуб-перестарок жив. Стоит старик.

Роскошным барвинком укрыты корни.

Слой желудей ломают каблуки.

Я глажу ствол, мы так давно знакомы…

Озябший мир встречает утро.

И лица всех озёр остылых

Уже успел мороз припудрить.

Последний лист увядшим телом

Готов упасть к ногам кленовым,

Уснуть на ледяной постели,

Дав место в мае жизни новой.

Невидим сам, земли не видя,

Клин лебедей трубит прощанье.

Печалью память не обидев,

Ты растворяешься в тумане.

Трепетным нитями.

Гуси спорят горячо

В голубой обители.

Роща голая стоит,

Ветрами ограблена.

Лист по реченьке спешит

Золотым корабликом.

Как старый гриб, пропитан весь водой,

Идёшь, из глаз не выпуская

Полоску леса с тучкой заревой.

За клином — птичье отступленье

От скоро наступающей зимы.

Я ухожу, спиной касаясь тьмы,

И вижу света наступленье.

На тёмных пальцах облетевших веток,

Простые яблоки в заброшенных садах

Как будто золото на женщинах раздетых.

Оставляет деревьям ветер.

Им пристало, как женщинам, плакать

О годах, облетевших, летних.

Под дождем, напрягая ветви,

Шепчут нам: «Мы ещё красивы!».

Как они убеждают время

Отодвинуть седые зимы!

Недвижим в золотом и тихом дне.

Неярок свет, чуть с дымкою, он нежно

Последнее тепло несёт земле.

Прах павших листьев хрустом под подошвой.

Вокруг столбы раскуренных костров.

Летящие неспешно меж домов,

Воспоминания о прошлом.

Презрев ветра и календарь предзимний.

Ветвями голыми давно дрожит осинник,

Боясь в снегах морозных умереть.

Лицом к полям, стареющий король

Завернут в мантию отцветшей майской жизни.

Погоды суетливые капризы

Давно не причиняют дубу боль.

Лишь осенью гостят у ноября

Пришельцы севера, бродяги штормовые.

Спешат поспорить, дубу говоря:

— Готовься, старый! Разбежимся, вырвем!

И рук с десяток потерять придется.

Разденут до листа… Но выйдет солнце,

И май согреет новый мой наряд.

И серый холст опять повис над нами.

Холодным прислоняешься виском

К стеклу, с ночи омытому дождями.

Пульс не торопится, дыханье не частит,

И ухо ловит сонный шорох капель.

В осенней раме, строг и молчалив,

Дождливый день смывает ночи накипь.

Лес березовый в солнце осеннем.

Я добавлю осиновой краски

И зеленой, наверно, последней.

Скоро рощу зима зацелует

Ледяными губами морозов.

К лету юному вечно ревнуя,

Кружевами одарит березы.

Я стою на окраине жизни,

Отстранившись от света и тени,

Помирившись с годами своими,

Улыбаясь закатам осенним.

Осени пустые небеса.

Вечер — с полдня

Нестерпимо длинный,

Страх зимы в оборванных лесах.

Даже ночь живее и отрадней,

Пусть Луна, но всё же в небе Свет.

Дождь не виден и не так досаден,

Ночь даёт надежду на рассвет.

Нас с полей своих дождливых,

Воет, жалуется, стонет

В темноте лесов остылых.

Вяжет ноги тяжкой глиной,

Выбивает слёзы ветром,

К одеялам и каминам

Нас теснит за метром метр.

Вся изорвана железом,

До корней своих устала,

О покое зимнем грезит

Мать-земля,

А нам все мало.

На сворках воют ветры — псы зимы.

А мы опять, любовью не согреты,

И двое «Я» не сотворили «Мы».

И лес стоит в покрове тишины.

Я осенью прислушиваюсь к счастью

И вижу продолжение весны.

Край солнца утро холодит.

Кричат к походу журавли,

В крови осенней лист осины —

Другой и третий. Нежно-синий

По краю полевой дороги,

Где лужи в розовом стекле,

Готов разбить я шагом скорым,

Спеша оставить нервный город.

Качает плывущий лист.

Ему не хочется вниз,

Ему бы обратно в лето.

Но примет его газон.

Багряной заплатой ляжет

На стриженый ёжик он

И травам полет расскажет.

Зацелован осенью.

В небе холодно и чисто.

Травы с первой проседью.

Блещет в травах паутина

Жемчугами росными.

Мы, как лес, уже предзимний,

Постареем осенью…

Бабье лето катилось к ночи.

Был заката последний росчерк

Чуть размытым, уже холодным.

Зяб к полуночи гнутый месяц,

Леденели глаза стожаров.

И дыханье зимы, как старость,

Сединой подбелила травы.

Скрыты лужи слюдой морозной.

Стынет лес, немотою скован.

Только там, где стояли звёзды,

Стай гусиных тревожный гомон.

Последний перед снегом.

Душа деревьев спит в земных корнях.

На голых сучьях, и камнях.

Танцуют рифмы плачущих элегий.

А вот и одуванчики зимы.

Мешаются меж капель. Все теснее.

И все белее падают они.

Дождь угасает в шорохе печальном.

Наутро видится из спален —

Зимою мы окружены.

Дыша на деревья и лужи.

А те стекленели, желтели с утра

И робко шептали:

— Не нужно.

— Приду! Вы забудете красок разгул.

Назойливое мельтешенье.

Спокойствие белое ляжет на грудь —

Уставшей земли в утешенье.

В мир шума, заносчивой суеты.

С великой приду тишиною.

И, как тишина, мои краски просты.

Я ваша царица покоя.

— Оставь эти речи. Любовь и мороз,

Шум жизни и смерть ледяная

Замрем и весною наполнятся сны,

И шумом, и цветом апрельским.

Забудем безмолвие хладное мы.

Проснемся, разбужены светом.

Иду подмороженной травкой.

Ломаю хрусталь на лужицах,

Где ночи с зимой целуются.

Язык огорчаю калиною.

И жду эти ночи длинные,

Где мыслей посеяны грядки

На белые снеги тетрадок.

Иду, никого не трогая.

Но падает вдруг на голову

Лист золотою тяжестью.

Как вам это понравится!

Только вот — май с черемухой!

А осень уже, как обухом.

Вчера молоко с черникою.

С утра журавли курлыкают.

Живешь вот так, улыбаешься.

И вдруг, как дурак состаришься.