Оглавление

Власть призрачна, как утренний туман, и держится только на кончиках штыков верных ей солдат

От Автора

Те ужасные события, конца 1904 — начала 1905 года, выглядят с вершины нашего времени невероятными и, даже странными, скорее, почти сказочными. События в того года в Земстве, открытая Фронда большого слоя либеральной элиты к императору Николаю Александровичу, привела к тяжёлой ситуации, чиновники занимались скрытым саботажем, фактически перейдя на сторону фрондёров. Хитрые и близорукие одновременно действия привели к открытому возмущению пролетариев. Группа, состоявшая из членов «Вольного экономического общества», а также клики господина Витте. была очень влиятельна, и решилась на открытые действия, когда Государь не разрешил созыв Земского Собора. Тогда, говоря современным языком, Витте разыграл карту «Союза рабочих Петербурга», притом, вслепую. Спровоцировал конфликт, и сделал всё возможное, что бы делегаты рабочих не смогли встреться с Царём. Этим бессердечным нобилям были безраличны страдания простого народа, они просто жаждали таких же привилегий, как и у британских аристократов. Витте и его сотоварищи, не задумываясь, пожертвовали бы и Царём, и всем августейшим семейством для достижения своих целей. Пока же, старались дискредитировать авторитет государя.

Схватка, становилась всё более, неизбежной. И, в эти дни, императорская лейб-гвардия не бросила своего императора. Не отнекивались гвардейцы, и просто выполняли приказ, и в дни Московского мятежа. когда боевики партий и рабочих дружин, а то и просто грабители и насильники, захватив оружие, принялись расхищать чужое имущество и убивать беззащитных обывателей. В Москве воцарился хаос. Ну и бойня в Москве была спровоцирована попустительством властей, сразу, седьмого декабря, не арестовавших зачинщиков кровавого бунта.

Гвардейцы же смогли исполнить свой долг, не взирая ни на что. Ни слова либеральной прессы, ни клевета интиллегентиков не смогли опрокинуть их отвагу и решимость. Верность присяге, честность и преданность Государю и Империи возобладали. Однако, Лейб-гвардия Николая Второго, не стала высчитывать, хороший Царь или плохой, недостаточно высокий, или женат неправильно. Они просто делали то, что должны были сделать. Именно они, лейб-гвардейцы, не дали упасть в прах России в пропасть ещё в 1905 году. Хотя, всё было куда тяжелее, чем в феврале 1917 года. Просто, тогда в Петрограде не нашлось второго полковника Мина, а имелись лишь одни Джунковские и князья Львовы. Лейб-гвардия, одна единственная, оставалась на страже государства, и справилась с задачей во время возмущений 1905 года.

В отличие от КГБ СССР, ввергнувшего СССР в хаос. В 1989—1991гг., эта служба стала предательской по своей сути, перейдя на сторону изменников, на сторону иностранных государств. Советская Армия, же проявила трусость и нерешительность, генералы боялись принимать нужные решения, или были подкуплены. И, СССР был разрушен иностранными шпионами. Он не пал под собственной тяжестью, как нам пытаются солгать. А был уничтожен собственной элитой, как в феврале 1917 года, и такие же события произошли в Москве в августе 1991года. И в феврале 1917 года и в августе 1991 года элиты жаждали возможности бесконтрольного обогащения и безнаказанности, чего и смогли, к сожалению, и нашей беде, добиться.

В Китае, генералы не испугались и проявили жесткость и дали отпор мятежникам на площади Тяньаньмэнь. Сокрушили предателей, не отошли в сторону, а исполнили долг. Вот в этом и состоит урок истории, что все решает сила оружия и решительность, а не бумажки с печатями, называемые законами.

Пролог

Георгий Александрович неторопливо шёл по плацу своего полка, внимательно наблюдая, как фельдфебель проводит строевые занятия с солдатами.

День сегодня выдался вполне неплохим, и близилось к тому же такое долгожданное Рождество, с его маленькими и большими радостями. Подарки для дочери Натали и жены, любимой Екатерины Сергеевны, он приготовил заранее, следуя этому правило неукоснительно. Уже представлял, как порадуется маленькая Натали столь прекрасным сюрпризам. А для него, если честно, главным сюрпризом явилось назначение на эту должность. Один из старейших полков Русской армии, и прошлый начальник, барон фон Лангоф, стал из начальников полка начальником Петровской бригады, то есть остался с ними, тянуть служебную лямку. Полковник Истомин, тоже бывший, как и он, начальником батальона, принял должность надзирателя за имуществом Государя в Московском Кремле, сделавшись почитай, его комендантом. Ну а он, получил долгожданное назначение в любимый полк, начальником, где начинал воинскую службу прапорщиком.

Фельдфебель держался молодцом, управлялся с умом и смыслом, и не повышая голоса. Вот что значит, человек на своем месте!

Для офицера, бывшего уже тридцать лет в строю, дело было обычным, но познавательным. Не по злобе или плохому настроению унтер-офицер с многими нашивками на рукаве шинели занимается этим. Сам полковник не сразу это понял, а лет, наверное, через десять службы, после памятных боев, теперь уже давней войны в Болгарии. Осознал, что это не муштра, а способ сделать солдата привычным к порядку, создание привычки чувствовать рядом своих товарищей. И, выполнять приказы, без раздумий. Тоже не сразу это понял. Ну как, на войне, в схватках с турками. Выполняешь приказ, как должно, не задавая даже себе вопроса, а зачем? И живой останешься, и победишь…

Не каждого ещё из фельдфебелей в ротах своего полка запомнил полковник Мин, но этого, приметного, с важными бакенбардами, приметил для себя. Был это Ерофеев, услышал полковник, как командует унтер взводом:

— Раз, раз, левой-правой… На..лево! Молодцы, сразу должны слышать приказ начальника! — отдавал команды фельдфебель.

Тут, и увидел старый служака начальника, повернулся к строю, да крикнул отлично поставленным зычным голосом:

— Смирна!

Солдаты лихо вытянулись во фрунт. А сам фельдебель подбежал к полковнику, остановился о шести шагах, и три шага, по уставу, сделал к начальнику, отдал честь и лихо рапортовал:

— Ваше высокоблагородие! Провожу строевые занятия с вторым взводом четырнадцатой роты!

— Отлично, фельдфебель. Продолжайте!

И, что бы не смущать солдат излишним вниманием, Мин заспешил к штабу полка. Да, вот такая фамилия была в его роду, просто Мин, и никакой не фон Мин. И не из немцев происхождением, а из шотландцев, А уж дедушка, основатель рода, был человеком сугубо штатским, инженером, прибывшим в Россию из Шотландии. А вот батюшка, в генералы вышел. Такая карьера, в Британии была бы просто невозможна. А уж получить такой полк под командование, старейший, наравне с Преображенским, не смог бы никогда. Скажем, в Гренадерский гвардейский или Колдстримский гвардейский вряд ли смог бы даже поступить на службу. Мин всё это понимал, и ценил доверие своего государя.

Офицер открыл дверь, поднялся по лестнице. Всё, было здесь привычно, для уже давно служившего в армии офицера. В канцелярии гремели новомодные печатные машинки, «Underwood», пара девиц споро управлялась с этими новомодными аппаратами. Рядом лежали лотки, полные распечатанными приказами и формулярами.

Мин отдал честь полковому знамени, прославленному стягу их полка, украшенному георгиевскими лентами. Часовой, стоявший у знамени, был под стать этой реликвии, статный и высокий, истинный молодец. Полковник даже немного воспрял духом, и вправду, недавно прошел день 21 ноября, великий праздничный день, День Введения Богоматери во храм, полковой праздник. И да, он пятого декабря сего года принял полк.

Но всё одно муторно было на душе, тревожно, после всех этих известий, и сегодняшнее возвращение его из Царского Села, где он был принят Государем. Успел до этого поговорить с дежурным генералом, князем Голицыным, и смог понять, всю тревогу Императорского Двора. Этот разговор лишь подкрепил его худшие опасения.

Но тут встали с мест подполковники Риман 1й Николай Карлович, барон Майдель Роман Карлович, фон Эттер Иван Севастьянович, и он, как должно, поприветствовал своих офицеров, командирв батальонов Семёновского полка.

— Господа, рад вас видеть.

— Так что же, Георгий Александрович? Что слышно в верхах? — проговорил фон Эттер.

— Всё плохо складывается. И Август Фёдорович подтверждает опасения. Смута начинается… С этим Земством, с петицией. господин Витте перегнул палку. А тут, и война с японцами, всё ведь одно к одному, как нарочно!

— Да, теперь Август Федорович Лангоф начальник Петровской бригады, — заметил Риман, — знает, что к чему.

— И другое, как слышал от обер-полицмейстера. Рабочие союзы зашевелились. Их земцы поддерживают.

— Так что же, наши господа либералы решили пожать мозолистые руки мастеровых? И запах пота и гари не смущает? -усмехнулся Риман, — всё мудрят, эти друзья господина Витте. Хотят нас всех под монастырь подвести! Особенно, князь Львов, и его шайка! Вот кого бы следовало арестовать, да в Сибиоърььнавечно отправить!

— Может быть, нас отправят в действующую армию? Стыдно сидеть в Петербурге, господа! — возмутился Майдель, — всё офицерство ожидает решения Государя!

— В такой обстановке, барон, — и Риман усмехнулся снова, — боюсь, нам найдут другое дело.

— Какое же?

— Для которого и создавал своих Потешных Первый Император. Для защиты своего Престола. Предстоит нам, господа, штыком и пулей, разогнать этих мятежников да смутьянов.

— Потише, Николай Карлович, — попросил Мин, — не стоит об этом, так уж громко.

Начальник полка вполне понимал справедливость слов Римана. И то, как желали этого несколько генералов, следовало бы арестовать это Правительство смутьянов, во главе с Витте, и отправить их всех в Петропавловскую крепость. Что бы другим неповадно было воду мутить. Успокоить этих земцев, да распоясавшихся либералов, в жизни не поднимавших ничего тяжелее серебряной ложки. А то, по дурости и по злобе эти неумные люди подняли такую стихию, которая могла бы накрыть Россию с головой, залив её кровью. Но нет, лейб-гвардия этого не допустит, в этом сам полковник Мин был уверен. И, он собирался выполнить любой приказ государя.

Часть Первая. Кровавое воскресенье

Путиловский завод

Работа в середине дня просто кипела в мастерских. Правду сказать, неплохо здесь было все устроено. Отличное новое здание, с огромными окнами, дававшими вдоволь света, высоченными потолками и хорошей вентиляцией. Освещение электрическое, яркие лампы горели чистым светом. Удобно, хорошо, только трудись, не надо на пустое отвлекаться.

Плотник укладывал в тележку ровными рядами тщательно обработанные фуганком доски. Ему нравилось, то что он делает. Любил даже запах дерева, этот ни с чем не сравнимый яркий аромат. Ни за что бы не променял это дело, на какое-то иное, скажем, по железу. Гарь, грохот, не его это было, не нравилась такая работа умелому мастеровому.

Руки, словно сами совершали такую привычную работу. Тут, правда, недосмотрел, уронил несколько досок в кучу опилок. Даже сам вздохнул от огорчения, снял картуз, да хлопнул им по своим серым шароварам.

— Сергунин, предупреждал я тебя! Отчего опилки не вывез, черт! А как огонь случится? Неужто всё позабыл?

— Да господин мастер, все ведь под присмотром у нас… Вот, и бочка с водой полная, я проливаю кучу все время… Стараемся, помним указания начальства.

— Помалкивай, Федоров! Не считай себя умней мастера. Случись чего, кому отвечать? Нечто тебе?

— Так и штрафы, небось, никто же не отменял! Вот, за всякую ерунду заработанного лишают. А мы что, так прямо богаты, что ли?

— Ну, и ты, Уколов, себя молодцом считаешь. Так прямо сказать, работу найти тебе непросто будет. Ты у нас, всяко не токарь или фрезеровщик. Плотников да столяров немало выстраивается, около правления-то, всякому охота и казенную квартиру получить, и зароботок неплохой. Куда пойдёшь, в свою деревню, в Колпино свое? Таких денег всяко нигде не заработаешь. А в гробовщики тебя не возьмут. У них артель строгая, чужих не берут, — и мастер рассмеялся, довольный собой донельзя.

— Не дело так. Не по совести. Чего уж вам, господин Тевтюнин, к Сергунину-то цепляться? Работает, человек, старается. Ежедневный урок исполняет точно, в срок, никого не задерживает. Тот вагон, мы даже пораньше закончили обивать деревом. И цеховой начальник объявил благодарность.

— И ты, Субботин, туда же? Вот уж, не ожидал! Все от того, что в это «Собрание рабочих» ходите, потеряли всякое уважение к начальству. Нет, что бы воскресную школу посещать, или там, читальню заводскую, разных прощелыг наслушались!

Раскраснелся мастер, видно стало, что обозлен сильно. Да и характером сложноват, про это мастеровые знали.

— Так люди хорошие собираются, господин мастер, -с улыбкой ответил Субботин, — толковые. О рабочих радеют, о их нуждах. Сами знаете, непростая у нас жизнь-то, да и цены в Петербурге немаленькие.

— Ладно, все! -и Тевтюнин махнул рукой, словно рубанул саблей, — увольняю я Сергунина, да и Федорова и Уколова. И тебя, Субботин, тоже, что бы мастеру не перечил, да не лез не в свое дело!

— Да как же так, господин? Не по-людски это, неправильно! — заметил Субботин.

— Так пускай о вас «Собрание рабочих» думает. И деньги на прокорм вам даёт. А вы, господа мастеровые, в конце недели идите в заводскую контору, за расчётом. Вот так-то!

И мастер, больше не желая обсуждать происшедшее, пошёл дальше, по громадному цеху, проверяя работы. Другие мастеровые, только поглядывали на товарищей, да никто работу не бросал, опасаясь штрафов.

— Ну чего глядите? Или день уж закончен? — спокойно проговорил Субботин, — работу доделывать надо!

Рабочий союз

— Так вот, слышали вы все, товарищи, как несправедливо обошёлся мастер Тетявкин деревообделочных мастерских Путиловского завода с нашими товарищами Сергуниным, Субботиным, Федоровым и Уколовым. Увольнение не было справедливым, и мы должны за них вступиться. А то ведь и всякого могут лишить места по дурному желанию любого заводского начальника.

Говорил так горячо, и уверенно мужчина, лет тридцати, стоявший у стола. Собравшиеся слушали, оживленно кивали, соглашаясь с доводами своего вожака. Место было выбрано, вполне подходящее, среди рабочего посёлка на Васильевском острове. Так, ходили слухи среди рабочих, что собирались чуть ли не сотни активистов. Да меньше было преданных общему делу товарищей. Да и где можно было усадить с сотню людей?

Под потолком большой комнаты, в тусклом свете жестяного абажура, вился сизый дым от дешёвого табака. Да народ был привычный ко многому, и увлечён в разговоры донельзя, так что все сидели спокойно. Да и курили все, с первого до десятого.

— Так это понятно, — неспешно и со значением заметил пожилой рабочий, с удовольствием затягивать дымом папиросы, — не в первый раз такое приключается, и, опять от мастера Тетявкина. Что решать станем, Иван Фомич? Общество по- разному думает…

— Так я о том и говорю, товарищ Лаврентьев. Нас послали друзья наши со всех отделов нашего «Союза» в Петербурге. Мы просто обязаны заступиться за товарищей, проявить рабочую солидарность. Иначе, и завтра, и нас, как шелудивых собак, за порог выкинут. Да и «Союз» наш уважать перестанут, среди нас, мастеровых.

— Можно и попросту поступить, малость поучить Тетявкина, что бы уважал впредь общество…

— Верно говоришь… Обмозговать это надо…

— Так-то дело говорить Семён, в вечернюю пору встретить, да объяснить. Ежели по хорошему не понимает!

— А, хорошо бы и форточки открыть, а то ведь угорим? — со смехом заметил один из делегатов.

— И то правильно. А то, надымили, дьяволы, не продохнешь… -добавил улыбнувшись, Иван, — Марфа! Чаю принеси, будь добра! И пышек, конечно! А то уж проголодался, за таким разговором! Да и не я один!

Один из мастеровых поднялся, распахнул сатиновое занавески на невысоком окне, и открыл задвижку, давая путь холодному воздуху. Ощутимо пахнуло зимней стужей и морем.

Женщина принесла жестяной поднос, с стеклянными стаканами в фигурных подстаканниках. А затем и большое блюдо с пышками и тарелки. Хоть и открыты были теперь в форточки, а аромат свежайшего печива наполнил комнату, аж до самого потолка.

— Вот, прошу откушать, — проговорил Васильев.

— Так и вот что, Иван Фомич, — заметил Лаврентьев, — тут зачастили к нам людишки разные, студенты да мещане. Назывались там, «революционеры». Социал-демократы, да эсеры… Дескать, хотят придать нашему делу политическую окраску.

— В шею их гоните, этих гусей, -зло ответил Васильев, да хватил кулаком по столу, — ещё одного хомута на шею трудовому человеку не хватает! Знаю я их всех… Деньги с дураков собирают, дескать, на общее дело, а сами, по Швейцариям да Франциям сидят, кофеек там распивают, за народный-то счёт… У нас все чисто, я, да отец Георгий за каждую народную копейку отчитаться можем. Вот, сейчас, готов и фонд, для забастовки. Если хозяева не вернут на работу наших товарищей, то станем бастовать! А деньги, из взносов, пойдут на помощь мастеровым. Отец Георгий обещал встретиться с градоначальником, от имения «Собрания рабочих».

— Верно говоришь, Иван Васильевич, верно… А кого пошлём к директору Путиловского завода? -хитро улыбнулся Лаврентьев.

— Так, Захар Семёнович, — отвечал Васильев, — никого лучше Иноземцева не вижу. Работник толковый, умелый да смышленый, люди его уважают. Да из Нарвского отделения Общества пусть несколько человек с ним пойдут, поговорят с господином Смирновым. А что другие делегаты скажут? От всех отделений общества?

— Да мы знаем хорошо этого мастерового. Толковый, спору нет. Да ты, Иван Васильевич, лучше управишься. С нашим дорогим Сергеем Ивановичем.

— Верно говорит Лаврентьев, -вмешался и сам Иноземцев, — тебе, Иван, больше люди доверяют.

Споров особых не было, не случилось. Все лишь чинно покивали в ответ головами, придавая авторитета такому событию.

Сидели здесь рабочие люди, толковали о своем, насущном, сами не понимая, что творят сейчас Историю, меняя все на этом свете, за обычным разговором. И то, простые люди, своим умом, без всяких там интеллигентиков, да аристократов, и прочих заумных личностей, вполне справлялись, и сами стали решать свою судьбу.

— А если не согласится Смирнов? Да рабочая инспекция не вступится за уволенных товарищей? И что отец Георгий говорит?

— Тогда, дорогой мой товарищ Лаврентьев, станем мы бастовать… Нельзя нам бояться, глупо это. Потеряют к нам уважение наши товарищи. Да и заводская администрация.

Спокойно проговорил это Иван Васильев. Правда, муторно было сейчас на его душе, но отступать было нельзя.

***

— Сюда, сюда! Все сюда, братцы! — загомонил один из мастеровых.

— Ты, Ерошка, уймись. Все ведь дело испортишь, — хмуря брови, проговорил Лаврентьев.

— Верно, никакого бедлама не чинить! -приговорил Васильев, — полицейский пристав того и ждёт от нас, что бузу чинить станем. Сразу тогда всех, в воронок запихает, да в кутузку. Не кричать, вам, товарищи, а говорить в очередь. А начну я, раз меня делегаты к тому приговорили.

— Правильно, Иван Васильич, дело ты всегда говоришь! — согласился первым Лаврентьев.

— Да понимаем, не глупые, небось, — прошептал и Ерошка.

Один из молодых рабочих ободряюще хлопнул молодого паренька по плечу, и вот все вместе, с сотней мастеровых, подошли к зданию конторы Путиловского завода.

Первым из двери выскочил полицейский пристав, зло осматривая подошедших рабочих.

— Что пришли? Или заняться вам нечем? -крикнул он, повышая начальственный голос.

— Так, ваше благородие, сугубо по делу, — спокойно отвечал вышедший вперёд Васильев, — по нашим, заводским делам. О рабочих. Хотим поговорить с господином Смирновым, директором завода.

— Ишь ты… Занят ведь Сергей Иванович, придётся обождать.

— Так мы обождем, дело ведь важное. Скажите, пришли делегаты от «Собрания рабочих», по поводу незаконного увольнения наших товарищей.

— Что же… Ожидайте.

И полицейский пристав, отряхнул свой башлык и фирменную шинель от падающего снега. Сделал это неторопливо, напоказ, наблюдал, как на него рабочие смотрят.

Стоял все же зимний день, и мастеровые зябко поеживались в своих коротких пальто. А те, кто носил и сейчас франтоватые картузы с лаковыми козырьками, прикрывали ладонями покрасневшие от холода уши.

— Ну что там? Скоро он придёт?

— Или сбежал, через другой выход. Испужался!

Такие голоса все чаще раздавались среди подуставших от ожидания мастеровых.

— Спокойно, товарищи! — старался ободрить рабочих Васильев, — стойте на своём!

Но вот, скрипнула дубовая дверь, и на крыльцо вышел Сергей Иванович Смирнов. Известен был всякому директор Путиловского завода.

Некоторые из мастеровых, потянулись к своим шапкам, да Васильев зло взглянул на таких, шибко к начальству склонных, и тихо проговорил:

— Нечего вам шапки ломать… Не хуже мы с вами этого господин, тоже, имеем к себе уважение…

— Так с чем пришли, работники заводские? — первым начал речь директор, — а то холодно, чего зря стоять?

— Вот, господин Смирнов, требование к вам от «Собрания рабочих», — ответил Васильев, выйдя вперёд с бумагой, — о незаконном увольнении наших товарищей.

— В вы же кто будете? — с иронией спросил Смирнов.

— Иван Васильевич Васильев, председатель «Союза Собрания». Уполномочен всеми отделениями «Собрания рабочих» Санкт-Петербурга на ведение переговоров с заводской администрацией.

— Простите, господа, так не стану принимать ваши грамоты. Насколько мне известно, «Союз» не имеет права представлять права мастеровых. Ну, а самих недовольных работников, я, конечно, выслушаю.

— Ладно… Товарищи, проходите в заводскую контору.

Субботин, Сергунин, Федоров и Уколов пошли к лестнице. Оглядываясь на своих, видно было, что неуверенно и настороженно таим оборотом дела.

— И все же, господин Смирнов, бумагу возьмите, — настоял Васильев.

Директор нахмурился недовольно, но все же, не отказал выборному от мастеровых.

— А вы расходитесь, нечего тут столбеть! -принялся командовать полицейский пристав, — идите, чего тут стоите!

Раскричался страж закона, раскрасневшись толстым лицом от натуги. Но видно было, что сам напуган. Часто касался он ладонью в белой перчатке, рукояти своей сабли. Или, эта же ладонь, словно сама по себе, вне воли хозяина, так ласково и нежно гладила чёрную кобуру револьвера.

Отец Георгий у градоначальника Фуллона

— Все хорошо, товарищи. Господин градоначальник нас непременно поддержит, — говорил священник, сидя в линейке.

Повозку ощутимо потряхивало на булыжной мостовой, полозья скользили с хрустом и скрежетом, да все были людьми к такому привычными, не падали, держались крепко. Здесь, на скамьях сидели шестеро делегатов от «Собрания рабочих». Слушали своего вожака с удовольствием, кивали, соглашаясь с разумными доводами.

— Да в «Инспекции по делам рабочих» не помогли нам, толком даже не выслушали. Господин Чижов, так и сказал, что не признает нашего общества, Рабочего Союза, — говорил недовольно Лаврентьев

— Не все сразу, конечно. А вот, его Превосходительство Иван Андревич Фуллон, готов нас поддержать. Сам мне телефонировал, просил приехать, что бы разобраться в происшедшем. Да и государь нас завсегда помнит. А чиновники, они без исключений, только за богатеев стоят, — напомнил священник.

— Это точно… — с тяжестью в голосе согласился мастеровой.

— Так что переговорим с градоначальником, я уверен, что нас здесь поддержат и помогут. Иван Андреевич непременно примет депутацию, — опять повторил отец Георгий.

Его спутники поглядели на спокойное лицо священника, и тоже, не вызывали пока беспокойства. Уверенность в успехе дела передалась мастеровым. Много нелицеприятного говорили о отце Георгии, ругательно именовали по фамилии, «Гапон», так ведь признавали редкий дар убеждения у этого человека. Да и немалую харизму, способность и талант повести за собой. И просто энергию и деловитость. Непросто так отец Георгий сделался предводителем «Собрания рабочих» наравне с Васильевым.

Пока так беседовали, линейка подкатила к особняку Санкт-Петербургского градоначальника. У чугунных ворот стоял бравый, усатый городовой, видный да статный

Полицейский подошёл к извозчику, а отец Георгий дал бумагу, с печатью и подписью от господина Фуллона.

— Его Превосходительство назначил мне встречу, — проговорил Гапон.

— Да, меня предупредили. Приезжайте к парадный воротам. Вас встретят.

И то, градоначальник смог удивить. Гостей встречал мажордом при посохе и ливрее, отворивший дверь посетителям. В прихожей их встречал сам хозяин дома, радушно улыбаясь. Так, что будто очень рад. Градоначальник был даже в вицмундире, да при орденах и шпаге на боку.

— Отец Георгий! — поздоровался Фуллон первым.

Подошёл этот чиновник под благословение, склонив голову и поцеловал руку священнику.

— Добрый вечер! — и затем пожал руку каждому мастеровому, не чинясь.

Понятно, не как с равными, но с уважаемым им людьми. Непривычно это было для этих людей, да и в таких присутствиях они сроду не бывали. Рабочие оценили вежливость важного человека, если честно, не привыкли ведь к такому обращению. Что бы такой чиновник, а руки простым рабочим жмет, лицо не кривит.

— Вот, проходите. Чаю попьём, поговорим. Дело ведь важное? А то бы не собрались сюда приехать, под Новый Год?

— Так конечно, ваше Превосходительство, — с хитрецой в лице ответил Лаврентьев.

Кухарка на тележке привезла чашки, затем и заварной чайник с самоваром. Разлила чай и быстро и умело расставила приборы. Сахар и баранки отлично смотрелись на особом блюде, посередине стола.

— Иван Андреевич, — начал Гапон, — вот, обращение о рабочих нуждах. А то господин Смирнов, директор Путиловского завода, и слушать нас не желает. Господин Чижов из Инспекции, также считает требования неправильными, излишними, грубыми. А здесь изложено и о расценкам за работу, и о условиях труда. И особенно, что бы увольнения рабочих впредь были возможны только по соглашению с «Собранием рабочих». Ну, и понятно, ходатайствуем за установление восьмичасового рабочего дня.

— Не все так сразу, не все так сразу, господа! -Фуллон даже в волнении отодвинулся от стола, — школы для рабочих, больницы, так это дело важнейшее. Но вот прямо так уж… Дескать, плохо рабочих лечат. Да нет пока лекарств-то от многих болезней! Туберкулёз, скарлатина, холера, дифтерит… И вас я прошу помочь! Обязательно мыло должно быть при умывальниках, да и вода только что бы кипячёной для питья. Бани есть заводские, бесплатные… А раньше-то что было, люди, небось и забыли… Когда электричества не было, работали полный световой день, вот откуда одиннадцать рабочих часов взялись. Зимой, — и он усмехнулся, — фабрики едва до обеда работали. Солнышко зашло, и все… — он говорил с удовольствием, — так что наука да прогресс делают жизнь много легче. Канализация, водопровод, электричество. А скоро, я вот в газетах читал, в домах вместо погребов рефрижераторы будут, — проговорил Фуллон по слогам, — еду хранить. Да газовые плиты станут заместо дровяных.

— А в столовых, к слову сказать, ваше превосходительство, начальство с мясом да картошкой мухлюет. Капусты мало кладёт, огурцы солёные плохие. И, говорят рабочие, особо Савва Морозов в таком замешан.

— Лаврентьев ведь? Не ошибся я? Так могу сказать, Лаврентьев, -со смехом отвечал градоначальник, — господину Морозову денег хватает, не для чего ему картошки недокладывать. Там воруют, уж простите, ваши же товарищи-повара… И вот тут, можно было- бы разрешить рабочим Союзам проверять заводские столовые. Вполне неплохая мысль, да и сделать это просто!

Видно было, что градоначальник весьма доволен своими словами.

— Да, тем более, мастеровые горячее только на фабриках едят. В рабочих казармах готовить запрещено, там и кухонь нет, — проговорил отец Георгий, с печалью в голосе, — хоть бы примусы разрешили.

— Сожгут все, дьяволы, — отрицательно кивнул Фуллон, — самовары в коридорах стоят, и ладно… Вот, про что и говорю, не все пока получается. Но, вы откуда приехали, Лаврентьев? Из Ярославской губернии, не иначе?

— Точно так, ваше превосходительство.

— И что, богаче жил ты в своей деревне? Хлеб там особо не родится, ну, картофель там, репа, конечно, да грибы из леса. Пара коров… Нет, и с голоду не помрешь, но и на лишние валенки денег не найдёшь. А здесь, смотрю, смог себе и гармонь купить, и сапоги у тебя хорошие.

— Оно конечно… Вот в Германской империи, там у всех пенсии, в шестьдесят лет. Парламент, да рабочие союзы разрешены, — спокойно добавил другой мастеровой, — Европа, одно слово…

— В России зато никто налогов не платит. Вот, только берут на церковь и еще Земельный налог. А на пенсию, так откладывай в банк да копи. Разве кто запрещает? А то, не каждый доживет до шестидесяти пяти лет.

— Однако, пенсия, неплохо ведь это…

— Да и налоги в Германии немалые. А в России одни акцизы, да на церковь собирают, — повторился градоначальник.

Гапон, правда, смолчал про Имперский Рейхстаг, куда выбирали граждане депутатов. Да и градоначальник об этом не обмолвился.

— Так поработаю, с десяток коров заведу, стану масло на рынке продавать. Тогда и заживу.

— Вот видите! -оживился Фуллон, — работа даёт вам многие возможности. Особенно, если деньги тратить с умом. Так что услышал я ваши пожелания, во многом помогу, но, требования увольнять рабочих по согласию вашего Союза пока невыполнимы.

Градоначальник встал, давая понять, что разговор окончен. Кажется, не был слишком пад господин Фуллон. Делегаты тоже поднялись, чинно одели головные уборы и покинули гостиную.

— Так что скажешь, отец Георгий? — с недовольством спросил Лаврентьев, — кроме столовых, все остальное, как бы в будущем. Потом, когда-нибудь… А что сейчас, в настоящем? Ничего не получилось. Заводские начальство нас всерьёз не принимает, вот в чем дело…

Гапон поправил меховую шапку, поднял воротник своего чёрного пальто, и глухим голосом произнес:

— После Нового Года, третьего января, забастовку все же начнём… Некуда нам деваться, и отступать нельзя. Передай товарищам, что бы все наготове были…

Забастовка

Тяжелый и низкий гудок оглашал, скорее просто разливался по окрестностям, по пригороду, по рабочим слободкам, сзывая мастеровой люд на длинный и нелегкий рабочий день. Как маленькие ручейки, тянулись группки людей от невысоких заводских казарм и слободок, сливаясь по дороге в полноводную, от идущих мастеровых, реку. К заводу торопливо шли уже тысячи и тысячи рабочих. Люди тепло здоровались, завидев своих товарищей по мастерским и участкам.

— Как там, всё готово? — тихо спросил Николай у Васильева.

Эти двое, шли теперь рядом, считай в ногу, уминая подбитыми каблуками яловых сапог слежавшйся тёмный снег.

— Да, решено. Нарвский отдел все утвердил, — спокойно ответил председатель Рабочего Союза, — как заходим в мастерские, ты с товарищами снимай рабочих со станков, да выводи на сходку. Но, все делать без гама и содома. Но, и не позволяй никому оставаться на работе. Раз на сходке решено, значит, так и делаем. Все заодн