Даха Тараторина

Волчья тропа

От автора

Эта книга — взросление.

И не только потому, что герои взрослеют
на страницах, превращаясь из шаловливых детей в сильных духом взрослых. Но ещё и потому,
что вместе с этой книгой взрослел автор.

Впервые я написала «Волчью тропу» в шестнадцать лет.
И была уверена, что создала нечто невероятное.

В двадцать нечто невероятное
пришлось хорошенько отредактировать.

В двадцать два стало ясно, что наивная история
требует ещё больше изменений…

Сегодня мне тридцать четыре,
и я написала «Волчью тропу» в шестой раз, а количество редактур давно перевалило за десяток.

Знаете про парадокс Тесея? «Если все составные части исходного объекта заменены, остаётся ли объект
тем же объектом?»

Ответить придётся вам. Одно могу сказать точно:
душа этой истории никуда не делась.

Ведь, коль станешь на волчью тропу,
обратно уже не воротишься.

Глава 1
О чём это я?

–Да ну что ж с тобой делать будешь, тварь хвостатая?!

Крики тварь не смутили. Как, впрочем, и метла, коей я попыталась достать мерзавку. Мышь пробежала прямиком по босой ступне и юркнула в одну из бесчисленных щелей в полу. Пущенная вслед неугомонному зверю тарелка разлетелась вдребезги.

Сестра Любава при виде вредителей сиганула бы на печь, подобрав юбку, и ну голосить! Я же с малых лет трусостью и брезгливостью не страдала, так что устраивала засаду и охотилась за мышами вместе с толстым рыжим котом. Он, правда, больше глядел, а я ловила. Вот и повелось, что я Любку спасала то от всяческой живности, жучков да тараканов, то от ухажёров, что слишком настойчиво требовали её внимания. И вышла из меня ни девка, ни пацан, а так — смех один. Впрочем, быть своим парнем в компании мальчишек мне нравилось, а мать и сестра, взявшие на себя весь бабский труд, позволяли младшенькой дурёхе с утра до ночи носиться с друзьями по лесам. Вовремя смекнули: в доме от такой больше убытков, чем помощи. Оттого не вышло из меня доброй хозяйки.

По малости никудышной была и, повзрослев, такой же осталась. Нынче сестра с матерью далеко, и по хозяйству заместо меня трудиться некому. А потому изба была — без слёз не взглянешь. В любой другой день по углам клочьями гуляла пыль, но не сегодня. Сегодня пол, стены и перевёрнутую мебель покрывала белая крошка, словно посреди лета вдруг выпал снег. А дело было так: намедни я ставила тесто на хлеб, а убрать мешок в кладовую собралась лишь сегодня. Приподняла маленько — и на! Подгрызенный мышью шов лопнул, мука взметнулась в воздух, я с испугу налетела на стол, а тот хрустнул и накренился, по полу разлетелись глиняные черепки от плошек да чашек. А мышь хвостом махнула — и была такова! Только россыпь чёрных точек помёта и осталась.

Хоть доски поднимай, чтобы достать мелкую дрянь! Я дала себе волю — грязно выругалась и наугад потыкала в щели осколком тарелки. Но деваться некуда: пришлось и пол вымести, и мусор собрать. Рукой махнула только на стол, его пусть благоверный чинит. Утёрла взмокший больше от злости, чем от трудов, лоб, да и рухнула, куда пришлось.

— Чтоб тебя!..

Пришлось аккурат на мешок с мукой.

Комната побелела вдвое против прежнего. Ну и пусть ей! Для семейного счастья чистота в доме вовсе даже и не главное. Главное… ну, муж заботливый. Жена сытая. И кот. С котом, положим, не сложилось: он территорию метил, и муж этого не стерпел. Зато с заботой повезло. Да и не у каждой бабы муженёк…

«ШКРУП-ШКРУП».

Помстилось?

«ШКРУП-ШКРУП…» — настойчиво повторил дверной косяк.

Я кинулась отпирать.

В избу ввалился здоровенный волк. Прижал уши. Где-то внутри широкой груди, под пушистой — рука увязнет! — шкурой зародилось недовольное урчание. Зверь не слизывал алеющие подтёки на морде, и те висели вязкими длинными каплями. Я дёрнулась — волк упреждающе рыкнул. Медленно протянула руку к мохнатому боку: проверить, от чьей крови слиплась тёмными сосульками шерсть? От своей? Чужой? Волк щёлкнул зубами в пяди от дрожащих пальцев и человеческим голосом проговорил:

— Не тронь, ещё запачкаешься. Принеси воду. И собирай вещи — он нас снова нашёл.

После чего с чувством выполненного долга закатил глаза и завалился набок.

Приличная женщина завизжала бы. Приличная женщина упала бы в обморок. Приличная женщина хоть метнулась бы за водой. Приличная женщина не вышла бы замуж за оборотня.

Я приличной женщиной не была.

Да, не у каждой бабы муженёк — волк.

Глава 2
Кажется, это случилось
лет семь назад

Мне тогда было не больше тринадцати зим. И мы — я, стриженая, похожая на мальчишку, и двое мальчишек по рождению — очень любили яблоки. Вернее, не сами яблоки, а возможность хорошенько обтрясти сад соседки Глаши. Тётки, надо сказать, вредной и сварливой. Яблок тех испокон веку у неё было пруд пруди. А к саду и на сажень никого не подпускала. Жалко, что ли? А жадность наказуема. Посему жадность и виновата в том, что урожая с деревьев соседка уже седьмое лето как собрать не могла.

Стоит, правда, упомянуть, что добрая половина нашего улова отправлялась в сточную канаву, потому как яблоки были кислющие и несъедобные. Но как сладок вкус победы!

Солнце палило нещадно, и даже самые ярые огородники с осоловелыми лицами коротали полдень в тени или в избе, потягивая ароматный квасок. Воздух одурело пах сухой травой, и редкие мошки, казалось, увязали в нём, как в сладком киселе.

Я выглянула в окно. Насколько хватало глаз, не было видно ни одного деревенского. Мальчишки либо не сумели вырваться из-под строгого родительского надзора, либо уже затаились где-нибудь у воды, затевая хитрые каверзы. Без меня. И это срочно надо исправить!

Кособокие, как деловые старушки, домики жались друг к другу, будто собираясь обсудить последние сплетни. Некоторые стояли демонстративно поодаль, дескать, не дело слушать кудахчущих сплетниц. Но крыши, навострёнными ушками нависающие низко над землёю, выдавали любопытство. В их тени деловито окапывались куры: распушали перья, прикрывали сонные глаза и наслаждались прохладой, идущей из вырытых крепкими лапами ямок.

Мама, Настасья Гавриловна, лениво перетирала в кухне собранную ещё до рассвета малину. Очень она любила раннее утро, когда кожей чувствуешь — день будет жарким, но покамест зябко, хоть накидывай на плечи платок. Вот и сегодня, проснувшись раньше солнца, матушка успела навестить любимую полянку.

Мало кто ходил к этому малиннику: его лучше всякого лешего охранял ров в две сажени, густо ощетинившийся крапивными зарослями. Мы с мальчишками на спор кидались в колючие кусты, и кожа потом нещадно чесалась. Маму же крапива не страшила. Она брала с собой толстые рукавицы и аккуратно, заботливо, стараясь не сломать лишнюю веточку, пробиралась к заветному малиннику. За заботу лес щедро одаривал её неизменно полным лукошком, и моя сестра — большая сластёна — с писком бросалась добытчице на шею, получая в откуп целую горсть.

Едва я ступила за порог, мама строго нахмурилась:

— Опять пакостить соседке побежала?

— Я ненадолго! На вот столечко. — Я показала расстояние с булавочную головку между пальцами. — До саженки [1] и обратно!

— Иди уж. — Она махнула рукой. — Мне хоть яблочко принесите. Люблю кислые!

— Принесём! — крикнула я в закрывающуюся дверь, запоздало сообразив, что случайно выдала и себя, и друзей. Но, кажется, сегодня матушка добрая. Для виду, конечно, за волосы потреплет. Если попадусь. А нет, так и слова не скажет.

Глашу особливо не любили. А за что её любить? За то, что пересказывает слухи, не забыв добавить подробностей от себя? За то, что соседей друг перед другом поносит? Сколько сплетен поползло по деревне из-за вредной тётки, сколько случилось драк! А Глаша рада-радёшенька, ещё и масла в огонь подливает! Даже старой Бояне, что когда-то слыла самой склочной бабой Выселок, не угнаться за соперницей. Потому и жалеть злоязычницу никто не станет, пропади у неё яблочко-другое или хоть целая охапка.

По дороге сорвав пару слив с сизым налётом на крепких бочках, я перепрыгнула спящего у крыльца батю и припустила к калитке. Заявив, что в такую жару только сено сушить, он отдыхал, для виду придерживая точило и косу. Прибежит жена попенять за лень, а он и не спит, а при деле. Так, отдых глазам на долечку [2] дал — от яркого солнца слезятся. Да и отчего бы себя не побаловать? Первый лозоплёт не только на нашу деревню, но и на все соседние: проезжие купцы за честь считали зайти поклониться и разжиться товаром. Вона какую избу отстроил, ажно с отдельной светёлкой для нас с сестрой!

Сестра, кстати, сиднем сидела дома — варила очередное зелье. Варево должно было сделать её писаной красавицей, хотя куда уж больше? Любаву не портили ни аляпистые платки, ни красные пятна на щеках, ни чернёные брови. Но девка всё не унималась и на сей раз намешивала вонючую дрянь, от которой не спасали настежь распахнутые окна. В городе, дескать, барышни мажутся какой-то сладкой водой, поэтому вторую неделю Любка настаивала землянику на пивных дрожжах. Мама требовала вывернуть месиво свиньям, зато батя ходил подозрительно довольный.

Дорога криво ложилась между домами, босые ступни увязали в лёгкой пыли, как в пуховой перине, а из-под пяток клубились маленькие тучки, ещё долго не желавшие оседать и превращаться в земную твердь. Воздух мало не жёг лёгкие, и я втайне жалела, что не осталась у прохладного печного бока перебирать малину. Ну или хотя бы не догадалась взять с собой флягу с водой.

Завернув за околицу, чтобы не делать крюк, я побежала прямо через луг и тоскливо заойкала: сено успели собрать в стога, а стерня укоризненно колола пятки.

От саженки шёл лёгкий душок, больше милый деревенскому сердцу, чем неприятный.

— Хей, пучеглазые! — Я радостно скатилась по склону к самой воде, застав мальчишек врасплох.

— От такой же слышим! — обиделся Петька.

— Мы уж решили, ты струсила, — прищурился Гринька. — В прошлом-то году тёть Глаша мало не за руку тебя поймала.

— Ой-ой! Можно подумать, это она за мной гналась! Я тебя ж, дурака, выручала!

— И ничего и не выручала… Я, может, и сам бы утёк…

Надо сказать, мои мальчишки были хороши. Петька — высокий, статный красавец. Сестра не раз говорила, что через год-другой у него от девок отбою не будет — таких русоволосых широкоплечих богатырей ещё поискать надо. А что глуповат малость, так то в хозяйстве даже пользительно. Гринька, приземистый и крепкий, не хуже друга. Ничуть не похожий на девчонку, в отличие от Петьки, он уже сейчас гордился парой волос, курчавящихся из подбородка. И напоминал бодучего бычка, из которого вскорости мог получиться как племенной бык — радость любой хозяйки, так и сытный ужин — тоже, в общем-то, неплохо. Но, как и всякий бычок, он не упускал возможности позадирать окружающих.

Петька по праву старшинства прекратил перебранку:

— Ша! Глаша на днях пса взяла. Я поглядел — злобный.

— Как хозяйка! — хихикнула я.

— Куда уж ему! — поддакнул Гринька.

— Злой ли, нет, не так важно. Всё одно на цепи наверняка, — заключил Петька. — Но лай подымет.

Гринька заметно взгрустнул. Одно дело озорничать безнаказанно, совсем другое — всерьёз рисковать задом.

— Да вы чего? — Я недоумевала, чего это мальчишки поскучнели. Ну собака. Эка невидаль! Да у каждого во дворе кобель, а то и два бегают. Не бояться ж теперь из дому нос высунуть. — Отломим ему краюху, погладим. Всё ж тварь живая.

— Живая — это да. А тварь — так вообще точно, — подтвердил Гринька. — Я мимо прошмыгнул мышкой, он как зарычит!

— Так ты небось палкой в забор барабанил, вот он и дёрнулся! — рассмеялась я. — К ним же лаской надо!

— Лаской… Тьфу, девчонка. — Гринька подбоченился, повторяя повадки отца, сурового деревенского головы. Провёл пока ещё хилой ладошкой сверху вниз по воздуху. — Палкой его — и дёру. Забьётся в будку и не вякнет.

— Так, изуверы! Животину обижать не дам!

— Что, трусишь?

— Да за вас, оболтусов, волнуюсь. Пёс руку кому-нибудь оттяпает — воплей будет! С псиной я разберусь, чего уж там. Гринь, вытащишь кусок хлеба? Тебе до дома по дороге.

Гринька важно кивнул.

— Кто там вообще? Сука? Кобель? Большой?

Друзья растерялись, и стало ясно, что, если страшного зверя они и видели, то очень издалека и лишь через плечо.

— Где сидит хотя бы? Будка есть у него? На цепи?

В ответ обиженное сопение. Я подозрительно прищурилась.

— Вы хоть краем глаза пса этого видели?

— Ну… — Петька угрюмо пнул кочку носком сапога. — Я с вечера ходил поглядеть, не обрубила ли Глаша нижние ветки у яблони. Не, только грозилась. Кто ж летом дерево калечить станет? Слышу: рычит. Да так утробно, зло… Ну я и… В общем, не стал напрашиваться. Но, видать, здоров пёс, раз тявкать не бросился. Кто помельче да послабее точно бы залаял.

— Эх вы, лазутчики [3], — фыркнула я. — Пошли уж. Если просто мимо пройдём, ничего он нам не сделает. А повезёт, так и яблок перехватим.

Обычно мы втроём карабкались на тёть-Глашин сарай. Там надкусывали кислющие первые яблоки и закидывали огрызками кур.

Но в тот год не свезло. Сначала всё шло как по маслу. Никакого пса во дворе и в помине не оказалось, ни когда мы бегом промчались мимо, ни когда чинно прогулялись, ни даже когда совсем уж внаглую перелезли через забор. Я высокомерно поджала губы и сама надкусила притащенный Гринькой пирог, мол, не пригодится. Но, подумав, половину приберегла и сунула в карман. На всякий случай.

Самая мелкая и лёгкая, я успела взобраться на дерево и скинуть пару яблок вниз, когда из смородины поднялась необъятная грозовая туча — тётя Глаша. Земля под её ногами сжималась от страха, ветер развевал юбку, как усы морских разбойников. Встречать я тех разбойников не встречала, только слышала, как взрослые баяли. Но была уверена, что все они обязательно усатые и непременно имеют суровый взгляд тёти Глаши.

Смачный плевок в сторону капустных грядок убедил: погибель на подходе и все уши нам сейчас обдерёт. Тётка пока воришек не заметила, но так грозно отрывала головки одуванчикам, что я уже чувствовала: меня ждёт такая же участь.

Стоило Гриньке с Петькой почуять опасность, их и след простыл. Размышлять о судьбах подлых предателей, тем паче орать вслед, я, конечно, не стала. Выбирая между позором и героической смертью, предпочла поглубже зарыться в листву, поджать ноги и зажмуриться от страха.

Уши горели в ожидании цепких пальцев. Сначала тёть-Глашиных, а опосля маминых. Сколько раз она наказывала не доверять хитрым мальчишкам! Ничего, попадутся они мне… Сдать их, конечно, не сдам, но выдеру — мало не покажется!

Попадалась я нередко. То ли боги ловкостью обделили, то ли везением. Если при побеге из кладовой кто-то позорно растянулся на ровном месте — это я. Если соседи видели спины ребят, пуляющих в воробьёв сухим горохом, — запомнили только мою. И наконец, если кто и расплачивался оплеухами за наши невинные шалости, то тоже я. Мальчишки, знамо дело, винились. Приносили леденцы, просили прощения и стоически выдерживали мою ругань. Но всё это было уже после проказ. А чтоб бросить соратницу в самый разгар, когда вот-вот поймают? Когда вопрос о том, кто получит по первое число, решается вот прямо сейчас?! Нет, я бы, конечно, всё равно крикнула что-то вроде «Оставьте меня на растерзание врагу! Бегите! Спасайте живых!». Но я бы это крикнула уже после того, как они попытались меня спасти. И это было бы моё решение. А они пустились наутёк, не задумавшись.

Сколько я здесь сижу, боясь шелохнуться? Долю? А может, час? Я открыла один глаз. Делать этого не хотелось, но кто-то упрямо тряс яблоню и, подпрыгивая, цеплял мою ногу.

— Слезай скорее, дурак, а то все ноги повыдёргиваю!

Под деревом стоял долговязый мальчишка с серыми, как у старика, волосами. Он ещё раз подпрыгнул и сердито приказал:

— Слезай!

— Не слезу! — огрызнулась я и для пущей убедительности высунула язык. Главный аргумент в любом споре.

Признаться, слезать я отказывалась вовсе не из вредности. Обыкновенно Петька и Гринька снимали меня с дерева вдвоём. Крепкие да откормленные, они подставляли руки, а я прыгала. Мальчишка же был худ и долговяз, и видела я его впервые. Ну как в сторону сиганёт в самый ответственный момент? В общем, как-то… нет, не боязно… Хотя чего уж там?! Именно боязно!

— Прыгай давай! — не выдержал сероволосый. — Тётка сейчас вернётся!

— Тогда я буду зимовать здесь!

Я покрепче обхватила ствол.

— Значит, не слезешь? — на всякий случай уточнил он.

Я, насколько могла сильно, высунула язык.

Обычно в таких случаях говорят: «У него глаза нехорошо потемнели». Так вот, именно так они и сделали. А потом вдруг начали отливать золотом. Едва ли не по-звериному. Он подскочил так, как мог только очень тощий ловкий мальчишка, вцепился в мою ступню и дёрнул. Я с визгом свалилась. Конечно, прямо на пацана.

Больно! Утешало, что ему наверняка тоже.

— Не слезешь, значит? — не удержался от колкости он.

— Я и не слезала… ах-х-х, синяк будет! Ты меня слез! — обиделась я.

Попыталась встать, но мальчишка, услышав что-то, без всякого уважения ткнул меня носом в… Надеюсь, это всё-таки была земля, а не удобрение. Но и сам зарылся в ту же кучу.

— Пошли. Тьфу, поползли. Только тихо, — велел он.

Я заупрямилась:

— Там крапива!

— А тут Глаша! — отрезал мальчишка, и я безропотно нырнула в колючие заросли.

Очень вовремя: как раз возле того места, где мы залегли, обнаружилась толстая нога в драном чулке. Из дырки выглядывал уродливый грязный ноготь. Я обмерла, а мальчишка едва слышно процедил:

— Если заметит — беги.

Страшная нога в паре со второй, не менее страшной, сделали несколько кругов у яблони, откуда-то сверху покряхтели и выругались. После Глаша удалилась, временами останавливаясь и прислушиваясь. Скорее всего, потери были сочтены несущественными, а в сравнении с годами, когда мы обдирали яблоньку аки липку, это действительно было так.

Я в ужасе следила за удаляющейся спиной и не сразу поняла, что задержала дыхание. Зато справа громко сопел ехидный герой, которого ещё предстояло благодарить.

* * *

— А пищишь как девчонка, — попытался оскорбить меня мой спаситель.

— Мне можно, — с достоинством ответила я. — Я и есть девчонка.

Мы сидели на крыше сарая, болтали ногами и грызли яблоки. Не те, что с ребятами пытались стащить, а другие — большие и сладкие, хотя и жутко червивые. Их добыл новый знакомец.

Сначала он немного смутился, а потом как-то даже более уважительно начал поглядывать. Я торжественно вручила мальчишке половинку пирога, которую берегла для таинственного пса тёти Глаши. Он оказался не из брезгливых, откусил с той же стороны, которую погрызла я.

— Тебе сколько лет? — спросила я, метко подшибая огрызком жирную, похожую на свою хозяйку, курицу.

— А я думал, при знакомстве сначала имя спрашивают. Или у вас в деревне не так?

— А вот и не так… — пропыхтела я, краснея.

— Эй, да не обижайся! — рассмеялся малец. — Зови меня Серый. У меня есть имя, но оно мне не нравится, так что лучше прозвище, ладно?

Я кивнула.

— И мне пятнадцать, — с гордостью добавил Серый.

Пришла моя очередь насмешничать. На названный возраст мальчишка никак не тянул: тощий, долговязый, с лицом скорее невинного младенца, чем шаловливого отрока.

— Так уж и пятнадцать?

— Ну… почти.

— А-а-а, ну почти так почти, — понимающе закивала я.

— Ну, скоро исполнится, — совсем уже жалобно протянул врунишка и тут же весело добавил: — Через два десятка месяцев! А тебя я знаю. Ты через три дома живёшь. Евфросинья, да?

— Фроська. А вот я тебя раньше не видела. Ты чьих будешь? — И, подумав, не без гордости уточнила: — Я ведь здесь всех-всех знаю!

Серый помрачнел. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Помявшись, всё-таки ответил:

— Из города я. Родителям уехать пришлось, а меня отправили к этой. — Он кивнул на тёть-Глашин дом.

— Так она тебе родня?!

— Тётка. Двоюродная. По матери. Вот у неё и живу.

— Кошмар, — вздохнула я. Как могла соболезнующе. — Она же людей ненавидит! Со свету тебя сживёт! Бьёт небось?

— Пусть только попробует! Бьёт! Тоже мне, придумала! — нахмурился Серый. — Вот мамка воротится, она ей даст! Да и тётка не такая уж плохая. Мамка говорила… говорит… Детей у неё своих нет, вот и обозлилась. Дескать, она в молодости очень уж гордой была — всё нос вверх тянула, ни с кем не зналась, не водилась. А когда папа за мамой начал бегать, Глашка совсем обозлилась на весь свет, чуть не из дома её выживала. Не выжила бы, само собой. Семья всё ж большая, дружная. Я хоть деда почти не помню, но такой спуску не давал. У него всё чин-чином было. Строго, но справедливо.

— Тётя Глаша в деревню лет двадцать как приехала. А до того, выходит, с вами жила?

— Ну, меня тогда и на свете не было. Но семья вместе жила. Мама как то время вспомнит, всегда улыбается…

— Так и что, уехала тётка-то?

— Уехала. Заявила, мол, не родня вы мне, видеть не желаю. Но ты не подумай, она не плохая. Просто несчастная. Мне вот её жалко. Правда, когда я к ней приехал, наперёд сказала, буду у неё хлев днями чистить, раз уж явился. Но это она так, рисовалась. На самом деле и кормит, и спать укладывает в тепле. А чего ещё надо? — Серый легко пихнул меня в плечо, как старого друга.

— А меня вот мамка колотит. То полотенцем по заду, то уши так оттянет, что подслушивать потом больно.

— И часто колотит? — усмехнулся Серый. Видно, с его точки зрения, колотили меня не так, как я того заслуживаю. С моей, в общем-то, тоже.

— Как поймает после какой урезины [4], так и колотит. А тебе что, от родителей совсем-совсем не доставалось?

— Нет, ну, если как ты рассуждать, то, конечно, «избивали». На мечах драться учили. И из лука. Немного. Отец на охоту брал. Редко, правда. Он обычно ночью ходил. Вернётся, бывало, под утро — уставший, грязный, но зато сытый.

Я своему счастью не сразу поверила. Научиться драться как настоящий ратник! Да это же мечта любой девчонки! Если она не только о новом сарафане да муже думает. То есть, получается, только моя мечта. Но дальше обычных драк с мальчишками дело у нас не заходило. Никто в деревне не знал воинского ремесла — мирное время.

— Научишь? — Я положила руку Серому на колено и изо всех сил захлопала ресницами, как старшая сестра учила. А я ещё думала, не пригодится!

Серый немного ошалел и уже собирался рассеянно кивнуть, но почему-то передумал. Глаза его опять подозрительно зазолотились.

— А можно я тебя поцелую? Тогда научу, — как-то слишком равнодушно глядя в сторону, предложил он.

— Дурак!

Сестрица, конечно, втихаря с ухажёрами целовалась. Но чтоб я?! Тьфу!

Мне бы убежать, обидеться… Но не хотелось.

Тринадцать зим минуло. Полжизни прожито. Эх, что там впереди?! Да и кто меня ещё на мечах драться научит? Вон он какой упрямый. От своего не отступится. И не такой противный, если по-честному.

— Ладно уж…

Я спешно прожевала яблоко и покрепче зажмурилась, приготовившись к самому худшему.

— Очень надо! — нагло заявил мальчишка. И сразу же быстро-быстро лизнул меня прямо в лицо, оставив влажную полоску через обе щеки и нос. Я завизжала и бросилась утираться, скосила на Серого один глаз…

Серый сидел рядом и сосредоточенно краснел.

Опять глава 1
А я всё о своём

За печкой трещал сверчок, навевая дремоту и спокойствие. Любопытный месяц, прикрываясь листьями дубов, подглядывал в окошко, но непослушные лучи выдавали его. В пятне лунного света плясала ночная бабочка, то прячась в полутьме, то снова вылетая на видное место. Деревья перешёптывались, лаская друг друга лёгкими касаниями. Сквозняк от приоткрытой двери царапал половицы.

У входа, размазывая кровь по заусенчатым доскам, корчился волк.

Когда огромный сильный зверь выглядит беспомощным слепым щенком, это страшно. Самое естество рушится: не под чем спрятаться от дождя, потому что раскидистые кроны превращаются в облезлые ветки; нечем согреть дом, потому что огонь тухнет и не разгорается вновь; нечем напиться, потому что вода обращается песком у самых губ. А когда этот беззащитный зверь — твой муж, твоя личная незыблемая стена и крепкое плечо, горестный вой так и рвётся из горла.

Я хотела перетащить волка к печи, но побоялась тронуть. Он хрипел, отплёвываясь кровью. На миг замер, а следом страшная судорога свела тело. Оборотень впивался зубами в собственную плоть, словно выискивая блоху, клочьями срывал шерсть, отпихивал ошмётки кожи.

Превращения ужасны. Человека в зверя или обратно — неважно. Все одно мучительно. Серый просил отворачиваться… Но как спрятаться от звука? От скрежета когтей, от клокотания крови в горле, от треска суставов… Звериные поскуливания слишком медленно сменялись человеческими хрипами. Жутко смотреть, но не видеть ещё страшнее.

Наконец стало тихо. На полу, притянув колени к груди, лежал нагой Серый. Я опустилась рядом, и он прижался щекой к моему колену. Отволочь бы на постель, да муж, хоть и худощавый, а тяжёлый. Диво! Жуть что творится, страшно… Но привычно. И каждый раз думается: ну как обратится не целиком? Вдруг так и останется с кривым хребтом и волчьей мордой? Смогу любить-то?

Серый тяжело дышал. Лучше бы подождал до рассвета, когда не так больно менять личину. Но, видать, что-то страшное случилось, раз муж воротился домой, не поохотившись толком.

Лицо оборотня стало почти одного цвета с волосами. Несладко ему пришлось. Благо, пока зверь становился человеком, раны и ссадины запеклись. Эдак пару раз отмучаешься, перекинешься туда-обратно, наверное, и переломанные ноги срастутся. Вот только одно другого не сто́ит. За пару дней подлечу оболтуса без всякой волшбы. Пригодится бабушкина наука…

— Не смотрела б, — прохрипел Серый, приоткрыв глаза.

— Не смотрю, — согласилась я, изучая следы побоев. Нарвался милый не на добрых людей. — Встанешь?

— Куда ж деваться? Вёр-р-рст [5] десять отсюда, — он говорил с трудом, временами срываясь на рык, — семь человек. И дор-р-рогу, кажется, знают. Теперь задер-р-ржатся, поплутают. Да и подлечиться им не помешает. Но все равно придут быстро. Собир-р-р-рай вещи. И… Прости, — добавил муж, отводя взгляд.

Он обещал, что больше бежать не придётся. Выходит, снова обманул. Это не его вина, знаю. Но я полюбила этот дом. Помнила, что нельзя, но всё-таки… Связки сушёных трав по заветам бабушки Матрёны украшали стены. Их тоже придётся бросить. Разве что ольхи прихватить. Зверобоя. Ох, как Серый его не любит! Вот и попотчую вдоволь. Ромашки. Это для меня. От жизни нелёгкой. Ворох заячьих шкурок на печи. С собой их не потащишь. Останутся лежать тут незваным гостям на радость. Лоскутные одеяла. Моя гордость. Хоть их криво-косо, а шить научилась.

Дважды я уже прощалась с домом и на сей раз зареклась обживаться, привыкать. А всё одно: будто частичку души оставляла на лавке у печки, предавала любезно впустившего нас домового. Это не первый дом, который я теряю. Но ведь каждый раз надеюсь, что последний.

Глава 3
Одна очень
давнишняя осень

Шесть лет назад

По крыше барабанил дождь. То чуть затихал, собираясь уходить, то лупил так, что ещё немного — и проломит хлипкие чердачные доски. Будто из ведра кто в стены плескал. До чего же противно, грязно и промозгло снаружи. А когда в очередной раз Перун громыхает в небе, ещё и страшно.

Другое дело на чердачке: уютно, тепло от печной трубы. И пахнет намокшей пылью. Летом так пахли после ливней дороги. Те самые, что то ли кривились ядовитой ухмылкой, то ли добродушно улыбались, заманивая путников в далёкие дали.

И ещё немного пахло сушёными яблоками. Немного — потому что осталось их самая малость, остальные мы потаскали на пару с Серым.

Приятель лежал тут же, закинув одну руку за голову, а другой по-хозяйски выуживая из тканевого мешка самые аппетитные дольки. Я пригрелась у него под боком и потихоньку задрёмывала, строго себя одёргивая всякий раз, когда веки тяжелели: негоже тратить на сон столь вкусный вечер. Зевнула:

— А тебя тётка искать не бу-у-удет?

— А что, — ухмыльнулся Серый, — намекаешь, что засиделся?

— Не-а. Просто думаю, что, найди она тебя у нас на чердаке, отхлестает поясом. Ночь скоро, а ты дома так и не показался.

— А, — Серый беззаботно махнул рукой, попутно снова запуская её в мешок, — чего с меня взять? Ни ума, ни фантазии — сестрино отродье.

— Это она так про тебя?

— Ага. Хотя про фантазию приврала. Что есть, то есть.

Я хихикнула, припоминая летние шалости. Да, с фантазией у Серого всё в порядке. Стоило ему объявиться в Выселках, озорства у меня стало втрое больше, а удачи — вдесятеро. Если Петька с Гринькой в охотку со мной вместе распугивали кур по деревне, но ничего умнее придумать не могли, то Серый на мелочи не разменивался. Проделки становились хитрее, а соседи разводили руками, недоумевая, как загодя собранная нами репа умудрилась вырасти на кусте смородины. Баба Шура потом седмицу хвалилась чудны́м урожаем.

И, в отличие от старых друзей, Серый ещё ни разу не бросил соратника, когда пахло жареным. Однажды даже героически выдержал трёпку за то, что мало не до смерти напугали пьянчугу Сидора. Нам достало ума переодеться пугалами и бросаться на прохожих. Сидор то ли недостаточно принял на грудь, то ли оказался слишком пьян и смел, но решил, что огородным пугалам не уступит, и бросился в погоню. А я, как назло, запуталась в портах не по размеру и растянулась, не добежав до опушки. Забыв о побеге, Серый развернулся и помчался навстречу пьяному мужику, чем навлёк на себя праведный гнев всех Выселок, но спас от взбучки меня.

— Не хочу к Глаше, — протянул Серый. — Знаешь, куда хочу?

Я лениво пошевелилась, показывая, что покамест не уснула.

— В лес. Сходим, что ль?

Сон как рукой сняло. Шутка ли? Идти в лес посреди ночи, да ещё в эдакую непогодь?!

— Да не боись! Там ежели чуть мимо саженки пройти и в ёлки юркнуть, такие деревья растут — шатёр! Вот под них бы сейчас спрятаться — красота!

— А чем это тебя чердак не устраивает? Сыро, сквозняки, и с потолка капает. Как есть твои ёлки.

— Ну нет, — разочаровался Серый, — под ёлками другое. Устроишься как зверь в норе. Лежишь себе, дождь слушаешь… А если глаза закрыть, то кажется, что и… дома.

Он закончил почти неслышно и тяжко вздохнул. Неровно так, будто вот-вот заплачет. Я-то, дура, думала, он меня на очередную глупость подбивает, а друг, оказывается, сокровенным делился. Ну, конечно, ему тяжко! Покинул родной край, живёт у вредной тётки, которая его днями не видит и видеть не желает. Серый не рассказывал, почему ему пришлось оставить семью. Обмолвился только: отец умер, а мать уехала. Я и не расспрашивала: видно же, нелегко человеку. Захочет — сам скажет. Со временем. А в краткий миг откровенности, когда друг душу открывает, отворачиваться к стенке и храпеть негоже. Хочет в дождь идти в лес — значит, пойдём. Неужто я грозы испугаюсь? Потому обречённо вздохнула:

— Мы же, покуда дойдём, промокнем насквозь.

— Не, у меня плащ есть. Отцовский. Здоровенный.

Серый вскочил, точно ему кулёк леденцов пообещали. Подал руку, помогая подняться: идём, что ли?

Протискиваясь в тайный лаз под стрехой, я поскользнулась на мокрых досках и вывалилась аккурат в заботливо подставленный другом плащ. С вечера притащил, хитрец. Уж не заранее ли задумал подбить на позднюю прогулку? Серый обхватил меня за плечи, укрывая обоих полами, и я благодарно прижалась к его горячему боку. Ноги сразу замёрзли, хоть и были затянуты в добротные кожаные сапоги: папа выменял за бесценок у купца, спешившего с ярмарки в Малом Торжке домой, в Морусию.

Выселки построились удачно: аккурат на торговом тракте между соседним государством Морусией и Городищем — столицей нашей Пригории. Посреди тракта вырос Малый Торжок, куда съезжались ремесленники из многочисленных деревень, спрятавшихся по лесам, и купцы из городов покрупнее — выгоднее торговать. Ни тебе столичных налогов, ни пошлин на ввоз товаров. Ещё и день-другой пути можно выгадать да с разбойниками разминуться. А то они дюже начали озорничать окрест столицы.

Интересно, каково жить в столице? Страшно, наверное. Столько людей вокруг… Это в деревне про всякого знаешь, кто таков, чем на жизнь зарабатывает. В городе, говорят, не так: сидишь в своей каморке и не ведаешь, убивец сосед али добрый человек. Каждый себе на уме и лишний раз друг с другом стараются не знаться. Вот и думай, хорошо это или нет? Вроде хорошо: если водишься с кем-то, то только потому, что он тебе по душе. В деревне же люб тебе сосед али нет, будь добр, здоровайся, помогай, словом не обидь — потом хуже будет с недругом под боком. С другой стороны… Разве по-людски это?

— Чего молчишь? — Серый искоса поглядывал, следя, чтобы с плаща не капало мне на темечко.

— А твоя семья откуда родом? — бездумно спросила я. И сразу испугалась: мальчишка сейчас нахмурится, помрачнеет, говорить не захочет или, чего доброго, бросит под дождём да обиженный домой пойдёт.

Серый улыбнулся. Видать, треклятая гроза и правда навевала на него благость. Раньше он отшучивался, когда речь заходила о семье. Но сегодня заговорил:

— Из Городища.

— Из столицы?! — ахнула я.

Нет, ясно, что Серый не из деревни родом. К труду особо не приучен, руки не мозолистые, и загар не ложится на бледную кожу… Значит, семья не из бедных и любимого сына злобной тётке оставили вовсе не потому, что хлеба на всех не хватало. Да и не в захолустье отправили — мы в Выселках впроголодь никогда не жили. Но чтобы аж из столицы к нам?

— Там же столько народу…

— Столько, столько, — усмехнулся Серый. — Ты под ноги смотри.

— И там правда соседи друг с другом не знаются?

— Это ж столица! Там народу каждый день столько — не упомнишь. Разве у корчмаря какого в памяти все задерживаются: ну как захочет кто утечь, не расплатившись? Но они вообще народ особый, почитай, колдуны.

— А… — Я запнулась, не зная, о чём спросить первее. — А как там?

— Там… — Серый мечтательно зажмурился и тут же поскользнулся на кочке. — Дороги там ровные, — рассмеялся он.

— А… — я заговорщицки понизила голос: — Страшно?

— С чего бы?

— Ну… народу много. Мало ли кто мимо идёт. Ну как лихой человек.

Серый серьёзно кивнул.

— А мы этих лихих на раз находили. Разнюхивали, кто чем промышляет, и гнали всякую шваль.

— Вы?!

— Ну не мы… батька мой. Вот он да. Его с… эм… побратимами городничий знал и лично просил за порядком присматривать. Было время…

Я смотрела на долговязого потрёпанного мальчишку как на диво дивное. Это ж каким важным человеком его тятя был? И почему Серый до сих пор не хвастался таким родичем? Небось быстро стал бы местным героем. И Петька с Гринькой, при любом случае всё лето задиравшие новичка, первыми просились бы в закадычные друзья. Но Серый отчего-то молчал и жил нелюдимо, из всей ребятни предпочитая общество сопливой девчонки. Приятно, что сказать.

Мальчишка остановился на склоне у разошедшейся от дождей саженки.

— Жалко, — протянул он, — гляди, как разлилась. Хотел напрямик, а придётся обходить. Была лужа лужей, а теперь почти озеро. Тьфу. Такое лето жаркое и такая сырая осень, чтоб её!

Обиженно пнул носком землю, сбрасывая ком в воду, по непогоде казавшуюся чёрной.

— Ты что! Не обижай болотника!

— Кого-о-о?

— Болотника. Бабушка сказывала, в её детстве тут не саженка, а взаправдашнее озеро было. Потом уже прокопали дорожки, чтоб за каждым ведром для огорода не бегать, что осталось — повычерпали. И водяной обозлился, замкнул ключи, закрыл свежую воду. Сидит теперь тут и ждёт, кого бы утащить в отместку за изувеченный дом.

Ляпнула и сразу испытующе глянула на Серого: засмеётся? Петька с Гринькой стали бы: девчонка, напридумывает всякого… А я не придумывала! Бабка Матрёна говорила много всякого про деревню, про леса, про нечистиков, которых она ещё мельком видела, а мы уж не разглядим. Слушать её было интересно и боязно. И я не сомневалась. Говорит — стало быть, и правда встречала такое, от чего мурашки по коже. Но когда, повзрослев, уже после бабкиной смерти, пересказывала услышанное маме и друзьям, все только отшучивались, мол, умнее ничего не выдумала?

Серый смеяться не стал.

— И что он, страшный, тот болотник?

Я вздохнула:

— Не знаю. Летом-то тут сухо. Правда, лужа лужей. Мы играем, воду отсюда таскаем, кому надо. А осенью, если саженка разливается, сюда и не ходит никто — вязко становится, болотисто. Никого покамест не затягивало, но знаешь… Мне не то чтобы страшно, но проверять не хочется.

— Понимаю, — насупил брови Серый. — Тогда обойдём на всякий случай?

Я благодарно кивнула. Хорошо, лёжа на печи, слушать, как страшный дух вылезает из глубины, хватаясь за камыши, и осматривает свои скудные владения. Оказавшись тут в дождь да в темноте, выяснять, кривду ли баяла бабка, не хотелось. Да и взаправду что-то на том краю саженки выглядывает из воды. Небось, дырявое ведро кто кинул.

О том, что ещё пару дней назад, проходя мимо саженки в лес за грибами, никакого ведра я не заметила, старалась не думать.

— Ба! Вы гляньте, кого ночью из дома вынесло!

Со стороны деревни к нам неслись бывшие друзья. Гринька пытался прикрыться телогреей, но ветер всё одно кидал тяжёлые капли ему за шиворот и к открытому боку. Догонял его запыхавшийся Петька. В темноте мальчишки и сами напоминали болотных монстров, злющих, скрючившихся, неуклюже хромающих по скользкой тропке. Дом головы стоял на самом краю Выселок, видно Гринька заметил нас в окно и решил проследить. Кликнул лёгкого на подъём Петьку — и побежали.

— Никак чего нехорошего удумали? — Гринька подходил аккуратно, забирая то вправо, то влево, словно охотился или сам себя накручивал, как злобная мелкая шавка. — Куда нашу девку повёл? Попортить собрался, покуда родня спит?

Петька, не желая оставаться в стороне, гадливо заржал. Эх, тоже мне друзья! Пусть и бывшие… Я утёрла нос и крикнула:

— А вам чего тут надо?!

— Да уж не за вами шли. Так, гуляли, — заулыбался Петька.

Молния на миг озарила лица, и стало ясно, что подобру-поздорову мы не разойдёмся: мальчишки настроились на драку. Вышла наружу таившаяся всё лето обида (хотя это мне впору злиться), а холодный дождь завершил дело, окончательно растравив душу.

— Ты это, плащик-то отдай, — Гринька протянул руку, — не дело в чужих краях всякой швали из себя городского строить.

Серый лучезарно улыбнулся:

— Нужен? Забирай. — И не двинулся с места.

Гринька тоже не желал начинать драку первым, да и Петька что-то яростно шептал на ухо. Вразумлял?

— Фроська с нами пойдёт, — заявил Петька, — и с тобой водиться больше не будет, понял?

— А Фроську никто спросить не хочет? — задохнулась от возмущения я.

— А ты вообще молчи, дура. Повертела хвостом, и будет. Пошли. Домой тебя поведём. Хватит уже с этим якшаться. Не нравится он нам.

— Так мне с вами за одним столом не сидеть, — отозвался Серый. — Не нравлюсь — гуляйте в другую сторону. — И добавил, заметив моё негодование: — А Фроська — умная и самостоятельная. Сама решит, с кем куда ходить.

Я зарделась:

— Ну, с умной ты, может, и переборщил…

Гринька, недолго думая, подскочил и схватил меня за плечо:

— Пошли, сказал!

Серый молча зарядил ему кулаком в челюсть, попутно отбрасывая плащ в лицо кинувшемуся следом Петьке. Гринька взвыл, хватаясь за ушибленное место, оттолкнул меня. Я поскользнулась на мокрой земле и кубарем скатилась со склона уже без его помощи.

Так-то я худо-бедно, но плавать умею. Но когда с размаху плюхаешься в ледяную воду, не понимая, где верх, где низ, руки сковывает холодом, что вовсе их не чувствуешь, когда вдохнуть толком не можешь, из-за брызг и сплошной стены дождя не понимая, вынырнул ты или ещё нет, — тут не до умений. Я завизжала что есть мочи и забарахталась. Помню же: та саженка, пусть и разлившаяся, едва ли выше моего роста. Стоит успокоиться и выпрямить ноги, и я стану аккурат на дно. Но то ли ноги не выпрямлялись, то ли дно ускользало из-под них. А силы — раз! — и кончились. Глупость какая! Всю жизнь здесь играли, каждая кочка знакома… Кочка. Я нащупала носком что-то твёрдое и пнула, пытаясь подняться на поверхность. Твёрдое ушло глубже, но на мгновение вытолкнуло меня.

— А-А-А!

Каким чудом Серый раскидал нападающих, наверное, он и сам бы не ответил. Но раскидал, кажется, за единый сиг [6] и с разбегу прыгнул ко мне. Я тут же снова ушла под воду. Друг вцепился мне в волосы, потянул к берегу и завопил:

— Помогайте, идиоты!

«Идиоты», как за ними повелось, припустили к домам, снова побоявшись попасться. Петька позже оправдывался, мол, за помощью побежал. Врал, конечно. Потому что помощь так и не явилась, справились сами. Гринька же и вовсе вёл себя так, точно это он чуть не потонул, а я его бросила. Но всё это я узнала потом. А тогда…

А тогда у меня поседел первый волос. Потому что, лёжа наполовину в воде, наполовину на суше, которая была совсем даже и не суша, а сплошь грязюка, увязая в ней вместе с тянувшим меня другом, я поняла, что в левую ступню что-то крепко вцепилось.

— Серый, — всхлипнула я, — меня, кажется, кто-то держит…

— Брось, просто коряга. Дергайся давай, — прохрипел он.

— Я н-н-не м-м-могу… — Зубы стучали. Но не от холода, а от страха. — Оно крепко держит…

— Никого там нет! Давай, пни ногой!

Я заскулила, осознав, что спасение выскальзывает из мокрых пальцев. Что-то тянуло меня на дно. И это что-то было сильнее, чем два напуганных ребёнка.

— Серый, уходи. Брось меня! Это наверняка болотник, он нас обоих утащит!

— Заткнись.

Я не обиделась. К чему обиды, когда вот-вот придёт конец?

— Скажи маме, скажи…

Серый, по-звериному зарычав, сиганул в воду, обхватил меня поперёк пояса и, смачно ругаясь, поволок на берег. Я зажмурилась. Гром проглатывал жуткие звуки возни, брызги становились продолжением дождя, превращаясь в водоворот.

Когда Серый вытащил и прижал меня, продрогшую до нитки и трясущуюся, к груди, я молчала. Но пока обнимала его, отчётливо слышала жуткий писк, от которого кровь грозила потечь из ушей. Окончательно обессилевшая, я закрыла глаза и забылась.

Глава 4
Милости просим!

В этот раз собираться было тяжелее. Прошлый дом никак не удавалось обжить: тёмный, холодный, он казался вечно пустым и одиноким, хоть и стоял почти на окраине Ельников — деревеньки всего в четверти дня пути на лошадях от ненаглядных Выселок. Когда мы нашли отдалённый домик и спросили владельцев, пустят ли пожить за малую денежку, местный голова чуть не заплясал от радости. Владельцем был он, но, видать, не привечал вовремя домового [7], поэтому так никто здесь и не остался. Изба потихоньку ветшала, утварь, как по сглазу, ломалась одна за одной, а злая прохлада намертво поселилась в комнатах. Нас и пустили на постой с условием, что избу подправим, а после уже и об оплате поговорить можно.

При таком раскладе мы, конечно, с починкой не торопились. Вот и вышло, что дом всегда выглядел полуразрушенным, будто его не чинят, а ломают, одежда так и лежала на лавке в узелке. Готовила я в походном котелке, да и вообще не питала к жилищу особой любви, справедливо полагая, что оно лишь временное. Надеялась ещё через месяц-другой вернуться в родную деревню.

Другое дело — крохотный охотничий домик посреди леса. Аккуратный, утопленный в зелени, почти незаметный стороннему взгляду, он будто только нас и ждал. Вначале почудилось, это деревья кучно растут, и только потом стало видно крышу, присыпанную землёй и укрытую одеялом мха. Зайди мы с другой стороны, наверное, и вовсе не заметили бы хибарки, так удачно спрятавшейся за холмом.

Домик, видно, пустовал давно: нас встретил затхлый дух да скрип заржавевших петель. Рассудив, что негоже такому удобному жилищу стоять без дела, мы сноровисто обустроились. Невзирая на щели, ин