Валерий Моисеевич Лейбин

Возмездие фаллоса. Психоаналитические истории

© Лейбин В., 2012

Будни психоаналитика

Прошло несколько дней после рождественского вечера, на котором профессор Лившиц, Разумовский, Вайсман, Киреев и Лебедев поделились друг с другом своими терапевтическими историями. Вспоминая время, проведенное в дружеской мужской компании, каждый из их по-своему оценил услышанные клинические случаи, по-разному отнесся к ним, но вскоре все пятеро психоаналитиков, погрузившись в будни жизни, занялись своими привычными делами.

Профессор Лившиц Самуил Иннокентьевич приступил к подготовке доклада, с которым ему предстояло выступить на очередном психоаналитическом конгрессе, посвященном проблеме нарциссизма. Но его собственный нарциссизм был не столь грандиозным, чтобы полностью отдаться исключительно удовольствию созидания нового текста в надежде на последующие комплименты в свой адрес со стороны предполагаемых участников конгресса.

Поэтому когда его жена напомнила о том, что через полчаса они должны выйти из дома, чтобы вовремя попасть с внуком в цирк, то он без всякого сожаления оторвался от подготовки к докладу. Напротив, предвкушая удовольствие от того удовольствия, которое получит внук в цирке, он выключил компьютер и встал из-за стола. Напевая себе под нос, он без особого труда переключился с научного осмысления клинических фактов на обыденное восприятие жизни.

Выскользнув из домашнего халата, профессор Лившиц быстро переоделся и фактически был полностью готов к тому, чтобы отправиться с женой и внуком в цирк. Однако заботливая супруга заставила его выпить стакан свежезаваренного чая и съесть пару небольших, но весьма аппетитных пирожков, которые испекла несколько часов тому назад.

Не возражая и желая доставить радость жене, он выпил чай и съел оба пирожка. Умиротворенно поцеловал ее в щечку и, взяв за руку уже одетого внука, театрально громко произнес: «Вперед, мои дорогие! Умные звери и верные служители цирка не будут нас ждать».

С этими словами профессор Лившиц, его жена и его внук покинули квартиру. За десять минут до начала представления они уже были в цирке. Заняв свои места, все трое с удовольствием ожидали выхода на арену тех, кому на протяжении двух – трех часов предстояло создавать в цирке атмосферу праздника.

По всему было видно, что ни профессор Лившиц, ни его жена не рассматривали поход в цирк с внуком как некую обременительную обязанность.

Их внук веселился от души, то замирая от восторга, когда воздушные акробаты под куполом цирка делали свои головокружительные пируэты, то громко смеясь от искрометных шуток клоуна, то изо всех сил хлопая в ладоши при виде забавных обезьянок, катающихся на велосипеде по арене.

Дедушка и бабушка радовались не меньше внука. Им нравились выступления циркачей, которые были, на их взгляд, достаточно профессиональными и оригинальными. И они приходили в умиление от того, что им удалось доставить очередное удовольствие внуку – чудесному, пытливому мальчугану с большими голубыми глазами.

Их искренняя реакция на выступление клоунов, акробатов, дрессированных зверей, а также на сияющего от удовольствия внука свидетельствовала о полной гармонии не только между ними, но и между поколениями в семье.

И действительно, на протяжении нескольких десятилетий профессор Лившиц и его жена жили, что называется, душа в душу. Они не просто ладили между собой или быстро находили общий язык в тех непростых порой ситуациях, которые, так или иначе, неизбежно возникают в любой семье. Они умели так трепетно и заботливо отнестись друг к другу даже в самых трудных житейских обстоятельствах, что в их доме никогда не было ни раздоров, ни конфликтов, которые могли бы омрачить жизнь как взрослому поколению, так и их детям.

Из истории психоанализа известно, что жена Фрейда говорила ему или кому-то из его коллег: «Психоанализ остается на пороге детской комнаты». Она не особенно интересовалась выдвинутыми мужем психоаналитическими идеями, но это не сказывалось на их отношениях.

Трудно сказать, какой на самом деле была семейная жизнь Фрейда. На основании анализа его собственных сновидений, приведенных основателем психоанализа в его датированной 1900 годом и ставшей со временем известной книге «Толкование сновидений», некоторые исследователи высказывали соображение, в соответствии с которым Фрейд безумно любил свою невесту, но не испытывал всепоглощающего чувства к ней, когда она стала его женой.

Как бы там ни было, но один из биографов отмечал, что супруги прожили в согласии друг с другом 53 года. Спор между ними имел место только тогда, когда решался вопрос о том, как жарить грибы: оставлять ли их целиком или отделять шляпки грибов от их ножек.

Подобно Марте, жена профессора Лившица не вникала в тонкости профессиональной деятельности мужа. Впрочем, она не знала ничего об отношениях в семье Фрейда. Да в этом и не было никакой необходимости, поскольку профессор Лившиц не посвящал ее в какие-либо нюансы, связанные как с жизнью основателя психоанализа, так и со своей собственной работой. Все житейские проблемы, включая воспитание детей, они решали вместе, не прибегая ни к какому психоанализу. Но профессор Лившиц придерживался раз и навсегда установленного им правила: все трудности и проблемы, с которыми приходится сталкиваться по месту работы, остаются на пороге дома. В семье должны царить относительная гармония, уют, юмор, хорошее настроение, доброжелательность.

Они любили друг друга. Семейная жизнь не тяготила их. Напротив, оба они с одинаковой теплотой и заботой относились не только друг к другу, но и к своим детям, в результате чего в семье всегда поддерживалась такая атмосфера, которая благоприятствовала и творческому развитию подрастающего поколения, и укреплению семейных связей. Профессор Лившиц и его жена настолько хорошо понимали друг друга, что без лишних слов могли предугадывать самочувствие, настроение и желание каждого. Поэтому отношения между ними, включая интимную сторону жизни, были чувственными, трепетными, доверительными, доставляющими обоим наслаждение и радость.

Подобные семейные отношения способствуют не только укреплению семейных уз, но и поддержанию такого психологического климата, без которого невозможна нормальная профессиональная деятельность, особенно в сфере психоаналитической терапии. При всей своей высокой квалификации сексуально неудовлетворенный психоаналитик может оказаться таким специалистом по бессознательному, который, не ведая того или сознательно, будет отыгрывать свои личные проблемы на пациентах.

Это отыгрывание способно принимать различные формы. От пренебрежительного до высокомерного отношения к пациенту. От равнодушного выслушивания его жалоб на окружающий мир и собственную несчастную судьбу до навязывания своей точки зрения на жизнь. От жесткой манеры садистического молчания и нарочито шокирующих интерпретаций до нарушения профессиональной этики и вступления с пациентом в интимную связь.

Удовлетворенный своей семейной жизнью, профессор Лившиц не соскальзывал в пучину людских страстей, свойственных подчас не только пациентам, но и психоаналитикам.

Разумеется, в процессе профессиональной деятельности ему неоднократно приходилось сталкиваться с проблемами контрпереноса, воскрешающими ранее имевшие место в его жизни переживания или порождающими новые фантазийные желания и образы. Однако вписывающиеся в канву нормальной, доставляющей им обоим радость и удовлетворение семейной жизни эти проблемы не загоняли его в тупики безысходности. Они находили такое разрешение, которое не разрушало ни его самого, ни членов его семьи, ни обращавшихся к нему за помощью пациентов.

Возвратившись домой после посещения с женой и внуком цирка, профессор Лившиц решил продлить удовольствие. Непроизвольно взглянув на компьютер, он тем не менее не включил его и не обратился к материалу, связанному с подготовкой научного доклада. Отбросив невольно промелькнувшую мысль о нарциссических пациентах, он пошел к внуку, который, находясь под впечатлением от увиденного в цирке представления, пытался нарисовать стоящего на задних лапах медведя.

На протяжении получаса профессор Лившиц общался с внуком, а затем, уединившись в своем кабинете, включил ставший уже раритетным проигрыватель и поставил не менее раритетную пластинку чешской фирмы «Супрафон», чтобы послушать «Болеро» Равеля. Разумеется, можно было воспользоваться современной аппаратурой и лазерным диском, имеющим более качественное звучание. Именно так профессор Лившиц и поступал, когда в процессе работы над статьями и книгами порой использовал музыкальный фон в качестве необходимой составной части творческого процесса. Но в редкие минуты отдыха от трудов праведных, когда не хотелось думать ни о каких научных изысканиях и терапевтических усилиях, он обращался к своему старому проигрывателю. Больше всего его привлекало пусть не совсем чистое, зато столь дорогое ему по воспоминаниям звучание любимых мелодий. Сопровождаемое легким шуршанием иголки, подобное звучание привычных мелодий создавало какую-то особую атмосферу покоя и умиротворения.

Профессор Лившиц гордился тем, что ему удалось сохранить в своем доме и старую аппаратуру, и коллекцию пластинок с классической музыкой. Правда, он не так часто пользовался ими, поскольку прием пациентов, чтение лекций, написание различных трудов и выполнение должностных обязанностей не оставляло времени для отдыха. Однако если выдавались редкие минуты своего рода «творческого безделья», то он позволял себе расслабиться именно таким образом.

«Болеро» Равеля было одной из отдушин для профессора Лившица. Постепенно усиливающее звучание ритмически повторяющихся звуков не только порождало в его душе воспоминания далекого прошлого, но и служило связующим звеном между настоящим и будущим. Личностно окрашенное прошлое органически переплеталось с настоящим и открывало путь к тому будущему, которое выстраивалось само собой, поскольку умиротворенность и покой снимали излишнюю напряженность, порождаемую экономическими кризисами, политической нестабильностью и безнравственностью, так или иначе проявляющимися в современном мире.

Профессор Лившиц не был ни профессионалом, ни эстетствующим ценителем исключительно классической музыки. В силу необходимости, присутствуя подчас на молодежных вечеринках, устраиваемых собственными детьми, он мог принять участие даже в современных танцах, сопровождаемых неописуемой какофонией электронных инструментов. Однако погружение в классическую музыку давало ему возможность не просто отстраниться временно от житейских невзгод, на что рассчитаны, как правило, бешеные ритмы современных дискотек. Классическая музыка затрагивала тонкие струны его души, которые вызывали к жизни творческую энергию, столь необходимую как для научной работы, так и для терапевтической деятельности. Возможно, к кому-то другому творческое вдохновение приходит совсем иначе. Для одних таким стимулом является секс, для других – алкоголь, для третьих – упоение властью. Для профессора Лившица было вполне достаточно, находясь в кругу своей семьи и наслаждаясь классической музыкой, а также произведениями искусства, ощутить прилив сил, жизненной энергии, творческого вдохновения и через непродолжительное время окунуться с головой в свою профессиональную деятельность.

Во всяком случае, его жизнь была организована так, что домашний быт и профессиональная деятельность каким-то неуловимым образом подпитывали друг друга, в результате чего в его душе не было того «раздрая», который так свойствен многим семейным людям. Любовь и забота, чуткое и трепетное отношение друг к другу всех членов семьи профессора Лившица способствовали созданию благоприятного эмоционального фона, позволяющего ему не только поддерживать физическое здоровье и нормальное психическое состояние, но и укреплять силу духа, столь необходимую для любого человека, творящего в просвете между рождением и смертью.

Бытует расхожее утверждение, что в здоровом теле здоровый дух. Правда, один поэт остроумно заметил, что на самом деле одно из двух. И действительно. Нередко можно видеть, что у здорового человека дух с гнильцой, в то время как физически больной человек обладает несгибаемой силой духа. Нельзя сказать, что профессор Лившиц был исключительно физически здоровым человеком. Как говорят некоторые врачи, нет здоровых людей, есть недообследованные. У профессора Лившица случались различного рода недомогания. Однако, приближаясь к 70-летнему возрасту, он самостоятельно справлялся со своими недомоганиями и предпочитал как можно реже обращаться за помощью к врачам.

Жена, дети и внуки являлись для него той животворящей подпиткой, благодаря которой его организм выдерживал соответствующие физические нагрузки и психические переживания, а творческий потенциал находил всевозможные сублимированные формы выражения, позволяющие сохранять силу духа. Поэтому будни профессора Лившица были насыщены до предела всевозможными деяниями, включая чтение лекций для студентов, обучающихся психоанализу, прием обращавшихся за психологической помощью и поддержкой пациентов, подготовку и публикацию материалов, посвященных теории и практике психоанализа. Словом, его семейная жизнь и профессиональная деятельность находились в своеобразной гармонии. Но не той гармонии, которая не порождает никаких проблем и не сопровождается никакими переживаниями, что нередко оборачивается незаметным соскальзыванием в застой, консервацией духа и старческим упованием на прошлое. А той гармонии, в недрах которой зарождаются творческие идеи и обретаются новые силы, способствующие развертыванию духа, созидательной деятельности и прорыву в будущее.

И хотя будущее человека в конечном счете всегда связано с его смертью, поскольку линия его жизни простирается от рождения к неминуемому уходу в небытие, тем не менее пока в творческом человеке наличествует жизнь, он стремится по-своему реализовать смысл своего существования. Профессор Лившиц принадлежал к числу тех немногих созидателей, чья жизнь при всех ее замысловатых перипетиях оставалась наполненной смыслом семейного и профессионального равновесия. Семья и работа не противостояли друг другу и не подменяли одна другую. Они были отмечены печатью творческого созидания. В процессе этого созидания обе сферы его жизнедеятельности не только не ущемлялись, а напротив, обогащались за счет обоюдного признания статуса самостоятельности, так или иначе связанного с домашним уютом, взаимопониманием, психической стабильностью, нравственной добропорядочностью. Будни профессора Лившица проходили своей чередой, когда профессиональная деятельность растворялась в лоне семейной жизни и супружеской гармонии, а взаимоотношения с женой, детьми и внуком плавно перетекали во взаимодействие с коллегами, пациентами, студентами и всеми теми, с кем ему приходилось общаться на своем жизненном пути.

Разумовский Вадим Сергеевич сидел на диване в гостиной у себя дома и смотрел по телевизору последние новости. Его внимание привлек репортаж об уникальной операции врачей по пересадке почки, позволившей сохранить жизнь маленькой девочки. Не успел он мысленно восхититься искусством спасших девочку врачей, как услышал недовольный голос жены:

– Ну сколько можно ждать тебя! – проскрипела она ворчливо, выходя из кухни в коридор. – Все остывает, и я не собираюсь разогревать ужин по сто раз. Тебе что, нужно особое приглашение? Так дворецких у нас нет.

Не дожидаясь мужа, она вновь вернулась на кухню и демонстративно загремела тарелками. Неохотно встав с дивана, Разумовский неторопливо пошел на кухню и, ничего не говоря жене, сел за стол. Она демонстративно громко хлопнула дверкой навесного шкафа и пробурчала:

– Вечно приходится тебя ждать. Не докричишься. Кстати, я уже не раз говорила тебе о том, что холодильник вот-вот выйдет из строя. Когда же наконец ты соизволишь купить новый? Или дожидаешься, что какой-то дядя преподнесет тебе новый холодильник на блюдечке с золотой каемкой? И как я с тобой живу! У других мужья как мужья. Их жены живут, как у бога за пазухой. Только одна я кручусь как белка в колесе. И за что мне такое наказание!

Жена Разумовского взяла с плиты сковородку и, соскребая с нее перемешанные с фаршем пригоревшие макароны, в сердцах так зло бросила их на тарелку мужа, что часть упала с тарелки на стол. Не возмущаясь ни тоном жены, ни тем, что произошло, Разумовский привычно подцепил вилкой упавшие на стол макароны и положил их себе на тарелку. Затем, не испытывая особого раздражения, он спокойно ответил ей:

– Ты же знаешь, что я по горло занят. Давай сделаем так. Через два дня у меня будет необходимая сумма. Ты сама походи по магазинам, выбери холодильник, который тебе понравится. И пусть сын как мужчина поможет тебе.

– От него, как и от тебя, не дождешься помощи. Вот где он шляется сейчас? А тебе хоть бы хны. Отец называется. Да от вас обоих как от козла молока!

Разумовский ничего не ответил жене, допил чай, вернулся в гостиную и лишь с грустью подумал: «Как все надоело! Одно и то же каждый день. Ну да ладно. Не впервой. Главное – сохранять спокойствие».

Приближаясь к 60-летнему возрасту, Разумовский не отличался жизнерадостностью и сердечностью. Его лицо, прорезанное ранними морщинами, редко светилось радостью. Чаще всего на нем отражалась вселенская скорбь, вызывавшая у окружающих его людей, особенно при первом знакомстве с ним, двойственные чувства. С одной стороны, при виде его мрачного и отрешенного от мира лица возникало желание выразить Разумовскому сочувствие и каким-то образом поддержать его. С другой стороны, та холодность, которой веяло от всей его фигуры, неопределенного цвета глаза и рассудочная сдержанность в его манерах и речи невольно удерживали многих людей от проявления сочувствия. Впрочем, Разумовский не нуждался ни в каком сочувствии ни от близких ему людей, включая собственную жену и взрослого сына, ни тем более от первых встречных, вовсе не знавших его, но полагающих, что такое лицо может быть только у человека, на долю которого выпало немало страданий. Казалось бы, отражающаяся на его лице мировая скорбь должна служить препятствием на пути привлечения в терапию пациентов. Кому захочется идти в анализ к человеку, который, судя по внешнему виду, напрочь лишен не только оптимизма, но даже элементарного обаяния, столь необходимого для терапевтической деятельности? Кого может привлечь мрачная фигура психоаналитика, который, надо полагать, не сумел решить свои собственные проблемы, коль скоро на его лице нет даже проблеска жизнерадостности?

Однако, как это может быть и ни парадоксально на первый взгляд, Разумовский не испытывал затруднений с нахождением пациентов. Впрочем, он их и не искал в отличие от тех, кто, называя себя психоаналитиками, давал объявления в различные печатные издания или размещал соответствующую информацию в Интернете. Среди психоаналитиков Разумовский слыл достаточно квалифицированным, серьезным специалистом, достигшим успехов особенно при работе с депрессивными и склонными к суициду пациентами. «Сарафанное радио» способствовало обращению к нему тех нуждающихся в психологической помощи взрослых и молодых людей, у кого не сложилась личная жизнь и кто находился подчас на грани между жизнью и смертью.

В молодые годы он был живым, смышленым и компанейским юношей. Однако к моменту завершения учебы в школе он пережил своего рода шок, который предопределил его последующую жизнь. Одна из девушек, с которыми он учился в 11 классе, неожиданно покончила жизнь самоубийством. Никто не знал толком истинную причину ее ухода из жизни. Одни говорили, что девушка покончила с собой из-за неразделенной любви. Другие полагали, что это было связано с раздорами в семье и разводом родителей. Третьи соотносили ее поступок с наркотиками, к которым якобы пристрастилась девушка.

Разумовский не был влюблен в свою одноклассницу, хотя наряду с чисто дружескими чувствами испытывал легкое сексуальное возбуждение, когда во время различных школьных мероприятий им приходилось касаться друг друга. Однако известие о самоубийстве этой девушки настолько потрясло его, что он фактически замкнулся в себе. Он никак не мог понять, почему и зачем достаточно симпатичная, полная задора, всегда веселая и неунывающая молодая девушка неожиданно для всех, во всяком случае, как для него самого, так и для других одноклассников, добровольно рассталась со своей жизнью.

Как это произошло? Что толкает человека к самоубийству? Где та последняя капля, которая переполняет чашу жизнестойкости молодого организма? Почему никто не знал истинного состояния девушки, не пришел ей на помощь, не предотвратил беду? 17-летний юноша не находил ответов на эти вопросы. Но, судя по всему, самоубийство одноклассницы, неспособность понять причины содеянного ею и желание разобраться в случившемся подвели его к определенному решению. До этого трагического случая он никак не мог сделать окончательный выбор, в какой институт ему поступать после завершения учебы в школе. Переживая смерть одноклассницы, он решил, что должен стать врачом.

Разумовский поступил в медицинский институт. Не блестяще, но с вполне достойными оценками окончил его. Приобретя специальность врача-психиатра, несколько лет отработал в психиатрической клинике, где имел дело не только с пациентами, страдающими наследственным шизофреническим заболеванием, но и с теми, чье неуравновешенное психическое состояние приводило их к различным суицидальным попыткам. Стремясь найти исчерпывающие объяснения природы суицида и выявить подлинные причины его, Разумовский обратился к психоаналитическим идеям. Получил психоаналитическое образование и, став сертифицированным психоаналитиком, наряду с работой в психиатрической больнице занялся частной практикой.

Однажды, на начальной стадии своей терапевтической деятельности ему пришлось иметь дело с тридцатипятилетней женщиной, симптомы заболевания которой явно свидетельствовали об истерии. Уже на первых встречах она стала прибегать к своеобразному шантажу, первоначально проявляющемуся в потоках слез и рыданий, возникающих буквально за несколько минут до завершения сессий. Когда удалось преодолеть эту начальную стадию и пунктуально соблюдать принятый режим сеансов, ограничивающихся пятьюдесятью минутами, вопреки настойчивым попыткам пациентки продлить время совместной работы, возникла типичная проблема переноса.

В короткое время этот перенос приобрел такую эротическую окраску, что пациентка призналась аналитику в своей любви к нему. Вскоре она стала не только намекать на желательность интимных отношений, но и откровенно требовать от аналитика вступления с ней в сексуальную связь. Разумовский строго придерживался принципа абстиненции, состоящего в том, что аналитик ни в коем случае не должен удовлетворять желания пациента, тем более сексуального характера. Но его попытки, связанные с проработкой феномена переноса и соответствующими разъяснениями пациентке того, что с ней происходит, оказались безрезультатными. Более того, он не сумел изменить аналитическую ситуацию таким образом, чтобы эротический перенос пациентки стал действенным фактором терапевтического успеха.

Разумовский знал историю того случая, когда в начале XX века Зигмунд Фрейд потерпел поражение при работе с молодой пациенткой, которая на волне зарождающегося переноса к психоаналитику ушла от него. Основатель психоанализа не сумел вовремя проработать этот перенос, в результате чего осуществляемое на протяжении чуть меньше трех месяцев лечение девушки оказалось прерванным по ее собственной инициативе. Описанный Фрейдом в 1905 году анализ Доры вошел в анналы истории психоанализа как один из классических случаев, наглядно демонстрирующих специфику психоаналитической терапии и те трудности, которые могут возникать на тернистом пути любого начинающего психоаналитика.

У пациентки Разумовского эротический перенос развивался столь стремительно, что к концу первого месяца их совместной работы девушка буквально обрушила на него всю свою истерически окрашенную страсть. И когда в своей интерпретационной деятельности он пытался уклониться от прямых проявлений сексуальной активности пациентки, она пригрозила ему тем, что в том случае, если он не ответит на ее любовь, ей ничего не останется, как покончить жизнь самоубийством.

И пациентка действительно предприняла попытку суицида. Находясь у себя дома, она попыталась перерезать вены на одной руке. Но это было сделано так неумело или, напротив, так искусно, что приехавшие по вызову ее матери сотрудники скорой помощи без особого труда спасли девушку.

Как позднее узнал Разумовский, порезы на руке его пациентки были не столь глубокими, чтобы привести к немедленной смерти. Фактически своей неудавшейся попыткой суицида тридцатипятилетняя женщина шантажировала аналитика, как это она делала в начале терапии, когда прибегала к слезам и рыданиям в конце сессий. Разумовский понимал суть происходящего. Однако попытка суицида его пациентки оказала на него не менее шокирующее воздействие, чем самоубийство одноклассницы несколько лет тому назад.

В медицине известны случаи, когда первая операция начинающего свою карьеру хирурга заканчивалась летальным исходом для пациента, а сам врач больше никогда не брался за скальпель. Попытка суицида пациентки Разумовского не выбила его из профессиональной колеи. Он не покинул стезю психоанализа. Напротив, тяжело пережив случившееся, он стал уделять все больше внимания изучению природы суицида. Направил все свои усилия не только на изучение этого феномена, но и на поиск более эффективных техник лечения людей, страдающих психическими расстройствами.

Вместе с тем данный случай не прошел для него бесследно. Он сказался на его внешнем облике и манере поведения, когда угрюмость, замкнутость и ярко выраженная отрешенность от каких-либо проявлений беззаботности и веселья стали не просто маской на его лице, а своеобразным проявлением жизни. До этого случая Разумовский не был женат. Однако спустя три месяца он неожиданно для своих коллег женился на женщине, которая, будучи по-своему симпатичной, привлекала к себе внимание тех, кто с ней знакомился, каким-то загадочно-лихорадочным блеском глаз.

Никто из его коллег не имел ни малейшего представления о том, что Разумовский женился на своей бывшей пациентке. Его женой стала именно та молодая женщина, которая предприняла неудачную попытку суицида и анализ которой был прекращен в связи с изменившимися обстоятельствами. Разумовский никому ничего не рассказывал ни о своей жене, ни об испытываемых чувствах к ней. Впрочем, он и сам не мог объяснить себе, почему он женился на своей пациентке и что их связывает между собой.

Лежало ли в основе его брака бессознательное чувство вины или сознание ответственности за неудачный анализ тридцатипятилетней женщины? Являлась ли для него женитьба своеобразной страховкой от возможных в будущем сексуальных притязаний со стороны пациенток, претендующих на руку и сердце холостого врача, или она служила бессознательной защитой от его собственных чувственных порывов, связанных с контрпереносом и искушением нарушить принцип абстиненции?

Разумовский не пытался ответить на подобные вопросы. Да он и не ставил их перед собой. Внезапно приняв решение жениться на своей бывшей пациентке, он реализовал его и никогда не возвращался к осмыслению того, зачем, почему и для чего он это сделал. Приняв семейную жизнь как нечто неизбежное, Разумовский в меру своих сил и возможностей выполнял обязанности мужа, включая супружеский долг. Однако всю свою нерастраченную энергию он отдавал своей профессиональной деятельности, со временем преуспев в терапевтической практике.

Через полтора года у него родился сын, не вызвавший, впрочем, особой радости у Разумовского. Поскольку его жена стала посвящать все свое время сыну, а материнская любовь способствовала устранению ряда невротических симптомов, он с чувством выполненного долга с головой ушел в работу. Сексуализация материнства и десексуализация его жены как женщины, ранее так пылко выражавшей свою страсть по отношению к мужу, но охладевшей после рождения ребенка, была только на руку Разумовскому. Он рано уходил на работу и поздно возвращался домой, что не вызывало каких-либо серьезных возражений у жены, тем более что почти все заработанные деньги он отдавал ей.

Его жена полностью посвятила себя воспитанию сына. Разумовский ни во что не вмешивался. Он был даже рад, что ему не приходится возиться с ребенком и жена не заставляет его это делать. Другое дело, что не до конца излеченная истеричная жена своей сексуализацией материнства способствовала такому развитию их ребенка, которое обернулось превращением его в маменькиного сынка, потребительски относящегося к своим родителям, не желающего ничего делать и добиваться чего-либо своим трудом.

Прошли годы. Разумовский давно махнул рукой на своего непутевого отпрыска, ставшего под влиянием слепой материнской любви лоботрясом и тунеядцем. Он не испытывал никаких чувств и по отношению к жене. Ее раздражительный тон совсем не задевал его. Не вступая ни в какие пререкания и споры с женой и сыном, он старался как можно меньше общаться с ними, предпочитая одиночество и погружение в свои мысли, связанные с профессиональной деятельностью. Давно появившаяся на его лице отрешенность от мирской суеты давала знать о себе не только на работе, но и в семье. Лишь с годами углубляющиеся морщины и никому не ведомая грусть делали его лицо непроницаемым, а чуть сгорбленную фигуру – олицетворением безучастности ко всему происходящему вокруг него.

Однако отражаемая на лице и во всей фигуре Разумовского безучастность была обманчивой. В кругу немногочисленных друзей, главным образом его коллег Вайсмана и Киреева, он по-своему раскрывался, «оттаивал» и не выглядел столь угрюмым, как это было обычно в окружении других людей. В отличие от психиатрической больницы, частная практика доставляла ему удовольствие, поскольку Разумовский мог не только соприкасаться с тайнами души своих пациентов, но и в ряде случаев оказывать им необходимую помощь, избавлять их от причиняющих боль страданий. Глубоко в себе он переживал за них и даже отчасти проживал их жизнь. Однако беспристрастное выражение его лица ничем не выдавало внутреннего чувства сострадания, сопричастности с несчастными судьбами пациентов и несомненной заинтересованности Разумовского в благоприятном исходе лечения. Расслабление мышц его лица, на котором проступали признаки благожелательности, происходило лишь тогда, когда он тихо сидел в своем кресле, расположенном вне поля зрения лежащего на кушетке пациента, и внимательно слушал исповедальное говорение последнего, придерживающегося метода свободных ассоциаций. Но как раз этого-то и не мог видеть пациент, привыкший к тому, что каждую сессию его встречает довольно строгий аналитик, не позволяющий себе ничего лишнего, тем более какой-либо фамильярности.

Словом, будни Разумовского были всецело заполнены профессиональной деятельностью в психиатрической больнице, в которой в последние годы он работал на полставке, и частной практикой, являющейся для него не только источником доходов, но и необходимой для его жизни отдушиной, составляющей главный смысл его существования. Что касается семьи, его жены и уже взрослого сына, то они меньше всего интересовали Разумовского, хотя по привычке он старался поддерживать видимость более или менее нормальных отношений. Профессиональная деятельность настолько поглощала его, что в конечном счете семейная жизнь воспринималась им как некий придаток к тому главному, чему он целиком и полностью посвящал себя. В этом смысле семейная жизнь не тяготила его, и он не помышлял о каких-либо возможных переменах.

Аркадий Григорьевич Вайсман был полной противоположностью Разумовскому. В отличие от последнего, ходившего с небрежно распущенными волосами, он сверкал лысиной, хотя был на пять лет моложе его. Но главное, в противоположность сумрачному и угрюмому Разумовскому Вайсман обладал завидной жизнерадостностью и хорошим расположением духа. Доброжелательная улыбка не сходила с его лица, а ироническая манера говорения выдавала в нем уроженца Одессы. При виде этого источавшего оптимизм мужчины невозможно было не поддаться обаянию его добродушного лица и располагающих к себе несколько театральных жестов, типичных для его повседневного поведения.

Вот и сейчас, находясь дома и сидя в своем кабинете, Вайсман блаженно улыбался, вспоминая те восхитительные мгновения, которые он испытал со своей любовницей несколько часов тому назад. Заглянувшая к нему жена, ни о чем не догадывающаяся и растаявшая от вида умиротворенного мужа, нежно спросила:

– Что приготовить на ужин, дорогой?

Вайсман с той же блаженной улыбкой привлек к себе жену, поцеловал в щечку и проворковал:

– Дорогая, может быть, сегодня обойдемся легким ужином?

Он не хотел есть, поскольку перед приходом домой побывал со своей любовницей в ресторане, но, чтобы не расстраивать жену, готов был доставить ей удовольствие от совместной вечерней трапезы.

– Легким ужином? – недоуменно переспросила супруга Вайсмана. – Неужели, дорогой, ты садишься на диету? Или, быть может, ты уже где-нибудь перекусил?

– Кстати, о диете. Старик и старуха находятся в раю. Сидят, блаженно улыбаются, наслаждаются покоем. Солнышко светит. Птички поют. Красота. И вдруг старик размахивается и отвешивает старухе подзатыльник. «Ты чего? – недоуменно спрашивает она старика. – Совсем сдурел, старый пень!». «Эх! – горестно отвечает он. – Если бы не твоя дурацкая диета, мы давно были бы в раю».

Вайсман рассмеялся, а его жена, даже не улыбнувшись, недовольно заметила:

– Вечно ты со своими шутками да анекдотами. Я серьезно спрашиваю. Ты что, действительно где-то перекусил?

– О, дорогая, ты, как всегда, прозорлива! – неторопливо ответил Вайсман, все еще сияя от рассказанного анекдота. Мне тут пришлось встретиться с одним коллегой. Чисто деловая встреча.

– Я его знаю?

– Не думаю, – поспешно ответил Вайсман. – Он из другого города и здесь проездом.

– Так надо было пригласить его к нам.

– Мне не хотелось тебя беспокоить, дорогая.

– Какое беспокойство! Ты же знаешь, что я всегда рада гостям.

Вайсман еще раз привлек к себе жену, обнял и, чтобы отвести от себя любые подозрения, громко рассмеялся.

– Ты чего? – недоуменно спросила она.

– Да вот вспомнил анекдот, который рассказал коллега. Представь себе такую картину. Автобус. Сидящая девушка нежно гладит котика, находящего у нее на коленях. Рядом сидит молодой человек, который видит, как этот котик млеет от удовольствия. «Как бы я хотел быть этим котиком!» – мечтательно говорит молодой человек, обращаясь к девушке. «Это вряд ли», – отвечает она. «Почему?» – недоуменно спрашивает молодой человек. «Потому, – отвечает девушка, – что я везу котика к ветеринару кастрировать».

Вайсман снова загоготал, а его жена улыбнулась, но, напустив на себя целомудренный вид, лишь заметила:

– Ну и шуточки у тебя, дорогой. Нет чтобы рассказать что-нибудь приличное.

– Так я здесь ни при чем. Это у моего коллеги такие анекдоты.

Довольный собой, Вайсман игриво шлепнул свою жену по попе, а она, заискрившись от удовольствия, погрозила ему пальцем и, вихляя бедрами, неспешной походкой направилась на кухню, готовить легкий ужин.

Вайсман был любителем и умелым рассказчиком анекдотов. Находящиеся с ним в компании мужчины получали удовольствие от искрометных шуток и многочисленных анекдотов, которые к подходящему случаю или вне такового срывались с его уст.

Рассказываемые им анекдоты не всегда имели явный или скрытый сексуальный подтекст, который вызывает, как правило, соответствующую реакцию у окружающих людей. В среде врачей он прибегал и к анекдотам, оттеняющим негативные стороны профессии медиков.

В частности, неоднократно можно было услышать от него такие короткие анекдоты:

«Несмотря на все старания врачей больной остался жив».

Или:

«В скорой помощи везут находящегося в коме мужчину. Неожиданно он пришел в себя и спрашивает сидящего рядом врача:

– Куда вы меня везете?

– В морг, – не моргнув глазом отвечает врач.

– Но я же еще жив, – возражает лежащий мужчина.

– Но мы еще и не довезли вас, – спокойно замечает врач».

Ласково-обворожительное обхождение Вайсмана со слабым полом, сопровождаемое постоянными комплиментами в адрес женщин, выдавало в нем истинного Дон Жуана, готового в любую минуту последовать за очередной юбкой, особенно если из-под нее выглядывают очаровательные ножки, прельщающие взор мужчины своей неотразимой грацией и изяществом. А если уж эти ножки, что называется, от ушей, то Вайсман готов пойти за ними куда угодно.

Неистощимый на выдумки и различного рода празднества, он был душой психоаналитического общества, члены которого ценили его не столько за ум и профессионализм, сколько за легкость и необременительность общения с ним, бесконфликтность и толерантность.

Некоторые сравнивали Вайсмана с венгерским психоаналитиком начала XX столетия Шандором Ференци. Такого же невысокого роста, располагающий к себе балагур, любитель женского пола, Вайсман действительно походил на Ференци. Правда, последний отличался тонким искусством владения техникой психоанализа и привнесением в него новых для того времени идей, тогда как первый блистал остроумием, но вряд ли его можно было причислить к числу тех, кто способствовал развитию теории и практики психоанализа.

Тем не менее Вайсман был сравнительно неплохим специалистом, в ряде случаев действительно оказывающим посильную помощь отдельным пациентам. Его профессиональная деятельность не отличалась ни творческим подходом, ни оригинальностью, ни нравственным совершенством. Но он был своего рода источником жизнерадостности и оптимизма, так необходимых для выздоровления людей, убежавших от скверны бытия в болезнь.

Его жизненный путь был довольно легким.

Воспитание в интеллигентной семье, детский сад, школа, институт, работа в одном из психологических центров, получение психоаналитического образования, частная практика в качестве психоаналитика – вот тот плавно движущийся вверх лифт, который обеспечил Вайсману карьерный рост. Тот карьерный рост, которого он достиг к своему 50-летию и который обеспечивал ему вполне приемлемый материальный достаток, необходимый для содержания не только семьи, но и любовницы.

Семейная жизнь Вайсмана складывалась не менее удачно, чем его профессиональная карьера. Обаятельный и легкий в общении, он не испытывал трудностей с женским полом. Доступные одноклассницы, обворожительные студентки, очаровательные зрелые женщины постоянно окружали его. Посвятив в таинства сексуального рая, они манили его своими прелестями, не раз посягая на его холостяцкую жизнь. Но он не спешил с женитьбой и, пользуясь расположением женщин, отрывался, как сам говорил в студенческие годы, на полную катушку и от души.

Вайсман женился в тридцатилетнем возрасте, когда на его пути искусителя женских сердец встретилась целомудренная, но перезревшая девица, которой к тому времени исполнилось 29 лет. Она не была красавицей, от которой мужчины сходят с ума. Напротив, не будучи дурнушкой, она в то же время не являлась достаточно сексапильной, чтобы привлечь внимание Вайсмана. Однако ее родители были влиятельными и обеспеченными людьми, что побудило Вайсмана к ухаживанию за их дочерью, которая не устояла перед его обаянием. Именно с ним она потеряла свою девственность, а ее родители сделали все для того, чтобы он стал законным мужем их дочери.

Приданым оказалась роскошная трехкомнатная квартира, обеспечившая новоиспеченному мужу статус везунчика в глазах таких же, как он, молодых людей, беззаботно шагающих по жизни и рассчитывающих на удачный брак. Так состоялась женитьба Вайсмана, на которую он пошел не по любви, но и без какого-либо принуждения со стороны его будущей жены или ее родителей, полагавших, что этот молодой, обаятельный мужчина действительно любит их дочь и несомненно сделает ее счастливой.

Вайсман знал, что жена обожает его, и подыгрывал ей, прикидываясь ласковым и верным супругом. Искушенный в любви, он пытался научить ее пользоваться своим телом и доставлять удовольствие мужу. Но она оказалась не только стеснительной, но и плохо обучаемой, что какое-то время даже забавляло Вайсмана. Однако вскоре он прекратил свои попытки пробуждения у жены чувственности, довольствовался тем малым, что она позволяла себе, и не требовал от нее чего-то большего.

Жена оказалась прекрасной хозяйкой. В доме был уют и достаток, что вполне устраивало Вайсмана, который за пределами их семейного очага всегда находил компенсацию недостающих ему сексуальных страстей. Рождение ребенка ничего не изменило в их семье. Жена по-прежнему боготворила своего неизменно веселого, остроумного мужа, а он дарил ей цветы, осыпал комплиментами, делал различные подарки, чему она была бесконечно рада.

Долгое время его жена не подозревала о том, что у верного и благородного, как ей казалось, супруга имеются на стороне другие женщины. Ей и в голову не могло прийти, что он одаривает подарками не только ее, но и своих многочисленных любовниц, причем делает им более дорогие, чем ей, подарки.

Вайсман так искусно скрывал свои любовные похождения, что его благоверная узнала о них лишь к своему сорокапятилетию. Точнее, она случайно обнаружила, что ее муж встречается с молоденькой девушкой, годившейся ему в дочери. Супруга закатила ему скандал. Однако он уверял, что между ним и молодой девушкой нет никакой интимной связи. Отношения между ними чисто дружеские. Он просто помогает бедной девушке поступить в институт.

Впоследствии жена Вайсмана обнаружила, что ее муж – типичный ходок по женщинам, как молодым, так и зрелым, как одиноким, так и замужним. Ее переживания по этому поводу были столь сильными, что поначалу она хотела развестись с ним. Однако он уверял жену в том, что любит только ее одну и никогда не оставит свою семью. В конечном счете его неизменно обходительное поведение с ней, сопровождаемое многочисленным подарками и ласками, сделали свое дело. Несчастная женщина примирилась с существующим положением вещей.

Страдая в глубине души, жена Вайсмана компенсировала неверность мужа кулинарными изысками, усиленной заботой о нем, содержанием дома в идеальной чистоте. В свою очередь, ее муж не помышлял о том, чтобы бросить семью и уйти к другой женщине. И если ее не вполне устраивала подобная ситуация, в результате чего у нее участились головные боли, то ее муж был, как всегда, жизнерадостным и успевающим сочетать свои любовные похождения с благоустроенной семейной жизнью и профессиональной деятельностью.

Для Вайсмана подобное сочетание было чем-то само собой разумеющимся. Он не отличался фанатизмом в работе, хотя и добросовестно выполнял все свои служебные и терапевтические обязанности. Причем их выполнение не мешало ни случайным любовным встречам, ни поддержанию продолжительных романов с молодыми девушками, ни повседневному общению с женой. Он жил в свое удовольствие и легко разрешал те немногочисленные любовные конфликты, которые подчас возникали в результате его неистощимой тяги к прекрасному полу. Ему без особых усилий удавалось не только сохранить семью, но и обходить острые углы, когда какая-нибудь из его очередных любовниц начинала претендовать на него как потенциального спутника жизни.

Его искусство обольщения и устранения зарождающегося в отношениях с женщинами напряжения достигло такого совершенства, что он всегда не только выходил сухим из воды, но и не вызывал у своих бывших любовниц желания мстить ему или делать его жизнь несносной.

Любовные похождения, семейная жизнь и профессиональная деятельность Вайсмана проходили параллельно друг другу. Для него самого по силе и значимости они располагались именно в такой последовательности. Однако в глазах других людей, особенно обращавшихся к нему за помощью пациентов, он был, прежде всего, располагающим к себе психоаналитиком и обаятельным человеком, которому можно доверить любые, даже самые сокровенные тайны.

К иному типу людей относился Киреев Валерий Юрьевич. Он был на четыре года моложе Вайсмана, вел холостяцкий образ жизни, не стремился к заведению любовных интрижек, предпочитая им одиночество, скрашиваемое философскими рассуждениями о смысле жизни. В отличие от Вайсмана высокий и худощавый Киреев не отличался обаянием, красноречием, жизнерадостностью. Но он был по-своему остроумным, вызывал интерес к себе и привлекал внимание людей своей прямотой, принципиальностью и нестандартным мышлением. Правда, его остроумие чаще всего сопровождалось ироничностью и язвительностью, прямота и принципиальность – ершистостью и бескомпромиссностью, а нестандартное мышление – не всегда понятными для простого смертного усложненными конструкциями, что отталкивало от него часть людей, предпочитавших не иметь с ним каких-либо дружеских отношений.

В этом смысле он заметно отличался от Вайсмана, умевшего расположить к себе любого человека, который встречался на его жизненном пути. Как ни странно, эти, казалось бы, антиподы дружили между собой, что объяснялось, скорее всего, умением Вайсмана не только приспосабливаться к любым жизненным ситуациям, но и добродушно, а порой и снисходительно относиться к любым колкостям и непредсказуемым реакциям, которых в любую минуту можно было ожидать от ершистого Киреева.

После рождественской встречи в гостеприимном доме Вайсмана Киреев пару дней расслаблялся. Закупив несколько бутылок пива, он беззаботно валялся на продавленном диване, прямо из горлышка утолял жажду и размышлял о смысле жизни.

Из беззаботного состояния его вывел телефонный звонок. Не испытывая в то время никакой потребности в общении с кем-либо, кроме своего второго Я, которое нет-нет да прорывалось в его замутненное сознание и задавало какие-то дурацкие вопросы, Киреев не откликнулся на звонок. Но нарастающий звук мобильника начал раздражать, и он попытался отыскать его под грудой книг, помятых брюк и свитера, в беспорядке лежащих на полу. Наконец-то найдя мобильник, Киреев поднес его к уху и глухо произнес:

– Слушаю.

– Господин Киреев? – спросил чей-то незнакомый и, судя по незначительной хрипоте, прокуренный женский голос.

– Да, – коротко ответил он.

– Несколько дней тому назад мы послали вам по электронной почте отредактированный материал, который необходимо срочно посмотреть и завизировать. Но мы не получили ответа, а время поджимает.

– Извините, – перебил Киреев, – но, к сожалению, в силу ряда обстоятельств я не имел возможности воспользоваться Интернетом и заглянуть на почту. Сейчас непременно это сделаю и посмотрю присланный вами материал.

– Хорошо, – все с той же бесстрастной интонацией проскрипел тот же голос. – Только не задерживайте материал, поскольку мы в цейтноте. В противном случае его публикация будет отложена на несколько месяцев.

Киреев не успел ничего сказать, как в трубке раздались гудки. Видимо, звонившая ему женщина, скорее всего редактор того журнала, в который он полгода тому назад послал предназначенный для публикации материал, была недовольна таким положением дел, когда вовремя не отвечают на их требования.

Допив до конца ранее опорожненную наполовину бутылку пива, Киреев без особого энтузиазма, но с ощущением чувства вины встал с дивана, подошел к компьютеру, включил его, неторопливо прошел в ванную комнату, ополоснул холодной водой лицо и вернулся обратно. Найдя в своем ящике электронной почты соответствующий материал, он внимательно прочел его и внес несколько исправлений в отредактированный текст. Не соглашаясь с редактором в одном вопросе, восстановил написанное ранее, но устраненное при редакторской правке суждение, поставил электронную подпись и, не раздумывая, тут же отослал материал по указанному адресу.

Киреев понимал, что недовольный редактор может «заартачиться» и не принять его правку. Но в подобных делах, особенно в тех случаях, когда речь шла о принципиальных вопросах, он редко шел на компромиссы, предпочитая лучше отказаться от публикации, чем поступиться своими пусть не оригинальными, но все же стоящими, как ему представлялось, идеями.

Принципиальность и упертость были неотъемлемыми чертами непростого характера Киреева. Они уходили своими корнями в детство, сохранились в юношеские годы и особенно проявились во взрослом состоянии, когда речь заходила о профессиональной деятельности. Он был своевольным и упрямым мальчиком. В школе слыл заводилой и неуправляемым подростком. В институте оказался интересующимся знаниями и упорным в овладении психологическими методами изучения личности студентом.

Получив психологическое образование, Киреев увлекся экспериментальными исследованиями, связанными с космическими программами по выявлению резервных сил человека, позволяющих в критических ситуациях находить оптимальные решения.

Работая в лаборатории одного из научных центров, он умудрился влюбиться в одну девушку, которая несколько лет не отвечала ему взаимностью. Но юноша упорно добивался своей цели, пока она наконец не откликнулась на его признания в любви. Дело шло к свадьбе. Собрав все свои немногочисленные накопления, Киреев купил невесте вполне достойное по внешнему виду и стоимости обручальное кольцо и, пребывая в эйфорическом состоянии, предвкушал несравненное ни с чем удовольствие от первой брачной ночи. Несмотря на свой непокорный нрав и активное поведение со своими коллегами, Киреев не отличался уверенностью в своих отношениях с девушками. Впрочем, эти отношения носили исключительно деловой характер и не имели никакой сексуальной окраски, если не считать половой контакт с одной женщиной, который произошел неожиданно, случайно, да и то в изрядном подпитии. Первая любовь к понравившейся ему девушке пробудила в нем глубоко запрятанную, по сути дела подавленную сексуальность. Однако, оставаясь неискушенным в любовных играх, он не предпринимал никаких попыток овладеть девушкой. Да и она не поз воляла себе лишнего, держа юношу на определенной дистанции.

Киреев считал дни и часы, которые оставались до свадьбы. Все шло своим чередом. Однако буквально накануне того дня, когда молодые должны были печатью скрепить свои намерения по созданию семьи, девушка Киреева отказалась выходить за него замуж. Он не понимал, что произошло. Пытался поговорить с ней и выяснить, почему она так неожиданно и резко изменила свое отношение к нему. Однако по истечении двух дней он узнал потрясшую его новость.

Его любимая девушка вышла замуж за неказистого, потрепанного возрастом и повидавшего жизнь состоятельного мужчину, которого, как позднее выяснилось, она держала про запас, водя за нос Киреева и отвечая на его ухаживания на всякий случай, если вдруг «денежный мешок» даст ей от ворот поворот.

Киреев долго не мог оправиться от подобного обмана. В исступлении хотел набить морду «денежному мешку» и матерно высказать все то, что думает о предавшей его девушке. Однако вместо этого почему-то опустил руки и с горя напился. Ранее Киреев никогда не напивался, что называется, «вусмерть». Однако, обидевшись на весь белый свет, который оказался для него черным, он несколько дней беспробудно предавался пьянству то в гордом одиночестве, то в компании с какими-то случайными собутыльниками.

Придя в себя через какое-то время, Киреев окунулся в работу, которая, к сожалению, перестала его интересовать. Он работал как бы по привычке, чтобы хоть чем-то заняться и отогнать от себя мысли, связанные с обманутыми ожиданиями.

Однажды, вернувшись домой с работы, Киреев выпил полстакана водки и, немного посидев на кухне, решил начать новую жизнь. Достав из изящной коробочки обручальное кольцо, он без особого эмоционального всплеска и лишних раздумий выбросил его в открытую форточку, тем самым отсекая от себя прошлое. Потом завалился спать.

Его последующая жизнь протекала без каких-либо излишних эксцессов и выбивающих из привычной колеи переживаний. Правда, если ранее Киреев редко прибегал к алкоголю, то после несостоявшейся женитьбы в свободное от работы время он не прочь был приложиться к бутылке.

Продолжая по привычке работать и стремясь загрузить себя чтением серьезной психологической литературы, он решил постигнуть азы психоанализа. Постепенно Киреев настолько увлекся осмыслением механизмов функционирования бессознательного, что, пройдя соответствующий курс обучения и личный анализ, начал практиковать психоаналитическую терапию. Завершив свое психоаналитическое образование, он ушел с прежнего места работы и полностью посвятил себя терапевтической деятельности, основанной на технике психоанализа.

Киреев редко возвращался к воспоминаниям о своей несостоявшейся свадьбе и о девушке, предавшей его. В процессе личного анализа он вновь пережил все то, что некогда обрушилось на него, и отреагировал таким образом, что прежняя утрата трансформировалась в еще более по сравнению со студенческими годами ироническое восприятие мира и язвительно-колкое отношение ко всему происходящему вокруг него.

Его редкие контакты с женщинами, ограничивающиеся разрядкой сексуальной энергии, не перерастали в нечто большее. Он предпочитал оставаться холостяком и грубо пресекал любые попытки со стороны тех женщин, которые видели в нем не только профессионала в сфере психоанализа, но и вполне приемлемого кандидата в мужья.

Киреев с удовольствием работал с пациентами, обращавшимися к нему за необходимой помощью и поддержкой. С профессиональной точки зрения он одинаково заинтересованно относился к пациентам как мужского, так и женского пола. Но вне терапии его предпочтения были на стороне мужчин, с которыми он был не прочь выпить, поговорить о футболе или хоккее, пофилософствовать о смысле жизни.

Семейная жизнь, интимные отношения и профессиональная деятельность оказались принципиально несовместимыми для Киреева. Семейная жизнь не входила ни в ближайшие, ни в отдаленные его планы. Интимные отношения с женщинами имели место лишь тогда, когда накопившаяся сексуальная энергия требовала своего выброса, особенно если она подогревалась дозированной порцией алкоголя. А вот профессиональная деятельность оставалась единственным прибежищем, где он не только чувствовал себя востребованным, но и получал истинное удовольствие, особенно в том случае, когда удавалось достичь несомненных успехов в устранении симптомов заболевания, облегчении страданий или полном излечении обратившегося к нему за помощью пациента.

Еще один участник рождественского вечера, проведенного в доме Вайсмана, Лебедев Виктор Константинович не относился к близкому кругу коллег и знакомых профессора Лившица и кандидата наук Разумовского. Лишь Киреев входил в число тех его коллег, с которыми он имел более или менее дружеские отношения. Другое дело, что совместно проведенный в неофициальной обстановке рождественский вечер, сопровождавшийся откровенными рассказами каждого из них о работе с пациентами, открывал перед Лебедевым перспективы возможного приобщения к кругу мастистых психоаналитиков.

Лебедев был значительно моложе упомянутых выше психоаналитиков. Ему исполнилось всего лишь 39 лет, что для профессионала в это области является младенческим возрастом, поскольку психоаналитическое образование предполагает длительный путь обучения, исчисляющийся многими годами. В качестве начинающего психоаналитика Лебедев сравнительно недавно приступил к самостоятельной терапевтической практике. И, разумеется, он был рад тому, что оказался пусть незваным, но все же гостем в семейном доме Вайсмана, где лично познакомился с такими именитыми психоаналитиками, как профессор Лившиц и Разумовский.

Присутствующие на рождественском вечере старшие по возрасту психоаналитики воспринимали Лебедева как молодого коллегу, которому есть чему поучиться у мэтров. И он как мог старался выглядеть в их глазах именно таковым, делая, в частности, комплименты профессору Лившицу. Никто из старших коллег не мог предположить, что этот молодой человек не только крайне скрытен и амбициозен, но и без всякого внутреннего пиетета и почтения относится к ним.

Несколько дней спустя после рождественской встречи в доме Вайсмана Лебедев все еще вспоминал о том, как ему удалось представить именитым психоаналитикам рассказанную им историю об одном пациенте в таком виде, что те не заподозрили ничего порочащего его.

Сидя в кафе с двумя знакомыми сверстниками, с которыми он некогда работал во время накопления первоначального капитала и которые пригласили его посидеть, чтобы за бутылкой виски поговорить о былом сотрудничестве и похвастаться своими достижениями, Лебедев немного размяк и позволил себе то, чего никогда ранее не позволял.

Поначалу, когда один из его бывших знакомых, с которым он несколько дней тому назад неожиданно столкнулся в супермаркете, позвонил ему и предложил встретиться в каком-нибудь злачном месте, он хотел ответить отказом, сославшись на занятость. Ну о чем можно говорить с бывшими партнерами, не только далекими от психоанализа, но и не имеющими ни малейшего представления о нем? Все, что их связывало в прошлом, уже давно не интересовало Лебедева, и поэтому ему не хотелось встречаться с теми, кто фактически никогда не были его друзьями.

– Да брось, Витек, все свои дела, – запротестовал знакомый. – Давай посидим, пообщаемся по-человечески, как нормальные люди. А то мы все крутимся, как юла, зашибаем бабки, а жизнь-то проходит. Так и отбросишь копыта, блин, не повидав своих друзей.

– Извини, – перебил знакомого Лебедев, подумав про себя, что они никакие не друзья, а просто бывшие коллеги по работе, да и то не такие уж близкие, – не знаю, смогу ли вырваться.

– Да не парься ты, Витек. Все будет путем. Возьмем вискаря, разопьем на троих, поболтаем, развеемся. И не бери в голову. Мы платим, ёшкин кот. А хочешь, мы нагрянем к тебе. Я еще помню, где ты обитаешь. Маразма пока нет. Без проблем найду твою хату.

Лебедева никак не устраивало последнее предложение. «Еще не хватало, чтобы эти охламоны приперлись в дом, – промелькнуло в его голове. – Вот настырный парень. Что же делать? Может быть, все-таки встретиться с ними, а то ведь не отстанут».

– Ну, как? Встретимся в кафе или приехать к тебе? – не унимался его знакомый.

– Ладно, – поспешно ответил Лебедев. – Погоди, я сейчас посмотрю свое расписание.

Специально сделав короткую паузу, он переспросил:

– Говоришь, можно встретиться завтра?

– Точно. Давай в семь часов вечера, – сказал довольным голосом знакомый.

– А если немного позднее, в восемь часов? – спросил Лебедев, размышляя о том, что если уж встреча неотвратима, то лучше это сделать в более позднее время, чтобы долго не рассиживаться и по возможности быстрее смотаться. – Право, не успеваю.

– В восемь, так в восемь. Только без понтов. Уговор дороже денег. Лады?

– Хорошо, договорились.

– Вот и ладненько. До завтра! Пока!

Гудки в трубке возвестили об окончании неприятного для Лебедева разговора. Он не горел желанием встречаться со своими бывшими коллегами по работе. Но, успокаивал он сам себя, коль скоро не отвертеться от этой встречи, то лучше уж пойти в кафе, чем принимать их дома.

Вечером следующего дня в оговоренное время Лебедев пришел в кафе на ту, в общем-то, нежелательную для него встречу. Бывшие коллеги встретили его с распростертыми объятиями, а он, подыгрывая им, сделал вид, что несказанно рад посидеть с ними за бутылкой виски.

Вопреки ожиданиям, что он зря потратит время, встреча с бывшими коллегами оказалась вполне сносной. Его собутыльники рассказывали о своих успехах в сфере мелкого бизнеса, хвастались своими сексуальными подвигами. Он же, не вникая в суть их трепа, вдруг неожиданно для себя поведал о том, как провел рождественский вечер в кругу именитых психоаналитиков. При этом Лебедев высказал несколько колких суждений в адрес именитых психотерапевтов, не называя их по имени, поскольку их имена ничего не говорили сидящим за столом собутыльникам. И хотя его бывшие коллеги не имели ни малейшего представления ни об этих психоаналитиках, ни о психоанализе вообще, тем не менее они почему-то внимательно слушали его и даже кивали головами в знак согласия.

Возвысившись в собственных глазах, Лебедев не стеснялся в выражениях, тем более что его собутыльники сопровождали свое говорение матерными словами, без которых, судя по всему, они не могли обойтись. А когда нахлынули обоюдные воспоминания о трудностях прошлого и выживании бравых парней в мире грёбаной неразберихи, то тут их уже заплетающиеся языки выдавали такие перлы, что сидящие за другими столиками кафе посетители стали оглядываться на них. Лебедев вовремя спохватился, заторопился домой и, выпив с бывшими коллегами на посошок, оставил их в кафе, тем более что они нацелились на девиц, сидящих за соседним столиком.

Поскольку он приехал на благополучно завершившуюся для него встречу не на своей машине, так как знал, что ему не отвертеться от выпивки, то часть своего пути до дома прошел пешком, чтобы принятый им алкоголь выветрился из головы. Воспоминания прошлого какое-то время не отпускали его, напоминая о тех тяготах жизни, которые выпали на его долю. Как и большинство молодых людей нового поколения, Лебедев подрастал в переходное время, когда происходила ломка не только экономической структуры общества, но и ранее воспеваемых ценностей. Сострадание, честность, порядочность отходили на задний план под натиском не считающейся ни с чем конкуренции, коммерции, обогащения.

В условиях перестройки Лебедеву все чаще приходилось сталкиваться с проблемой элементарного выживания. Его отец, всю жизнь проработавший в каком-то конструкторском бюро, оказался не удел, и ему не оставалось ничего другого, как довольствоваться случайными заработками. Его мать, все время попрекавшая своего мужа за неумение обеспечить семью всем необходимым, не выдержала и ушла к другому, более удачливому мужчине, оставив своего повзрослевшего сына на попечение бывшего супруга.

Испытывая материальные затруднения и не ожидая ни от кого поддержки, Лебедев отчетливо понял еще в школьные годы, что его дальнейшая судьба зависит только от него самого. Поэтому, в отличие от многих своих подросших одноклассников, предпочитавших скорее развлекаться, чем приобретать необходимые знания, он не входил ни в какие молодежные тусовки и не отрывался в компаниях, где выпивка и секс дополняли друг друга.

Поскольку математика ему давалась сравнительно легко по сравнению с гуманитарными дисциплинами Лебедев решил попробовать поступить на физико-математический факультет МГУ. Нельзя сказать, что он блестяще сдал вступительные экзамены, но набранных баллов ему все же хватило для поступления в университет.

В лихие 90-е годы, когда некоторые предприимчивые люди ринулись в торговлю и стали прилично зарабатывать, Лебедев осознал, что университетское образование вряд ли выведет его из нищеты. На втором курсе университета он начал совершать непродолжительные челночные рейсы, в результате чего у него появился незначительный первоначальный капитал.

Усмотрев в этом заманчивые перспективы, Лебедев ушел с третьего курса университета и через полгода регулярных челночных рейсов открыл собственное дело, связанное с мелкооптовой торговлей. Ему хватило двух лет для того, чтобы, достаточно раскрутившись, просчитав все за и против и объединившись с двумя партнерами, с которыми он как раз и был на встрече в кафе, начать ресторанный бизнес. Этот бизнес оказался настолько успешным, что он стал подумывать о создании сети небольших кафе. Однако чем более он преуспевал в своем деле, тем чаще ему приходилось сталкивать с наездами на него государственных и мафиозных структур. После одного из таких бандитских наездов, когда под угрозой оказалась его собственная жизнь, Лебедев серьезно задумался над будущим.

«Бизнес бизнесом, – рассуждал он, – но в условиях дикого капитализма, когда рэкет не останавливается ни перед чем, а человеческая жизнь не стоит ломаного гроша, любая разборка может оказаться для тебя последней. Проломят череп или пустят пулю в лоб. Ни за что ни про что станешь покойником, которого выносят вперед ногами. И это в лучшем случае. А в худшем – утопят, закатают в цемент, зароют в каком-либо лесу».

Размышляя о бренности жизни и возможностях выживания, он обнаружил перспективную, свободную от бандитских крышеваний нишу, связанную с оказанием терапевтических услуг. Речь шла о модной и многообещающей профессии психоаналитика.

Лебедев выбрал один из институтов, где за не особо значительную для него плату преподавали основы психоанализа. Пройдя соответствующий курс обучения и получив диплом, дающий ему право непонятно на что, он развил бурную организационную деятельность по созданию центра и поиску клиентов среди состоятельных людей, предпочитавших обращаться за решением личностных проблем не к колдунам и магам, а к психоаналитикам.

Для обретения необходимого статуса и престижа Лебедев вошел в одну из психоаналитически ориентированных групп, ходил на коллективные супервизии и семинары, включая семинары Вайсмана и Киреева, посещал научные конференции и международные симпозиумы, на которых выступали отечественные и зарубежные психоаналитики, расширял круг знакомств с необходимыми ему специалистами.

К тому времени, когда он познакомился на рождественском вечере с профессором Лившицем и Разумовским, его центр фактически прекратил свое существование, поскольку, столкнувшись с проявляемым им авторитаризмом, привлеченные к работе сотрудники ушли в другие аналогичные структуры или предпочли самостоятельную деятельность. Лебедеву ничего не оставалось, как создавать видимость процветания и самому интенсивно работать с теми, кто из различных источников, включая Интернет, обращался в центр за психологической помощью.

Терапевтическая деятельность не тяготила его. Напротив, он находил ее интересной и захватывающей. Однако определяющим стимулом для него была не столько сама терапия, предполагающая профессиональное отношение к пациентам, сколько коммерческая составляющая, связанная с размером гонорара и возможностью вовлечения в терапию состоятельных людей.

Как и Киреев, Лебедев не был женат. Но не потому, что являлся женоненавистником или разочарованным в любви. Просто так сложились обстоятельства, что с малых лет ему пришлось самому выбиваться в люди и у него не хватало ни времени, ни сил, впрочем, как и особого желания, ухаживать за девушками. В юношеские и более зрелые годы Лебедев довольствовался той мастурбационной деятельностью, к которой подчас прибегал, чтобы снять излишнее сексуальное напряжение. Его редкие знакомства с девушками ограничивались в лучшем случае дружескими отношениями, а в худшем – бегством от них в результате панической боязни подцепить какое-либо венерическое заболевание от тех девиц, которые несколько раз недвусмысленно предлагали ему свои услуги.

Лебедев надеялся, что однажды встретит девушку, способную вызвать у него глубокое чувство любви и соответствующий отклик с ее стороны, что могло бы стать основой для установления семейных отношений. Не имея опыта интимной близости до 30 лет и все же познав прелесть женского тела при коротких встречах с двумя замужними женщинами, он тем не менее рассчитывал на то, что ему когда-нибудь повезет в жизни и он станет семейным человеком. Однако время шло своим чередом, а Лебедеву не удавалось встретить ту единственную, которой он мог бы отдать сердце и душу. Впрочем, он не проявлял какой-либо активности в этом отношении, тем более что терапевтическая деятельность позволяла ему погружаться в тайны своих пациенток, чаще всего связанные с переживаниями интимного характера.

Неожиданно для себя Лебедев открыл то, о чем до приобщения к психоанализу не имел ни малейшего представления. Оказывается, психоаналитическая терапия с ее обращением к интимным сферам жизни человека способствует возникновению такого переноса на аналитика, который предоставляет благоприятную возможность для манипулирования чувствами пациента. И хотя сформулированный Фрейдом принцип абстиненции категорически не допускает вступления аналитика в интимную связь с пациентами, тем не менее, Лебедев нашел для себя приемлемый путь проникновения не только в тайники души, но и в укромные места тела, понравившихся ему пациенток. Однажды вступив на этот путь, он уже не мог избавиться от доступного искушения, тем более что к нему приходили подчас такие пациентки, которые на волне эротического переноса сами выступали инициаторами интимной близости. Но Лебедев был по-своему разборчив и крайне редко допускал сексуальные отношения с ними.

Подобные отношения имели место всего два раза. Причем только после того, как, узнав подробности жизни своих пациенток, он нашел их физически здоровыми и убедился в том, что по складу характера они не прибегнут впоследствии к каким-либо угрозам или шантажу.

Лебедев нередко вспоминал анекдот, суть которого сводится к следующему. К врачу приходит пациентка. Взглянув на нее, он говорит: «Раздевайтесь и ложитесь на кушетку». Пациентка послушно выполняет указания врача, а он, сняв штаны, проникает в нее и завершает свое дело. Затем, приведя себя в порядок, врач говорит пациентке: «А теперь займемся вашими проблемами».

Анекдот анекдотом, но, не испытывая каких-либо нравственных терзаний, Лебедев оправдывал подобные «терапевтические усилия», считая некогда выдвинутое положение Фрейда об абстиненции устаревшим. Более того, прибегая к рационализации, он исходил из того, что удовлетворение сексуального желания пациенток способствует устранению их психических расстройств, поскольку некоторые из них нуждаются именно в подобного рода лечении.

При этом Лебедев вспоминал ту историю, о которой в свое время поведал основатель психоанализа. Речь шла о доаналитическом периоде, когда, будучи практикующим врачом, молодой Фрейд обнаружил, что психическое расстройство одной пациентки связано с ее сексуальной неудовлетворенностью. И когда он сообщил об этом ее старшему лечащему врачу, то тот к его удивлению произнес на латинском языке фразу, суть которой сводилась к тому, что данная пациентка нуждается в пенисе, причем в неоднократном его повторении.

Лебедев не впадал в крайности и легко контролировал себя. В большей степени его прельщали не реальные сексуальные отношения с пациентками, а сама возможность их осуществления и та власть, которую он мог обретать над женщинами в процессе терапии. Как бы там ни было, но сексуальная жизнь и терапевтическая деятельность Лебедева оказались для него настолько совместимыми друг с другом, что его вполне устраивало подобное положение вещей. Тем более что ему не приходилось нести каких-либо существенных материальных издержек, как это могло бы иметь место при длительных ухаживаниях за женщинами.

На одном из международных симпозиумов Лебедеву довелось услышать возмущенное осуждение, вырвавшееся из уст одного из мастистых психоаналитиков, который, узнав о случае предполагаемой интимной близости аналитика с пациенткой, возмутился: «Спать с пациенткой да еще брать за это деньги – верх цинизма». Разумовский не воспринял эти слова в качестве табу, распространяющегося на его собственную терапевтическую деятельность. Не страдая излишними укорами совести, он исходил из того, что его работа с пациентами должна оплачиваться несмотря ни на что. Ему импонировало высказывание, согласно которому «лечиться даром – это даром лечиться».

Поэтому он спокойно получал гонорары даже от тех двух пациенток, с которыми имел сексуальные отношения. Правда, с одной из них возникли некоторые осложнения, поскольку со временем она стала претендовать на нечто большее, чем то, что он мог ей дать. И тогда Лебедеву пришлось прибегнуть к хитроумному маневру, в результате которого удалось познакомить пациентку с ходящим к нему в анализ мужчиной, после чего между ними начался роман, а сам он остался в стороне.

Разумеется, он никому не говорил о том, к чему подчас прибегал в процессе терапии. Напротив, общаясь с другими, тем более именитыми, психоаналитиками, Лебедев выступал в роли послушного, правоверного психотерапевта. И он достаточно преуспел в этом, поскольку многие коллеги считали его молодым, но подающим большие надежды специалистом, со временем способным занять высокое положение в психоаналитическом сообществе.

Таковы были будни тех психоаналитиков, которые вместе провели рождественский вечер и которые, позволив себе приятный отдых, продолжали свою терапевтическую деятельность.

Хочу стать мужчиной

Поздний вечер.

После приема нескольких пациентов любому психоаналитику хочется освободиться от того груза, который ложился на его плечи во время профессиональной деятельности, и предаться отдохновению от трудов праведных. Но, к сожалению, многочасовое говорение пациентов настолько глубоко врезается в потаенные уголки памяти, что отрешиться от полученной информации практически невозможно.

Впрочем, почему к сожалению? Быть может, напротив, к счастью, поскольку профессиональная деятельность психоаналитика, как губка вбирающего в себя мельчайшие, даже самые, казалось бы, на первый взгляд незначительные подробности жизненных историй пациентов, позволяет ему избегать склероза и сохранять живость мышления. Как бы там ни было, но переизбыток информации о приходящих к нему в терапию пациентах, большей частью носящей индивидуально-личностный, интимный характер, обрекает психоаналитика на внутреннюю сшибку противоположных желаний.

С одной стороны, он стремится сохранить в своей памяти все то, что в порыве откровения сообщают ему пациенты, поскольку профессиональный анализ этой информации способствует лучшему пониманию истоков возникновения психических расстройств и выработке стратегии терапии, облегчающей страдания обратившихся к нему за помощью людей.

С другой стороны, сохраненная в его памяти информация о душевных травмах и страданиях нуждающихся в помощи людей оказывается своеобразной преградой на пути проживания психоаналитиком собственной жизни. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в глубинах психики самого психоаналитика активизируется внутреннее сопротивление, превращающееся в явное или скрытое желание избавиться от бремени памяти хотя бы на короткое время и отдаться свободному плаванию в том личностном пространстве, которое столь необходимо для нормального, простого смертного человека.

Вот почему в один из поздних вечеров, позволив себе заслуженный отдых, профессор Лившиц расслабленно сидел в своем любимом кресле. Он намеревался включить проигрыватель и насладиться классической музыкой, но в последний момент передумал. Вместо этого он достал попавшийся под руку альбом с репродукциями, который находился среди других альбомов, составлявших не менее ценную для него коллекцию, чем коллекция старых, вышедших из моды пластинок.

Перелистывая страницы альбома и задерживая свое внимание на отдельных репродукциях, профессор Лившиц неожиданно задумался над одной мыслью, которая почему-то раньше не приходила ему в голову. Как прекрасно женское тело и сколько художников прошлого и настоящего обращалось к его изображению! Какое вдохновение испытывали на протяжении всей истории человечества и испытывают до сих пор творческие люди, включая художников, поэтов и писателей, при виде живого женского тела или его изображения! Сколько мужчин, причем не обязательно созидателей, творцов прекрасного, а обычных, ничем не примечательных представителей мужского пола восторгаются прелестями женского тела!

Но разве только женское тело является эталоном красоты, вызывающим возвышенные эмоции у тех людей, кто по достоинству может оценить прекрасное?

А как насчет мужского тела?

Разве оно менее красиво по сравнению с женским телом и разве оно не вызывает не только повышенного интереса, но и восторгов со стороны многих женщин? Разве нет тех женщин-художников, которые способны как любоваться мужским телом, так и воспроизводить его на своих полотнах? Тем не менее почему-то женское тело чаще всего становится объектом открытого восхищения и почитания большей части человеческого рода, в то время как мужское тело не столь часто вызывает соответствующие эмоции. Воспевание красоты женского тела в художественной литературе, произведениях искусства, да и в обыденном сознании – привычное и само собой разумеющееся явление. Упоминание о мужском теле как эталоне человеческой красоты – редкое исключение.

Почему?

Профессор Лившиц задумался над промелькнувшим в его голове вопросом. Однако прежде чем ответ на этот вопрос обрел какую-то конкретную форму, перед его умственным взором возникла цепь ассоциаций, поднявшая на поверхность сознания воспоминания об одном клиническом случае, с которым ему пришлось иметь дело несколько лет тому назад.

«Прошло столько времени, а я хорошо помню, – подумал про себя профессор, – как ко мне на консультацию пришла молодая девушка, которой по внешнему виду можно было дать чуть более 20-и лет. Она была невысокого роста, спортивного телосложения, не красавица, но приятной наружности, с правильными чертами лица. Ее открытый взгляд не выражал какой-либо особой озабоченности или грусти. Глаза не были заплаканными и в них не отражались ни личная драма, ни семейное горе, ни мировая скорбь.

По внешнему виду невозможно было понять, зачем она обратилась к психоаналитику и что ей нужно в его кабинете. Однако на первой же консультации выяснилось, что ей 24 года, она замужем, но несколько месяцев тому назад почувствовала страстное желание стать мужчиной и хотела бы изменить свой пол.

– Сразу хочу предупредить, – вызывающе сказала Эрика после нескольких вступительных фраз, – если вы полагаете, что сможете отговорить меня и я изменю свое решение, то, уверяю вас, что из этого ничего не получится. Не стоит тратить время на подобные усилия, поскольку я твердо решила кардинальным образом изменить свою жизнь.

– А вы уверены, что пришли по адресу? – осторожно спросил я. – Судя по вашему решению изменить пол, вам необходимо обратиться к специалисту в этой области. Не знаю, кто вам порекомендовал меня, но я не являюсь тем специалистом, который вам нужен.

Не меняя выражения лица, Эрика без промедления ответила на мое вопрошание и пояснение:

– Да, я окончательно решила сменить пол, и это не подлежит обсуждению. Но мое обращение к вам вполне адресное и сознательное. От одного знакомого я узнала о вас как о психоаналитике и, собственно говоря, именно он посоветовал обратиться к вам.

Наступила пауза. Я молчал, давая возможность Эрике пояснить, что все-таки ей нужно от меня и на что она рассчитывает.

Эрика прямо посмотрела в мои глаза и тем же безапелляционным тоном сказала:

– Понимаю ваше недоумение, поскольку мне известно, что психоаналитик не делает тех операций, которые связаны со сменой пола. Но я читала некоторые работы Фрейда и давно, подобно моему мужу, хотела познакомиться с профессиональным психоаналитиком, которым, как я поняла, вы являетесь.

Возможно, Эрика надеялась, что я тут же спрошу ее, чего же конкретно она ожидает от меня. Ведь первая консультация предполагает, прежде всего, выяснение вопросов, связанных с трудностями и переживаниями, испытываемыми обратившимся за помощью человеком и его запросом, адресованным аналитику. Но, видя, что Эрика не испытывает волнения, характерного для многих людей при первой встрече с психоаналитиком в его кабинете, я решил не торопить события.

Мое молчание не смутило Эрику, тем более что выражением своего лица я как бы приглашал ее к продолжению начатого пояснения.

– Понимаете, – сказала она, – где-то полгода тому назад я почувствовала острую неудовлетворенность. Неудовлетворенность тем, что я женщина. Мне захотелось стать мужчиной. Эрика отвела глаза от меня, немного помолчала и затем, чуть смущенно, продолжила:

– Я захотела стать мужчиной в сексуальном плане. Это не было для меня самой чем-то неожиданным. Нечто подобное я испытывала давно, но только в последнее время данная потребность стала наиболее насущной для меня. Чуть не сказала навязчивой. Впрочем, ничего навязчивого здесь нет. Просто я как никогда раньше ощутила потребность в смене пола.

Эрика внимательно посмотрела на меня и, словно боясь, что я так ничего и не понял в отношении того, почему она обратилась к психоаналитику, поспешно пояснила:

– Да, я хочу стать мужчиной. Другое дело, что до сих пор до конца не понимаю, почему у меня возникло такое желание, причем особенно настоятельное в последнее время.

Что случилось со мной? Почему у меня возникло подобное желание?

Разумеется, я пыталась объяснить себе, как, почему и в силу чего у меня появилось желание стать мужчиной. Нашла некоторые причины, если хотите, причинно-следственные связи. Но они, как мне кажется, какие-то второстепенные. Я так и не нахожу главную причину, лежащую в основе моего желания. Вот почему я пришла к вам.

Эрика замолчала, полагая, что она исчерпывающе ответила на вопрос о том, почему обратилась к психоаналитику.

В свою очередь мне стал понятен ее запрос, поскольку психоаналитик действительно может помочь тому человеку, который пытается заняться самоанализом, но, как правило, оказывается далеким от того, чтобы проникнуть в глубины своего бессознательного и, следовательно, выявить те внутренние конфликты, которые предопределяют его желания и поведение. В этом отношении Эрика действительно обратилась по адресу. Я задал ей несколько вопросов, из ответов на которые выяснилось следующее.

Эрика имеет высшее образование. Закончила один из престижных технических вузов. Работает в научно-исследовательском институте. Обладая аналитическим умом и способностью к исследовательской деятельности, пишет кандидатскую диссертацию. Испытывает некоторые трудности по работе, но в целом довольно успешна в своей деятельности.

Несколько лет тому назад ее тётя, с которой она жила, почти насильно привела Эрику к психиатру. Тот поставил, по ее словам, следующий диагноз: то ли истерия, сопровождаемая экстравагантными поступками, то ли захваченность бредовой идеей, предопределяющей ее образ мышления.

Психиатр применял медикаментозное лечение, которое вызвало у Эрики опасения, поскольку она читала о том, что психотропные средства притупляют сознание. Да и во многих фильмах, посвященных пребыванию пациентов в психиатрических клиниках, изображались чудовищные картины того, как под воздействием соответствующих лекарств человек превращается в аморфную амебу, как он становится «безвольным овощем», что вызывало у Эрики панический ужас.

В период общения с психиатром не удалось вскрыть истинные причины психического состояния Эрики. Она не только не была удовлетворена медикаментозным лечением, но и стала испытывать страх перед тем, что подобное лечение лишит ее воли и способности логически мыслить. Ее физико-математический склад ума, предполагающий поиск и понимание причинно-следственных связей, заставил искать новые пути, в результате чего она заинтересовалась психоанализом и обратилась за помощью к психоаналитику.

Выяснилось также, что поскольку смена пола предполагает прохождение медицинской экспертизы у психиатров, то Эрика опасается, что ее могут положить в психиатрическую больницу. Тем не менее она уверена, что, по ее собственному выражению, на 99 % ей необходимо стать мужчиной и, следовательно, так или иначе придется пройти медицинское обследование.

Правда, все это – дело будущего, поскольку операции по смене пола требуют значительных финансовых затрат, а в настоящее время Эрика не располагает подобными средствами. Придется копить деньги на операцию. Но главное, что ей сейчас требуется, так это собственное понимание того, почему у нее возникло желание сменить пол.

Мы обговорили с Эрикой, как и в чем будет состоять наша совместная деятельность по выяснению причин, вызвавших у нее страстное желание сменить пол. Речь шла, прежде всего, о методе свободных ассоциаций без какого-либо использования медикаментов. Обговорили количество сессий в неделю, приемлемое для нас обоих расписание встреч и соответствующую оплату.

Так началась работа с Эрикой, первая консультация с которой вызвала у меня самого ряд вопросов.

Коль скоро Эрика замужем, то с чем связано ее желание сменить пол?

Обусловлено ли оно сексуальной неудовлетворенностью в отношениях с данным мужчиной или чем-то иным?

Хочет ли она стать мужчиной, чтобы, уйдя от мужа, иметь возможность вступать свободно в сексуальные отношения с женщинами или, возможно, заключить брак с одной из них в целях создания семьи?

Знает ли муж о ее желании сменить пол и если да, то как он относится к решению своей жены?

Все это так зримо стояло перед глазами профессора Лившица, что он сам удивился точности, с которой он воспроизвел вопросы, возникшие у него в то время, когда он впервые встретил Эрику.

«Надо же, – с удивлением отметил он, – прошло столько времени, а в памяти все еще сохранились детали того первого визита Эрики ко мне!»

По-прежнему держа в своих руках альбом с прекрасными изображениями женского тела, профессор Лившиц вспоминал, какие еще вопросы возникали перед ним после прихода Эрики на консультацию. Он не помнил всего перечня тех вопросов, которые стояли перед ним в то время. Но он помнил, что впечатление от первой встречи с этой пациенткой было довольно неопределенным.

С одной стороны, он проявил исследовательский и терапевтический интерес к столь необычной пациентке, поскольку к нему не так часто приходили женщины, которые хотели бы сменить свой пол.

Собственно говоря, ему приходилось работать с теми женщинами, которые обладали мужским характером, были мужеподобными и рассказывали сновидения, в которых, оставаясь женщинами, занимались лесбиянством или вступали в сексуальные отношения в облике мужчины. Но вот с таким откровенным желанием сменить свой пол и стать мужчиной профессор Лившиц встретился впервые в своей клинической практике.

Это произошло тогда, когда он еще не обладал достаточным опытом и имел дело, как правило, с более простыми случаями. Поэтому приход к нему пациентки, стремящейся разобраться в том, почему именно она хочет стать мужчиной, представлялся ему не только интересным с исследовательской точки зрения, но и обогащающим его терапевтическую практику.

С другой стороны, первая консультация не внесла в его понимание ничего такого, что могло бы послужить надежной отправной точкой для выработки стратегии терапии. Напротив, перед ним возник целый ряд вопросов, на которые он не мог получить в то время адекватные ответы. Он даже не был уверен в том, что это удастся сделать в кратчайшие сроки.

Более того, сами вопросы подводили его к размышлениям разнонаправленного характера, что порождало некоторое смятение в душе. Единственное, что утешало, так это стремление самой пациентки разобраться в мотивах своего желания.

Как бы там ни было, но, как признался себе профессор Лившиц, в то далекое время, обдумав все, он решительно взялся за работу и с интересом ждал следующей встречи с пациенткой.

Помнится, что еще на первой консультации ему бросилась в глаза одна, казалось бы, незначительная нестыковка в рассказе пациентки. Несмотря на то, что она предупредила его о том, чтобы он не пытался отговорить ее от принятого решения сменить пол, тем не менее ее уверенность в необходимости реализации данного решения составляла 99 %. Все-таки оставался один процент, что пациентка, возможно, откажется от ранее принятого ею решения.

Уже тогда перед профессором Лившицем встала дилемма.

Необходимо ли ему воспользоваться пусть незначительным, но все же шансом, чтобы зародить сомнения в душе пациентки в необходимости реализации желания стать мужчиной? Или он должен организовать терапевтический процесс таким образом, чтобы пациентка сама разобралась в мотивах своего необычного желания без каких-либо усилий с его стороны навязать свою точку зрения?

Вспоминая начало работы с данной пациенткой, профессор Лившиц не мог точно сказать, стояла ли эта дилемма перед ним во всей своей остроте именно в то время, или он имеет дело с так называемыми покрывающими воспоминаниями, несущими на себе отпечаток последующих размышлений.

Очевидно, что, обладая психоаналитическими знаниями и опытом терапевтической деятельности, сегодня он не стоял бы перед подобной дилеммой. Он давно убедился, что психоаналитик не должен оказывать какого-либо давления на обратившегося к нему за помощью пациента и тем более навязывать ему свое собственное мнение.

Но в то далекое время, когда к нему пришла Эрика, у него могли быть различного рода сомнения. Во всяком случае, вполне возможно, что они существовали. Более очевидным было то, что он вряд ли ожидал того, что на самом деле стоит за желанием пациентки сменить свой пол.

Так что же она поведала в процессе общения с ним? Какие неожиданные ракурсы ее жизни предстали перед ним? Зачем ей захотелось стать мужчиной? Что лежало в основе ее желания сменить пол?

Профессор Лившиц слегка прикрыл глаза, давая своим воспоминаниям простор для их самовыражения.

«Итак, – погружаясь в себя, вопрошал он, – как все это было?»

В назначенное время Эрика пришла на аналитический сеанс. На мою просьбу лечь на кушетку и прийти в состояние спокойного самонаблюдения она, в отличие от некоторых пациентов, легко сделала это.

Помниться, однажды на мою просьбу пересесть с кресла, лечь на кушетку и попробовать поработать в таком положении один из моих пациентов, среднего возраста мужчина, с неохотой все же сделал это. Но в процессе своего последующего говорения он все время поворачивал голову в мою сторону и старался поймать мой взгляд, будто боялся чего-то нежелательного для него, что я могу сделать с ним.

Эрика без какого-либо жеманства, стеснительности или страха сразу же легла на кушетку. Но вот прийти в состояние спокойного самонаблюдения и, отрешившись от оценочных суждений, предаться течению воспоминаний оказалось для нее делом непростым. Какое-то время она лежала, ожидая вопросов с моей стороны. Я счел необходимым еще раз разъяснить ей суть метода свободных ассоциаций, о чем уже говорил на консультации, когда мы договаривались о возможности осуществления совместной работы. После моего пояснения Эрика начала свое говорение, которое не имело никакой последовательности и включало в себя разнообразные темы:

– Большую часть своей жизни я провела не с матерью, не с отцом, а с родной тетей, которая часто мне говорила, что разгул до добра не доведет. Дело в том, что с раннего детства я не видела своего отца, который ушел из семьи. Да и пока отец жил с нами, он общался со мной крайне редко, поскольку пропадал все время в командировках. Через несколько лет после его ухода мать вышла замуж и уехала в другой город к новому мужу. И я осталась с родной тетей, старшей сестрой матери, которая была незамужней, бездетной и которая охотно взяла меня к себе.

Правда, позднее мать забрала меня от тети. Мы стали жить вместе. Однако мне не нравился ее новый муж. Мы не нашли с ним общего языка. Спустя несколько лет, когда у меня появилась сестра, я еще какое-то время жила с ними, а потом вновь переехала к тете.

Почему тетя говорила мне, что разгул до добра не доведет? – возвращаясь к ранее сказанному, спросила Эрика саму себя, будто это я задал ей вопрос и жду от нее ответа на него. – Дело в том, что я не терплю, когда ограничивают мою свободу, с детства привыкла делать все, что захочу, а в старших классах ушла в такой загул, который вызывал у тети озабоченность, сопровождавшуюся постоянными упреками и наставлениями.

В школьные годы я была своего рода «оторвой». В 15–16 лет гуляла с местной дворовой шпаной. Встречалась с парнями по-взрослому. Тетя знала об этом и пыталась наставить меня на путь праведный. Но это вызывало во мне такое сильное сопротивление, что назло ее наставлениям я стала приводить парней домой. Тете пришлось смириться с моим поведением. Подчас она даже уходила из дома, чтобы не видеть того, чем я занималась с парнями.

Да, я давно начала сексуальную жизнь. Скажете, слишком рано? Ничего подобного, в наше время в 15–16 лет быть девственницей не является добродетелью. Напротив, это свидетельствует скорее о том, что девушка-девственница не совсем нормальная, не как все, то есть белая ворона среди тех, кто в более раннем возрасте вкусил запретный плод.

По этому поводу у нас в школе был популярным такой анекдот.

Девочка из пятого класса пришла домой и рассказала маме, что у них в школе было медицинское обследование, которое показало, что только одна девочка является девочкой, т. е. девственницей. Слушавшая ее мама с гордостью спросила: «Надеюсь, это, конечно, ты?». На что ее дочь ответила: «Что ты, мама! Это наша учительница».

Как говорится, и смех и грех. Что касается меня, то я стала встречаться с мальчиками еще в начальных классах. Сама проявляла инициативу и сама, по выражению моей тети, совращала их.

Впрочем, я была инициатором различных шалостей и с девушками. В том смысле, что подбивала их на различные поступки, которые не встречали одобрения со стороны их родителей. Кажется, с шестого класса я начала курить и даже выпивать. Это случилось в летнем детском лагере, когда я попала в такой отряд, где многие девочки и мальчики тайком от вожатых курили и принимали алкоголь. Потом в компании дворовой шпаны, где все курили и пили, я не отставала от мальчишек и девчонок. И только несколько лет спустя, когда немного пристрастилась к спорту, я бросила и то и другое.

Сейчас у меня негативное отношение к алкоголю, хотя я и не являюсь великим трезвенником. Могу находиться в компании, где люди выпивают, когда отмечают чей-нибудь день рождения или тусуются на дискотеке. Но в этом случае я создаю лишь видимость того, что выпиваю наряду с ними.

Эрика перевела дух и поправила рукой прядь своих волос, которая во время ее рассказа съехала на лоб, создавая, судя по всему, какое-то неудобство.

Я слушал ее, не перебивая и не задавая никаких вопросов, которые невольно возникали в моей голове в связи с желанием уточнить те или иные детали. Мне показалось, что Эрика готова более подробно поведать о своих сексуальных пристрастиях, поясняющих ранее озвученное ею желание изменить пол и стать мужчиной.

Но она продолжала говорить в бесстрастной манере, переходя с одной темы на другую:

– Занятия спортом необходимы каждому, кто хочет быть стройным и выносливым. Я не имею в виду профессиональный спорт, который отнимает все свободное время у человека, а подчас и калечит его. Регулярные физические упражнения, способствующие поддержанию того, чтобы быть всегда в форме, – вот что импонирует мне.

Мне нравится мужское тело. Оно – само совершенство по сравнению с женским телом, которое является своего рода полуфабрикатом. И дело не в том, что мужчины обладают тем, чего нет у женщин. Так, мне нравится фигура моего мужа. Именно его фигура, а не член как инструмент полового акта.

Слушая пациентку, профессор Лившиц испытывал двойственное ощущение.

С одной стороны, он был согласен с тем, что мужское тело заслуживает того, чтобы на него обращали внимание. С другой стороны, он не мог согласиться с тем, что женское тело является полуфабрикатом. Его так и подмывало прервать пациентку и высказать то, что он думает по этому поводу. Высказать хотя бы одно поучительное суждение, смысл которого заключается в следующем.

Бог создал первым мужчину и только потом женщину. И это правильно. Почему правильно? Да потому, что вначале создается эскиз, набросок и только после – шедевр.

Правда, профессор Лившиц считал, что и женское и мужское тело обладают своей неповторимой красотой. Каждое из них по-своему красиво, если, разумеется, как женщина, так и мужчина следят за собой.

Однако, посчитав преждевременным что-либо говорить пациентке, он продолжал внимательно слушать ее. Ничего не зная о мыслях психоаналитика, Эрика продолжала:

– Я испытываю отрицание женщины в себе, ужас к рождению ребенка, ужас по отношению к детям вообще. Внутренне я ощущаю себя мужчиной. К своему телу отношусь с любовью, поскольку, как, надеюсь, вы заметили, являюсь стройной. Но не торчу постоянно перед зеркалом с целью любования этим телом. А вот секс не вызывает у меня каких-либо восторгов, хотя подчас испытываю оргазм даже в фантазиях, связанных с сексуальными сценами.

Не могу сказать, что я ревнива. К женщинам отношусь как к несовершенным существам. Хотя, возможно, испытываю скрытую ревность к некоторым из них. Во всяком случае, у меня были такие периоды в жизни, когда мне нравились некоторые девочки, как это имело место в школе по отношению к одной однокласснице или в училище в связи с моим увлечением красивой, на мой взгляд, сокурсницей.

Так, в одной из своих давних фантазий я выступала в роли мужчины, а вокруг меня находились разные женщины. Испытав возбуждение, я совершила с некоторыми из них ряд сексуальных актов.

Вместе с тем, в реальной жизни я испытываю по отношению к женщинам не столько возбуждение, сколько отвращение. Они мне противны как несовершенные существа.

В целом можно сказать, что у меня своего рода аморальный взгляд на жизнь. Я не приемлю никакие запреты. Если моей жизни что-то угрожает, то я, не раздумывая, убью любого, кто посягнет на нее. У меня нет нравственных принципов или, по крайней мере, я не замечаю их.

Подчас мои желания похожи на каприз. Я готова пойти у них на поводу. Другое дело, что в силу ряда обстоятельств мне ничего не стоит отказаться от того или иного желания. Но это не касается моего твердого желания изменить пол и стать мужчиной. Короче, мое нежелание оставаться женщиной – не безумие, а нечто такое, что связано с ощущением себя именно мужчиной, а не женщиной.

Эрика говорила не останавливаясь. Создавалось впечатление, что ей нравится путешествовать по волнам своей памяти. Правда, я никак не мог понять, предназначен ли ее сумбурный рассказ именно для меня или в нем присутствуют элементы своеобразного оправдания ее, как она сама выразилась, аморального взгляда на жизнь. Хотя пассажи типа «не раздумывая, убью любого», «для меня неприемлемы любые запреты» или «у меня нет нравственных принципов» еще ничего не говорили об аморальности пациентки, поскольку за словами не всегда проступает истинное положение дел.

Мне хотелось услышать от Эрики ее собственные соображения о том, что она думает по поводу своего «нежелания оставаться женщиной». Но, не прерывая своего говорения, она неожиданно переключилась на другую тему.

– Я преклоняюсь перед математикой, – заметила пациентка. – Все логично, последовательно, по-своему красиво. Ни в школе, ни в институте мне не приходилось испытывать каких-либо трудностей с математикой. Напротив, она давалась мне легко. Задачи и уравнения решались сами по себе. Мне это доставляло удовольствие. И я не понимала, почему другие не разбираются в математических формулах или испытывают трудности по арифметике, алгебре, геометрии.

В школе я помогала некоторым из одноклассников справляться с домашними заданиями. Мне это не составляло труда, а они ценили меня за подобные услуги. Я особенно помогала той красивой девушке, которая перевелась из другой школы и появилась в нашем классе. Из всех старшеклассниц она вызвала у меня наибольший интерес и восхищение. Хотя эта девушка ничего не смыслила в математике и, казалось, должна была вызвать у меня если не презрение, то по меньшей мере негативные эмоции, тем не менее я подпала под ее чары и с удовольствием выполняла все те задания, которые она просила сделать за нее. Мне нравились ее фигура, походка, черные волосы и что-то неуловимое, которое как магнит притягивало к себе.

Эта девушка прекрасно видела, что вызывает у меня симпатию. И она беззастенчиво пользовалась моей слабостью. Если она не нуждалась в моей помощи, то чаще всего просто не замечала меня. Но в том случае, когда необходимо было срочно выполнить домашнее задание, она без всяких объяснений подходила ко мне и просила оказать ей услугу.

Не желая того, я оказалась почти в полной зависимости от этой девушки. Иногда обижалась, что она не замечает меня. Но стоило ей только попросить меня что-то сделать для нее, как я тут же все выполняла. Моим желанием было одно: любыми средствами вызвать у нее ответную симпатию, поскольку я хотела, чтобы я понравилась ей точно так же, как она нравилась мне.

Однако в один прекрасный момент мне надоела такая односторонняя зависимость. И я решительно порвала с этой девушкой. Таким образом, как видите, я не всегда слепа по отношению к своим желаниям и легко могу обойтись без них.

Слушая, казалось бы, разрозненные и не связанные между собой на первый взгляд воспоминания Эрики, сообщенные ею в начале нашей совместной деятельности, я начал все же улавливать те отправные точки роста, проработка которых могла бы пролить свет на природу ее желания изменить свой пол.

Особое внимание необходимо было уделить определенным аспектам жизни, сопряженным с ее своеобразным отношением к мужскому и женскому телу, сексуальным возбуждением в процессе фантазирования при виде женщин и, по ее собственным словам, отвращением к ним в реальности.

С точки зрения желания стать мужчиной не менее важными были и такие ее переживания, согласно которым она испытывала ужас по отношению к рождению ребенка и детям вообще.

Быть может, последние переживания связаны с неудачной беременностью или абортом Эрики?

Возможно, она мучительно переносила свою незапланированную беременность, а роды оказались столь тяжелыми, что это наложило отпечаток на ее дальнейшие отношения с мужчинами, обусловленные постоянным страхом вновь забеременеть?

Или, что не исключено, пациентка потеряла своего первого ребенка, и это предопределило не только ее горе, но и ужас в связи с воспоминанием о муках беременности, послеродовой травме и упоминанием о детях вообще?

Можно допустить и такое, что поскольку в отличие от мужчин именно женщинам приходится переносить все страдания, связанные с беременностью и рождением ребенка, то подобное неравенство между ними способно вызвать определенную зависть со стороны женщины, которая, подобно зависти к пенису, может испытать и страстное желание отказаться от женственности и стать мужчиной.

Словом, необходимо было разобраться во всем этом, чтобы понять подлинные причины желания пациентки изменить пол.

Последующие встречи с Эрикой помогли ответить на стоящие передо мной вопросы и прояснить суть происходящего, связанного с ее желанием стать мужчиной. Не вдаваясь в многочисленные подробности и нюансы, которые, к сожалению, далеко не все сохранились в моей памяти, удалось вспомнить главные моменты, которые так или иначе оказались выявленными в различные периоды аналитической деятельности с этой пациенткой.

Особенно вспоминаются сессии, не только приоткрывшие завесу над отдельными этапами формирования того или иного отношения Эрики к мужчинам, женщинам и жизни вообще, но и ставшие открытием для меня самого как психоаналитика.

В самом деле, несмотря на возможные предположения об истоках, природе и характере проявления тех или иных симптомов пациентов, а также об их психоаналитическом толковании, психоаналитик может попасть впросак. Нередки случаи, когда и те и другие, то есть предположения и соответствующие трактовки, оказываются ошибочными или не отражающими всей полноты картины того, что скрывается в душе людей, обращающихся за помощью к психоаналитикам.

Так, в случае с Эрикой я полагал, что ее желание стать мужчиной, на которое она обратила внимание в последние полгода и которое вызвало у нее потребность разобраться в происходящем, уходит своими корнями в детство. Но мне просто не приходило в голову, какова подлинная цель ее стремления стать мужчиной.

И если мои предположения не только укладывались в рамки психоаналитического понимания причин возникновения подобного желания у пациентки, но и подтвердились в процессе аналитической деятельности, то в отношении второго аспекта многое оказалось вовсе не таким, каким оно мне представилось вначале.

Что же удалось выявить в процессе анализа мыслей, желаний и реального поведения Эрики?

Вот те отдельные воспоминания, связанные с некоторыми сессиями, материал которых позволил пролить свет на происходящее в душе пациентки.

– Эрика, – обратился я к пациентке на одной из сессий. – Если вы смените пол и станете мужчиной, то тем самым вы не сможете родить ребенка. Надеюсь, вы это понимаете.

– Понимаю и отдаю себе в этом отчет. Но я не понимаю другого, – с каким-то раздражением ответила пациентка.

Зачем женщины рожают детей вообще, когда наша планета и так перенаселена? Сколько голодных и обездоленных, неспособных прокормить свое потомство! Сколько безответственных матерей, родивших, но бросивших своих детей на произвол судьбы! Сколько женщин умерло при родах или испортило свою дальнейшую жизнь! Женщина – не машина для размножения. Беременность и рождение детей портят фигуру, уродуют женщину.

Другое дело – животный мир. Там размножение происходит само собой. Появление на свет щенков или котят не вызывает у меня каких-либо негативных эмоций. Напротив, мне нравится общаться с животными. А вот беременные женщины и маленькие дети настолько выводят меня из себя, что я начинаю злиться на них.

Зачем женщины так мучаются, когда вынашивают в себе будущего ребенка? Что хорошего в этом сморщенном существе, которое появляется на свет? Возможно, это покажется вам бесчеловечным, но у меня жесткое отношение к детям. Я не принимаю их и не переношу. Скажу так: где увидишь ребенка, там и убей его! Младенец вызывает у меня отвращение. Стоит только представить себе, что какая-то часть отделяется от тебя при родах, а потом существует отдельно, как сразу же охватывает парализующий страх. Кошмар! Какой-то фильм ужасов!

Ребенок уродует женщину, которая, вынашивая его, теряет волосы, зубы. Я не хочу стать уродом, не хочу ни за кого отвечать.

Эрика прервала свою гневную и в то же время отражающую затаенную боль тираду. Потом, понизив тембр голоса, немного смущенно сказала:

– У меня была внематочная беременность. Теперь, даже если бы я захотела иметь ребенка, пришлось бы пройти курс лечения.

Наступило тягостное молчание. Казалось, Эрика полностью ушла в себя.

Я не мешал ей вновь пережить все то, что было связано с ее личной трагедией. Неожиданное признание в том, что некогда произошло с ней, объясняло многое. Объясняло, в частности, то, что осуждение женщин за желание рожать отражало затаенную боль, связанную с неспособностью сделать это самой.

Рассуждения о перенаселенности планеты и прочее, связанное с этим, было не более чем рационализацией.

А вот имевшее место у Эрики неприятие маленьких детей, причем в столь крайней форме выражения, и ее боязнь стать уродом в случае беременности и последующих родов связаны, скорее всего, с какими-то конкретными переживаниями, оказавшими заметное влияние на формирование ее мироощущения и мировоззрения.

Все эти мысли промелькнули у меня в голове в то время, когда Эрика оборвала свое говорение. Я не успел осмыслить их до конца, как внезапно пациентка озвучила свои воспоминания, связанные с беременностью ее матери и последующим рождением ее сестры.

– Да, беременность и ребенок уродуют женщину. Я это видела сама. Моя мать – наглядный пример того, о чем я говорю.

Дело в том, что через какое-то время после того, как мама повторно вышла замуж, она забеременела. Мне было около 12 лет, я мало общалась с матерью и не замечала происходящих с ней изменений.

Однако позднее, когда беременность матери стала настолько явной, что этого невозможно было не заметить, меня удивило то, как изменилась ее фигура. Будучи всегда худенькой, мама стала какой-то грузной, а позднее, к концу беременности, она стала испытывать всевозможные недомогания.

Перестройка организма матери привела к тому, что у нее стали выпадать волосы. У нее ухудшился слух. Кажется, она оглохла на одно ухо. Мама стала неповоротливой, на ее лице появились какие-то болезненные пятна. Она превратилась из симпатичной женщины в дурнушку, тяжело переносившую состояние беременности.

Потом мама родила девочку. Когда сестру принесли из роддома домой, то я увидела маленькое плаксивое существо со сморщенным, словно у старухи, лицом. Девочка часто плакала, по ночам никому не давала спать.

От беспокойства за маленькую дочь и от постоянного недосыпания у мамы ввалились глаза. Она выглядела усталой, стала раздражительной и нередко переносила свою раздражительность на меня, поскольку я не выражала каких-либо восторгов по поводу появления в доме малышки.

Напротив, это плачущее существо вызывало во мне неприятные чувства. Из-за него мама так сильно изменилась. Из-за него она оглохла. Из-за него никому в доме не было покоя. Из-за него меня постоянно дергали. То не шуми, то помоги что-то сделать, то посиди с этим беспомощным существом, орущим на весь дом и требующим материнскую грудь. Просто ужас! И чего хорошего в маленьком ребенке? Фактически он искалечил мою маму.

Позднее, когда мама перестала кормить грудным молоком это маленькое существо, оказалось, что ее грудь обвисла. Однажды я увидела эту обвисшую грудь. Неприятное зрелище, вызвавшее у меня двойственные чувства: отвращение и жалость.

Отвращение, поскольку тело матери превратилось в какую-то бесформенную массу. Отвисшая грудь лишь подчеркивала несовершенство женского тела.

Жалость, так как у мамы всегда была пусть не идеальная, но тем не менее довольно стройная фигура, заставляющая многих мужчин оборачиваться ей вслед. И если бы не ее беременность и рождение младенца, она по-прежнему оставалась бы привлекательной, а главное, здоровой и жизнерадостной женщиной.

Воспоминания Эрики сопровождались эмоциональными переживаниями, отражающимися на ее ранее беспристрастном лице. По мере того как она рассказывала о своей матери и рождении сестры, ее лицо претерпевало различные изменения. На нем проступали то скрытая ярость, то явное раздражение, то гримаса отвращения, то беспросветная тоска.

В конце той сессии, на которой Эрика изложила эти воспоминания, она почувствовала себя измотанной и усталой. Она попросила стакан воды и, когда я предоставил его в ее распоряжение, пациентка, приподнявшись с кушетки, залпом выпила больше половины находящейся в нем жидкости.

По завершении сессии она поправила прическу, провела рукой по лицу, словно хотела отогнать от себя столь неприятные для нее воспоминания, и, настраиваясь на дальнейший распорядок дня, каким-то необычным для нее, несколько искусственно бодрым голосом, попрощалась со мной.

Связанные с беременностью матери и рождением сестры травмирующие обстоятельства объясняли то, почему в последующие годы Эрика испытывала страх перед возможностью самой стать матерью и почему она так агрессивно относилась к детям вообще. Внематочная беременность и ее последствия еще больше укрепили ее убеждение, согласно которому материнство уродует женщину. Отсюда крик души пациентки: «Я не хочу быть уродом!».

Помню, что, когда связались воедино переживания Эрики по поводу ухудшения здоровья ее матери во время беременности и ее упоминание о собственной внематочной беременности, у меня возникла неотвязная мысль: «Внематочная беременность у женщины может быть связана с неблагоприятным стечением обстоятельств физиологического порядка. Но в случае Эрики не исключено, что ее внематочная беременность была обусловлена страхом перед беременностью и рождением ребенка, тем страхом, который был порожден предшествующим восприятием различных недомоганий матери и постоянного плача ее маленькой сестренки в качестве калечащего, уродующего и делающего несносным жизнь женщины».

К сожалению, то время мне так и не удалось прояснить этот вопрос до конца, – признался себе профессор Лившиц, все еще держа в руках альбом с репродукциями. – На мои попытки выяснить предшествующие внематочной беременности обстоятельства Эрика реагировала уходом от рассмотрения данной темы. Она тут же переключалась на иные периоды жизни, предпочитая говорить о событиях и переживаниях детства.

Сегодня, – отметил про себя профессор Лившиц, – положение о том, что психические переживания могут оказывать существенное воздействие на физиологические проявления, подтверждается не только психоаналитическими знаниями, но и клиническим опытом. В рамках своей профессиональной деятельности мне самому неоднократно приходилось сталкиваться с подобным положением вещей. Другое дело, что во время работы с Эрикой я не сумел исчерпывающим образом ни раскрыть этот вопрос, ни донести его до сознания пациентки.

Профессор Лившиц задумался о чем-то своем, однако вскоре его мысли вновь перенеслись к давно имевшему место случаю, связанному с Эрикой.

Итак, – отметил он про себя, – в процессе анализа удалось выявить тесную связь между травмирующими переживаниями пациентки и ее боязнью стать уродом, а также ее крайне негативным отношением к маленьким детям. Тем самым можно было объяснить отчасти, почему Эрика воспринимала женское тело как несовершенное, а мужское тело – в качестве идеала, к достижению которого она как раз и стремилась.

Тогда, при работе с пациенткой, данное объяснение мне показалось верным, но не исчерпывающим.

В самом деле, в своей профессиональной деятельности я уже сталкивался с чем-то подобным. В аналогичной ситуации находилась и другая пациентка, которая пережила в детстве еще большую по сравнению с Эрикой трагедию, связанную со смертью матери, наступившей во время родов. Роды оказались настолько сложными, что врачам удалось спасти ребенка, но они ничего не смогли сделать, чтобы сохранить жизнь женщины.

По воспоминаниям той пациентки, трагедия произошла, когда ей было 10 лет. У нее, как и у Эрики, появилась маленькая плачущая сестренка. Подобно Эрике, она также негативно отнеслась к маленькому существу, полагая, что именно из-за него она лишилась матери. В этом отношении переживания пациентки были более острыми и мучительными, чем у Эрики.

Однако в дальнейшем ее мировосприятие не приобрело такие крайние формы выражения, как это имело место у Эрики. Она не прибегала к таким экстремальным выражениям, как «где увидишь ребенка, там и убей его!», вышла замуж, родила двоих детей, не испытывала желания изменить свой пол. Ее приход ко мне в анализ был связан с тем, что их совместная жизнь с мужем оказалась под угрозой, поскольку он не только изменил ей с молоденькой девушкой, но и собирался развестись и уйти к новой избраннице.

Почему же в чем-то схожая житейская ситуация в детстве в одном случае привела к нормальному утверждению женственности, а в другом – к отрицанию ее? Почему Эрика так навязчиво отрицала в себе женщину и хотела стать мужчиной? Какие специфические обстоятельства и переживания могли обусловить ее желание во что бы то ни стало изменить свой пол?

Мне не было до конца понятно стремление Эрики стать мужчиной, пока речь шла о воспоминаниях, касающихся ее переживаний по отношению к матери и маленькой сестре. И лишь последующий анализ позволил более полно воспроизвести некоторые важные события в ее жизни и вызванные ими переживания, приведшие в конечном счете к желанию стать мужчиной.

– Я поступила в авиационный институт, причем на тот факультет, на который берут в основном юношей, – не без гордости подчеркнула Эрика на одной из аналитических сессий. – Меня отговаривали от этого, считая, что девушка могла бы найти себе более легкую профессию.

Но я говорила себе: «Я не хуже юношей и справлюсь со всеми трудностями. Мои знания математики и физики не уступают их знаниям». Поэтому, несмотря на скепсис со стороны моих знакомых, которые предупреждали, что я провалюсь на вступительных экзаменах, тем более при поступлении на такой «мужской» факультет, где девушек намеренно «срезают», я всем утерла нос. Сдала все экзамены на отлично, и меня зачислили в число студентов именно того факультета, на который я и хотела поступить.

– Испытывали ли вы трудности в процессе обучения на этом, как вы сказали, «мужском» факультете? – спросил я Эрику, поскольку знал, как нелегко учиться в подобном институте и как часто на первых двух курсах некоторые юноши не выдерживают нагрузок, проваливают экзаменационные сессии, и их отчисляют из института. Мне были известны и те случаи, когда, даже преодолевая все трудности, некоторые студенты разочаровывались в выбранной профессии и добровольно покидали стены авиационного института, становясь в дальнейшем писателями и поэтами.

– Не скажу, что мне было легко учиться. Однако, – пояснила Эрика, – это было связано не с тем, что я плохо усваивала те или иные дисциплины. Напротив, увлеченность математикой позволяла мне относительно легко справляться с различного рода заданиями. Другое дело, что преподаватели-мужчины предвзято относились ко мне, считая, что для девушки больше подходит обучение на иных факультетах и что мне следовало бы выбрать какую-то иную специальность.

– Насколько вас задевало подобное отношение преподавателей к вам?

– Оно обижало меня, но и придавало мне упорство в преодолении возникающих трудностей. Я стремилась доказать, что я нисколько не уступаю мужчинам ни в умственных способностях, ни в выдержке.

– Доказать кому?

– Разумеется, преподавателям-мужчинам. Впрочем, я стремилась доказать все это и самой себе.

– Вы добились своего?

– Да, хотя это потребовало от меня много сил.

Представляете, – с негодованием пояснила Эрика, – когда на последних курсах состоялось прикрепление к кафедрам, то меня никак не хотели брать на ту кафедру, где были исключительно мужчины. Раньше по этой кафедре защищали диплом только студенты мужского пола. Мне пришлось разговаривать на повышенных тонах с заведующим данной кафедрой и всячески убеждать его в том, что я не только справлюсь с дипломом, но и достойно защищу его.

Он особенно не спорил со мной, но тем не менее пытался убедить пойти на другую кафедру. Я все же настояла на своем и после нескольких встреч с ним была прикреплена к той кафедре, которой он руководил.

Чуть позднее, при выборе темы диплома и научного руководителя, возникли новые осложнения. Никто не хотел быть научным руководителем моей дипломной работы. Все завершилось тем, что, вопреки его желанию, одного из сотрудников кафедры, доктора технических наук, в приказном порядке назначили научным руководителем моей дипломной работы.

– Как же у вас складывались с ним отношения, коль скоро он не хотел быть научным руководителем?

– Практически никак. Он явно дал понять мне, что не женское это дело. Поначалу придирался к каждой мелочи, а затем просто отстранился от меня. Впрочем, я и сама не досаждала ему ничем. Фактически не обращалась к нему за консультациями. Все делала сама. Искала необходимую информацию в различных научных книгах и журналах. Самостоятельно делала необходимые расчеты. Приводила соответствующие доказательства.

– Чем все завершилось? Допустил ли вас научный руководитель к защите диплома, и как вы его защитили?

– После того как научный руководитель ознакомился с моим дипломом, он подверг критике некоторые мои идеи. По мере того как он приводил какие-то аргументы в пользу своей точки зрения, до меня все яснее стало доходить, что он так ничего и не понял. Я не исключала и того, что мой научный руководитель слишком поверхностно прочитал содержащийся в дипломной работе материал.

Поначалу меня это расстроило. Затем разозлило. Позднее я спокойно отнеслась к ортодоксальности мышления научного руководителя и после нескольких попыток переубедить его не стала спорить с ним.

Надо отдать должное тому, что несмотря на критическое отношение ко мне научный руководитель все же допустил меня к защите дипломной работы. Правда, я не была уверена в истинных его намерениях. Возможно, он предполагал, что я с треском провалюсь во время защиты, и тем самым подтвердится его убеждение, точнее предубеждение, в соответствии с которым только мужчины способны справляться с научными и техническими задачами, стоящими перед данной кафедрой.

Но все обошлось как нельзя лучше. Защита состоялась, и, к моему удивлению, некоторые сотрудники кафедры положительно отозвались о моей дипломной работе, особенно о тех идеях, которые так не понравились моему научному руководителю. Он не стал вступать в полемику с ними. И таким образом я защитила дипломную работу на отлично.

– Словом, вы добились того, чего хотели.

– Именно так. И дело не в отличной оценке за дипломную работу, хотя мне было приятно. Более важно то, что я не просто утерла нос своему научному руководителю, а доказала всем, что не хуже мужчины могу справиться с решением сложных задач. Даже лучше многих из них.

Мне показалось, что после завершения данной сессии Эрика как-то победоносно посмотрела на меня, словно давая понять, что и мне необходимо считаться с ней как равной любому мужчине, даже если он является психоаналитиком, пытающимся добраться до потаенных уголков бессознательного женщины, желающей сменить пол.

Я же пытался определить, насколько рассказанный ею эпизод о поступлении в авиационный институт, прикрепление на «мужскую» кафедру и самостоятельное написание дипломной работы может служить причиной ее желания стать мужчиной.

С одной стороны, обладая физико-математическим складом ума, Эрика действительно стремилась походить на мужчин в решении самых сложных задач. Но со сменой пола утрачиваются те преимущества, которые может иметь женщина, дотягивающая в интеллектуальном отношении до уровня мужчины. Поэтому, если иметь в виду не психологический, а физиологический аспект, то само по себе это вряд ли может служить главной причиной, лежащей в основе желания стать мужчиной.

С другой стороны, стремление интеллектуально сравняться с мужчинами и даже превзойти их может оказаться дополнительным штрихом к тем скрытым составляющим характера и образа жизни, благодаря которым со временем возникает потребность в смене пола.

Скорее всего, рассуждал я сам с собой, переживания Эрики, касающиеся учебы в институте, являлись промежуточной ступенью между прошлыми и последующими периодами ее жизни, дающими истинное понимание того, почему, как и зачем у нее появилось страстное желание стать мужчиной.

Стало быть, необходимо выявить недостающие мотивы поведения и связующие звенья, которые позволят лучше понять природу этого желания.

И действительно, на протяжении последующих аналитических сессий обнаружилось то, что до сих пор было скрыто в архивах памяти пациентки. Речь шла как о доинститутском, так и послеинститутском периодах жизни Эрики.

Так, во время одного из приходов ко мне она рассказала о том, что наряду с юношами ее интересовали и девушки. Причем этот интерес был связан у нее не столько с интеллектуальной или эстетической увлеченностью какой-либо девушкой, сколько с сексуально окрашенными отношениями.

– Помните, я говорила о понравившейся мне симпатичной девушке, – начала Эрика, хотя до этого рассказывала о том, как она любит путешествовать и где успела побывать. – О той девушке, которая пользовалась моей слабостью и по просьбе которой я выполняла ее домашние задания по математике. Так вот, она настолько нравилась мне, что я порой испытывала сексуальное возбуждение. Правда, между нами не было ничего такого, что бы выходило за рамки моих собственных фантазий.

Должна признаться вам, что у меня как до знакомства, так и после расставания с этой девушкой порой возникали такие фантазии, в которых имели место сексуальные контакты и с юношами, и с девушками.

В эротических фантазиях я нередко выступала в образе мужчины. В одной из них я находилась в каком-то городе. Причудливые улицы, проститутки, стеклянные стены домов. Какой-то мужчина смотрит через стекло на улицу, выбирает себе проститутку. Я – мужчина. Тоже выбираю несколько проституток. Групповой секс. Грубые резкие движения. Оргазм.

Меня заводят проститутки и девственницы. Но в той фантазии были только проститутки.

Картины и сцены сексуального характера я видела и в своих сновидениях.

Так, однажды мне приснилось, что я нахожусь в молодежной компании, где юноши и девушки меняют своих партнеров. Я тоже поочередно занимаюсь любовью сначала с каким-то парнем, потом с девушкой. И мне это доставляет удовольствие. В другом сновидении мы предаемся утехам с незнакомой мне женщиной. Она вроде бы довольна. А вот я не испытываю никакой страсти и не достигаю оргазма.

Эрика прервала свой рассказ, точно не решаясь приоткрыть завесу над своей сексуальной жизнью. Видимо, в ее голове промелькнуло что-то такое, о чем она не решалась сказать.

– Все то, о чем вы поведали, происходило в ваших фантазиях и сновидениях?

После небольшой паузы, несколько замявшись, но затем решительно, Эрика, вроде бы и не отвечая на мой вопрос, продолжила:

– Моя связь с женщинами не ограничивалась фантазиями и сновидениями. У меня были контакты с ними в реальной жизни. Правда, недолго и совсем немного. Скорее, это были преходящие и скоротечные встречи.

Последняя из них не была связана с каким-либо сильным сексуальным желанием.

Так получилось, что я откликнулась на призыв одной молодой женщины. Причем я как бы совершила насилие над собой. Вместо удовольствия испытала явное отвращение. Отвращение было вызвано и исходящим от нее запахом, и видом неэстетичной формы груди, и, что, пожалуй, самое удивительное, тем запахом, который исходил от меня самой, как женщины.

Тогда-то у меня и возникло желание смены пола.

– В то время вы еще не были замужем? – спросил я Эрику.

– Замужем? – как-то отрешенно переспросила она, пытаясь сосредоточиться на чем-то. – Постойте, дайте сообразить! Нет, не была. Хотя черт его знает. Все как-то перепуталось. Помню только, что тогда отвращение и к той женщине, и к самой себе было настолько сильным, что захотелось стать мужчиной. А вот сегодня я уже не испытываю какого-либо отвращения к женщинам как таковым. Но желание поменять пол осталось и в настоящее время является довольно сильным и устойчивым.

Кстати, с детства я хотела походить на мальчиков. Мне нравилась их сила, сноровка, быстрая реакция. Да, я говорила о том, что ненавижу детей. Но это не совсем так. Скорее, речь идет о младенцах, беспомощных маленьких существах, которые действительно вызывают у меня отвращение. А вот к более взрослым детям, скажем 5–6-летнего и более позднего возраста, я отношусь вполне терпимо.

Вот вспомнила одну картину из своего детства. Кажется, мне 7 лет. Я нахожусь в деревне, куда меня отправили на лето. Печь. На ней лежим мы: дочка хозяйки избы и я. Она чуть младше меня. Мы начинаем играть в папу и маму. Она – мама, а я – папа, старательно играющая роль. Не уверена, во что мы конкретно играли, но помню, что, будучи у себя дома, даже в более раннем возрасте я неоднократно занималась мастурбацией.

– Играя в маму и папу, вы стремились воспроизвести те отношения, которые, возможно, видели у себя дома? – осторожно я задал вопрос Эрике.

– Не помню. Ведь отец редко бывал в доме. Как я уже говорила, большую часть детства я провела с тетей. Но вот сейчас мне смутно вспоминается, что однажды я застала маму и папу в каком-то, как мне показалось тогда, странном положении. Папа обнимал маму сзади, а она на полусогнутых руках опиралась на кровать. В глаза бросились отвисшие груди матери, что вызвало у меня чувство отвращения, и я, кажется, убежала.

Рассказанный Эрикой эпизод из детства, связанный с игрой на печи в маму и папу, прояснил раннее проявление пациенткой инфантильной сексуальности и ее, возможно, первую попытку исполнения мужской роли по отношению к маленькому человечку того же с ней пола. Последующие сексуально окрашенные встречи со взрослыми женщинами восходят, видимо, к этому источнику ее инфантильной сексуальности.

Увиденная Эрикой сцена между папой и мамой, свидетельницей которой она стала в раннем детстве, сопровождалась определенным переживанием, вызвавшим отвращение при виде отвисшей материнской груди. Повторение того же ощущения произошло в подростковом возрасте, когда Эрика видела обвисшую, дряблую после прекращения кормления ребенка грудь своей матери. Подкрепленное таким образом неприятное переживание оказалось сильно действующим и устойчивым в плане восприятия несовершенства женского тела и устранения в себе женственности.

Оставалось прояснить еще один чрезвычайно важный вопрос, связанный с замужеством Эрики. Ведь несмотря на то, что в сексуальном плане ее в равной мере интересовали как юноши, так и девушки, она вышла замуж, не стала жить постоянно с какой-либо женщиной.

Как же ей удавалось совмещать в браке проявление сексуальности и утрату женственности, материнства? И почему у нее возникло желание стать мужчиной, коль скоро она была замужней женщиной и, как она сама говорила, ее вполне устраивал ее муж?

Нельзя сказать, чтобы Эрика не говорила о своих отношениях с мужем. Порой она рассказывала о том, как познакомилась с ним, как стали они мужем и женой, каким образом налажен их совместный быт. Вместе с тем первоначально сообщенные ею сведения были разрозненными, позволяющими воспроизвести лишь общую картину их совместной жизни.

Лишь со временем, в процессе последующих встреч с Эрикой, когда она более откровенно стала говорить об интимной супружеской жизни, постепенно стала вырисовываться необычная, нетрадиционная составляющая их отношений.

– Я люблю, – призналась она на одной из аналитических сессий, – когда муж называет меня мужским именем. И, напротив, начинаю сердиться, когда, порой забывшись, он обращается ко мне, используя женское имя Эрика.

Правда ведь, – обратилась она ко мне, – что мужское имя Эрик является более благозвучным, чем женское Эрика?

– Вы находите? – ответил я вопросом на ее вопрос.

– Конечно! Для меня имя Эрика ассоциируется со словом «эврика». Но согласитесь, что как-то нелепо быть «эврикой» в повседневной жизни, будто каждый день тебя осеняют новые мысли, и ты совершаешь какие-то открытия. Бред сумасшедшего, да и только!

Рассуждения Эрики вызывали у меня ассоциацию, связанную с именем одного из видных зарубежных психоаналитиков, который в середине XX столетия одним из первых не только поднял вопрос о важности изучения проблемы идентичности, но и посвятил раскрытию данной проблемы фундаментальную работу. Речь идет об Эрике Эриксоне, чьи публикации в свое время получили значительный резонанс в психологических и психоаналитических кругах многих стран мира.

Когда я познакомился с работами этого психоаналитика, его идеи о стадиях развития человека и идентичности вызвали у меня профессиональный интерес. В то время я поймал себя на том, что имя Эрик Эриксон звучит как-то особенно красиво и поэтому легко запоминается.

Не успела эта ассоциация промелькнуть в моей голове, как я снова услышал голос Эрики:

– Поначалу, конечно, в отношениях между людьми есть своя новизна. Но со временем в супружеской жизни проявляется обыденность.

Например, у нас с мужем давно расписаны свои роли и функции. Он хорошо готовит, я же не люблю стоять у плиты и возиться с приготовлением каких-либо блюд. У него это лучше получается. Да он и не против такого распределения ролей, поскольку ему нравится готовить.

В различных ситуациях я выступаю, скорее, в роли мужчины, чем в той роли, которая традиционно приписывается женщине. Хотя мы равноправны с мужем во многих отношениях, тем не менее в ряде случаев я более активна, по сравнению с ним. Активнее его как в принятии принципиальных решений, так и в сексуальном плане.

Мне нравится быть ведущей в процессе интимной близости. Это заводит меня и дает возможность реализовывать внутренний потенциал. Получаешь удовольствие от обретения могущества, власти.

– Власти над мужем? – спросил я.

– Нет. В общем-то, он мягкий, покладистый человек. И мне нет необходимости добиваться власти над ним. Речь идет, скорее, о власти над мужчиной как таковым. Точнее, я стремлюсь к тому, чтобы не только быть наравне с мужчиной, но и одержать верх над ним. Обрести своего рода первенство.

– Как и во время учебы в институте, когда вы хотели доказать мужчинам, что вы не менее их способны преуспеть в выбранной вами специальности?

– Вот-вот, – тут же подхватила Эрика, – очень похоже на то. Только теперь речь идет о своеобразном первенстве в сексуальных отношениях. Я была инициатором и знакомства со своим будущим мужем, и первой интимной близости с ним.

Сейчас, в браке, когда мы занимаемся любовью, я также выступаю в качестве лидера, то есть мужчины, проявляющего инициативу, настойчивость, активность.

– Это устраивает вашего мужа?

– Вполне. Не знаю, как бы вам сказать, чтобы было понятно. Он…

Эрика запнулась, затем, немного помявшись и понизив тон, произнесла:

– Он – гей.

– Гей? – неожиданно для самого себя тут же переспросил я.

– Да, гей. Точнее, бисексуал. Имеет сексуальные отношения как со мной, так и с мужчинами.

Эрика сделала чуть уловимое движение телом и замолчала.

Мне приходилось иметь дело с одной пациенткой, которая подозревала, что ее муж имеет гомосексуальные наклонности, поскольку довольно часто он предпочитал проводить время со своим другом, нежели с ней. Она точно не знала, как обстояло все на самом деле, но ей казалось, что ее муж изменяет ей с этим мужчиной, и это вызывало у нее не только ревность, но и глубоко затаенную обиду на него.

Вспомнив об опыте работы с той пациенткой, когда в процессе анализа удалось выявить и раскрыть суть разъедающих ее душу сомнений и переживаний, я обратился к Эрике:

– Вы уверены, что ваш муж имеет сексуальные отношения с мужчиной, или речь идет только о ваших предположениях?

– А чего тут предполагать! Я точно это знаю.

– Вы хотите сказать, что муж поставил вас в известность о своих отношениях с другим мужчиной, или так получилось, что вы сами узнали об этом?

– Мой муж ходит в один из гей-клубов. Не помню точно, когда это было, но однажды после нашего знакомства он признался, что посещает гей-клуб.

Его признание было связано с тем, что нередко он исчезал по вечерам из дома, а я была в недоумении относительно того, куда он уходит и с кем проводит время. Вот ему и пришлось сказать все как есть.

– Как вы восприняли его признание?

– Не скажу, что у меня был шок, хотя было как-то не по себе. Согласитесь, что не каждая жена может оставаться спокойной, когда вдруг узнает, что ее супруг имеет сексуальные отношения не только с ней, но и с кем-то другим.

Не знаю, как бы я отреагировала, если бы узнала, что у мужа есть другая женщина. Возможно, ушла бы от него. Но вот его связь с мужчиной хотя и была для меня неожиданным открытием, тем не менее не вызывала какого-либо резкого протеста.

Как я уже говорила, у меня самой были сексуальные отношения с другими женщинами. Правда, в последние годы я предпочитала встречаться с мужчинами. Женщины перестали вызывать сексуальное возбуждение. Тем не менее, подобно мужу, я – бисексуалка. Скорее всего, именно поэтому признание мужа в том, что он гей и его тянет не только ко мне, но и к мужчинам, не вызвало у меня ни ревности, ни обиды, ни чего-то такого, способного разрушить нашу совместную жизнь.

После этого объяснения Эрика перевела дыхание и без особого смущения поведала об одном эпизоде, который имел место в их семье:

– Однажды муж пришел домой не один. Он привел с собой довольно симпатичного мужчину, с которым и познакомил меня. Этот мужчина оставался у нас несколько дней.

Муж был очарован им, и я видела, что он, как говорится, запал на него. Это было видно по всему: по взглядам, которыми он одаривал незнакомца во время наших совместных бесед, по жестам, сопровождавшимся касанием рук.

В основном мы проводили время втроем. Однако время от времени мужчины уходили в другую комнату, оставляя меня одну. Я не видела, что они там делали, но была уверена в том, что они не просто разговаривали друг с другом, но и предавались ласкам.

Разумеется, мне все это не нравилось. Кому понравится, когда собственный муж обращает меньше внимания на тебя, чем на другого, фактически постороннего человека!

И дело, не в том, что я начала ревновать. Точнее, не только в этом. Мне захотелось привлечь к себе внимание обоих мужчин. И мужа, и нового поселенца. Ха! Чуть не сказала, члена семьи.

При этих словах Эрика слегка усмехнулась, после чего как ни в чем не бывало продолжила:

– Поначалу я даже не поняла, чего хочу от того мужчины, которого привел домой муж. Но, видя, как они уединяются, я захотела соблазнить его. И я этого добилась. Во всяком случае, кажется, на второй или третий день, когда муж вышел из дома в магазин за продуктами, у нас произошла интимная близость.

– То есть вы добились своего как женщина, – полувопросительно, полуутвердительно заметил я.

– В том-то и дело, что нет. Я овладела им, выступая в роли мужчины. Сама проявила активность, сама все сделала. Действовала так стремительно, что тому парню ничего не оставалось, как подчиниться моему напору. Фактически, извините за жаргон, я его трахнула. Трахнула со всей агрессивностью и силой, на которую была способна и которая неожиданно выплеснулась наружу.

Эриха перевела дух, как будто только что пережила все то, о чем рассказывала. Я заметил, что при описании последней сцены ее лицо несколько преобразилось. На нем как бы явственно проступила та агрессивность, о которой только что поведала пациентка.

– Ваше поведение было актом мести мужчине, оттянувшему на себя внимание вашего мужа? – задал я вопрос Эрике.

– Я даже не знаю. Ревность, обида, месть – все это вместе взятое, а возможно, и что-то еще другое настолько захватило меня в то время, что я действовала, не очень-то отдавая себе отчет в происходящем. Впрочем, когда муж возвратился домой, я была уже спокойна. Что называется, выпустила пар.

– Муж догадался, что произошло в его отсутствие?

– Думаю, да, поскольку наш третий сожитель выглядел довольно потрепанным.

Интересно. Я только что сказала «третий сожитель» и ту же подумала о расхожем выражении «третий лишний». Но, как это, быть может, ни странно, в то время поселившийся у нас мужчина не казался мне третьим лишним. Напротив, в какой-то мере мне было интересно пребывать в подобном треугольнике. Что называется, любовь втроем.

– Образовалась «шведская семья»?

– Нет. Подобного не произошло. Дело в том, что и мой муж, и я разочаровались в том мужчине. Он исчез из нашей жизни, и мы больше не вспоминали о нем.

– Приобретенный новый опыт как-то отразился на ваших отношениях с мужем?

– Совершенно не отразился, – ответила Эрика. – Мы по-прежнему жили вместе. Единственное, пожалуй, что имело место, так это то, что мне захотелось пойти с мужем в гей-клуб.

Уговаривать мужа не пришлось. Он был рад тому, что по вечерам мы стали ходить вместе в гей-клуб. Кстати, можно я спрошу вас кое о чем?

– Пожалуйста, если вы действительно хотите этого, – немного помедлив, ответил я.

– Извините, но вы когда-нибудь были в гей-клубе?

Эрика ждала, что я отвечу. У меня же в голове пронеслась мысль о том, почему она спрашивает меня об этом.

Хочет знать, не являюсь ли я геем? Пытается выяснить, как я отношусь к людям нетрадиционной ориентации? Хочет понять, осуждаю ли я ее за столь необычные откровения интимного характера?

Все эти вопросы мгновенно возникли передо мной. Но я в свою очередь спросил Эрику:

– А как вы думаете сами?

Немного помедлив, она сказала:

– Мне кажется, что вы не из тех, кто в молодости посещал гей-клубы. Впрочем, наверное, во время вашей молодости таких клубов в нашей стране не было. Поговаривали, что официально у нас и секса не было. Но, полагаю, по роду своей работы вам приходилось иметь дело с гомосексуальными и бисексуальными пациентами.

– Вот видите, вы и ответили на свой вопрос. Все обстоит именно так, как вы только что сказали.

– Ну хорошо. Надеюсь, вы можете представить себе обстановку в гей-клубе. Полутемно. Много самых различных парней. У стойки бара и за столиками сидят пары. Одиночки ищут себе партнеров. Музыка, грациозные движения мускулистых мужских тел. Обволакивающие взгляды не столь изящных женоподобных мужчин. Воздух пропитан явной и скрытой сексуальностью.

– И как на этом фоне смотритесь вы с мужем?

– О, мой муж чувствует себя в гей-клубе как рыба в воде. У него много знакомых. На него обращают внимание, он всем улыбается. Ему весело и хорошо.

Что касается меня, то я оказываюсь своего рода изгоем. Ощущаю невостребованность, поскольку не представляю для мужчин какого-либо особого интереса.

Нет, в гей-клубе мужчины не игнорируют меня. Муж знакомит меня с некоторыми из них. Они улыбаются и даже делают мне комплименты. Но я прекрасно вижу, что все это видимость, своеобразная игра, соблюдение неписаных правил приличия. Не более того.

Я становлюсь как бы своим парнем, с которым можно перекинуться парой слов. В качестве женщины я никого не интересую. А мужчину во мне просто не видят.

Словом, по сравнению с мужем я оказываюсь, если так можно выразиться, не у дел. Хожу с ним в гей-клуб, но чувствую себя там белой вороной.

Последние слова Эрика произнесла недовольным тоном, в котором прозвучали нотки обиды. Однако это не помешало ей сделать признание:

– Если быть честной до конца, то я должна сказать, что ревную мужа к тем мужчинам, кто заигрывает с ним и стремится познакомиться поближе.

Но во мне говорит не обиженная женщина. Я ощущаю в себе мужское начало, и мне хочется быть мужчиной. Хочется, чтобы на меня обращали внимание другие мужчины. Хочется быть наравне с мужем и чувствовать себя востребованной.

После сессии, на которой Эрика поведала о своих переживаниях, связанных с посещением гей-клуба, стал понятен мотив, обусловивший ее желание сменить пол.

Предпосылки к возникновению данного желания уходили корнями в детство Эрики и давали знать о себе в последующей жизни в форме проявлений бисексуальности, завершившихся в конечном счете преобладанием гомосексуальной тенденции.

Отрицание в себе материнства и женственности, ослабление и, по сути дела, устранение сексуального притяжения к женщинам, ревность по отношению к мужу, имеющему сексуальные контакты с другими мужчинами, – все это привело к формированию устойчивой установки во что бы то ни стало сменить свой пол и стать полноценным мужчиной.

Кто бы мог подумать, что за желанием Эрики сменить свой пол кроется вовсе не ее стремление стать мужчиной, чтобы иметь соответствующие природе традиционные отношения с женщинами!

В основе ее желания сменить пол лежит все яснее проявляющаяся гомосексуальная установка стать мужчиной ради сексуальных контактов с различными мужчинами, включая собственного мужа.

Как говорится, пути господни неисповедимы.

Впрочем, подумал про себя профессор Лившиц, применительно к данному случаю представители церкви осудили бы использование выражения «пути господни». Скорее всего, они отнесли бы все это к проискам дьявола.

В голове профессора Лившица промелькнули еще какие-то мысли. Они переплелись с размышлениями о необычном клиническом случае и, растворяясь в пространстве воспоминаний, исчезли без следа.

Его голова поникла, тело расслабилось, мерное дыхание перекрыло доступ к проявлению осознанной умственной деятельности. Профессор Лившиц задремал в своем кресле.

Через несколько минут его жена заглянула в комнату мужа. Увидев его сидящим с закрытыми глазами и поддерживавшим двумя руками лежавший на коленях альбом с репродукциями, она тихо подошла к нему. До нее донеслось еле уловимое дыхание дремавшего мужа.

Жена профессора осторожно взяла альбом из рук мужа и положила его на письменный стол. Затем, немного подумав, нежно коснулась губами его теплого лба и слегка обняла.

Профессор Лившиц очнулся от забытья. Увидев свою жену, он виновато улыбнулся, точно прося прощения за то, что ненароком задремал. Она же, проведя своей источающей теплоту рукой по его волосам, нежно и заботливо сказала:

– Пойдем, мой хороший, пора ложиться спать. Как ты любишь говорить, утро вечера мудренее.

Они вместе вышли из его рабочего кабинета и, завершив все свои дела, направились в спальню. Предавшись нежности, еще какое-то время лежали расслабленные и счастливые, после чего Морфей заключил их в свои крепкие объятия.

Вы лучший психоаналитик?

Разумовский пришел в психоаналитическое общество за пять минут до начала очередной встречи, на которой специально приглашенный из-за рубежа английский психоаналитик должен был выступить с докладом на интересующую его тему «Специфика работы с суицидальными пациентами: психоаналитический подход».

Небольшой зал был переполнен. Не всем удалось найти свободное место. Несколько молодых людей стояли вдоль стен, а некоторые из них уже устроились на подоконниках, как-то умудрившись раздвинуть цветы в горшках и вписаться в узкое пространство между ними.

Разумовский не беспокоился, поскольку его заранее предупредили о том, что на первом ряду будут зарезервированы места для ведущих специалистов и почетных гостей. Он входил в число тех избранных, на которых распространялась подобная привилегия. И хотя чаще всего ему приходилось испытывать от этого чувство неловкости, тем не менее на этот раз он был рад тому, что сможет прослушать доклад английского психоаналитика, находясь на близком от него расстоянии и не напрягая слух, как бывает, когда находишься вдали от выступающего.

Поздоровавшись с коллегами и обменявшись с некоторыми из них короткими репликами, Разумовский сел на отведенное ему место в первом ряду. Не успел он настроиться на рабочий лад, как на импровизированную сцену вышел председатель психоаналитического общества и объявил:

– Уважаемые коллеги! От лица организаторов данной встречи приношу свои извинения. Наш уважаемый английский гость задерживается, поскольку буквально в трех кварталах от нас попал в автомобильную пробку. Сопровождающие его сообщили, что через десять, максимум пятнадцать минут будут на месте. Так что придется немного подождать.

Будучи автомобилистом, Разумовский не раз оказывался в подобной ситуации. С каждым годом автомобильные пробки в городе все больше осложняют жизнь, так что подчас, особенно в часы пик, приходится оставлять машину дома и добираться на работу на метро. Не так удобно, зато надежно. По крайней мере, можно рассчитать время и не опасаться того, что, попав в автомобильную пробку, наверняка опоздаешь.

Понимая, что ожидание английского психоаналитика может растянуться на более длительное время, чем десять – пятнадцать минут, поскольку трудно предвидеть, когда автомобильная пробка может рассосаться и ты освободишься из плена таких же бедолаг, Разумовский покинул свое место и вышел из зала.

Ему не хотелось вступать с коллегами в какие-нибудь серьезные разговоры. Поэтому он специально ушел подальше от зала.

В одной из комнат Разумовский нашел расположенное в углу свободное кресло. Скрытое от людских глаз каким-то большим и пышным растением в кадке, оно явно предназначалось для того, чтобы севший в него человек мог уединиться и хотя бы на короткое время избавиться от суеты людской. Поэтому, удобно устроившись в этом кресле, он прикрыл глаза и настроился на короткий отдых перед встречей с английским психоаналитиком.

Однако не успел он насладиться покоем, как вскоре в комнату вошли двое молодых людей, которые, не заметив Разумовского, плюхнулись на диван. Они довольно громко говорили о чем-то таком, что, судя по всему, вызывало у них обоюдный интерес.

Невольно Разумовский стал свидетелем спора молодых людей, придерживающихся разных взглядов на то, можно ли поставить точный диагноз пациенту, пришедшему на первую консультацию к психоаналитику, и что необходимо сделать, чтобы удержать его у себя, то есть убедить человека пойти в длительный анализ.

– Уже на первой консультации, – горячо говорил один из молодых людей, – важно поставить правильный диагноз. Необходимо определить, с кем ты имеешь дело. Ведь дальнейшая стратегия лечения обратившегося за помощью человека будет зависеть от того, является ли он невротиком, психотиком, пограничным или нарциссическим пациентом.

– Но, если ты сразу поставишь диагноз и выберешь соответствующую стратегию лечения, то тем самым сужается горизонт твоего профессионального видения, – не менее горячо возражал другой из молодых людей. – А вдруг твой первоначальный диагноз окажется ошибочным! Ты будешь полагать, что перед тобой невротик и, исходя из данного диагноза, приступишь к реализации известной по учебникам стратегии лечения, даже не подозревая, что на самом деле имеешь дело с психотиком. Не загонишь ли ты таким образом пациента еще глубже в свое заболевание?

– От ошибки никто не застрахован. Однако знание психоаналитической диагностики несомненно способствует выявлению той или иной формы психического расстройства. А как можно лечить больного, если ты сразу не определил, невротик он или шизофреник?

– Но почему ты на первой же консультации навешиваешь медицинский ярлык на человека, который обратился к тебе за помощью? Возможно, перед тобой находится человек, не сумевший решить какие-то проблемы, а ты сразу же зачисляешь его в разряд больных.

– Пациент – он и есть пациент, – не унимался первый молодой человек. – Раз он сам не справляется со своими проблемами и обращается за помощью к психоаналитику, то тем самым он уже в какой-то степени болен. Моя задача – определить характер заболевания и наметить стратегию лечения.

– То есть ты сразу видишь в каждом пришедшем к тебе больного, которого обязательно надо лечить, – констатировал второй молодой человек. – Затем, руководствуясь вопросником, соответствующим психоаналитической диагностике, характеризуешь этого больного как, скажем, шизика и убеждаешь его в необходимости пройти курс психоанализа.

– А как иначе? Попадаются такие типы, которые полагают, что одной консультации достаточно. Заплатил за консультацию, тебе дали совет, как избавиться от какого-то комплекса, – и привет.

– Разумеется, психоанализ – довольно длительное и дорогостоящее занятие. Не каждый, обратившийся за помощью, готов пойти в анализ. И здесь перед каждым из нас стоит не только терапевтическая задача, но и нравственная проблема.

– Что ты имеешь в виду? – недоуменно спросил первый молодой человек.

– Оказывать ли такое давление на человека, чтобы он стал ходить к тебе в анализ, или предоставить ему свободу собственного выбора?

– Если придерживаться последнего соображения, то останешься, грубо говоря, без средств к существованию. Не заработаешь не только на икру, но и на хлеб с маслом. Поэтому волей-неволей приходится делать все для того, чтобы после первой же консультации потенциальный пациент не сбежал от тебя.

Признайся, – обратился первый молодой человек ко второму, – разве ты упустишь возможность обрести в лице любого, пришедшего к тебе на консультацию, постоянного пациента, который будет несколько лет служить надежным источником дохода?

– Но ведь не всем, обращающимся за помощью к психоаналитику, психоанализ как таковой показан.

– Это действительно так. Но кто из психоаналитиков откажется от соблазна поработать еще с одним пациентом, если к тому же они не ломятся к тебе толпой и подчас приходится пребывать в своего рода простое?

– Да, особенно трудно начинающим психоаналитикам, которые рады любому пришедшему на консультацию человеку. Я где-то читал, что когда Фрейд открыл свою частную практику, то поначалу он пребывал в гордом одиночестве. Обладая юмором, он говорил сам себе: «Один, наконец-то, один. Жаль только, что некому об этом сказать».

– Фрейд на себе прочувствовал, что значит быть начинающим психотерапевтом. Совсем иное положение у тех современных психоаналитиков, которые имеют статус обучающих и ведут супервизии. Они не нуждаются в каких-либо новых пациентах. Как, впрочем, не нуждаются и в пациентах вообще. Они едва успевают работать с теми анализантами, которые проходят у них личный анализ и индивидуальные супервизии.

Разговор двух молодых людей был прерван вошедшей в комнату девушкой, которая, увидев их, воскликнула:

– Вот вы где прячетесь! Небось, все спорите о чем-то вместо того, чтобы составить мне приятную компанию. Предлагаю выпить по чашечке кофе. Судя по всему, английский психоаналитик еще не скоро доберется до нас. Организаторы встречи сообщили, что ему потребуется еще минут пятнадцать, чтобы появиться перед нашими очами.

Представляете, мальчики, попав в автомобильную пробку, сидит наш бедолага в машине и размышляет о самоубийстве. Прошу прощения за каламбур. Я хотела сказать, что, воспользовавшись вынужденным простоем, он перебирает в своей голове тезисы и положения о специфике работы с суицидальными пациентами.

А пока наш заморский гость, возможно, терзается угрызениями совести за свое опоздание, мы спокойно попьем кофейку. Ну как, мальчики, вы готовы откликнуться на призыв дамы?

Молодые люди поспешно встали с дивана и, обмениваясь шутками, вместе с девушкой пошли пить кофе.

Незамеченный никем Разумовский остался один. Услышанный им разговор двух молодых людей задел его за живое. Из уголков памяти всплыли случаи, связанные с консультациями обратившихся к нему людей и теми раздумьями, которые нередко посещали его как во время этих консультаций, так и после них.

Один случай был особенно памятен ему, поскольку такое невозможно забыть.

Позвонила женщина, которая каким-то образом узнала номер домашнего телефона:

– Господин Разумовский? – спросила она уверенным тоном.

– Да. Слушаю вас.

– Меня зовут Элеонора Викентьевна.

– Очень приятно.

– Вы самый лучший психоаналитик?

Вопрос женщины был столь неожиданным для меня, что я не нашел ничего лучшего, как ответить:

– Увы, но Зигмунда Фрейда уже нет в живых.

Не знаю, оценила ли она мои потуги на юмор, но следующий ее вопрос чуть не поставил меня в тупик:

– Но вы лучший российский психоаналитик? – требовательно спросила Элеонора Викентьевна?

– Вы позвонили мне, чтобы спросить именно об этом? – в свою очередь задал я ей вопрос.

– Разумеется, нет, – последовал чуть раздраженный ответ. – Но мне хотелось бы знать, являетесь ли вы тем психоаналитиком, которому я могу довериться как лучшему специалисту.

– Вероятно, вы обратились ко мне по рекомендации знакомого вам человека и предварительно собрали информацию обо мне.

– Это действительно так, поскольку я всегда обращаюсь только к самым лучшим врачам.

«Ничего себе дамочка! – подумал я про себя. – Скорее всего, относится к тому типу женщин, которым подавай все самое лучшее, включая врачей. Но, судя по всему, ее предшествующие обращения к самым лучшим врачам на свете не дали никакого результата, коль скоро она позвонила мне».

– Так что вы, Элеонора Викентьевна, хотите от меня?

– Мне необходима консультация, связанная с моим состоянием здоровья.

– Что конкретно вас беспокоит?

– Это не телефонный разговор, – решительно обрубила она.

– Насколько срочно вы нуждаетесь в консультации?

– Чем скорее, тем лучше.

– Хорошо. Подождите минутку. Я посмотрю свое расписание на ближайшие дни.

В принципе я помнил, что в связи с различными обстоятельствами на этой неделе у меня образовались «свободные окна», то есть были незадействованные от работы с пациентами и от других мероприятий часы, когда я мог бы провести соответствующую консультацию. Однако я еще раз сверил свое расписание, после чего сказал:

– Элеонора Викентьевна, я могу вас принять послезавтра в промежуток времени от часу до трех часов дня или на следующий день вечером, в 19.30.

– Меня устроит консультация на послезавтра в час дня.

– Хорошо. Тогда запишите адрес, по которому вы должны прийти, – сказал я и приготовился продиктовать его, а также подробно объяснить, как можно доехать.

– Не могли бы вы провести консультацию у меня дома? – не столько просительно, сколько требовательно сказала Элеонора Викентьевна. – Дело в том, что я плохо себя чувствую и не выхожу из дома.

– Консультация на дому обойдется вам дороже. Вам придется заплатить гонорар в двойном размере, – предупредил я, рассчитывая на то, что она тут же откажется от своего плана.

– Пусть вас это не беспокоит. Я буду ждать вас послезавтра в час дня.

Элеонора Викентьевна продиктовала мне свой домашний адрес и номер телефона, по которому можно будет позвонить, если у меня произойдут какие-либо непредвиденные изменения в распорядке дня.

После столь странного телефонного звонка незнакомой мне женщины я мысленно вновь воспроизвел его в своей голове, чтобы лучше понять, что она представляет собой и почему я согласился на ее предложение провести консультацию у нее дома.

Прежде всего, стало очевидно, что придется иметь дело со своеобразным типом женщины, не только достаточно обеспеченной, но и привыкшей, судя по всему, к тому, чтобы не она сама ходила на прием к врачам, а те, причем самые лучшие, посещали ее на дому.

Нередко звонившие по телефону незнакомые люди, которые хотели бы прийти на прием к психоаналитику, сами спрашивают, во что им обойдется консультация. Узнав о размере гонорара, который им придется заплатить, одни из них уточняют время возможного прихода на консультацию, в то время как другие говорят, что им надо подумать, и они перезвонят позднее.

Элеонора Викентьевна даже не спросила о размере гонорара, что свидетельствовало не только об ее платежеспособности, но и неизменной потребности иметь дело только с дорогостоящими врачами. Видимо, размер гонорара не имел для нее никакого значения. Лишь бы врач был самый лучший из всех, которые только существуют на свете. Судя по всему, она была не из тех, кто экономит на своем здоровье.

В этой связи вспомнился случай, когда на первой консультации один мужчина заверял меня, что для своего выздоровления ему не жалко никаких денег. Однако, когда речь зашла об оплате последующего курса лечения, он тут же спросил: «Нельзя ли уменьшить оплату за каждую сессию, скажем, на 20 долларов?»

Из телефонного разговора с Элеонорой Викентьевной следовало, что она не относится к подобного рода пациентам. Она знала себе цену, как и то, что за услуги самого лучшего врача придется платить соответствующий гонорар. Можно было предположить, что меньшая оплата воспринималась бы ею как оскорбление, поскольку ее здоровье дорогого стоит.

Как правило, те, кто обращаются за помощью к психоаналитику, приходят к нему на прием по месту его пребывания. Правда, бывают исключения, когда некоторые из них, страдая каким-либо психическим расстройством или находясь в глубокой депрессии, не в состоянии прийти к психоаналитику сами либо, поскольку, скажем, у них сломана нога или имеет место иного рода недомогание. В таких случаях психоаналитик может провести консультацию по месту жительства обратившегося к нему за помощью человека.

В тот период, когда Элеонора Викентьевна позвонила мне, я располагал некоторым количеством свободного времени, чтобы позволить себе провести консультацию у нее дома. В противном случае мне пришлось бы посоветовать ей обратиться к другому психоаналитику.

Правда, исходя из манеры говорения по телефону, я подозревал, что эта дама не настолько больна, чтобы не могла приехать на прием ко мне. Однако, не настаивая ни на чем, я все же решил для себя согласиться с ее предложением и посетить ее в собственном доме. Приехать к ней, чтобы тем самым лучше понять не столько специфику ее недомогания, сколько житейскую атмосферу и образ жизни, предопределившие ее поведение, в том числе и своеобразную манеру общения с врачами. Тем более что она согласилась оплатить расходы, связанные с тем временем, которое мне придется затратить на дорогу.

Итак, в оговоренное по телефону время я подъехал к этой даме, которая проживала в центре города в «сталинском» доме. Квартира, в которую меня впустила хозяйка, соответствовала стандартам минувшей эпохи. Высокие потолки, хрустальные люстры, старинная мебель. Все добротное, отдающее стариной, но свидетельствующее о материальном достатке и семейном уюте.

– Проходите в гостиную, – пригласила меня дама, два дня тому назад звонившая мне по телефону.

Мы сели с ней за круглый, резной стол, на блестящей полировке которого играли блики солнечного луча, пробившегося в просвет между шторами, прикрывавшими большое окно.

– Итак, что вас беспокоит? – спросил я, как бы продолжая ранее начатый по телефону разговор и в то же время внимательно всматриваясь в лицо сидящей напротив меня дамы.

Глядя на ее лицо, нельзя было сказать, что она чем-то измотана, опечалена или настолько больна, что не в состоянии была прийти самостоятельно на консультацию. Полная, но не толстая женщина, без каких-либо видимых физических изъянов. Сама открыла мне дверь, свободно передвигается по квартире. Нет каких-либо запахов, свидетельствующих о телесной немощи.

Судя по порядку в квартире и домашнему уюту, сама поддерживает семейный очаг, хотя, возможно, не без посторонней помощи. Не исключено, что есть приходящая домработница.

На вид вполне здоровая женщина. Выглядит лет на пятьдесят, хотя, скорее всего, в действительности старше. Дай бог, каждой женщине в таком возрасте выглядеть так, как смотрится эта дама! И зачем ей психоаналитик?

– Простите, я запамятовала ваше имя и отчество, – нисколько не смущаясь, сказала сидящая передо мной дама.

– Вадим Сергеевич, – представился я, тотчас же вспомнив, что в телефонном разговоре она ограничилась официальным обращением ко мне «господин Разумовский». Тогда она назвала свое имя и отчество, совершенно не поинтересовавшись тем, как меня зовут, что весьма показательно с точки зрения ее манеры общения с незнакомыми ей людьми.

– Понимаете, Вадим Сергеевич, я так плохо себя чувствую и так больна, что мне постоянно приходится обращаться за помощью к врачам. Это ужасно! Нет ничего хуже, как всю жизнь болеть! Сплошные страдания! Надеюсь, вы понимаете меня.

– Не могли бы вы подробнее рассказать о тех недомоганиях, которые доставляют вам страдания?

– Да, конечно. Мне не хотелось говорить об этом по телефону. Другое дело, когда я могу поделиться своими переживаниями с вами с глазу на глаз. Никто не подслушает, и мне не хотелось, чтобы кто-то другой узнал о моих страданиях, тем более что мой муж является публичным, узнаваемым человеком, и он дорожит своей репутацией.

Вы ведь обязаны хранить врачебные тайны. Не так ли? – быстро проговорила она, как будто это предварительное говорение было продумано заранее, хотя в нем и не просматривалось отчетливой логики.

Я хотел было успокоить бедную женщину, которая, как оказывается, не только больна, но и боится, что телефонные разговоры прослушиваются. Хотел сказать, что сохранение конфиденциальности является само собой разумеющимся условием терапевтической деятельности.

Однако, не ожидая никакого ответа от меня, она без какого-либо промедления начала рассказывать о своей, по ее собственным словам, тяжелой жизни:

– Это я сейчас выгляжу так плохо. Но двадцать пять лет тому назад я была стройной, жизнерадостной, строящей грандиозные планы девушкой. Парни, как говорила героиня одного старого, но замечательного фильма, лежали штабелями у моих ног.

Я не обращала внимания на своих сверстников, не способных обеспечить достойное семейное будущее. Но, познакомившись с солидным мужчиной, который, будучи на четырнадцать лет старше меня, не только красиво ухаживал за мной, но мог предоставить мне все необходимое для семейной жизни, я вышла замуж.

Вскоре я родила сына, стала матерью. Мой муж успешно продвигался по служебной лестнице, стал узнаваемым в обществе человеком. Мы материально ни в чем не нуждались. В доме был полный достаток. Я стала домохозяйкой. Муж охотно выполнял все мои просьбы и даже капризы. Все было так замечательно!

И вдруг ни с того ни с сего я заболела. Постоянные головные боли, перепады давления, непонятная слабость настолько изматывали меня, что я стала превращаться из некогда пышущей здоровьем девушки в больную, несчастную женщину.

К кому мы с мужем только не обращались! В каких медицинских центрах я только не побывала! Какие медицинские светила только не осматривали меня! Какие лекарства мне только не прописывали!

И никакого результата, – сокрушенно констатировала сидящая напротив меня дама.

– Какой же диагноз поставили вам врачи? – осторожно спросил я бедную женщину.

– В том-то и дело, что они не могут точно определить, с чем связано мое болезненное состояние. То находят целый букет различных симптомов, то говорят о каком-то редком, уникальном заболевании. Разные мнения, разные курсы лечения. И так на протяжении многих лет.

Женщина глубоко вздохнула, смела рукой невидимую пылинку с поверхности полированного стола и начала подробно рассказывать о том, какие врачи ее лечили.

На протяжении часа она с каким-то вдохновением изливала все свои чувства, связанные с собственным уникальным заболеванием, и давала довольно нелицеприятные оценки тем медицинским светилам, которые ранее лечили ее.

Создавалось впечатление, что она испытывает истинное удовлетворение не только от самой возможности поделиться со мной своими переживаниями, но и от наличия у нее уникального заболевания, ставившего в тупик всех тех врачей, кто так или иначе осматривал или пытался лечить ее.

По мере того как эта дама рассказывала о своих страданиях и мытарствах, сопровождая свое повествование сетованием на то, что даже самые именитые светила в медицинском мире ничем не смогли помочь ей, все яснее становилось одно.

Она относилась к той категории пациентов, которые, спасаясь от самих себя и не пытаясь прилагать серьезных усилий по разрешению возникших у них внутриличностных конфликтов, убежали в болезнь, ставшую для них привычным образом жизни. Этот образ жизни позволял им извлекать выгоду от самого заболевания, дающего возможность манипулировать другими людьми, прежде всего ближайшим семейным окружением.

Такие «вечные» пациенты, как правило, постоянно жалуются на всевозможные недомогания и хвори, ходят по различным врачам, делают вид, что выполняют все их предписания. При этом каждый раз они сетуют на то, что ничего не помогает им. Жалуются на врачей, которые пытались их ранее лечить, но оказались бессильными в своем врачебном искусстве. Считают, что некоторые из них являются просто бездарными лекарями.

В данном случае жалующаяся на свою несчастную судьбу дама оказалась типичным представителем «вечных» пациентов.

Она высказывала критические соображения в адрес тех или иных представителей официальной медицины.

Ругала прибегающих к нетрадиционным методам лечения шарлатанов, которые доводили некоторых доверчивых людей до смертельного исхода, о чем она читала в прессе.

Сетовала на своего мужа и взрослого сына, с пониманием относящихся к ее недомоганиям и сочувствующих ей, но не всегда являющихся, по ее собственным словам, достаточно чуткими и внимательными.

С возмущением и негодованием говорила о черствости, несправедливости и явном обмане, с которыми ей приходится сталкиваться в повседневной жизни, особенно тогда, когда в силу необходимости ей приходится ходить порой по магазинам или пользоваться какими-либо услугами посторонних людей, включая водопроводчиков или электриков.

По сравнению с многословными рассуждениями о своем собственном слабом здоровье и медицине в целом она почти ничего не говорила о своей семье и отношениях с мужем и сыном. Из того немногого, о чем она упомянула, можно было лишь догадываться, что добротные вещи, порядок и комфорт, свидетельствующие о хорошем вкусе хозяйки дома и высоком материальном достатке, являются лишь внешними атрибутами благополучия, за которыми скрываются далеко не идеальные отношения в семье.

Вместе с тем стало очевидно, что несмотря на стенания по поводу своего здоровья эта дама неплохо устроилась в жизни: не работает и чувствует себя в семье как рыба в воде. Судя по ее несколько раз невольно оброненным выражениям в адрес мужа и сына, она является главной фигурой в семье, а они стараются делать все для того, чтобы их болезненная жена и мать не испытывала излишних волнений. Фактически она заняла такое положение в семье, когда муж и сын полностью подстраиваются под нее.

Благодаря болезни она обрела власть над мужем и сыном. Именно ее многолетнее болезненное состояние дало ей возможность стать центральной фигурой в семье.

Она ни словом не обмолвилась об интимных отношениях с мужем. Но можно предположить, что, скорее всего, ее уникальная болезнь первоначально была связана с этой стороной супружеской жизни. Значительная разница в возрасте и постоянная занятость мужа на ответственной работе, не дававшая ему возможности уделять достаточного внимания молодой жене, вряд ли способствовали гармонизации их сексуальных отношений.

Неудовлетворенность молодой женщины сексуальной жизнью и связанные с нею переживания могли послужить тем спусковым крючком, который запустил механизм бегства в болезнь. Волей-неволей ее мужу пришлось проявлять большую заботу о заболевшей жене, чем это имело место, когда она была здоровой. Так бедная женщина обрела первичную выгоду от болезни.

Есть такое расхожее выражение: лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Однако в реальной жизни приходится сталкиваться и с таким положением, когда больной человек обретает преимущества перед здоровым.

Известно, что большинство родителей относятся к своему заболевшему ребенку более чутко и внимательно, чем это имеет место по отношению к здоровому. Они проявляют повышенную заботу о нем, оказываются менее требовательными, более ласковыми и готовыми исполнить его любое желание. И дети этим пользуются, испытывая желание заболеть, особенно в тех случаях, когда им или не хватает ласки, или они мечтают о каком-то подарке, или не хотят быть наказанными за какой-либо проступок.

Подобно детям, некоторые взрослые также убегают в болезнь, тем самым решая некоторые свои проблемы и обретая первичную выгоду. Данная стратегия жизни может оказаться столь действенной для кого-то, что его бессознательные механизмы защиты будут выстраиваться вокруг одного центра, связанного с обретением и неизменным поддержанием болезненного состояния.

Такой человек начинает извлекать вторичную выгоду от болезни, благодаря которой он обретает преимущества над окружающими его здоровыми людьми. К нему не только не предъявляют излишних требований, но, напротив, его жалеют, оставляют в покое, стараются сделать все для того, чтобы не усугублять его болезненное состояние.

Вторичная выгода от болезни сулит и дает человеку такие реальные преимущества перед другими здоровыми людьми, которые консервируют его болезненное состояние. Происходит как бы сращивание человека со своей болезнью. И как бы он ни сетовал на свою судьбу и ни жаловался на плохое самочувствие, в действительности он не может расстаться с ними, так как в противном случае лишится ранее обретенных преимуществ.

Такой постоянно болеющий человек выглядит несчастным в глазах окружающих его людей. Ему стараются помочь, облегчить его страдания. Близкие ему люди, включая непосредственных членов семьи, ухаживают за ним, как за маленьким ребенком, и если позволяет материальное положение, то приглашают к нему наиболее квалифицированных врачей в надежде, что те вылечат больного.

Но, увы. Несмотря на то, что такой больной готов проходить различные курсы лечения и сам обращается к тем или иным врачам, тем не менее надежда на его исцеление оказывается весьма призрачной. Призрачной вовсе не потому, что медицина остается все еще бессильной по отношению к некоторым болезням, скажем раковому заболеванию на его последней стадии развития. Призрачной в силу того, что, обретя вторичную выгоду, некоторые пациенты вовсе не собираются расставаться со своим уникальным заболеванием.

Та дама, которая обратилась ко мне за консультацией и которая хотела иметь дело только с самым лучшим психоаналитиком, относилась именно к данной категории пациентов. Она многие годы болела, постоянно лечилась у различных врачей, ни у одного из них, как выяснилось, долго не задерживалась и фактически пестовала, взращивала и охраняла свое заболевание так тщательно, что расставание с ним было бы для нее крахом всей ее семейной жизни.

Ее внешний вид и большинство из рассказанных ею эпизодов жизни свидетельствовали о вполне нормальном физическом здоровье. Ее психическое состояние также не вызывало каких-либо особых опасений, связанных с тем, что она может прибегнуть к суициду или сойти с ума. Скорее, своими постоянными жалобами на плохое самочувствие она сама могла свести с ума кого угодно.

По всему было видно, что эта дама пряталась за своим болезненным состоянием для того, чтобы третировать не только членов своей семьи, но и всех тех, кто попадался на ее жизненном пути. Все должны были что-то делать для нее. Все должны были считаться с ее уникальным заболеванием. Все должны были сочувствовать ей и оказывать соответствующие знаки внимания.

Если же она оказывалась в положении, когда кто-либо из окружающих ее людей не только не замечал ее болезненного состояния, но и относился к ней как к любому человеку, которому можно предъявить соответствующие требования, то она ощущала себя, образно говоря, не в своей тарелке.

Если к ней относились без должного почтения или, не дай бог, оскорбляли или обманывали ее, то она немедленно вступала на путь борьбы с теми, кто это допускал. Причем она делала это с такой настойчивостью и так упорно, не жалея на это ни времени, ни своих сил, что от болезненного состояния не оставалось и следа.

Из того, что она успела рассказать на консультации, на первый взгляд могло сложиться представление о женщине как бескомпромиссном борце за справедливость. Собственно говоря, как раз именно в этом, то есть в борьбе за справедливость, она усматривала свою миссию. Однако за подобной миссией, являющейся не более чем фасадом, скрывалась внутренняя неудовлетворенность, которую эта дама выплескивала на окружающих ее людей.

Дома члены ее семьи слышали только жалобы на здоровье и нелицеприятные отзывы по отношению к лечащим ее врачам и тем, кто оказывал ей различные услуги. За пределами своей семьи, в общественных местах, порой она не только выплескивала свои нерастраченные эмоции на окружающих, но и со всей энергией и страстью отстаивала свою правду.

– Представляете, – с возмущением говорила она, описывая один из эпизодов, связанный с посещением продовольственного магазина. – Я очень вежливо прошу продавщицу подобрать мне приличную тушку курицы. Она же мне подсовывает явно не то, что мне надо. Какая-то подозрительная тушка. Скорее всего, она была разморожена, подтаяла, и потом ее снова заморозили. И я опять же вежливо говорю продавщице: «Извините, но это мне не подходит. Покажите мне другую». Продавщица как-то отрешенно посмотрела на меня, но все же молча достала другую курицу. Но и она мне не понравилась. «А что, – спрашиваю я, – у вас нет ничего более приличного?». Продавщица тут же зло бросила мне в лицо: «Не нравится – не берите!»

По мере того как она рассказывала мне этот эпизод, у меня в голове промелькнула ассоциация, связанная с некогда услышанным, кажется, из уст Вайсмана, анекдотом. Суть его сводилась к следующему.

В продуктовом магазине бабуля покупает курицу. «Милок, – просит она продавца, – подбери мне такую, которую петух не топтал». Продавец вытащил из-под прилавка синюю-пресинюю курицу и уважительно подал ее старушке. «Ой, – всплеснула она руками, – что это такое!» «Как заказывали, бабуля, – вежливо пояснил продавец. – Петух именно от нее отказался».

Разумеется, я не собирался воспроизводить этот анекдот вслух сидящей передо мной даме, которая, упиваясь своим говорением, продолжала:

– Я возмутилась и потребовала от продавщицы, чтобы она обслужила меня как полагается, иначе мне придется обратиться в вышестоящие инстанции. С недовольным лицом продавщица показала мне еще две тушки, из которых я выбрала одну. Бросив ее на весы, она пощелкала своим калькулятором и назвала цену.

Я была убеждена, что продавщица обманывает меня, поскольку стрелка на весах не успела остановиться, как тут же курица была снята с весов. Я уточнила вес курицы и попросила пересчитать снова. Продавщица нехотя пересчитала, сказала, что ошиблась на двадцать копеек, и что-то пробурчала себе под нос. Я не расслышала, что она пробурчала, но мне показалось, будто она зло бросила: «Подавись своими копейками, жадина!».

Меня это возмутило до глубины души. Приезжает в город всякая лимита, наживается за наш счет, да еще и оскорбляет! Нет, такое нельзя спускать этим нечестным торгашам! Пусть знают свое место!

Я ничего не сказала продавщице, молча отошла от прилавка, затем, найдя контрольные весы, взвесила курицу. Так и есть. Эта продавщица обвесила меня почти на пятьдесят граммов.

И тут я взяла реванш. Пошла к заведующей магазином, устроила разнос за обвес покупателя, потребовала книгу жалоб. Заведующая вместе со мной подошла к обманувшей меня продавщице, которая, не скрывая досады и злости, заявила, что произошло недоразумение.

Завершая рассказ данного эпизода, сидящая передо мной дама с чувством удовлетворения посмотрела на меня и добавила:

– Хамство и обман нельзя оставлять безнаказанными. Во всем должен быть порядок. Я не намерена терпеть унижение от тех, кто по роду своей деятельности обязан облегчать мне жизнь, а не осложнять ее.

Она привела еще несколько эпизодов подобного рода, выражая свое негодование по поводу царящего в стране бардака. Рассказала о том, как судилась с одним чиновником, который не только не внял ее просьбе, но и оскорбил в лучших чувствах. Причем выяснилось, что, хотя то дело не стоило, как говорится, выеденного яйца, на судебную тяжбу пришлось затратить столько времени и энергии, что не каждый здоровый человек выдержит такое.

Словом, женщина оказалась из тех борцов за правду-матку, которые ради торжества этой правды, а точнее ради удовлетворения своего уязвленного самолюбия, готовы пожертвовать буквально всем, включая собственное здоровье.

Другой, дорожа своим временем и здоровьем, не будет тратить нервы на то, чтобы проучить человека, не оказавшего ему должного внимания или обманувшего его в чем-то малом, не подрывающем основы его жизни. Скорее всего, он отнесется к сложившейся ситуации с некоторой досадой и сожалением, но в то же время с пониманием и олимпийским спокойствием.

Это вовсе не означает, что такой человек вообще готов поступиться своими принципами и смириться с любой несправедливостью и с наглым обманом. Если то или другое перейдет допустимые границы, что может оказаться чреватым опасностью для его собственной жизни или благополучия близких ему людей, то он начнет отстаивать свои права и бороться за правду и справедливость.

Но такое поведение не было приемлемо для сидящей передо мной дамы, которая, постоянно жалуясь на свое болезненное состояние, должна, казалось бы, беречь свои силы и не растрачивать их почем зря. Ее «публичные» выступления в качестве борца за правду-матку были не чем иным, как компенсацией той скрытой активности и жизненной силы, которые она не могла проявить в семье, поскольку муж и взрослый сын считали ее больной и страдающей от различных недугов женщиной.

Словом, для меня стало очевидным, что в данном случае приходится иметь дело с типичной представительницей слабого пола, обретшей свою силу в болезни. Такая женщина ни за что не захочет расстаться со своей болезнью, служащей ей надежным щитом и предопределяющей, по сути дела, ее образ жизни, поддерживаемый ею на протяжении многих лет.

Передо мной встала дилемма.

С одной стороны, можно было бы подыграть этой даме. Выразить сочувствие по поводу ее болезненного состояния, омрачающего ее жизнь. Сказать, что я прекрасно понимаю ее мучения. Согласиться с ней в том, что некоторые лечащие ее врачи оказались коновалами. Поддержать ее в праведном гневе по отношению к недобросовестным людям, не оказавшим ей должного внимания или пытавшимся обмануть ее. Подтвердить, что у нее уникальное заболевание, случай действительно тяжелый, но я, как специалист, сделаю все для того, чтобы облегчить ее страдания.

Все это было бы бальзамом для данной дамы. И ничего не стоило сделать так, чтобы, подыграв ей, предстать в образе понимающего, глубоко сочувствующего и мудрого психоаналитика, всецело разделяющего ее страдания.

Я обрел бы еще одного пациента. Причем такого, который не стеснен в материальных средствах и готов платить любой гонорар, какой бы я ни назначил. Это стало ясно не только из телефонного разговора, когда эта дама даже не спросила о размере гонорара, но и из того, что, увлекшись рассказом о своих страданиях, она предложила продлить время консультации, заверив, что оплатит все сполна.

Если исходить из финансовых соображений, то подобный пациент является несомненно счастливой находкой для того терапевта, у которого на первом месте стоит не обратившийся за помощью человек, а его повышенная платежеспособность.

Кто не мечтает о состоятельных пациентах, способных на протяжении многих лет ходить в анализ и обеспечивать материальное благосостояние психоаналитика? Даже основатель психоанализа Зигмунд Фрейд до некоторой степени завидовал Карлу Густаву Юнгу, у которого одно время была богатая пациентка – дочь Рокфеллера.

Я прекрасно понимал, что стоит мне только подыграть сидящей передо мной даме и сказать ей именно те слова, которые она ожидает услышать от сочувствующего ей специалиста, она, безусловно, согласится на прохождение анализа.

С другой стороны, поскольку болезненное состояние стало смыслом ее жизни, надо полагать, она сделает все для того, чтобы не расстаться со своим заболеванием, ибо излечение окажется для нее смерти подобно.

И дело не только в том, что сопротивление излечению – обычное явление для пациентов, и работа психоаналитика как раз состоит в том, чтобы, помимо всего прочего, преодолевать возникающее в процессе анализа сопротивление.

В данном конкретном случае более существенным было другое. Судя по тому, как эта дама искала лишь именитых, самых лучших специалистов и в то же время постоянно расставалась с ними, дабы не нарушать привычный для нее образ жизни, окруженный ореолом страданий, она не позволит и психоаналитику лишить ее самого дорогого – уникального заболевания.

Это означало, что, первоначально подыграв этой даме с целью вовлечения ее в анализ, пришлось бы и в дальнейшем вести игру по установленным ею правилам, поскольку в противном случае она тут же прекратит лечение и обратится к другому специалисту.

Она не допустит никакой серьезной работы по выявлению того, что может нарушить ее «болезненный покой», ибо эта дама не только хорошо устроилась в жизни, заставив семейное окружение плясать вокруг себя, но и в глубине души понимает, чего она может лишиться, если в процессе лечения она вдруг выздоровеет.

Чтобы продолжать курс лечения, психоаналитику придется прибегать к профанации. Анализ может превратиться в своеобразную «игру в поддавки», в которой специалист по бессознательному вольно или невольно попадет в расставленные пациентом сети обмана, являющегося, по сути дела, обоюдным самообманом.

Поэтому уже на консультации мне пришлось осуществлять выбор.

Либо я подыгрываю сидящей передо мной даме с целью вовлечения ее в анализ, либо даю ей понять, что придется пройти нелегкий путь по разоблачению самообманщицы, ловко устроившейся в жизни и извлекающей те несомненные выгоды, которые она получает от своего уникального заболевания.

Первый вариант меня не устраивал по той простой причине, что я принципиальный противник использования пациента как дойной коровы. Не в моих правилах любыми способами вовлекать его в анализ и разными приемами добиваться удлинения сроков его прохождения.

Это вовсе не означает, что я являюсь бессребреником и не нуждаюсь ни в каком материальном вознаграждении за свой труд. Помимо понимания того, что «лечиться даром – это даром лечиться» и, следовательно, с пациентов необходимо брать соответствующую проделанной работе плату, у меня есть семья, которую я обязан содержать материально. Однако погоня за деньгами не является кредо моей жизни.

Некоторые люди придерживаются изречения «Счастье не в деньгах, а в их количестве». Но жизнь показывает, что количество денег, как, впрочем, и все несметные богатства в виде роскошных дач, машин или яхт, вовсе не гарантируют обретения счастья. Как замечал в свое время Фрейд, цель человека не в том, чтобы обрести некое счастье, а в том, чтобы избежать несчастий.

У состоятельных людей проблем не меньше, чем у бомжей. Правда, первые имеют совершенно другие проблемы, чем последние. Причем именно они нередко обращаются за помощью к психологам, психотерапевтам, психоаналитикам.

Ко мне давно пришло понимание того, что дело вовсе не в том, сколько зарабатываешь, а в том, сколько тратишь. Чем больше у тебя денег, тем значительнее траты, подстегивающие тебя к погоне за увеличением капитала. Получается замкнутый круг, своего рода крысиные бега, когда с увеличением количества денег оказывается, что их катастрофически не хватает на удовлетворение возросших потребностей.

Поэтому лично я придерживаюсь правила: денег должно быть столько, чтобы они давали возможность более или менее нормально содержать семью и заниматься любимым делом.

Исходя из этого правила, я никогда не гоняюсь за пациентами, не пиарюсь и могу позволить себе терапевтическую деятельность, не обремененную исключительно наживой.

Вот почему я отклонил первый вариант, связанный с таким подыгрыванием сидящей передо мной даме, который бы позволил расположить ее к себе с целью вовлечения в анализ.

Выбрав второй вариант, можно было корректно, но в то же время прямо и нелицеприятно поведать этой даме все, что я думаю по поводу ее исключительного заболевания.

Думаю, что при втором варианте она кровно обиделась бы на столь черствого и не понимающего ее страданий психоаналитика. Обиделась бы и, не зная существа психоанализа как метода лечения, точнее облегчения страданий обращающихся за помощью действительно больных людей, прервала бы консультацию, не желая выслушивать неприемлемого для нее мнения специалиста.

Я же пошел по другому пути.

Подробно, насколько это было возможно в рамках растянувшейся на два часа консультации, пояснил ей специфику психоанализа. Рассказал о методе свободных ассоциаций. Особо подчеркнул то обстоятельство, что от нее потребуется предельная искренность и честность не столько передо мной, сколько перед собой. Дал понять, что ей самой придется много потрудиться для того, чтобы вскрыть тайну ее заболевания и причины ее бегства в болезнь. Заверил, что мы вместе с ней попытаемся пробудить жизненные силы, направленные на ее выздоровление.

Словом, я сделал все от меня зависящее, чтобы эта дама поняла как смысл нашей возможной совместной работы, так и ее ответственность за свое заболевание и выздоровление.

Она молча слушала меня. Не перебивала и не переспрашивала. Не возмущалась и не высказывала никаких возражений.

На ее лице не отражалось ничего такого, что могло бы выдать ее истинные чувства. Лишь заметно пульсирующая на шее вена и напряженный лоб свидетельствовали об усиленной умственной работе, которую она совершала внутри себя.

В конце консультации я сказал этой даме, что она должна подумать, прежде чем принять решение идти в анализ. Тем самым ей был предоставлен выбор, чтобы она сама смогла определиться с тем, чего она хочет, на что надеется, во что верит.

– Вы знаете мой телефон, – заметил я по завершении консультации. – Если примете решение продолжить наши встречи, позвоните, и мы оговорим условия дальнейшей работы. Если от вас не будет звонка, то я буду считать, что вы не нуждаетесь в моих услугах.

Я не стал уточнять, о каких условиях пойдет речь, если эта дама пожелает пройти анализ. Впрочем, она и не спросила меня об этом. Для себя же я твердо решил, что одним из непременных условий будет то, что, в отличие от имевшей место консультации, пациентка должна будет сама приезжать ко мне на аналитические сессии.

Она поблагодарила меня за консультацию, щедро расплатилась за потраченное на нее время.

По дороге в одно из издательств, где через час у меня должна была состояться встреча с редактором моего сравнительно небольшого материала, я прокручивал в голове детали, связанные с завершившейся консультацией.

По мере того как я мысленно воспроизводил их в себе, мне все отчетливее представлялось, что обратившаяся за консультацией дама прекрасно поняла, к чему может привести дальнейший анализ мотивов ее столь длительного пребывания в болезни.

«Скорее всего, – рассуждал я сам с собой, – она не захочет выходить из того болезненного состояния, которое себе напридумывала и которое не имеет ничего общего с каким-либо серьезным психическим расстройством. Поэтому, осознав исходящую от психоанализа опасность по разоблачению ее самообмана, она вряд ли согласится на прохождение анализа.

Не для того она так искусно и долго культивировала в себе образ несчастной женщины, подверженной всевозможным недугам и страданиям, чтобы добровольно отказаться от привычного образа жизни.

Не для того она воздвигла вокруг себя крепость, созданную, можно сказать, потом и кровью, чтобы сдаться на милость победителя и выйти на простор, где ветер перемен, житейские бури, новые проблемы и конфликтные ситуации потребуют от нее проявления стойкости, мужества и решительности.

Не для того, она потратила всю свою предшествующую взрослую жизнь на творческое созидание болезни, давшее ей возможность цепями сострадания приковать к себе мужа и сына, чтобы вместе с психоаналитиком разорвать эти цепи и тем самым, возможно, позволить ее близким ускользнуть из-под ее влияния».

Чем дольше я размышлял над сложившейся ситуацией, тем яснее понимал, что, скорее всего, обратившаяся ко мне на консультацию дама не решится на дальнейший анализ. Можно предположить, что, пестуя свою мнимую, не поддающуюся лечению болезнь, она снова предпримет попытки по поиску других врачей, причем неизменно самых именитых и лучших.

Следовательно, мне не стоит ждать звонка от этой дамы. Не стоит на него рассчитывать и заранее соответствующим образом планировать свое время.

Так и произошло на самом деле. Эта дама больше мне не звонила. Она сделала свой выбор, предпочитая оставаться больной, несчастной, вызывающей сочувствие у тех, на кого, надо полагать, до сих пор обрушивает сетования по поводу состояния своего здоровья.

Припомнился мне и еще один случай. Тоже весьма показательный с точки зрения первой консультации и возможностей осуществления последующего анализа.

Однажды мне позвонила незнакомая женщина с просьбой, чтобы я посмотрел ее сына, который, как она пояснила, нуждается в помощи. Полагая, что речь идет о маленьком ребенке, я спросил, сколько ему лет. К моему удивлению, речь шла о вполне взрослом человеке, поскольку оказалось, что сыну этой женщины почти 20 лет и он учится на втором курсе одного из институтов.

Уточнив свое расписание, я согласился принять молодого человека на консультацию. Однако его мать заявила, что хотела бы предварительно встретиться со мной, чтобы сообщить о сыне информацию, которая поможет мне разобраться в его проблемах.

Я пояснил, что в этом нет никакой необходимости, поскольку ее сын достаточно взрослый, чтобы рассказать о тех проблемах, конфликтах и переживаниях, которые затрудняют его жизнь. Но женщина настаивала на том, что будет лучше, если она сама все расскажет о своем сыне, поскольку, как мать, она лучше него сможет донести до меня свою озабоченность и тревогу.

Немного подумав, я пошел ей навстречу, и мы договорились о ее визите.

В назначенное время женщина пришла ко мне. Я наблюдал, как она раздевалась и проходила в приемный кабинет, поскольку по отдельным штрихам поведения человека можно составить подчас безошибочное представление о его характере.

Женщина сняла куртку, села на стул, расстегнула сапоги и разулась. Вытащила из сумки целлофановый пакет, достала из него тапочки и надела их. Осторожно прошла в кабинет, в котором находились два кресла и кушетка. Спросила, куда она может сесть.

Я предоставил ей возможность выбора, сказав, что она может сесть туда, где ей будет удобно.

Она села в одно из кресел и сразу же заговорила о сыне и своих переживаниях:

– Мой сын испытывает трудности с учебой, и это меня очень беспокоит. Он способный мальчик, всегда хорошо учился, но на втором курсе института то ли утратил интерес к учебе, то ли не нашел общего языка с сокурсниками и преподавателями, в результате чего не хочет ходить на занятия. Я не знаю, в чем дело, но мне приходится прилагать все усилия для того, чтобы утром заставить его пойти в институт.

Женщина глубоко вздохнула и, полагая, что должна рассказать более подробно о своем сыне и о себе, продолжила:

– Я одна воспитывала своего мальчика. Мой муж ушел из семьи, когда сыну было всего три годика.

Нет необходимости рассказывать о бывшем муже, так как он ничтожество. Бросил меня с маленьким ребенком, ничем не помогал, не виделся с сыном. Я одна поднимала своего мальчика и выбивалась из последних сил, чтобы он ни в чем не нуждался.

Мой сын всегда был умным и послушным. Я проводила с ним все свое свободное время: кормила, гуляла, читала книги, занималась его воспитанием. Делала все для того, чтобы он нормально развивался.

Он был таким тихим, домашним, ранимым мальчиком, что я побоялась отдавать его в детский сад. Правда, в пятилетнем возрасте, когда у меня возникли трудности, связанные с дневным пребыванием дома, я устроила ребенка в детский сад. Но через неделю или чуть больше мне пришлось забрать его оттуда, поскольку мой сынишка все время плакал, буквально не отпускал меня от себя и никак не хотел уходить из дома. Мне стало так жалко его, что, поступившись своими делами, я нашла возможность быть все время рядом с ним.

Мне хотелось оградить мальчика от дурного влияния улицы, поэтому, когда он пошел в школу, я не только провожала и встречала его, но и свела к минимуму его пребывание вне дома. Мы вместе с ним делали уроки, обсуждали прочитанные книги, мечтали о том, что он достигнет значительных успехов и со временем станет известным ученым.

Он не отличался богатырским здоровьем. Напротив, был худеньким, физически слабым, не любил уроки физкультуры и предпочитал интеллектуальные занятия, включая игру в шахматы и разгадывание различных головоломок.

Все было хорошо, пока он не поступил в институт. Правда, на первом курсе он учился довольно успешно и охотно ходил на лекции. Но вот на втором курсе его словно подменили: стал пропускать занятия, утратил интерес к учебе. Никогда раньше не грубил мне, а сейчас начал раздражаться по малейшему поводу, особенно если я его спрашиваю об институте.

Огорченная мать замолчала, затем чуть ли не с мольбой в голосе произнесла:

– Ума не приложу, что могло случиться с сыном!

– Быть может, у него появилась девушка, и он влюбился? – осторожно спросил я.

– Что вы! Мой сын никогда не интересовался девушками. Да и о какой влюбленности можно говорить, если он только начал учебу в институте!

– Одно другому не мешает, – заметил я. – В студенческих аудиториях между молодыми людьми нередко зарождаются такие отношения, которые перерастают в любовь.

– Я знаю. У одной моей знакомой сын женился на девушке, которая училась вместе с ним, кажется, на третьем курсе какого-то института. Не только женился, но и привел молодую жену в дом.

Вот ужас-то! Вместо того чтобы получать знания, они обрекли себя на совершенно ненужные для них трудности. Моя знакомая подозревает, что жена его сына беременна. Тут уже не до учебы.

– Вы опасаетесь, что нечто подобное может произойти и с вашим сыном?

– Этого-то я как раз и не опасаюсь, поскольку мой сын не допустит подобной глупости.

– Вы уверены в этом?

– Абсолютно. Во-первых, у нас с ним доверительные отношения, и он мне все рассказывает. Если бы, не дай бог, мой сын влюбился, то я первая бы узнала об этом. Во-вторых, он не дружит с девочками, предпочитая проводить свободное время дома.

Нет, я уверена, что возникшие у него проблемы с учебой никак не связаны с какой-то там влюбленностью. Здесь что-то другое, чего я не понимаю. Вот почему я и обратилась к вам в надежде, что вы сможете нам помочь.

– Помочь в чем?

– Как в чем! В том, чтобы выяснить причину столь странного поведения моего сына. В последнее время он как-то замкнулся и не идет на откровенные разговоры со мной. И я ничего не могу с этим поделать.

А еще мне хотелось бы, чтобы вы не только как знаток тайников человеческой психики, но и как мужчина, авторитет – ведь у него нет отца – убедили моего сына в том, что он должен учиться и получить высшее образование, без которого сегодня невозможно добиться успеха в жизни.

Женщина с мольбой посмотрела на меня, словно я какой-то волшебник, который, взмахнув палочкой, может сделать то, чего она хочет и что оказалось не по силам ей самой.

На ее лице отражались разнообразные чувства. Растерянность, связанная с неожиданным открытием того, что она не в состоянии справиться со своим ранее послушным сыном. Недоумение, вызванное непониманием изменений, происшедших с ним. Надежда на то, что я смогу помочь ее сыну стать таким, каким она хочет видеть его.

– Только учтите, – пояснила женщина. – Мой мальчик очень ранимый. Будьте с ним помягче. Я специально решила поговорить с вами, прежде чем он придет к вам на консультацию. Чтобы вы могли составить адекватное представление о нем и побудили его к прохождению анализа.

– Вы уверены, что ваш сын захочет прийти ко мне? – задал я ей вполне резонный вопрос.

– А куда он денется! Придет как миленький. Скажите, когда вы сможете принять моего сына? Только хорошо бы во второй половине дня, поскольку, как я уже сказала, он учится в институте.

После того как мы оговорили с этой женщиной время прихода ко мне ее сына, она встала с кресла и сказала:

– Не буду вас задерживать. Весьма признательна, что вы согласились встретиться со мной.

Вынув из сумочки конверт, она поспешно протянула его мне и добавила:

– Тут вознаграждение за мой визит к вам и за первую консультацию с сыном. Только у меня к вам большая просьба. Не говорите ему ничего о моем визите и о деньгах. Он очень чувствительный мальчик, и мне не хотелось бы впутывать его в денежные расчеты. Я позвоню вам позднее, и мы обо всем договоримся.

Визит этой женщины не показался мне странным, поскольку в своей терапевтической практике приходилось иметь дело с подобными случаями. Опекающая ребенка заботливая, обеспокоенная, но, можно предположить, довольно властная мать и послушный, несамостоятельный, но выходящий из-под материнского контроля сын. Оставалось только узнать, что представляет собой этот двадцатилетний отпрыск, насколько хорошо мать знает его и что в действительности произошло с ним такого, что побудило его мать обратиться ко мне за помощью.

Через два дня я познакомился с сыном ранее пришедшей ко мне женщины. В назначенное время он появился у меня, и по первым проявлениям его поведения стало очевидным, что он копия своей матери.

Точно так же, как его мать, он снял куртку, сел на стул, снял ботинки, раскрыл модный среди молодежи рюкзак, достал из него целлофановый пакет, развернул его, извлек оттуда тапочки и надел их.

Судя по тому, что молодой человек пришел ко мне после занятий в институте, он добросовестно выполнял инструкции матери, которая позаботилась о том, чтобы он не забыл взять с собой домашние тапочки и, придя на консультацию, переобулся.

Пройдя в приемный кабинет, он выбрал то же самое кресло, на котором двумя днями ранее сидела его мать. Причем застыл в той же позе. Не откинулся на спинку кресла, как это делают многие пациенты, а, подобно своей матери, пристроился на краешке.

Мне оставалось только констатировать, насколько схожи манеры поведения матери и сына.

Поскольку юноша настороженно молчал, то я спросил его, где он был до прихода ко мне:

– На лекциях в институте, – кратко ответил он.

Я рассчитывал именно на подобный ответ, так как время его визита ко мне было выбрано с учетом завершения его занятий в этот день.

Но, во-первых, важно было уточнить, ходит ли он на лекции в институт, как полагает его мать, или институтские проблемы стали для него настолько неразрешимыми, что он прогуливает занятия, скрывая это от своей матери.

Во-вторых, не теряя времени даром, мне хотелось перейти непосредственно к выявлению тех трудностей, с которыми столкнулся этот молодой человек на втором году своего обучения в институте.

– Вам нравится учеба в институте?

– Не совсем.

– То есть?

– Это моя мама настояла на том, чтобы я поступил в институт экономики и права. Она считает, что профессия экономиста не только перспективна, но и соответствует моему складу ума.

– А это не так? Ваша мама ошибается?

– Не знаю. Мне в принципе все равно. Я неплохо играю в шахматы, быстро просчитываю все ходы. Поэтому, когда мама настояла на моем поступлении в институт экономики и права, я так и сделал.

Поначалу вроде бы было интересно учиться. Но сейчас все как-то непросто. Когда слушаю лекции, то это увлекает меня. А вот семинарские занятия угнетают.

– Вам больше нравится теория, нежели практика?

– Практика тоже интересна, когда решаешь какие-то конкретные задачи. Но на семинарских занятиях надо что-то говорить, отвечать преподавателю.

– Вы испытываете трудности именно на семинарских занятиях?

– Да, – последовал короткий ответ молодого человека.

– Как вы полагаете, с чем это связано?

Наступило молчание. Юноша будто прикусил язык. Лишь сжатые в кулаки пальцы рук и проступившие на лице пятна выдавали его волнение.

– Ну, я не знаю, – промямлил он, явно не желая касаться тех причин, в силу которых чувствует себя на семинарских занятиях настолько дискомфортно, что это заметно сказывается на его настроении и самочувствии.

– И все же попытайтесь сказать, в чем дело, так как в противном случае я ничем не смогу помочь вам.

Юноша что-то обдумывал про себя, но затем, видимо, собравшись с духом и решившись, тихо произнес:

– Когда мне приходится выступать на семинарских занятиях, это всегда приводит к какому-то ступору.

Мне трудно смотреть в глаза своим сокурсникам. Меня прошибает пот. Руки становятся липкими. И я не могу связать двух слов, хотя в принципе знаю, что и как надо говорить.

Молодой человек уставился в пол, немного помолчал, но затем спросил:

– Почему такое происходит со мной?

Потом, не дожидаясь моего ответа, он добавил:

– Ужасно чувствовать себя дураком, не способным свободно говорить. Я теряюсь и не знаю, что отвечать, когда на меня смотрят другие люди.

– А как вы окончили первый курс института?

– Нормально. Почти все предметы сдал на «отлично».

– Вы хотите сказать, что когда отвечали на экзаменах преподавателям, то не испытывали никаких волнений, которые появились у вас только на втором курсе?

– Я, конечно, волновался на экзаменах, но не настолько, чтобы срезаться по каким-либо предметам.

– Разве вы не находились лицом к лицу с экзаменаторами, и разве они не смотрели вам в глаза?

– Это меня не смущало.

– Тогда почему же вы испытываете столь сильное смущение на семинарских занятиях, что не можете, по вашему собственному выражению, связать двух слов?

– Во время экзаменов я как бы остаюсь один на один с преподавателем. И это не вызывает у меня никакого ступора. Остальные студенты находятся за моей спиной и не видят моего лица. Поэтому у меня не было особых проблем ни со сдачей экзаменов, ни с учебой в целом.

А вот на втором курсе у нас начались семинарские занятия. Вот тут-то и возникли проблемы. Ведь на этих занятиях приходится стоять перед аудиторией, то есть перед студентами из нашей группы, которые таращатся на меня. Тогда-то и происходит сбой. Я теряюсь, потею, не могу говорить. Просто кошмар! Идиотизм какой-то!

Я пробовал держать себя в руках. Но ничего не получается. Перед каждым семинаром у меня начинается мандраж. Дошло до того, что я стал пропускать семинарские занятия. А поскольку некоторые преподаватели строго следят за посещаемостью их семинаров и у меня возникли задолжности по некоторым предметам, то я опасаюсь, что меня не допустят до экзаменов в предстоящую сессию.

– Ваша мама знает об этом?

– Нет, я ей ничего не говорил, так как не хочу ее расстраивать. Правда, она начала догадываться, что я пропускаю занятия в институте. Все допытывается, что случилось со мной. Все пристает ко мне со своими расспросами, будто я маленький ребенок.

А когда я рассказал маме, что плохо чувствую себя на некоторых занятиях в институте, она переполошилась. Повела меня в поликлинику к врачам. Заставила сдавать разные анализы. Но поскольку никакого заболевания не обнаружилось, то она решила, что мне необходима помощь психолога.

– Скажите, в вашей группе есть девушка, которая вам нравиться?

– Девушка? – переспросил молодой человек.

– Да. Или, быть может, у вас есть девушка, с которой вы встречаетесь?

Юноша недоуменно посмотрел на меня, затем, немного смутившись, пробурчал:

– А при чем здесь девушка? Если хотите знать, то девчонки меня вовсе не интересуют.

– Неужели в школе вам никто не нравился?

– Да я крайне редко ходил в школу.

– Почему?

– Потому, что в основном я занимался дома. Не помню, кажется, во втором или в третьем классе я заболел. И мама сделала все для того, чтобы в дальнейшем мое посещение школы сократилось до минимума.

Учителя приходили ко мне на дом, я выполнял их задания. Так я переходил из класса в класс, крайне редко появляясь в школе. Поскольку я не только выполнял всю школьную программу, но по некоторым предметам обгонял своих сверстников, то в старших классах меня освобождали даже от экзаменов. По состоянию здоровья.

– У вас было какое-то серьезное заболевание?

– Нет, что вы! Просто мама считала, что пребывание в школе – пустая трата времени. Она доставала какие-то медицинские справки, которые позволяли мне не ходить в школу и заниматься дома.

– Вас навещали сверстники из школы?

– Нет. Мама старалась оградить меня от влияния тех, кто, по ее мнению, склонен к дурным поступкам. Она была убеждена, что многие школьники старших классов курят, пьют, ведут разгульный образ жизни.

– У вас не было друзей, с которыми вы могли бы провести свободное от учебы время?

– Мои друзья – книги. Правда, у меня есть несколько знакомых, с которыми я встречаюсь на шахматных турнирах и общаюсь в Интернете. Но вряд ли их можно назвать друзьями в подлинном смысле этого слова.

– За год учебы в институте вам удалось познакомиться с кем-нибудь из студентов настолько, чтобы вы могли пойти с ним на какую-нибудь вечеринку или пригласить к себе домой?

– Нет.

– Почему?

– Так получилось, что в нашей группе образовалось несколько компаний, а я остался в стороне. Не то чтобы мне никто не понравился. Просто многие юноши хвастаются своими любовными похождениями, а девушки постоянно курят. Мне не нравится ни то ни другое.

Молодой человек внезапно замолчал, потом, после незначительной паузы, сделал неожиданное признание:

– Вообще-то мне понравилась одна девушка, которая не курит. Она такая симпатичная и приветливая, что при виде ее у меня перехватывает дыхание. Но я не решаюсь познакомиться с ней поближе.

– Эта девушка присутствует на ваших семинарских занятиях?

– Да.

– И что вы чувствуете, когда вам приходится выступать на этих занятиях?

– Я стараюсь не смотреть на нее. Смущаюсь. Но мне кажется, что все замечают это и смеются надо мной. Я теряюсь, сбиваюсь с мысли. Покрываюсь холодным потом. Готов провалиться сквозь землю от стыда.

Это признание молодого человека способствовало пониманию того, почему во время семинарских занятий он не может связать двух слов. И не было ничего удивительного в том, что он стал пропускать эти занятия, тем самым поставив под вопрос дальнейшее пребывание в институте.

Разумеется, подобное положение, в котором оказался данный молодой человек, являлось лишь следствием его предшествующего образа жизни. Того образа жизни, который был ему навязан его матерью и который привел к отсутствию опыта нормальной коммуникации со сверстниками.

Собственно говоря, младенческий симбиоз с матерью продолжал давать о себе знать и в его взрослой жизни. У него не произошло той сепарации, которая жизненно необходима для становления любого ребенка на рельсы самостоятельности. Не произошло того отделения от матери, которое предопределяет дальнейший путь развития человека.

Не случайно приход этого юноши ко мне сопровождался таким его поведением, отраженным в манере смены обуви и выборе места нахождения во время консультации, которое полностью копировало поведение его матери, ранее побывавшей у меня.

Прохождение курса психоанализа могло бы помочь молодому человеку в осознании зависимости от матери, предопределившей его образ жизни и приведшей к возникновению трудностей во время обучения в институте. Раскрытие истинных причин его неспособности продуктивно работать на семинарских занятиях могло бы подтолкнуть к принятию соответствующих решений, ведущих к обретению самостоятельности и новому опыту общения со своими сверстниками, включая девушек.

Поэтому я пояснил юноше, что от него требуется во время анализа, как и каким образом будет происходить этот анализ, если он решится на его прохождение. Рассказал о методе свободных ассоциаций и бессознательных мотивах поведения, которыми, как правило, руководствуется любой человек. Отметил то обстоятельство, что речь идет о совместной работе, где ему придется быть предельно откровенным, если он действительно хочет понять, что с ним произошло в институте и если он готов к изменениям в своей жизни. Подчеркнул, что успех анализа будет зависеть не только от меня, но и от него самого, от его решимости осуществить такие изменения в образе жизни, которые будут способствовать обретению самостоятельности и развитию присущих ему дарований.

Молодой человек молча выслушал меня, но буквально в последний момент перед завершением консультации спросил:

– А как вы относитесь к гипнозу?

– Я не занимаюсь гипнозом. Должен вам сказать, что психоанализ возник тогда, когда Фрейд отказался от гипноза и стал использовать метод свободных ассоциаций.

– Но говорят, – произнес он, – что с помощью гипноза можно достичь потрясающих результатов, причем довольно быстро.

Мне пришлось пояснить юноше, что существуют различные виды психотерапии, но лично я практикую психоанализ.

Каждый нуждающийся в помощи человек может выбрать то, что ему представляется наиболее целесообразным.

Можно пойти по более легкому пути, используя, например, медикаментозное лечение или какое-либо внушение типа гипноза, нейролингвистического программирования. Можно попробовать пройти курс психоанализа, более длительный по времени по сравнению с другими краткосрочными видами психотерапии, но дающий возможность познакомиться со своим собственным бессознательным и сознательно выстраивать свою дальнейшую жизнь.

– Подумайте, – подытожил я свои пояснения, – и примите решение. Разумеется, я вас не тороплю, и вам необязательно принимать решение прямо сейчас. Вы можете обдумать все спокойно дома.

Юноша больше не произнес ни слова. На этом, собственно говоря, и завершилась консультация.

На следующий день мне позвонила мама этого юноши:

– Извините за беспокойство, – сказала она, – но мой сын пока не решается пойти к вам. Это я виновата. Мне надо было заранее предупредить вас, чтобы вы каким-либо образом завлекли его к себе. Я говорила вам, что он очень ранимый, но забыла сказать, что он поддается внушению. Надо было как-то повлиять на него, даже обмануть, заверив, что вы непременно вылечите его.

– Прошу прошения, но я не занимаюсь обманом. Психоанализ – лечение истиной.

– Я понимаю. И мне очень жаль, что все так получилось. Еще раз извините.

Не знаю, что в дальнейшем предприняла мать этого юноши и удалось ли ему преодолеть трудности, связанные с обучением на втором курсе института. Возможно, что они обратились к гипнотизеру, коль скоро молодой человек заинтересовался гипнозом. Во всяком случае, в последующие дни его мать мне не звонила, а на звонок ее сына рассчитывать не приходилось.

Я уже стал забывать об этом случае. Однако два дня тому назад, спустя восемь месяцев после визита того молодого человека ко мне на консультацию, его мать снова позвонила. Она долго извинялась и просила принять ее сына, который, по ее заверениям, хочет начать анализ.

Судя по тому, что звонила его мать, а не он сам, этот молодой человек не освободился от материнской зависимости. Не исключено, что именно она настояла на том, чтобы ее сын согласился пройти анализ. Но, быть может, к такому решению он пришел сам, хотя у него не хватило смелости позвонить мне.

Продолжает ли он учиться в институте или его отчислили из-за неуспеваемости? Обращался ли он за помощью к гипнотизеру или к какому-то другому специалисту, и удалось ли молодому человеку справиться с загоняющими его в тупик проблемами? Преодолел ли он свою робость и стеснение перед сокурсниками на семинарских занятиях, и не появились ли вместо этого другие комплексы, заставившие его вновь обратиться ко мне?

Как бы там ни было, но вскоре я узнаю, что произошло с этим юношей за прошедший период времени, поскольку по обоюдной договоренности он завтра прибудет ко мне, и мы начнем анализ. Итак, завтра…

Услышав какой-то шум, Разумовский очнулся. Несколько минут он еще находился в плену своих воспоминаний. Однако, после того как один из организаторов встречи громко возвестил о прибытии английского психоаналитика, Разумовский быстро пришел в себя и, вскочив на ноги, быстрым шагом вышел из комнаты, где ранее воспоминания настигли его.

Едва успев сесть на зарезервированное ему место, он увидел, как в сопровождении переводчика английский психоаналитик, которого пришлось столько ждать из-за автомобильной пробки, предстал перед аудиторией.

Организаторы встречи представили английского психоаналитика, перечислив все его регалии. И наконец дали ему слово.

Извинившись за свое опоздание и сказав несколько слов в качестве преамбулы, английский психоаналитик приступил к изложению своих соображений, связанных со спецификой работы со склонными к суициду пациентами.

Разумовский вслушивался в чисто английское произношение и про себя делал кое-какие поправки в тот перевод на русский язык, который звучал из уст переводчика. Он напрочь отбросил предшествующие воспоминания и полностью погрузился в излагаемый английским психоаналитиком материал.

Клеймо

Вайсман опаздывал на очередное совещание, которое было назначено заранее. Он помнил о сроках проведения этого совещания и распланировал все свои дела таким образом, чтобы быть на нем вовремя. Однако за день до этого ему позвонили и сообщили о переносе начала заседания, которое должно было начаться теперь на час ранее.

До чего же Вайсман не любил подобные корректировки!

Скорее всего, в последний момент у начальства изменились планы, а отдуваться придется простым смертным, включая его самого.

Ему пришлось срочно звонить одному своему коллеге, встреча с которым была назначена как раз на то время, когда он должен прибыть на совещание. Хорошо, что тот не обиделся и после извинений Вайсмана и рассказанного им смешного анекдота благосклонно отнесся к тому, что их встреча переносится на другое время.

Он едва успел прибыть вовремя на совещание. В спешке сбросил с себя пальто, взметнулся вверх по лестнице и оказался в небольшом зале как раз в тот момент, когда начальство рассаживалось по своим местам.

Чертыхаясь в глубине души, но изобразив на своем лице добродушную улыбку, Вайсман кивнул головой коллегам. Шустро подскочил к свободному стулу за длинным столом, за которым уже сидели приглашенные на совещание специалисты.

Быстрым движением извлек из своего портфеля блокнот и шариковую ручку. Молниеносно поставил портфель на пол, к ножке стола. С не сходящей с лица улыбкой повернул голову в сторону начальства и изобразил готовность внимать каждому сказанному слову.

Он не любил совещания, поскольку чаще всего, кроме разноса проштрафившихся коллег, различного рода нотаций и указаний со стороны руководства, которые следовало беспрекословно выполнять, ничего путного на них не происходило.

Некоторые его коллеги спорили с руководством, возражали против глупых, как им казалось, предложений, вносили те или иные поправки. Но они, как правило, сами от этого и страдали, поскольку с них был особый спрос, и в случае сокращения штатов они были первыми кандидатами на увольнение. В лучшем случае вносимые ими предложения оборачивались против них самих. По принципу «инициатива наказуема» руководство давало им новые задания, и бедолагам приходилось выполнять двойные нагрузки.

Вайсман тоже высказывал свои соображения. Но в отличие от принципиальных коллег его соображения носили такой двойственный характер и облекались в такую витиеватую форму, что, создавая видимость активности, он всегда выходил, что называется, сухим из воды. А тот серьезно-шутливый тон, который он старался поддерживать во время своих выступлений, и те витиеватые слова, в которые он облекал свое говорение, позволяли ему выглядеть в глазах окружающих неконфликтным, располагающим к себе человеком.

Руководство было благодарно ему за то, что своими шутками он снимал нередко возникающее на совещаниях напряжение. Коллеги неизменно принимали его за своего парня, поражаясь тому многообразию анекдотов, которые у него имелись в запасе на все случаи жизни.

Словом, для всех Вайсман был душой сообщества. Ему прощалось то, что не спускалось другим, чрезмерно серьезным, принципиальным, непримиримым. Впрочем, он никогда не доводил даже самые трудные ситуации до того, чтобы загнать собеседников или участников дискуссии в угол.

Ему довольно легко удавалось сглаживать возникающие между людьми конфликты. Он искусно обходил самые острые углы, снимая возникающее напряжение и давая возможность «спустить пар» тем, кто готов был с пеной у рта отстаивать свою правоту.

Подобная стратегия использовалась Вайсманом как в семейной жизни, так и в профессиональной деятельности. Она неизменно приносила свои плоды, давая возможность примирять, казалось бы, непримиримое: мирное сосуществование с женой с наличием любовницы, внешне проявляемое почтение к руководству с приятельскими отношениями с теми сотрудниками, которые могли открыто высказать свое мнение о навязанных вышестоящими инстанциями сомнительных или глупых решениях.

Вот и сейчас, сидя на заседании, Вайсман с преданным видом и серьезным лицом смотрел на выступающего заместителя директора медицинского центра, хотя прекрасно понимал, что тот несет чепуху. Ему совсем неинтересно было слушать разглагольствования этого человека, являвшегося типичным администратором и ничего не смыслящего в той практической деятельности, о которой он говорил, прибегая не столько к конкретному материалу, сколько к абстрактным суждениям и сплошным банальностям.

Сидящие рядом с ним двое его коллег стали недовольно перешептываться между собой. До него донеслись слова, сказанные с досадой одним из них: «Вот козел! Треплется, а мы тут должны тратить время на его бредни». До слуха Вайсмана долетел и приглушенный голос другого: «И не говори! До чертиков все надоело! Ради чего мне пришлось отменить прием пациента? Ради того, чтобы выслушивать подобную белиберду?»

Вайсман был целиком и полностью согласен со своими коллегами. Однако, в отличие от них, он не испытывал никакого раздражения. Воспринимал происходящее как неизбежные издержки, с которыми, хочешь того или нет, но приходится считаться. Поэтому с видом внимательного слушателя и прилежного исполнителя он тихо сидел за столом и, как это можно было видеть со стороны, делал какие-то пометки в своем блокноте.

На самом же деле Вайсман ничего не записывал в лежащий перед ним блокнот. Это была всего лишь видимость активной деятельности, обычно изображаемой им на подобных заседаниях. В арсенале его разнообразных приемов был и такой, который позволял ему вроде бы внимательно слушать руководство, но в то же время расслабляться и отрешаться от происходящего.

Чаще всего Вайсман записывал в блокнот какое-то услышанное на заседании слово, а затем из входящих в него букв составлял другие слова.

Вот и сейчас, записав слово «инновация», которое с вполне понятным почтением (с недавних пор, после того как первые лица государства заговорили об инновациях, этот термин стал у всех на слуху) произнес заместитель директора медицинского центра, Вайсман попробовал, используя соответствующие буквы, составить новые слова.

«Нива», «ива», «овация», – записал он в своем блокноте. «Что там еще? – напряг свой ум Вайсман. – «Нина», «вон». «Не подходит», – тут же сказал он самому себе.

По установленным им же самим правилам из букв можно составлять только такие слова, которые являются существительными, именами нарицательными. Исходя из этого правила, Вайсман зачеркнул два последних слова.

«Господи! – мысленно он сказал про себя. – Ну что за дурацкий термин «инновация». Из входящих в его состав букв невозможно составить больше трех нормальных слов».

В голове Вайсмана промелькнул какой-то каламбур вроде сопоставления двуглавого орла с той инновационной деятельностью, на которую в последнее время все чаще ссылаются политические и государственные деятели. Но его мысли заплутали в отголоске с трудом воспринимаемых, но тем не менее доносившихся до его слуха обрывков речи заместителя директора медицинского центра, призывавшего всех сотрудников к развертыванию инновационной деятельности.

После начала заседания прошло двадцать минут. Вайсман настолько абстрагировался от происходящего, что незаметно для окружающих полностью ушел в себя.

В арсенале его приемов был и такой, когда он продолжал машинально что-то писать в блокноте, а точнее совершать шариковой ручкой какие-то движения, в результате чего чаще всего появлялись замысловатые фигуры: разорванные круги, квадраты, перечеркнутые вдоль и поперек линии. Эти фигуры не имели никакого отношения к тем мыслям, которые в это время роились в голове Вайсмана. Но сами вращательные движения шариковой ручкой в блокноте создавали для окружающих видимость того, что он занят делом, записывает ценные указания руководства.

Этот прием Вайсман довел до такого совершенства, что мог спокойно дремать с открытыми глазами, в результате чего никто не замечал, чем он на самом деле занят. Причем в нужный момент, если вдруг неожиданно обращались к нему с каким-либо вопросом, он тут же приходил в себя и мгновенно ориентировался в сложившейся обстановке.

На этот раз речь заместителя директора медицинского центра не настолько убаюкала Вайсмана, чтобы он задремал. Однако, намучавшись с термином «инновация», он ушел с головой в воспоминания, которые неожиданно для него самого возникли накануне в процессе работы с одной пациенткой.

«Что же произошло? – спросил он сам себя, мысленно возвращаясь к ранее возникшим воспоминаниям.

Итак, после долгого сопротивления, волнуясь, запинаясь и испытывая чувство стыда оттого, что ей приходится говорить о вещах, считающихся в обществе аморальными, пациентка все же призналась в той страшной тайне, которую она долгие годы носила в себе и тщательно скрывала от других людей. Сделав это признание, она тут же переключилась на другую тему, тем самым, избежав необходимости обсуждения того, что произошло с ней, как это случилось, и насколько глубокими были ее переживания.

Поскольку данное признание было сделано ею за несколько минут до завершения аналитической сессии, то не было ничего удивительного в том, что в оставшееся время не удалось углубиться в рассмотрение возникших вопросов. Тех важных вопросов, которые могли бы приоткрыть завесу над тем, что же конкретно произошло с пациенткой и как это отразилось на ее дальнейшей жизни.

Практика показывает, что пациенты нередко стремятся сделать так, что наиболее тяжелые травмирующие ситуации и не менее чувствительные для них переживания оставляются на потом. Часто именно в конце очередной аналитической сессии пациенты начинают рассказывать то, обсуждение чего требует значительного времени.

Нечто подобное произошло и накануне, когда пациентка сделала свое признание не только в конце сессии, но и еще использовала оставшееся незначительное время для рассказа о второстепенных вещах, не имеющих никакого отношения к тому, в чем она призналась.

Перебирая свои предшествующие записи истории болезни, вечером того же дня я пытался разобраться в том, о чем поведала мне эта пациентка. На ум приходили аналогичные случаи, рассказанные другими пациентами. Вот тогда-то мне и вспомнилась та история, с которой мне пришлось иметь дело несколько лет тому назад.

Вайсман приподнял чуть склонившуюся над блокнотом голову. Широко открытыми глазами посмотрел на распинающегося оратора. Поймал его взгляд на себе. Тут же кивнул головой в знак того, что понимает и одобряет все то, что тот говорит. Затем, уловив момент, когда оратор обратил свой взор на кого-то другого, уставился в свой блокнот и мгновенно переключился на воспоминания минувшего дня.

Ухватив их за промелькнувший в памяти обрывок, Вайсман вытащил на поверхность сознания то, что тут же заполонило его, оставив далеко в стороне и само совещание, и все происходящее на нем.

«Как же звали ту пациентку, – лихорадочно вспоминал он ее имя. – Люба? Вера? Нет, не Люба. И не Вера. Верой зовут ту пациентку, признание которой в инцесте как раз и послужило толчком к воспоминаниям, возникшим накануне и не дающим покоя сейчас.

Черт побери! Что за память! Вечно забываю или путаю имена, хотя отлично помню почти все истории обращавшихся ко мне за помощью пациентов.

Кстати, мне знакомый хирург говорил однажды о том, что стоит ему только посмотреть рентгеновский снимок, как он тут же вспоминает своего пациента, хотя не может назвать его по имени.

Так как же имя пациентки, история которой всплыла в моей памяти в связи с тайной, рассказанной другой женщиной?

Вероника? Нет, то другая история.

Несколько минут Вайсман безуспешно копался в своей памяти. Все было бесполезно. На ум приходили различные имена, но только не то, которое было связано с запомнившейся ему пациенткой, образ которой явственно стоял перед его глазами.

Черт возьми! Очень похоже на то, с чем на заре возникновения психоанализа столкнулся Фрейд. Однажды он тоже пытался вспомнить имя итальянского художника, фрески которого когда-то видел. Фрейд напрягал свою память, но почему-то вместо имени того художника ему на память приходили совсем другие имена. Вместо Синьорелли в его памяти всплывали имена Боттичелли и Больтраффио.

Именно тогда Фрейд сделал открытие, поняв для себя, что забывание одного имени и воспроизводство в памяти других имен является не чем иным, как работой бессознательного. Той работой, когда под воздействием вытеснения, связанного с изгнанием из памяти социально неприемлемых желаний и неприятных переживаний произошел определенный сбой, предопределивший совершение ошибочного действия.

Как, почему и в силу каких причин происходят различные сбои у человека, включая забывание имен, оговорки, описки, очитки, ослышки и другие ошибочные действия, Фрейд подробно изложил в своей написанной в 1901 году работе «Патология обыденной жизни». В этой же работе он выдвинул важную идею, согласно которой в психике нет ничего случайного.

Вайсман наморщил лоб, пытаясь вспомнить имя пациентки. Раз в психике нет ничего случайного, то, видимо, данное забывание связано с чем-то таким, что является для него неприятным, неприемлемым или вызывает какой-то внутренний протест.

Но, быть может, провал в его памяти объясняется тем, что он вообще плохо запоминает имена первых встречных? Однако та пациентка являлась для него весьма памятной фигурой. Он помнил прекрасно ее историю. Только вот ее имя почему-то выскочило из памяти.

Вайсман сконцентрировал все свое внимание, пытаясь вспомнить имя пациентки. Но, к сожалению, ничего не получалось. Он хотел было бросить это занятие и сосредоточиться на самом случае. Но в последний момент его осенило:

«Ну конечно же! И как это я умудрился забыть! Ту пациентку звали Инной».

Довольный собой, особенно тем, что все-таки пока не впал в маразм, Вайсман мысленно поздравил себя, поскольку несмотря на временный провал памяти вспомнил имя пациентки. Он даже расплылся в улыбке, но, тотчас же спохватившись, придал своему лицу прежний, серьезный вид специалиста, внимательно внимающего речи так надоевшего всем оратора.

И тут на него снизошло озарение:

«Так вот почему я никак не мог вспомнить имя пациентки. Ведь до этого мне пришлось повозиться с дурацким термином «инновация», из букв которого невозможно составить много слов. «Инновация» и «Инна». Чудеса, да и только!

Что ни говори, а работа бессознательного действительно связана со своими закономерностями. Другое дело, что они воспринимаются чаще всего в качестве таких «закономерзостей», постижение которых становится камнем преткновения для простых смертных. Даже нам, специалистам по бессознательному, не так-то просто разобраться, когда речь заходит о собственных бессознательных процессах, развертывающихся в глубинах нашей психики.

Надо же! «Инновация». «Инн-овация», «Инн» – а мне «овация», или «Инна», мне же овация за то, что все-таки вспомнил имя пациентки.

Ладно, хватит отвлекаться, – остановил себя Вайсман.

Старательно выписывая шариковой ручкой замысловатые линии в своем блокноте, он отдался воспоминаниям, связанным с тем клиническим случаем, который всплыл в его памяти.

«Итак, – подстегнул Вайсман самого себя, – несколько лет тому назад я начал работать с довольно тревожной женщиной, которая жаловалась на одиночество и пустоту жизни. В то время, когда она пришла в анализ, ей было 46 лет, состояла в разводе с мужем, имела взрослую дочь, жившую самостоятельно и редко навещающую свою мать.

– Я совсем одинока, – с горечью говорила Инна мне на первой встрече. – Муж ушел к другой женщине. Дочь, которая три года тому назад вышла замуж и живет у него, пропадает все время на работе и месяцами не может, точнее не хочет, навестить меня.

Родных практически, нет. Единственный брат, который живет в другом городе, беспробудно пьет. Я не встречалась с ним много лет, но от других людей слышала, что он стал совсем пропащим человеком.

До меня дошли слухи, что брат окончательно опустился. Живет как бомж. Нигде не работает. Побирается. На попытки повлиять на него, чтобы он изменил свою жизнь, реагирует крайне отрицательно. Даже если в моменты просветления обещает исправиться, тут же, как только появляется возможность выпить, забывает про все. Совсем потерял человеческий облик.

Близких друзей, с которыми я могла бы поговорить по душам и поделиться своими печалями, нет. Одни из них умерли, другие уехали за границу, с третьими разошлись пути.

Коллеги по работе – каждый сам по себе. Сплетничают, подсиживают друг друга. У меня ни с кем из них нет близких отношений. Стараюсь быть подальше от склок и разборок. Ни во что не вмешиваюсь.

Работа совершенно неинтересная, но я хожу на нее не потому, что мне не на что жить. Много ли нужно одинокому человеку! Я хожу на работу только потому, что пытаюсь как-то занять себя. Все-таки при деле. На людях. Хотя, честно говоря, и в коллективе – да какой там коллектив, все как пауки в банке – чувствую себя одинокой. Наверное, не выдержу и уйду с этой работы.

От одиночества завела собачку. Добрая такая, ласковая псинка. Мы с ней очень подружились. Но, к моему глубокому сожалению и горю, она заболела. Несмотря на все мои старания и лечение у ветеринара собачка скончалась. Не знаю, как я пережила эту потерю. Она стала последней каплей, которая заставила меня прийти к вам.

Видно, что-то не так в моей жизни. Видимо, я чем-то прогневала Бога, коль скоро он отвернулся от меня. Вот и хочу, чтобы вы, как психоаналитик, помогли мне разобраться в том, почему у меня не складывается жизнь и можно ли еще что-нибудь сделать, чтобы было все как у людей.

Вылив на меня все это, Инна чуть замедлила темп своей речи и продолжила:

– До вас я была у одной женщины. Она психолог, и я рассчитывала на помощь с ее стороны.

Однако она мне давала такие советы, типа найти мужчину, снова выйти замуж или на худой конец завести собаку, которые оказались неисполнимыми. Вот я послушалась ее, завела собачку. И что из этого вышло? Еще большие переживания, тяжелая для меня потеря и невыносимая боль.

Я не избавилась от одиночества.

Мне что – снова заводить собаку? А если история повторится? Тогда только один выход – в петлю.

Не зная, как мне быть, я порылась в Интернете. Прочитала кое-что о психоанализе. Поняла, что, возможно, только погружение в прошлое, выявление причин того, что до сих пор корежит мою жизнь, сможет как-то помочь выйти из тупика, в котором я оказалась.

Не знаю, правильно ли я поняла то, что прочитала в Интернете, но своим вторжением в глубины человеческой психики психоанализ может вызвать боль и сильные переживания у человека. Но это вроде бы необходимый шаг к переосмыслению прошлого и настоящего.

Если это действительно так, то я готова, чтобы вы, как специалист, поработали с моим прошлым. Мой собственный самоанализ превратился в такое самокопание, которое приносит мне одни страдания.

Поэтому, решив обратиться за помощью к психоаналитику, я совершенно случайно достала номер вашего телефона, позвонила вам и была чрезвычайно рада, что вы согласились принять меня.

По мере того как Инна раскрывала передо мной некоторые штрихи из ее жизни, мне становилось ясно, что ей, как никому другому, показан психоанализ.

Я внимательно слушал пришедшую на консультацию женщину, которая не просто жаловалась на свою судьбу, но и вполне доходчиво объяснила, почему обратилась к психоаналитику. Более того, узнав о том, что по ходу анализа ей придется заглянуть в тайники своей психики, где, скорее всего, могут обнаружиться загнанные вглубь асоциальные желания и влечения, она не только не испугалась, но, напротив, нашла в себе силы обратиться за помощью.

И хотя Инна полагала, что совершенно случайно вышла на меня, тем не менее в ее приходе ко мне выявилась вполне отчетливая закономерность.

Оказалось, что после прочтения отдельных сведений о психоанализе в Интернете Инна разговорилась с одной женщиной, которая, как и она, покупала в хозяйственном магазине стиральный порошок. Ни к чему не обязывающий разговор о стиральной машине и соответствующем порошке незаметно перешел на домашний быт, а затем – на женские проблемы.

Незнакомая ей женщина пожаловалась на головные боли. В свою очередь, не желая того, Инна посетовала на свое одиночество и желание попасть на прием к какому-нибудь психоаналитику.

По счастливому стечению обстоятельств та женщина знала некоторых психоаналитиков, поскольку пару лет тому назад прослушала несколько курсов в каком-то психоаналитическом институте. У нее даже сохранились телефоны этих психотерапевтов, которые она в свое время записала на свой мобильник, потом стерла, предварительно занеся их в свой компьютер.

Женщина пообещала позвонить Инне и предоставить необходимую ей информацию. В то же вечер она сообщила ей имена двух психоаналитиков и их телефоны, попросив при этом, чтобы Инна не ссылалась на нее. Одним из этих психоаналитиков был я.

Вот такая «случайная закономерность» привела к тому, что Инна, используя ее собственное выражение, «совершенно случайно» узнала номер моего телефона.

Как позднее выяснилось, из двух психоаналитиков Инна выбрала меня только потому, что я был мужчиной, в то время как другим психоаналитиком была женщина. Поясняя свой выбор, она сказала, что предшествующая ее встреча с женщиной-психологом ничего ей не дала кроме потери денег, уплаченных в качестве гонорара, и поэтому она решила пойти теперь к мужчине.

Как бы там ни было, но я приступил к работе с Инной. Правда, анализ продвигался довольно медленно.

Несмотря на свое желание погрузиться в глубины психики и вскрыть пласты прошлого, ее воспоминания о раннем детстве оказались не такими отчетливыми и яркими, как того хотелось бы. Чувствовалось, что какая-то неведомая ей преграда мешает потоку воспоминаний. И только несколько месяцев спустя удалось преодолеть внутреннее сопротивление, после чего обнажилось ядро тех событий и переживаний, которые так или иначе оказали свое разрушительное воздействие на ее последующую, взрослую жизнь.

Этому способствовало одно сновидение, которое позволило вплотную подойти к материалу, погребенному под иными напластованиями обрывочных воспоминаний о детских годах ее жизни в семье, где, как выяснилось, мать и отец не очень-то ладили между собой, а ребенок метался между двумя родителями, не проявлявшими особой заботы о своей маленькой дочери.

На одной из аналитических сессий Инна рассказала о том, как в возрасте пяти – шести лет ночью она увидела страшное сновидение, которое столь сильно напугало ее, что, проснувшись, она громко закричала и разразилась плачем. Лежащая рядом с ней мать проснулась от крика дочери и как могла стала успокаивать ее.

– Я не помню подробностей той картины, которая приснилась мне во сне, – говорила с волнением в голосе Инна. – Запомнились лишь темный лес, поляна с красивыми цветами и то, что я, одетая в летнее платьице, рву эти цветы и собираю из них букет. Вдруг из леса выскочил какой-то страшный, дикий зверь и, набросившись на меня, повалил на землю и стал терзать. От страха и боли я закричала.

Мама потом говорила, что я орала как оглашенная и плакала навзрыд. Она успокаивала меня, но ничего не помогало. В конце концов ей пришлось шлепнуть меня по щеке, после чего я замолчала. Во всяком случае, так впоследствии пересказывала мне мама данный эпизод.

Инна прервала свой рассказ. Мне показалось, что она даже как-то съежилась, как будто пыталась защититься от того дикого зверя, который набросился на нее в том детском сновидении.

– На какое животное был похож тот зверь? – спросил я замолчавшую Инну.

– Не знаю, – неуверенно ответила она. – Вроде не волк, не медведь, не тигр и не лев. По сегодняшним моим представлениям этот зверь был то ли разъяренным быком, то ли каким-то косматым, с горящими глазами первобытным человеком, который подмял меня, маленькую девочку, под себя.

– Вы только однажды видели эту страшную картину или она неоднократно являлась вам в других сновидениях?

– Нет, то есть я хотела сказать да.

– Так нет или да?

– Нет, так как точно такая картинка была только в том сновидении, которое так страшно напугало меня. Да, поскольку мне неоднократно снились различные сны аналогичного содержания. В них был тот же луг с цветами, только из леса выбегал какой-то уродливый карлик, выползал мохнатый паук или медленно приближался ко мне облезлый леший. Мне было уже не так страшно, как в первый раз. Скорее, я испытывала чувство отвращения и омерзения от разных тварей, пытавшихся напасть на меня.

Инна повела плечами, будто хотела сбросить с себя одну из этих тварей. Я же отметил про себя то обстоятельство, что наряду с дикими животными в ее воспоминаниях о различных картинках, нашедших отражение в ее сновидениях, фигурировали первобытный человек и уродливый карлик.

Можно было предположить, что за сновидческими видениями диких зверей, лешего и пауков скрывались вполне конкретные человеческие фигуры. Однако, когда я осторожно и тактично спросил Инну об этом, говоря ей о символике сновидений, она категорически заявила о неприятии подобного допущения.

– Нет, нет, – торопливо заявила она. – В моих детских сновидениях фигурировали исключительно дикие животные.

– А первобытный человек и уродливый карлик, о которых вы упомянули? – спросил я.

– Не уверена, что именно они были в моих сновидениях. Я же сказала, что это лишь по моим сегодняшним представлениям, а тогда, много лет тому назад, в моих детских сновидениях речь шла о диких животных и нечеловеческих тварях.

Я не торопился со своими психоаналитическими интерпретациями, согласно которым за дикими животными и различными тварями могли скрываться человеческие фигуры, включая отца или ближайших родственников Инны. Тем более что термин «тварь» нередко соотносится в нашей повседневной жизни с человеком, совершившим какой-нибудь недостойный поступок.

Не торопился, поскольку полагал, что в данном случае «шоковая терапия» не принесет никакой пользы. Напротив, она может оказаться преждевременной, возможно, способствующей продвижению в определенном направлении вперед, но отбрасывающей на исходные позиции весь анализ в целом.

По всему было видно, что Инна сопротивляется выявлению тех воображаемых ситуаций, а не исключено, и реальных событий, которые наверняка скрывались и за ее детским, так напугавшим маленькую девочку сновидением, и за последующими сновидческими картинками, уже не вызывавшими у нее первоначального ужаса. По крайней мере, на протяжении многих сессий она сама не возвращалась к этим сюжетам и уклонялась от их обсуждения тогда, когда я подводил ее к ним.

Однажды, погрузившись в воспоминания детства, Инна стала рассказывать, как ей приходилось прятаться под кровать от отца, который приходил домой подчас пьяным. Ее брат, будучи на восемь лет старше ее, предпочитал не сталкиваться с пьяным отцом и убегал, как правило, на улицу, где допоздна пропадал со своими сверстниками. Мать побаивалась своего мужа и старалась не попадать под его горячую руку, когда в пьяном угаре он мог не только ударить, но и сильно избить ее.

– Помню, что, когда вдребезги пьяный отец возвращался от своих собутыльников, в доме начинался настоящий ад. Он буянил, крушил мебель, грозился всех убить. Мы с мамой убегали от него к соседям и пережидали до тех пор, пока он не засыпал мертвецким сном. Но иногда я не успевала выбежать из дома, и тогда мне приходилось забиваться под кровать. Было страшно оттого, что вдруг отец обнаружит меня и начнет куражиться. Я лежала, скорчившись под кроватью, как в норке, и старалась не шевелиться, чтобы он меня не заметил.

– А как он куражился? – спросил я Инну, использовав ее собственное выражение.

– Ну, если отец был пьян, но не настолько, чтобы не помнить себя, то он мог заставить меня сесть за стол, и я должна была выслушивать его брань в адрес матери и старшего брата. Иногда он рассказывал что-то о своей непутевой жизни и говорил, что у него нет никого на свете кроме меня, кого бы он любил. Или, ничего не замечая вокруг, он мог шлепнуть меня, давая возможность уйти из дома к соседям.

– Шлепнуть?

– Да, шлепнуть по попе.

– Но он вас не бил, как мать?

– Нет, отец никогда не поднимал на меня руку. Но, когда я была маленькой, мне все равно было страшно. Уж лучше тихо лежать под кроватью одной, чем сидеть с ним за столом и в страхе ждать, чего он выкинет?

– Выкинет?

– Ну мало ли что взбредет в голову пьяному человеку?

– А что ему может взбрести в голову?

– Да все что угодно. Пьяный человек ведь не контролирует себя.

– Вы говорите сейчас о своем отце?

– И о нем тоже.

Инна неожиданно поперхнулась и закашлялась:

– Извините, что-то запершило в горле, – тихо промолвила она.

– Может быть, вам дать воды?

– Нет, спасибо. Уже все прошло, – ответила Инна и нахмурила брови.

Ее молчание заставило меня пристально взглянуть на нее.

Было видно, что легкая судорога пробежала по ее лицу, а тело как-то неестественно напряглось. Она уставилась на висящие, не до конца прикрывающие окно шторы и неотрывно смотрела на них, будто хотела разглядеть что-то особенное.

Потом ее лицо исказилось гримасой. Инна закрыла глаза, словно зажмурилась от яркого света, а когда вновь открыла их, то я заметил, как одинокая слезинка заскользила по ее носу и, скатившись, застряла в уголке рта.

– Инна! – как можно мягче обратился я к ней. – Мне кажется, что вы что-то недоговариваете.

– Ничего подобного, – поспешно ответила она, машинально стирая ладонью своей руки застрявшую в уголке рта слезинку.

Пытаясь сохранить спокойствие, Инна хотела поправить прическу, но неудачно стукнулась локтем руки о собственное тело, чуть вскрикнула от боли и заплакала навзрыд. Потирая другой рукой ушибленный локоть, она в то же время с каким-то неизбежным отчаянием лихорадочно заговорила сквозь слезы:

– Да, да, да! Не договариваю, – почти в истерике воскликнула Инна. – Ну и что?

Не хочу об этом вспоминать. Все так ужасно! Бесчеловечно!

Разве можно с этим жить? Я хотела вычеркнуть это из своей памяти. Забыть, как страшный сон. Но оно преследует меня и не отпускает.

А что я могла поделать? Что может сделать маленькая девочка?

Ничего. Абсолютно ничего.

Страшно. Ужасно страшно и ужасно стыдно.

Как клеймо, которое в старину ставили рабам на видном месте, чтобы все видели, кто они такие, и чтобы они сами не забывали о своем рабстве.

И здесь тоже клеймо. Только не на видном месте. Никто не видит его и никто не знает о нем. Но оно есть. Не смылось. Никуда не делось. Приходится жить с ним. Жить, скрывая и от других, и от себя самой.

Но разве от себя убежишь? Да и куда бежать?

Оно всегда с тобой. Всегда в тебе.

Инна плакала, впервые не стесняясь меня. Не стесняясь и не останавливаясь. Рыдания сотрясали ее худенькие плечи.

Я предложил ей бумажные салфетки, используемые в качестве одноразового носового платка. Она с отрешенным видом, но с благодарностью воспользовалась ими.

Прошло несколько минут в полном молчании. После того как Инна успокоилась и пришла в себя, я прямо спросил ее:

– Правильно ли я понимаю, что вы говорите об инцесте? О том, что ваш отец, будем называть вещи своими именами, изнасиловал вас в детском возрасте?

– Да! – закрыв лицо руками, тихо ответила она.

– Сколько лет вам было тогда?

– Кажется, пять или шесть.

– Вы помните, как это произошло?

– Очень плохо. Помню только, что отец неожиданно пришел домой, когда мамы и брата не было со мной. Он был пьян, но твердо стоял на ногах и не ругался, как обычно. Я не знала, что делать. Вроде бы хотела выскользну ть из дома и пойти к соседям, чтобы переждать, когда придет мама. Но, ни слова не говоря, он схватил меня, на руках отнес в кровать и навалился всем телом.

Нет, это я сейчас говорю, что он навалился на меня всем телом. А тогда… тогда я ничего не поняла. Не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Стало так страшно, что я закрыла глаза и будто провалилась в какую-то темноту. Видимо, потеряла сознание.

Что было потом, не помню.

Только после того случая я замкнулась в себе. Мама спрашивала, что произошло со мной, но я не могла сказать толком ничего. Тем более что наутро следующего дня отец пошел гулять со мной, купил мне новую куклу и попросил ничего не рассказывать маме или кому-либо другому о том, что произошло накануне.

– И вы никому не сказали?

– Нет.

– Это был единственный случай, когда отец так поступил с вами?

– Не единственный, – чуть замявшись, ответила Инна.

Она потеребила рукой свою юбку, потом, снова разгладив ее и глубоко вздохнув, обреченно добавила:

– Прошло, наверное, два или три года. На протяжении этого времени отец редко приходил домой пьяным. Он не обижал маму. По воскресеньям гулял со мной. В обычные дни иногда провожал в школу. Все было хорошо.

Но потом отец резко изменился, точнее, вернулся к своему прежнему состоянию. Он снова запил.

Я не знаю, что произошло. То ли он потерял работу, то ли у них с мамой совсем испортились отношения. Но только с того времени, я редко видела отца трезвым. Чаще всего он приходил домой в стельку пьяным. Матерно ругался, шумел или, напротив, с трудом доползал до кровати и моментально засыпал.

Правда, если раньше он буянил и пускал в ход кулаки, избивая мать, то теперь нередко жаловался на свою судьбу и плакал.

Я уже не пряталась от него под кровать. И не только потому, что стала взрослее. Просто по отношению ко мне он не допускал ничего такого, что могло бы вызвать у меня опасение. К тому времени я совершенно забыла, что произошло несколько лет тому назад.

Но в третьем, нет, кажется, в четвертом классе отец снова изнасиловал меня. В тот момент он не был сильно пьяным, соображал, что делает. Я начала было кричать, но он зажал мне рот рукой. Все мои попытки вырваться из его объятий ни к чему не привели.

Брата не было дома, а моя мама лежала в то время в больнице, куда ее отвезли на скорой помощи после того, как она поскользнулась на покрытом льдом тротуаре и ударилась обо что-то головой. Так что мы с отцом были одни дома. Никто не мог помочь мне.

После того, как все произошло, я долго плакала. Отец успокаивал меня, гладил по голове, говорил, что все будет хорошо. Потом он тоже заплакал, сказал, что очень любит меня. Попросил никому не рассказывать о происшедшем.

В то время я уже понимала, что так не должно быть и что отец совершил ужасный поступок. Я была в отчаянии и не знала, что делать.

Рассказать все маме?

Но она была в больнице, и, когда мы навещали ее, отец был рядом.

Рассказать старшему брату?

Но в отсутствие матери и постоянно конфликтуя с отцом, он проводил большую часть времени со своими сверстниками, а подчас оставался ночевать у кого-нибудь из них.

Тем не менее, несмотря на уговоры отца никому ничего не говорить о случившемся, мне все же хотелось пожаловаться на него маме, и я ждала удобный момент, чтобы рассказать ей о том, что он сделал. Но, опасаясь за последствия, отец просил меня не делать этого.

Он говорил, что мама очень больна и ее не следует беспокоить. Заявлял о том, что если я расскажу, то его могут посадить в тюрьму, и тогда я и мой брат останутся без отца, а мать – без мужа. Внушал мне, что я умная девочка и должна понимать, что он действительно любит меня.

«Ведь, правда, – говорил он, обнимая меня за плечи и целуя, – ты не хочешь, чтобы твоего папу посадили в тюрьму. Ты же не захочешь быть похожей на Павлика Морозова, который предал своего отца. Знаешь, что он сделал? Выдал отца милиции. Того посадили в тюрьму, а затем расстреляли. Но разве может хороший, любящий сын предать своего отца! А ты у меня очень хорошая дочь и не сделаешь папе ничего плохого».

Я не знала, кто такой Павлик Морозов и почему он так поступил со своим отцом. Только позднее, прочитав об этой истории, я поняла, почему в тот период советской действительности этот мальчик воспринимался как герой, тогда как мой отец говорил о нем как о предателе.

Но в то время, когда мой отец говорил о предательстве Павлика Морозова, погубившего своего отца, мне не хотелось быть похожей на того плохого мальчика. Мне было жалко и отца Павлика Морозова, и своего собственного папу, которого могут посадить в тюрьму, если я расскажу кому-нибудь о том, что он со мной сделал.

Поэтому я никому ничего не сказала. Отец же похвалил меня за этот поступок, поскольку я, в отличие от Павлика Морозова, не предала его.

«Доченька моя, – со слезами на глазах повторял он. – Я горжусь тобой. Ты самая лучшая и преданная девочка на свете».

Вместе с тем, в дальнейшем он пользовался моей «преданностью». Пользовался не только тогда, когда мама еще какое-то время оставалась в больнице, но и после того, как она поправилась.

Пока мама находилась в больнице, а я как могла справлялась по дому, отец старался не выпивать. Он подрабатывал где-то, покупал продукты, давал деньги на карманные расходы и часто хвалил меня за то, что я становлюсь настоящей хозяйкой в доме.

«Какая же, дочка, ты молодчина! – замечал он, ласково глядя на меня. – Настоящая хозяйка. Совсем взрослая и самостоятельная. Во всем можешь заменить маму».

И я гордилась тем, что стала большой и что в отсутствие мамы заменяю ее.

Как-то само собой получилось, что я не стала оказывать отцу сопротивление, когда он занимался со мной тем, чем мужчина занимается пусть с маленькой, но женщиной.

Когда маму выписали из больницы, и она приехала домой, отец не имел возможности иметь взрослые отношения со мной. Но через некоторое время мама совсем поправилась, вновь вышла на работу.

Отец приходил домой раньше матери, когда я после школы делала уроки. Брат, как всегда, где-то пропадал и, связавшись с какой-то подозрительной компанией таких же, как он, парней, редко бывал дома. И, таким образом, никто не мешал отцу играть роль не только любящего папы, но и опытного мужчины, открывшего для меня ранее неизвестный, таинственный мир сексуальности.

С тех пор на протяжении ряда лет я была для отца больше чем дочерью. И хотя умом я понимала, что подобные отношения вроде бы недопустимы и осуждаются обществом, тем не менее мне не оставалось ничего другого, как, скрывая их и от матери, и от школьных подруг, поддерживать их со своим отцом.

Торопливо и быстро, как будто на одном дыхании, Инна поведала мне свою сокровенную тайну, связанную с изнасилованием в раннем детстве и последующими инцестуозными отношениями со своим отцом.

Подобное откровение со стороны Инны было, несомненно, прорывом в процессе ее анализа.

Удалось преодолеть ее внутреннее сопротивление, добраться до воспоминаний раннего детства, обнаружить ту инфантильную травму, которая была нанесена ребенку в возрасте пяти – шести лет.

Психоаналитическая практика свидетельствует, что подобная травма и связанные с нею переживания не проходят бесследно для человека.

Эдипов комплекс, обусловленный противоречивыми влечениями ребенка по отношению к отцу и матери, в рамках которых развертывается психическая драма между стремлением к устранению соперника и желанием занять его место в отношении с противоположным полом – в случае так называемого позитивного эдипова комплекса – является, как считал Фрейд, ядром неврозов.

Основу этого комплекса составляют воображаемое отцеубийство (матереубийство) и инцест.

Сам по себе эдипов комплекс – не извращение, а неизбежная фаза развития от инфантильной к зрелой сексуальности. При нормальном развитии ребенок преодолевает свои фантазии, связанные с отцеубийством (матереубийством) и инцестом путем переключения своих влечений с родительских фигур на иные субъекты желания. Мальчик переносит свой интерес с матери на других девушек и женщин, девочка – с отца на других юношей и мужчин.

При неблагоприятном прохождении эдипова комплекса, когда инцестуозные желания не столько разрушаются, сколько подавляются и вытесняются в бессознательное, во взрослом состоянии они могут дать знать о себе таким образом, что у человека обнаруживаются психические расстройства или он оказывается неспособным решать свои жизненные проблемы без соскальзывания в какое-либо психосоматическое или соматическое заболевание.

Все это хорошо известно специалистам. Но пациенты, как правило, или не понимают существа эдипова комплекса, или имеют превратное представление и о нем самом, и о последствиях прохождения той фазы психосексуального развития, на которой происходит формирование этого комплекса, а также изживание его.

Разумеется, если речь идет не только об эдипальных желаниях фантазийного порядка, но и о реальных инцестуозных отношениях, то последствия оказываются более серьезными для человека. Находясь под дамокловым мечом случившегося, не соответствующего принятым в обществе нормам и стандартам, человек попадает в плен внутриличностных переживаний, чреватых разнообразными сбоями в процессе дальнейшей жизни.

Правда, бывают случаи, когда инцестуозные отношения не ведут к столь глубоким переживаниям, которые приводят к психическим расстройствам или отражаются на человеке таким образом, что ему приходится обращаться за помощью к психологу, психоаналитику или психиатру.

Вспоминается одна телевизионная передача, в центре внимания которой находились пожилой отец и его молодая дочь, которая родила от него ребенка. Оказывается, отец и дочь живут вместе в одном доме. Живут хорошо, мирно, воспитывают ребенка.

Многие зрители в студии возмущались подобными инцестуозными отношениями. Клеймили пожилого мужчину как преступника, по которому плачет тюрьма. Стыдили его дочь, которая, как оказалась, без всякого принуждения, по своей собственной воле имеет интимные отношения со своим отцом.

А они сидели в студии и не понимали, что от них хотят и почему все их осуждают.

Одна из присутствующих в студии пожилых женщин, с возмущением говоря о беспутстве молодой матери, бросила ей в лицо: «Что, мало молодых парней? Неужели вам не интересно с ровесниками? Зачем вступать в сексуальные отношения с отцом и тем более иметь от него ребенка? Это – стыд и позор».

На это молодая мать с неподдельным недоумением ответила: «В нашем селе нет парней, с которыми можно создавать семью и здоровых, нормальных детей. Парни все поголовно пьют. А отец не пьет, заботится обо мне и о нашем ребенке, и мне хорошо с ним».

Отец молчал, не оправдывался и не отвечал на вопросы. В студии находилась и его жена, которая тоже не проронила ни слова. Говорила, да и то немногословно, лишь их дочь, которая, как это было видно, испытывала смущение не от ставшего достоянием общественности факта инцеста, а оттого, что многие из присутствующих в студии людей так агрессивно настроены против нее и ее отца.

Инцест не воспринимался ни дочерью, ни ее отцом как что-то недозволенное, преступное, заслуживающее всеобщего осуждения.

Неизвестно, что испытывала жена этого пожилого человека и что творилось в душе ее мужа во время телевизионной передачи. Но, судя по виду и спокойствию их дочери, ее психическое состояние было вполне нормальным. Поведение ее было ровным, не подверженным ни депрессии, ни истерии, ни еще каким-либо болезненным проявлениям.

Совершенно иная картина наблюдалась в случае Инны. Внутренние переживания настолько измотали и надломили ее, что, не справившись с собой, она была вынуждена обратиться за помощью к психоаналитику.

Очевидно, что Инна не могла не переживать по поводу своих отношений с отцом, не говоря уже о том, что изнасилование в раннем детстве не могло не отразиться на ее психическом состоянии. Красноречивым свидетельством того было рассказанное ею сновидение, в котором маленькая девочка испытывала ужас перед страшными, чудовищными зверями.

– Что вы чувствовали, когда вам приходилось скрывать от других людей отнюдь не дочерние отношения с отцом? – задал я вопрос Инне.

Немного помолчав, как бы приходя в себя, она сказала:

– Не помню всех своих переживаний. Поначалу мне казалось, что в этих отношениях нет ничего особенного, поскольку я заменяла отцу мать. Позднее пришло понимание того, что если я не предаю отца, как Павлик Морозов, то все же являюсь предательницей по отношению к матери.

Разумеется, и отец, и я скрывали от матери наши отношения. Тем самым я обманывала ее.

Правда, отец уверял, что маме лучше не знать об этом, так как она расстроится, а мы должны заботиться о ее здоровье. Я принимала его уверения за чистую монету. Но где-то в глубине души чувствовала, что совершаю что-то нехорошее.

Подчас было довольно странное ощущение.

С одной стороны, я хотела стать такой же взрослой, как мама, и говорила сама себе, что, заменяя ее, особенно во время болезни, облегчаю жизнь папе.

С другой стороны, спасая папу, в том числе от тюрьмы, и предавая маму, я тем самым оказалась в положении страшной грешницы, поскольку приходилось хранить все в глубокой тайне и, следовательно, совершила что-то запретное, о чем никто не должен был знать.

Эта двойственность не давала мне покоя. Я не знала, что делать и как мне быть.

Слушаться папу и скрывать все от матери?

Именно так я и поступала, то есть, с точки зрения отца, была хорошей, послушной девочкой.

Но если я скрываю от матери интимные отношения с отцом, то становлюсь его пособницей по обману. В случае если она узнает от наших отношениях с ним, то в ее глазах я буду выглядеть плохой, дурной девочкой, и она перестанет меня любить. Возможно, даже накажет.

Меня постоянно преследовал страх, что мама узнает обо всем. Порой мне казалось, что она догадывается о наших отношениях с папой. Догадывается, но почему-то ничего не говорит.

Стоило мне только подумать об этом, как все холодело внутри.

Я не смотрела в глаза маме. Боялась ее взгляда. Боялась, что она никогда мне этого не простит. Боялась, что она выгонит меня из дома.

Но если мама догадывается обо всем, то почему она ничего не предпринимает? Почему она не выясняет свои отношения с моим отцом? Почему они не могут разобраться между собой таким образом, чтобы я не чувствовала никакой вины за то, что приходится таиться и от мамы, и от брата?

– Видимо, ваш брат ни о чем не догадывался, – заметил я, когда Инна упомянула о своем брате. – В противном случае он оградил бы вас от посягательств со стороны отца.

– Да что брат! Подонок и мерзавец, – горячо отреагировала Инна на мою реплику.

– Подонок и мерзавец? – переспросил я.

– Ну да. Именно так.

То, что он постоянно ссорился с отцом, шлялся по улицам со своими дружками и не помогал по дому, – еще куда ни шло. Но то, что он, козел, так поступил со мной, никогда ему не прощу.

Недаром судьба его наказала. Недаром у него потом не сложилась жизнь. Все таскался по бабам, но так и не женился. Потом окончательно спился, стал бомжем. В общем, дерьмо собачье, кобель, а не брат. Ни знать, ни видеть его не хочу. Не хочу о нем даже говорить.

Инна так раздраженно отреагировала на мое упоминание о ее брате, что стало ясно одно: между ними произошла какая-то серьезная размолвка, в результате которой родственные отношения окончательно испортились.

– Что же такого сделал ваш брат, за что вы его никогда не простите?

Инна не сразу ответила на заданный ей вопрос. По всему было видно, что она борется сама с собой, не зная, что и как говорить.

– Понимаете, – осторожно подбирая слова, промолвила она, – если бы он чаще был дома, а не пропадал неизвестно где, то отец не имел бы возможности склонять меня к инцестуозным отношениям. Старший брат должен защищать свою сестру. Он просто обязан это делать.

– Вы не можете простить его, так как он не защищал вас от отца?

– Да, именно поэтому. А что, этого мало?

Я молчал, не отвечая на вопрос Инны и давая ей возможность высказаться до конца. И тут ее словно прорвало. Она с обидой, возмущением и негодованием, все время повышая голос, произнесла:

– Да какой он мне брат! Урод и только! Настоящий урод! Подлец и мерзавец!

Стыдно и больно говорить об этом, но придется. Никому не пожелаю пережить такое.

Ладно, признаваться – так до конца, даже если вы будете презирать меня.

Однажды, когда я уже привыкла к тому, что делает со мной отец, мы с ним находились дома одни. Он ласкал меня и… Ну, вы понимаете, что было дальше. И ни он, ни я не заметили, как пришел домой мой брат. Он все видел. Не знаю, как долго он подглядывал за нами, но только после того, как все закончилось, брата уже не было дома. Он потихоньку выскользнул на улицу и куда-то ушел.

На другой день, когда дома не было родителей, брат с гадкой ухмылкой сказал мне, что все видел. Он настолько подробно расписал увиденное, что у меня не оставалось никаких сомнений в том, что брат действительно все знает.

Я испугалась. Думала, что он или сделает что-то папе, или расскажет все маме. В любом случае я окажусь во всем виноватой, поскольку брат видел, что отец не выступал в качестве насильника, не применял ко мне силу. Он видел, что я не только не сопротивлялась отцу, но вроде бы сама того хотела.

Я умоляла брата ничего не предпринимать, а главное, не рассказывать маме о том, что он видел, поскольку она этого не переживет.

И что же вы думаете? Как поступил мой брат? Поговорил по-взрослому с отцом? Защитил меня? Рассказал о наших с отцом отношениях маме?

Ничего подобного. Ни то, ни другое, ни третье.

Этот подлец начал меня шантажировать. Взамен своего молчания он требовал от меня близких отношений. «Тебе жалко? – с издевкой спрашивал мерзавец. – Почему отцу можно, а мне нельзя? Чем я хуже его?».

Более того, он не только меня шантажировал, но и стал применять силу.

Я умоляла его не делать этого. Как могла сопротивлялась. Но он словно взбесился. Грубо овладел мною. Потом, уходя из дома, с какой-то злостью предупредил, чтобы я не надумала рассказать о происшедшем отцу или матери. В противном случае он не оставит меня в покое, и я стану, как он выразился, его наложницей.

Я горько плакала. Не решилась рассказать кому-либо о гнусном поступке брата. Боялась последствий. В то же время боялась и того, что отныне брат станет шантажировать меня постоянно, и мне волей-неволей придется подчиняться его силе.

Слава богу, что до последнего не дошло. До сих пор не понимаю, почему брат больше не приставал ко мне.

Возможно, ему стало стыдно? Хотя о каком стыде может идти речь, если мой брат оказался таким подонком.

Или не захотел делить меня с отцом и отступился? Не знаю.

Только больше брат не предпринимал каких-либо попыток овладеть мною. Другое дело, что, насмехаясь и издеваясь, он часто прибегал к словесному шантажу, и я все время находилась в стрессовом состоянии, испытывая ужас оттого, что он или все же расскажет матери о моих отношениях с отцом, или потребует от меня дополнительной платы в виде оказания интимных услуг.

Представляете, в каком состоянии я находилась все то время, пока жила с родителями и братом! Врагу не пожелаешь такой участи.

Ну и кем является мой брат после этого? И как я должна к нему относиться?

Нет, никогда и ни за что не прощу его. Такое нельзя прощать.

На одном дыхании Инна выплеснула все то, что в ней накопилось за долгие годы молчания. Затем, словно желая, чтобы я разделил ее страдания, добавила:

– Трудно представить, что я пережила. В старших классах, когда парни стали обращать на меня внимание, приглашать на различные вечеринки и делать недвусмысленные предложения, я оказалась в тупике.

С одной стороны, я испытала облегчение, поскольку к тому времени отец, переболев воспалением легких, заметно сдал и не принуждал меня к тем отношениям, которые у нас с ним были раньше. И хотя я ухаживала за ним и жалела его, тем не менее уже не подпускала к себе.

С другой стороны, как и моим подружкам по школе, мне хотелось познакомиться поближе с каким-нибудь парнем. Но я боялась, что мой брат, который к тому времени стал не только злоупотреблять спиртным, но и употреблять наркотики, проговорится моему парню о моем прошлом или специально наговорит ему обо мне различные гадости.

Так и жила в ожидании худшего. Меня бросало в дрожь от одной мысли, что мои одноклассники и другие знакомые узнают о том, что происходило в нашей семье.

Более или менее я успокоилась только тогда, когда мой брат уехал в другой город, а я, став вполне самостоятельной, стала жить отдельно от родителей.

Я могла позволить себе безбоязненно встречаться с мужчинами, которые оказывали мне знаки внимания. Мечтала выйти замуж, родить детей, создать семью, в которой были бы нормальные человеческие отношения.

Но, увы! Ничего не получилось.

Я говорила себе, что ради будущего надо забыть прошлое. И я приложила немало усилий к тому, чтобы забыть его. И вроде бы забыла. Отбросила от себя воспоминания об инцесте. Навсегда, как мне казалось, изгнала из своей памяти все плохое. Постоянно внушала себе, что если у меня что-то и было плохое, то теперь это все позади, а впереди меня ожидает счастливая семейная жизнь.

Но после каждой неудачи, после того или иного сбоя прошлое, как бумеранг, каждый раз возвращалось ко мне. По прошествии ряда лет я не обрела ни покоя, ни радости, ни счастья. Одиночество настолько глубоко проникло во все мои поры и души и тела, что жизнь все больше утрачивает смысл.

Наверное, это расплата за то, что я не смогла выстоять в своей борьбе с отцом и братом.

Но разве в том только моя вина?

Разве мои отец и брат не виноваты в том, что, по сути дела, сломали мою жизнь?

Инна обращалась с этими вопросами не только к самой себе, но и ко мне. Она ставила их не только потому, что искала оправдания себе или ждала какого-то утешения от меня. Но и потому, что хотела, чтобы я объяснил ей, за что и почему на ее долю выпала подобная участь.

Помню, как на последующих аналитических сессиях мы подробно обсуждали с ней и перипетии ее собственной судьбы, и человеческой жизни в целом. Как говорили о проблемах вины и ответственности. Как пытались совместно разобраться в том, в чем состоит смысл жизни вообще и как Инна может придать, обрести и реализовать смысл своей собственной жизни. И наконец…

– В заключение, – ворвался в поток воспоминаний Вайсмана голос заместителя директора медицинского центра, – я хочу еще раз подчеркнуть главное: наше будущее, несомненно, зависит от использования инновационного обучения и инновационных технологий.

Вайсман пришел в себя. Поднял голову и перестал совершать шариковой ручкой хаотические движения, оставившие на листе лежащего перед ним блокнота какие-то даже ему самому непонятные замысловатые узоры.

Он понял, что столь долго затянувшееся по времени выступление заместителя директора медицинского центра завершилось. Если будет хоть какое-то обсуждение, то и ему придется, видимо, сказать несколько умных слов. Конечно же, об инновациях, без которых наверняка не обойтись, но о которых никто не имеет ни малейшего представления. «По крайней мере, – подумал Вайсман про себя, – сие мне неведомо».

Воспоминания о случае с Инной улетучились сами собой. Вайсман без особого труда мог перейти от одного состояния к другому, независимо от той ситуации, в которую он подчас попадал.

Настраивая себя на серьезный и в то же время шутливый лад, он готов был к обсуждению чего угодно.

В его голове промелькнула лишь ассоциация, навеянная давно известным ему анекдотом, который он время от времени рассказывал коллегам и который в связи с ранее нахлынувшими воспоминаниями был, судя по всему, как раз кстати.

Одному ученому мужу снится, будто он сидит на ученом совете. От какого-то шума он просыпается и с ужасом понимает, что он действительно сидит на ученом совете.

Слегка усмехнувшись по поводу этого анекдота, Вайсман лишь неслышно сказал сам себе: «Хорошо, что я не уснул, а только предавался воспоминаниям. А то не, дай бог, чего доброго еще захрапел бы, как это однажды случилось на каком-то, правда, не столь важном заседании».

Обсуждение доклада было коротким. Видимо, все настолько устали от совершенно бессодержательных разглагольствований заместителя директора медицинского центра, что большинство врачей предпочли отмолчаться. Вайсман хотел было сказать пару слов, но потом раздумал.

«И настроение не то, и треп об инновациях – не более чем мыльный пузырь, надуваемый теми, кому в силу служебного положения приходится тужиться изо всех сил, чтобы поддержать полученные сверху указания. Похоже, что этот мыльный пузырь лопнет точно так же, как предшествующий, связанный с ускорением.

Кто сегодня вспоминает о выдвинутом в эпоху Горбачева тезисе об ускорении?

Отголоски лозунгов о гласности и перестройке еще звучат, да и то чаще всего в негативном смысле. А вот от призыва к ускорению не осталось и следа.

Да и куда, в каком направлении предполагалось ускоряться? Ускорение с целью приближения к неминуемой пропасти и катастрофе?

Возможно, такая же участь забвения ждет и нынешние призывы к развертыванию инновационной деятельности. Разговоров об инновациях – пруд пруди, а толку – ни на грамм».

В голове Вайсмана промелькнули еще какие-то мысли, которыми он вовсе не собирался делиться со своими коллегами. Одно дело – собственные мысли, и совсем другое – их озвучивание в профессиональной аудитории.

«Слово не воробей, – вспомнил он одну поговорку, – вылетит не поймаешь, а вот за слово можно так вылететь, что полетишь, как воробей».

Совещание закончилось. Все стали расходиться по своим делам.

Вайсман перебросился несколькими фразами со своими коллегами. Успел рассказать кому-то смешной анекдот. И, довольный собой, поспешил на встречу с ректором одного из учебных институтов. На этой встрече должны были обсуждаться вопросы, связанные с новыми веяниями в сфере образования. Кажется, речь будет идти опять же о пресловутых инновациях, то есть инновационном обучении.

Идя на эту встречу, Вайсман мечтал лишь о том, чтобы она не затянулась надолго. Ведь ему еще надо успеть заскочить к любовнице, побывать в ее жарких объятиях и только потом направить свои стопы домой. К законной супруге, которая, как всегда, приготовит что-нибудь вкусное на ужин.

«Наш пострел везде поспел», – промурлыкал Вайсман себе под нос когда-то давно услышанное выражение. Загадочно улыбнувшись чему-то своему, только ему известному, он посмотрел на часы и ускорил шаг.

Жизнь продолжалась. Она не выбивала Вайсмана из наезженной колеи, которую он сам себе проложил и которая его вполне устраивала.

Возмездие фаллоса

Находящийся у себя дома Киреев включил настольную лампу, поскольку в наступивших вечерних сумерках стало трудно читать прессу, которую он просматривал от нечего делать.

Так получилось, что в этот вечер у него образовалось свободное время.

Буквально за десять минут до назначенного часа один из его пациентов позвонил и, извинившись, сообщил, что, к сожалению, у него возникли непредвиденные обстоятельства, и он не сможет прийти сегодня на анализ.

Воспользовавшись свободным временем, Киреев решил сбегать в магазин, запастись пивом и купить что-нибудь к ужину. Однако какая-то лень навалилась на него, и желание выйти из дома стало улетучиваться.

Даже отсутствие пива не сказалось на его состоянии, чему он крайне удивился.

Киреев прошел машинально на кухню и открыл холодильник. Обнаружив, что в нем еще есть продукты, которых ему хватит не только на ужин, но и на завтрак, он окончательно сказал себе:

«Гори оно все синим пламенем! Посижу-ка этот вечер дома. Отдохну, почитаю что-нибудь легкое, посмотрю телевизор. А то все приходится суетиться, куда-то бегать, что-то делать.

Все, баста! Пациентов на сегодня больше нет. Встречаться ни с кем не хочу. Побуду дома наедине с самим собой. Даже свое второе Я загоню поглубже туда, откуда оно не выползет и не будет беспокоить меня.

Расслабуха. Что, я не могу себе такое позволить? Вполне могу и имею полное право. Решено».

Киреев плюхнулся в кресло и с удовольствием потянулся. Потом, бросив взгляд на лежащие на журнальном столике различные бумаги, газеты и журналы, порылся в них и начал читать все подряд.

Он не столько читал, сколько скользил взглядом по газетным и журнальным полосам, пока его взор не остановился на одной короткой заметке, которая привлекла его внимание.

В этой заметке сообщалось, что в США на каком-то аукционе выставили на продажу кухонный нож, стартовая цена которого составляла чуть ли не миллион долларов.

«Ничего себе! – удивился Киреев. – Вот американцы! Бесятся с жиру. Недаром юморист Михаил Задорнов называет американцев тупыми. Точно тупые, коль скоро хотят получить около миллиона долларов пусть даже не за тупой, а за острый кухонный нож.

А что! Поди, найдутся такие идиоты, которые не глядя отвалят кучу баксов за столь необычный сувенир. Ведь не хлеб же резать подобным «золотым» ножом!

Эх! Их бы, этих американцев, сюда, в Россию. Да на годик или на два. Посмотрел бы тогда, найдутся ли охотники выкладывать такие деньжищи за ничем не примечательный кухонный нож!»

Киреев не понял, за что просили такую огромную, по его представлениям, сумму денег, но, когда он внимательно перечитал странную информацию, до него наконец-то дошло, о каком кухонном ноже идет речь.

Это был действительно уникальный нож, который много лет тому назад фигурировал на одном из судебных процессов в качестве вещественного доказательства.

Киреев помнил ту нашумевшую историю. Такое невозможно было забыть, поскольку она не только была связана с неординарным происшествием, вызвавшим ажиотаж у простых американцев, но и сопровождалась использованием психоаналитических аргументов во время судебного процесса, что не могло пройти незамеченным со стороны психоаналитиков.

Правда, Киреев узнал об этой истории спустя какое-то время после того, как она имела место быть. Однако ее психоаналитическая составляющая оказалась такой, что вызвала у него неподдельный интерес.

Эта история имела место в США в начале 90-х годов прошлого столетия и вызвала столь значительное внимание американцев, что многие из них пристально следили за тем, как в прессе освещались связанные с ней события и что показывали по национальному телевидению.

Случай был в самом деле из ряда вон выходящий. Такого в США да и во всем мире до сих пор не происходило.

Киреев откинулся на спинку кресла, чтобы ничего не мешало воскрешению в памяти того экстраординарного события.

Что же произошло в то время в США? Что заставило многих американцев прильнуть, отбросив все дела, к экранам своих телевизоров?

Хроника истории такова.

Жили-поживали двое молодых людей – бывший морской пехотинец Джон и молодая женщина Лорена, некогда проживавшая в Эквадоре, но позднее переехавшая в США. Все было вроде бы хорошо. По крайней мере, так все выглядело со стороны и не предвещало ничего такого, что могло бы выйти за рамки обычных семейных отношений, которые длились уже на протяжении трех лет.

Однако однажды, после очередного полового акта, когда удовлетворенный муж моментально заснул на ложе любовных утех, его жена пошла на кухню, чтобы утолить жажду. Там она увидела на столе нож, машинально взяла его в руки и вернулась обратно. Находясь в прострации, она скинула простыню и отрезала у мужа член, который только что входил в нее. Потом, машинально зажав в руке отрезанное мужское достоинство, женщина села в машину и поехала к себе на работу, в парикмахерскую.

По дороге она обнаружила, что отрезанный член мужа все еще находится в ее руке. Поскольку он мешал ей управлять машиной, то женщина выбросила его в окошко и, приехав в парикмахерскую, где она работала маникюршей, рассказала своим коллегам о том, что произошло дома. Ну а те позвонили в полицию.

А дальше события развивались как в детективе с хорошим концом.

«Ха! – мысленно подметил Киреев. – Вот так каламбур! Мужику отрезали конец, но в конце концов история завершилась хорошим концом»

В чем же хороший конец?

А в том, что полицейские сработали оперативно. Расспросив молодую женщину, отрезавшую своему мужу член, они поехали по тому же маршруту, которым она воспользовалась. Нашли валявшийся на обочине дороги необычный предмет и отвезли его в ближайшую больницу. К тому времени оказалось, что «кастрированный» мужчина находится в хирургическом отделении этой же больницы, куда был доставлен своим другом.

Не подкачали и медики. Они провели уникальную операцию и с филигранной точностью пришили бедолаге-мужчине его пенис. Причем хирургическая операция была произведена настолько искусно, что эрективная и иные функции восстановленного на своем месте пениса не утратили былой значимости. Напротив, как впоследствии оказалось, этот прославившийся на всю Америку мужчина стал чуть ли не национальным героем и пользовался у женщин большим успехом. Он стал выступать в стриптиз-клубах и зарабатывал неплохие деньги.

Но на этом дело не закончилось.

В США, в отличие от России, юриспруденция достигла таких высот, что любой плевок в сторону может повлечь за собой правовые последствия. Стоит только мужчине чуть пристальнее взглянуть на женщину, как это грозит ему тем, что его могут обвинить в посягательствах на ее честь и привлечь к судебной ответственности. А тут такое дело: без его ведома жена «кастрировала» своего мужа.

Полицейские и врачи добросовестно выполнили свою работу. Настал черед юристов, которые стали изощряться в своем искусстве обвинения и защиты. Ведь было совершено покушение на частную собственность. А это одно из самых тяжких преступлений в стране, где частная собственность строго и бдительно охраняется государством.

Никто не имеет права насильственно отнимать у человека то, что ему принадлежит от рождения, в данном случае отрезать пенис у мужчины, даже если это было сделано его женой. Пользоваться пенисом мужа – пожалуйста, отрезать без его ведома – преступление, за которое следует сидеть в тюрьме. И, разумеется, совершившая преступление ответчица должна компенсировать все издержки, которые понес несчастный мужчина.

Состоялся суд, на котором выявилось много неожиданного, прежде всего для самих действующих лиц этой необычной истории. Оказывается, ни один из них не понимал психического состояния другого.

Совершившая «кастрацию» женщина обвинила своего мужа в том, что фактически он постоянно насиловал ее, удовлетворяя свои сексуальные желания и совершенно не заботясь об ее интересах. Он получал то, что хотел, после чего, как правило, засыпал, а она оставалась неудовлетворенной, поскольку ее муж не дожидался, когда у нее наступит оргазм.

В свою очередь, муж высказал недоумение по поводу обвинений жены, поскольку ему казалось, что он делал все правильно. По его заявлениям, он знал, как удовлетворить женщину, поскольку интересовался этим вопросом и был знаком с соответствующей литературой. Он не насиловал свою жену, не проявлял никаких грубостей по отношению к ней и совершенно не подозревал, что не удовлетворяет ее, поскольку она ничего не говорила по этому поводу.

«Да, – крякнул Киреев, вспоминая детали этой американской истории. – Мужик, хоть он и был бравым пехотинцем, ничего не смыслил в психологии женщин. Какая из них будет напрямик говорить своему сексуальному партнеру, что он не удовлетворяет ее! Напротив, умная женщина будет внушать своему мужчине, что он самый лучший любовник на свете и что у нее ничего подобного ранее не бывало, даже если в действительности предшествующий сексуальный опыт был у нее более удачным, приносящим ей большее удовлетворение. Ну а мужик, естественно, будет чувствовать себя на высоте, полагая, что он является половым гигантом.

Конечно, попадаются и глупые женщины, не знающие психологии мужчин. Такие могут обвинять сексуального партнера в неспособности доставить им всю полноту удовольствия, унижать их, сравнивая с теми мужчинами, которые своими умелыми действиями добиваются многократного оргазма у партнерши. Подобные женщины доводят мужиков до психической импотенции. Но этого не станет делать жена по отношению к своему мужу, если, разумеется, она не имеет любовника и не собирается разводиться, чтобы уйти к другому мужчине».

Только во время суда выяснилась подлинная картина сексуальной жизни героев американской истории.

Муж совершал сексуальные акты, считая, что доставляет удовольствие не только себе, но и своей жене, в то время как в действительности он не выполнял до конца свой супружеский долг. Он был уверен, что все делает правильно и является достойным сексуальным партнером. Ему даже в голову не могло прийти, что он совершает какое-либо насилие над своей женой и, тем более, что совершенно не удовлетворяет ее.

В свою очередь, не достигая оргазма, поскольку, не понимая того, муж получал собственную физическую разрядку и блаженно засыпал, его жена оставалась сексуально неудовлетворенной, хотя, судя по всему, ничего не говорила ему об этом. Сексуальная близость с мужем воспринималась ею как постоянное насилие над ней, что, естественно, не могло не сказаться на ее психическом состоянии. Во всяком случае, ее неудовлетворенность подобным семейным образом жизни достигла такого предела, когда однажды она не выдержала и в порыве праведного гнева отрезала то, что не приносило ей желаемого удовольствия.

Кто в этой ситуации прав, а кто виноват? Кого следует призвать к ответу за случившееся и содеянное?

Жену, которая посягнула на частную собственность и в состоянии невменяемости отрезала член своего мужа, тем самым нанеся ему тяжелое телесное повреждение?

Физически пострадавшего мужа, который, не зная того, довел бедную, не получающую сексуального удовлетворения жену до такого психического состояния, когда, не имея в голове никакого заранее продуманного плана, она совершила членовредительство с помощью подвернувшегося под руку кухонного ножа?

После долгого судебного разбирательства американская Фемида пришла к любопытному решению. Она оправдала обоих героев этой нашумевшей в свое время истории, что было достигнуто благодаря искусной эквилибристике адвокатов как с той, так и с другой стороны.

Отрезавшую член своему мужу женщину оправдали на том основании, что она, по мнению защищающего ее на суде адвоката (типичной, но талантливой представительницы феминизма), является не преступницей, а жертвой. Жертвой той патриархальной культуры, которая на протяжении многих столетий эксплуатировала женский пол. Жертвой той репрессивной культуры, которая в лице ее собственного мужа не считалась с ее интересами, поскольку в процессе сексуального овладения ею он совершал постоянное насилие над ее телом и душой.

Пострадавшего от руки жены мужчину оправдали ввиду того, что, по убеждению защищавшего его адвоката-мужчины, обвинения его в насилии совершенно несостоятельны, не говоря уже о том, что именно он, а не она является жертвой членовредительства. Несостоятельны, так как он не совершал никакого насилия над своей женой, поскольку исполнение супружеского долга – необходимая составная часть брачных отношений как мужчины, так и женщины. Несостоятельны, поскольку американская культура основана на равноправии между мужчинами и женщинами, она предоставляет им одинаковые права и, следовательно, представления о ее репрессивном характере по отношению к женщине являются не более чем фантазиями тех, кто, подобно жене пострадавшего, воображает себя в чем-то ущемленной.

Вспоминая эту американскую историю, Киреев констатировал, что наряду с правовыми проблемами она включала в себя и финансовую составляющую. Последняя была связана не только с денежными претензиями супругов друг к другу, но и с непростыми вопросами, которые во всей своей остроте встали перед медицинскими страховыми компаниями.

Должны ли страховые компании оплачивать хирургические операции, подобно той, которая была осуществлена по восстановлению отрезанного женой члена ее мужа?

Если такие операции считать косметическими, то тогда медицинские страховые компании не обязаны их оплачивать, поскольку это личное дело каждого.

Если признать, что операция по пришиванию отрезанного члена мужчины является восстановительной (этот важный для мужчины орган дан ему от природы), а не косметической, типа избавления человека от излишних жировых прослоек, устранения морщин и тому подобное, то в таком случае медицинским страховым компаниям придется раскошелиться.

Впрочем, эта сторона дела той американской истории Киреева никак не волновала. Он не сотрудник какой-либо медицинской страховой компании, и ему не приходится ломать голову над тем, как бы найти такие правовые уловки, которые позволили бы, образно говоря, оставить клиента с носом.

Да и продолжение этой истории, связанное с выставлением на продажу некогда бывшей улики, а именно кухонного ножа, не вызвало у Киреева ничего, кроме первоначального удивления.

А вот психоаналитический аспект самого случая вызвал у него неподдельный интерес.

В самом деле, причины, побудившие молодую женщину отрезать член у своего мужа, вполне понятны. В основе их лежала, прежде всего, неудовлетворенность той сексуальной жизнью, когда муж пользовался ею независимо от того, желала она этого или нет.

Как выяснилось на суде, в тот день жена не хотела интимной близости с мужем, но он фактически принудил ее к половому акту, как всегда, оставив ее неудовлетворенной.

Отождествив своего мужа с его членом, она не нашла ничего лучшего, как ампутировать то его орудие, которое насильственно проникало в нее даже тогда, когда она не имела ни малейшего желания ощущать его в себе.

Но что она отрезала кухонным ножом?

Пенис мужа, который, возможно, доставлял ей зрительное наслаждение и который в порыве страсти она могла ранее ласкать руками и губами?

Или фаллос как символ не только нереализованного желания, связанного с потребностью получения оргазма, но и насилия, вызывающего у нее внутренний протест?

Очевидно, что пенис и фаллос – это не одно и то же.

Термин «пенис» используется для обозначения той части тела мужчины, которая отличает его от женщины и которая служит определенным физиологическим функциям, связанным не только с мочеиспусканием, но и с эрекцией и эякуляцией, то есть извержением семени, способным оплодотворить женскую яйцеклетку.

Понятие «фаллос» имеет символическое значение, олицетворяя собой, как правило, силу и власть и включая не только физиологическую, а и культурно-историческую составляющую.

Фаллический культ возник в древнем мире и соотносился с Гермесом, которого до превращения в юношу звали Фалесом.

Если пенис обозначает конкретную анатомическую часть тела мужчины и вполне реален, то фаллос является символом маскулинности и нематериален.

Будучи психоаналитиком, Киреев понимал различие между пенисом и фаллосом. Поэтому, вспомнив о некогда нашумевшей, связанной с членовредительством американской истории, он поймал себя на том, что неожиданно для самого себя начал переосмысливать те представления, которые ранее имелись у него по отношению как к данной истории, так и к психоанализу.

В американской прессе писали о том, что молодая жена отрезала член у своего мужа, и ей были предъявлены обвинения в членовредительстве. В обыденном сознании американцев мужское достоинство воспринималось именно как член, а не как пенис или фаллос.

Но в медицинских кругах и в той клинике, где была осуществлена уникальная операция, говорили о пенисе как мужском органе, который, благодаря искусству врачей, был возвращен на свое законное место.

А вот в правовом поле адвокаты апеллировали не столько к члену или пенису мужа, сколько к фаллосу, поскольку речь шла вокруг обсуждения вопросов, сопряженных с фаллоцентрической культурой.

Итак, – зафиксировал для себя точку отсчета Киреев, – одно и то же событие воспринималось людьми по-разному в зависимости от того, из какого понятия они исходили. Есть, видимо, глубокий смысл в той французской пословице, согласно которой, когда двое говорят об одном и том же, они говорят не одно и то же.

Если исходить из того, что жена отрезала член или пенис у своего мужа, то есть лишила его того, что принадлежит ему с момента рождения, или, иными словами говоря, было передано родителями по наследству, то в таком случае женщина совершила покушение на частную собственность.

Если член и пенис мужчины рассматривать с точки зрения того, что дано природой и что отличает мужчину от женщины, то о частной собственности не может быть и речи. Это природа так распорядилась, что у мужчины есть иной по сравнению с женщиной половой орган. Это Бог так сотворил мужчину. Но отличительный признак мужчины от женщины не входил в божественный замысел, связанный с признанием этого отличия в качестве частной собственности.

Если же сексуально неудовлетворенная женщина в своем воображении имела дело не с конкретным пенисом, членом своего мужа, а с фаллосом как символом насилия в фаллоцентрической культуре, то тем самым не может быть никакой речи о покушении на частную собственность. Более того, в силу своего воображения о нехватке фаллоса, способного довести ее до оргазма, в отличие от фаллоса, олицетворяющего постоянное насилие над ней, бедная женщина отрезала не конкретную принадлежность мужа, а именно тот злополучный фаллос, который и довел ее до подобного состояния.

Так что американской прессе и телевидению, освещавшим хронику событий той истории, как, впрочем, и американской фемиде, не так-то просто было разобраться в существе дела.

Кстати, в плане содержательного рассмотрения таких понятий, как «член», «пенис» и «фаллос», далеко не всегда осознается та символика, которой пронизана вся человеческая культура.

Любопытно, что именно в фаллоцентрической культуре широко распространено употребление таких понятий, как «член правительства», «член совета», «член коллегии», «член профсоюза», «член Союза писателей», «член-корреспондент Академии наук» и так далее.

Куда ни глянь, повсюду статусные члены, возвышающиеся над массой рядовых «членов общества». Первые олицетворяют собой силу, власть, могущество, престиж. Вторые, не обладающие подобными привилегиями, довольствуются таким отношением к первым, которое характеризуется компенсацией их бессилия в форме различного рода анекдотов, каламбуров и юмора в целом.

Что говорили рядовые граждане бывшего Советского Союза, когда видели несущиеся с большой скоростью по улицам Москвы правительственные «Чайки», в которых восседали первые лица государства?

С шутливыми интонациями, за которыми могли скрываться разнообразные чувства, вплоть до скрытого негодования или злобы, они чаще всего говорили: «Опять эти членовозы, из-за которых надолго перекрыли уличное движение!»

Когда человек с гордостью или автоматически, по привычке, произносит словосочетание «член-корреспондент Академии наук» или, скажем, «член правления Союза художников», то тем самым он подчеркивает прежде всего свое статусное положение. Скрывающаяся за этим словосочетанием сексуальная символика остается, как правило, вне поля его сознания.

Между тем с давних исторических времен фаллоцентрическая культура характеризуется ярко выраженной особенностью. Она возводит мужчину на пьедестал власти, наделяет его особыми полномочиями и возможностями, в результате чего он оказывается хозяином, властелином жизни, в то время как женщина по религиозным и светским канонам должна неизменно подчиняться ему.

Такое главенствующее положение мужчины над женщиной находит свое отражение как в семье (да убоится жена своего мужа), так и в обществе, где традиционно ключевые посты во власти и государства в целом занимают представители сильного пола. Лишь в последние десятилетия положение начало меняться, когда женщины все чаще стали не только заявлять о своих правах, но и реализовывать свою энергию в области бизнеса, малой и большой политики.

Киреев не был женат и, хорохорясь перед своими обремененными семьями коллегами, говорил о том, что его вполне устраивает холостяцкая жизнь. Правда, возвращаясь в свою лишенную тепла берлогу (лишенную того тепла и уюта в доме, которые способна создать женщина), он подчас испытывал тоску и в какой-то степени по-хорошему завидовал мужчинам, чьи жены приветливо встречали своих мужей и неизменно кормили их вкусным ужином.

Но Киреев не был женоненавистником, считавшим, что ни одна женщина не достойна занимать высокого положения в общественной или профессиональной деятельности.

Он видел, что по сравнению со становлением психоанализа в первой половине XX века, когда психоаналитиками были в основном мужчины, дальнейшее развитие психоаналитической терапии сопровождается преобладанием женщин. Происходит своего рода феминизация психоанализа, требующая, на его взгляд, не столько возвращения к прежнему положению вещей, сколько к осмыслению тех последствий, которых следует ожидать от экспансии феминизма вообще и в психоанализе в частности.

– Что меняется в фаллоцентрической культуре с усилением в ней феминистских тенденций? – спрашивал себя Киреев и тут же пытался дать ответ на поставленный вопрос.

Когда он был в некотором подпитии, то, находясь дома один, нередко разговаривал со своим двойником. Точнее, его второе Я все время вторгалось в его разнообразные мысли и чаще всего подначивало, провоцировало его. Поскольку это второе Я выступало в качестве своеобразного спорщика, антагониста, то Киреев называл его, используя одно из психоаналитических понятий, «саботажником».

Понятие «саботажник», или «внутренний диверсант», было предложено шотландским психоаналитиком Рональдом Фейрберном для обозначения отщепленной части Я, отвергающей существующие внутренние отношения и связи. И хотя это понятие полностью не покрывало собой всего того, что происходило в душе Киреева под воздействием его второго Я, тем не менее, оставаясь наедине с самим собой, он имел возможность вести диалог с той частью своего Я, которую стал иронически именовать саботажником.

В трезвом состоянии, когда Киреев вел внутренний разговор с самим собой, этот саботажник был на удивление рассудительным и спокойным, но в то же время ироничным и не лишенным сарказма. Между ним и саботажником заключался своего рода мирный договор, когда они не столько спорили по поводу какого-либо высказывания, сколько дополняли друг друга, чего не было и в помине, стоило только Кирееву изрядно выпить.

Вот и сейчас, размышляя о фаллоцентрической культуре, его саботажник не только не вставлял палки в колеса пробегающих в голове мыслей, но, напротив, выдвигал такие соображения, которые лили воду на мельницу общих рассуждений Киреева.

– Да, некоторые мужчины стали сдавать свои позиции и уступать женщинам во многих сферах жизни, – отмечал про себя Киреев.

– Точно, – соглашался с ним его саботажник.

– Женщины рвутся в политику, некоторые из них становятся «членами правительства», а отдельные, наиболее сильные из них, добиваются поста главы государства, что наблюдается в ряде стран мира. В Великобритании, например, в свое время на протяжении нескольких лет жестко правила Маргарет Тэтчер, которую недаром прозвали «железной леди».

– Именно так, – поддакивал саботажник.

– Не менее железной хваткой обладают и женщины, стремящиеся преуспеть не столько в политике, сколько в экономике, в бизнесе. Добившись успеха, некоторые из них стали такими «бизнес вумен», которые за пояс заткнут любого мужчину, отступающего под натиском их рациональных аргументов и волевых решений.

– Вполне согласен с тобой.

– В некоторых странах Западной Европы дело дошло до того, что стали меняться и традиционные семейные роли, – продолжал внутренний разговор Киреев.

Если раньше жены чаще всего сидели дома, создавали необходимый для семейной жизни психологический климат, уют и воспитывали детей, в то время как их мужья зарабатывали на хлеб насущный и материально обеспечивали свою семью, то в последние годы произошли существенные изменения.

– Точно, – поддакивал саботажник.

– Теперь некоторые жены не хотят сидеть дома и возиться со своими детьми. Они предпочитают работать, зарабатывать деньги. А вот некоторые мужья не только не отказываются от того, чтобы на них возлагали все домашние обязанности, но и с удовольствием выполняют их: готовят еду, сидят с маленькими детьми и занимаются их воспитанием.

– Хе-хе! – ехидно хмыкнул саботажник. – Все больше женщин становятся мужиками, а мужиков – бабами. И это называется фаллоцентрической культурой!

– Я бы сказал по-другому, – заметил Киреев, не нападая на саботажника, а поправляя его. – Сегодня активность во многих сферах жизни проявляют те женщины, которых психоаналитики называют фаллическими. Они, как правило, являются энергичными, целеустремленными, напористыми, стремящимися подмять под себя мужиков.

– Эти всегда хотят быть сверху. И в постели, и в политике, и в бизнесе.

– Да, фаллические женщины именно таковы. Помнишь ту, которая приходила несколько дней тому назад на консультацию?

– Расфуфыренную, работающую в какой-то торговой фирме? – уточнил саботажник.

– Нет, не эту куклу. А совсем другую, деловую женщину, возглавляющую туристическое агентство.

– А! Ту довольно напористую незамужнюю даму, которая сетовала на то, что в России не осталось настоящих мужиков?

– Именно ее. Помнишь, с каким апломбом она отзывалась о некогда сильном, но теперь довольно слабом поле? Надменно говорила, что может заткнуть за пояс любого мужика. Презрительно отзывалась о тех из них, которые спились, стали наркоманами, опустились на дно жизни. Кичилась своей независимостью.

– И в то же время жаловалась на свое одиночество, – подхватил саботажник. – Вот дуреха! Лучше бы вышла замуж, родила ребенка, чем расплачиваться за свою независимость одиночеством.

– Да, с каким высокомерием она утверждала, что для удовлетворения сексуальных потребностей ей вовсе не нужен муж.

– Помню, помню. Именно она говорила цинично о том, что если приспичит, то моментально решает эту проблему и получает необходимую сексуальную разрядку.

– Она так и заявляла, что в том случае, когда либидо дает знать о себе, она идет в какой-нибудь дорогостоящий бар, снимает понравившегося ей молодого человека и отвозит его к себе домой. После удовлетворения своей сексуальной страсти она расплачивается с ним, но не дает ему номер своего телефона. Выпроваживая очередного сексуального партнера из своего дома, она заявляет, что сама найдет его в случае необходимости.

– Но, по ее собственному выражению, она «никогда не вступает в одну и ту же реку дважды», поскольку не хочет быть обязанной кому-либо из представителей некогда сильного пола.

– Итог-то печальный. Не подпускающая никого близко к себе, обеспеченная, самостоятельная, но одинокая и, в конечном счете, несчастная женщина, вынужденная обратиться за помощью к психоаналитику.

– Вот тебе и «член общества», – иронически заметил саботажник. – Фаллическая женщина, не имеющая пениса, однако по собственному желанию вбирающая в себя столько пенисов, сколько ей захочется, когда либидо начинает взбрыкивать и, оттеснив бизнес на задний план, гонит ее в какой-либо дорогостоящий бар.

– Характерно, что пробудившаяся страсть такой фаллической женщины не оттесняет на задний план коммерческих отношений. Из сферы бизнеса они переносятся в область интимных связей. Сама сняла мужчину и, расплатившись с ним после оказания сексуальной услуги, снова окунулась с головой в налаженный бизнес.

– Как говорится, ничего личного.

– То-то и оно, – отметил Киреев. – Безличный секс, способствующий снятию физического напряжения, но не затрагивающий тонких струн души фаллической женщины.

– О каких тонких струнах души ты говоришь! – немедленно отреагировал саботажник. – Да у этих бизнес-вуменш такие стальные нервы, что не приведи господь. Даже если захочешь поиграть на них, то все равно не извлечешь никакой ласкающей слух мелодии. А уж если порвешь хоть одну струну на этом музыкальном инструменте, то он, инструмент, то есть подобная женщина, в лучшем случае издаст такой противный звук, что убежишь куда глаза глядят, а в худшем случае – изувечит тебя и выбросит за ненадобностью.

– Ну это ты уж слишком наговариваешь на фаллических женщин. Не все они такие бесчувственные. Иначе зачем бы они обращались за помощью к психоаналитику?

– Не защищай эту сатанинскую породу! Вспомни, как тебя самого бортанули много лет тому назад, когда ты был пылким влюбленным дуралеем?

– То совсем другая песня, – нехотя промолвил Киреев. – Я был беден, как церковная крыса, а она мечтала о красивой, богатой жизни. Вот и вышла замуж за состоятельного мужчину.

– Хрен редьки не слаще. Твоя студенческая подружка погналась за благосостоянием и отдалась мешку с деньгами. Пришедшая к тебе на консультацию возглавляющая туристическую фирму женщина – тот же мешок с деньгами, благодаря которому она, совершенно не комплексуя, покупает мужиков и, не испытывая каких-либо глубоких чувств, пользуется оказываемыми ими сексуальными услугами.

– Так-то оно так, но давай оставим в покое мое студенческое прошлое. Я ведь пытаюсь размышлять о специфике современной фаллоцентрической культуры, в которой из года в год растет количество фаллических женщин.

– А чего тут неясного, – недоуменно буркнул саботажник. – Раньше были женщины-проститутки, за деньги торговавшие своим телом. Негласно поощряющая такое положение вещей фаллоцентрическая культура способствовала процветанию института проституции. Ведь мужикам, имеющим семью, благочестивую жену и сопливых детишек, требовалась разрядка на стороне, поскольку со своими верными, подчас чопорными женами они не могли вытворять такого, что позволяли себе с доступными и сексуально раскрепощенными женщинами, обитательницами публичных домов.

– Все правильно. В свое время на эту сторону фаллоцентрической культуры обратил внимание Фрейд, писавший о двойных культурных стандартах и пояснявший природу подобных взаимоотношений между добропорядочными мужчинами и продажными женщинами.

– Вот я и говорю о подобной специфике фаллоцентрической культуры прошлого. Но сегодня многое изменилось. Повернулось на 180 градусов. Вывернулось на изнанку. Теперь сами женщины активно вступают в сексуальные отношения, затаскивают мужиков в свои постели и, используя их в качестве орудий наслаждения, не спешат надевать на себя хомут замужества.

– Ты имеешь в виду современных фаллических женщин, овладевающих мужчинами не благодаря своей слабости, как это традиционно имело место во взаимоотношениях между полами, а благодаря своей силе, включая коммерческую составляющую?

– Разумеется. В отличие от стандартных длинноногих блондинок, которые прельщают своими формами толстосумов и фактически проституируют, деловые, хваткие леди делаю свой бизнес и, будучи фаллическими женщинами, в прямом и переносном смысле насилуют мужиков. В бизнесе они могут запросто кинуть своих деловых партнеров, а вот в сфере интимных отношений предпочитают или быть с ними наравне, или оплачивать сексуальные услуги. В этом как раз и состоит одна из особенностей современной фаллоцентрической культуры.

– Пожалуй, ты прав, – размышляя над чем-то другим, машинально согласился Киреев. – Только мне сейчас пришла в голову мысль, над которой я раньше особо не задумывался.

– К нему пришла гениальная мысль, но его не оказалось дома, – пошутил саботажник.

– Погоди! Я серьезно.

– Давай, колись!

– Основатель психоанализа писал о фаллической стадии психосексуального развития ребенка.

– Было такое, когда старина Фрейд выделил три стадии догенитального развития ребенка. Оральную, на которой главной эрогенной зоной является полость рта. Анальную, на которой превалирующая эрогенная зона – анус, задний проход. Фаллическая, в рамках которой преобладающее значение и для мальчиков и для девочек получает пенис, как нечто существенное, важное и жизненно необходимое. Последняя фаза догенитального развития соотносилась Фрейдом с тем отрезком времени жизни ребенка, который ограничивался возрастом от трех до пяти – шести лет.

– Все правильно. Именно в этом возрасте дети обоих полов интересуются своими половыми различиями и, обнаружив их, прибегают к различного рода фантазийным объяснениям.

– Фаллическая стадия развития ребенка является, как считал Фрейд, чрезвычайно важной, так как именно в это время у ребенка возникают глубокие переживания, связанные с эдиповым комплексом. Мальчики начинают испытывать страх кастрации, а девочки – зависть к пенису.

– Да, это все хорошо известно психоаналитикам. Но меня интересует другое.

– Что именно? – недоуменно спросил саботажник.

– Понимаешь, – задумчиво пояснил Киреев. – Тут есть какая-то концептуальная, точнее, понятийная нестыковка. С одной стороны, Фрейд писал о фаллической стадии психосексуального развития ребенка. С другой, обсуждая специфику данной стадии развития, он подчеркивал, что именно пенис, как нарциссическая гордость мальчика, вызывает у девочки зависть. Именно пенис становится особенно значимым для обоих полов.

– И в чем же нестыковка? Пенис он и в Африке пенис, независимо от того, является ли он белым или черным.

– Дело не в этом. И мне не нравятся твои шутки по этому поводу.

– Тебе не нравятся. А вот если побродишь по порносайтам, то увидишь, что черные большие пенисы вовсю красуются в Интернете, а белые девушки с восторгом и обожанием не только взирают на них, но и с удовольствием вбирают в себя, издавая такие стоны, что кое-кто получает оргазм при одном только виде черно-белых телодвижений.

– Кончай острить и ёрничать! – перебил Киреев своего саботажника. – Я говорю совсем о другом. А именно о том, что фаллическая фаза соотносилась Фрейдом с пенисом, а не с фаллосом.

Не кажется ли тебе это странным?

– А чего тут странного! Возможно, старина Фрейд использовал словосочетание «фаллическая стадия» только потому, что назвать ее «пенисной» было бы как-то несуразно с языковой точки зрения.

– Возможно, ты прав. Но согласись, что фаллос и пенис – не одно и то же.

– Согласен, – признался саботажник, но тут же иронически добавил. – Согласен, что не каждый пенис может быть фаллосом, и не каждый фаллос – пенисом. В той американской истории, где жена отрезала член своего мужа, его пенис явно не был тем фаллосом, о котором мечтала женщина.

– Оставь ты свои пошлые шутки! – рассердился Киреев.

– Ладно, ладно! Не заводись! По мне, так что пенис, что фаллос. Лишь бы и я, и она сполна получали удовольствие.

– Ты это о ком говоришь?

– Не заморачивайся! Я просто так. Сорвалось с языка. Не казни, барин, помилуй!

– Ладно. Проехали. Я просто размышляю о том, а не привела ли допущенная Фрейдом лингвистическая небрежность в смешении понятий «пенис» и «фаллос» к далеко идущим последствиям, связанным с непониманием сути того, что может лежать в основе переживаний человека.

– Старина Фрейд наверняка понимал, – переходя на серьезный тон, заметил саботажник. – Во всяком случае, от него не ускользнули переживания маленьких детей, соотнесенные им со страхом кастрации у мальчиков и завистью к пенису у девочек.

– На этом, собственно говоря, базировались его психоаналитические конструкции о становлении и изживании эдипова комплекса. Другое дело, что если его представления о комплексе кастрации еще как-то вписывались в обыденное сознание, то размышления о зависти к пенису были встречены в штыки, особенно со стороны женщин.

– Кому из женщин охота признавать, что в детском возрасте они испытывали зависть к тому, чем обладают мальчики и чем их самих обделила природа?

– Некоторые из них, – возразил Киреев, – признаются в этом. В рамках психоаналитической терапии нередко можно зафиксировать подобный факт, когда, вспоминая различные события и переживания инфантильного периода развития, пациентки рассказывают о том, как им хотелось быть похожими на мальчиков.

– Как же! Помню. Одна из твоих пациенток вспоминала, что ей хотелось научиться ходить по-маленькому стоя, как это делал ее братик.

– Это довольно широко распространенное явление в детстве, которое известно без всякого психоанализа. Даже режиссеры используют подобные сюжеты в своих фильмах. Помнишь, мы как-то смотрели с тобой американский фильм «Голубая лагуна»?

– Кажется, о жизни девочки, ее матери и мальчика, которые после кораблекрушения оказались на необитаемом острове, – напрягая память, полувопросительно пробормотал саботажник.

– Точно. А помнишь тот сюжет, когда маленькая девочка говорила своей маме, что мальчик, поддерживая рукой свое достоинство, метко направляет струйку на камешки, и что она хотела бы делать точно также?

– Да, было такое, – ответил саботажник и громко рассмеялся.

– Чего ты ржешь? – недоуменно спросил Киреев.

– Вспомнил анекдот. Девочка и мальчик играют на улице. Девочка прыгает, крутится вокруг спокойно стоящего мальчика и хвастается: «А у меня красивое платьице»! На что мальчик угрюмо отвечает: «А у меня барабан». Девочка, не умолкая: «А у меня красивая ленточка в косичке»! Мальчик, не меняя тона: «А у меня барабан». Девочка, вновь доставая мальчика: «А у меня воздушный шарик»! Наконец, не выдержав, мальчик говорит ей: «А ты зато на стенку писать не умеешь».

Довольный, что таким доступным образом он продемонстрировал неоспоримое преимущество мальчика перед девочкой, которая волей-неволей должна испытывать зависть к пенису, саботажник еще громче засмеялся.

Но, не поддержав своего визави, Киреев тут же осадил его:

– Да, в силу анатомических различий мальчик имеет преимущество перед девочкой. Его мальчишеское достоинство на виду, и он может играть им. Ему не обязательно полностью снимать штанишки, чтобы сходить по-маленькому. Он может, как ты выражаешься, писать на стенку.

– А я что говорю, – встрял саботажник.

– Однако, – не обращая внимания на эту реплику, продолжал Киреев, – преимущества мальчика перед девочкой улетучиваются, как только они становятся взрослыми. Женщина имеет несомненные преимущества перед мужчиной. В отличие от него, она рожает детей и кормит их грудью, что не дано мужчине.

– По мне, так это весьма сомнительные преимущества. Недаром говорят, что женщина рожает в муках, а кормление грудью тоже доставляет ей немало хлопот.

– Но то и другое – прерогатива женщины, в то время как мужчина лишен всего этого. Лишен ощущений и переживаний, связанных с таинством зачатия, вынашивания и рождения ребенка. Лишен счастливых мгновений прикосновения беспомощного младенца к груди матери.

– Зато я, взрослый мужик, в любой момент могу, подобно младенцу, прильнуть к груди приглянувшейся мне женщины.

– Если она допустит тебя к себе, а не пошлет куда подальше, – чуть насмешливо заметил Киреев.

Но дело не только в этом. Одно из самых существенных преимуществ женщины перед мужчиной состоит в том, что в сексуальном плане она не всегда хочет, но почти всегда может, в то время как мужчина всегда хочет, но далеко не всегда может. Мужчине все время приходится доказывать свою состоятельность, тогда как женщине этого не требуется. Она, даже если в какой-то момент и не хочет сексуальных отношений, тем не менее может так подыграть и изобразить своими возгласами и стонами получение оргазма, что мужик не только останется довольным, но и возомнит себя половым гигантом.

– Этого у них не отнимешь, – согласился саботажник. – Женщины – хитрые бестии. Если захотят, то обведут вокруг пальца любого мужика. Разыграют такой спектакль, что диву даешься, откуда что берется. Попадаются такие лахудры и охочие до секса бабенки, что не только один, но и несколько мужиков не могут их удовлетворить. Как в том анекдоте.

Приходит женщина в поликлинику. Заходит в один из кабинетов, а там трое мужчин в белых халатах. Она жалуется на то, что никак не может достичь оргазма. «Не беспокойтесь, сейчас проверим», – успокаивает ее один из мужчин. Проверил. Никакого результата. Потом проверил второй. Женщина опять ничего не почувствовала. Проверил третий. Все напрасно. «Тогда вам точно к доктору», – почесав затылок, сказал один из мужчин. «А вы кто?» – недоуменно спросила женщина. «Мы – бригада штукатуров», – ответил один из них.

– Да прекрати ты свои байки! – недовольно воскликнул Киреев.

– А я тут при чем? Это же все народная мудрость.

– Нашелся тут, понимаешь ли, народный мудрец. Так можно опошлить любую идею. Ведь мы говорим о психоаналитическом понимании комплекса кастрации и зависти к пенису. Тут, голова содовая, не до шуток.

– Не бери в голову! Будь, как говорится, проще! В нашем деле без шуток никак нельзя. Иначе так зациклишься на серьезных идеях, что точно свихнешься, слетишь с катушек и загремишь в дурдом. И никакие супервизии тебя не спасут. Станешь психом, нуждающимся в психоаналитической терапии.

– Типун тебе на язык.

– Все. Молчу. Так о чем ты мне талдычишь?

– Я говорю, что в отличие от инфантильного периода развития, когда мальчик преисполнен нарциссической гордостью от наличия у него маленького пениса, а девочка, обнаружив свое отличие от мальчика и воспринимая свой изъян в качестве нарциссической раны, начинает испытывать зависть к пенису, во взрослой жизни мужчины и женщины положение меняется. Мужчина может завидовать женщине, которая способна родить и кормить грудью своего маленького ребенка.

Киреев на мгновение прервал свое говорение, точно хотел удостовериться, слушает его саботажник или нет. Но последний молчал и вроде бы больше не собирался отпускать свои шутки. Поэтому Киреев продолжил:

– Другое дело, что с раннего детства мальчики начинают испытывать чувство превосходства над девочками. Это чувство сохраняется у них и позднее, когда они становятся зрелыми мужчинами. Причем, испытывая, но скрывая свой постоянный страх перед женщинами, связанный с тем, что они могут оказаться не на высоте, не удовлетворить свою партнершу и не «сдать экзамен» на звание полового гиганта, многие из мужчин компенсируют свою неуверенность проявлением грубости, насилия и власти по отношению к женщинам.

Киреев прислушался к своему внутреннему голосу, но его визави продолжал хранить молчание. Ершистый, неугомонный и въедливый саботажник притаился и не проронил ни слова, словно воды в рот набрал.

– Как бы там ни было, – продолжал рассуждать Киреев, – но все это органически вписывается в фаллоцентрическую культуру. Именно она с ее фетишизацией мужского полового органа подпитывает нарциссизм самих мужчин, заставляет преклоняться перед ним женщин и традиционно пестует ценности, согласно которым на протяжении многих столетий мужчина стоял над женщиной, главенствовал над ней.

– Курица – не птица, баба – не человек, – не утерпел молчавший какое-то время саботажник. – Так было испокон веков. А что теперь, в наше смутное время, когда все перевернулось с ног на голову?

О, времена! О, нравы! Раньше мужик стоял над бабой, теперь же она лежит на нем, все больше и больше подминая его под себя.

«Вот трепло!» – подумал Киреев. Он хотел было осадить саботажника, но в последнее мгновение решил, что не стоит ввязываться в бесконечную перепалку. Проигнорировав этого паршивца, он, как ни в чем не бывало, стал развивать свои соображения дальше:

– Фаллоцентрическая культура насаждает культ мужчины, культ того, что дано ему от природы и чего нет у женщины. Кстати, слово «культура» состоит из двух примечательных частей – «культ» и «ура». Применительно к фаллооцентрической культуре эти две части оказываются ярко выраженными: мужское достоинство возводится в культ, его прославляют, ему кричат «ура».

Так повелось, что с древних времен мужской половой орган начал обожествляться. Его наскальное изображение можно встретить в ранние периоды человеческой истории, о чем свидетельствуют раскопки археологов.

До наших дней дошли и древние амулеты в виде мужского члена, которые, судя по всему, носили первобытные люди, придававшие им особое значение. В этом смысле обожествленный фаллос имел символическое значение, связанное с охранительной силой, а фаллические амулеты выступали в качестве средств защиты от всего того, что может навредить человеку.

В представлении различных народов мужской половой орган всегда олицетворял собой силу, могущество и власть.

Да и в животном мире самцы с их могучими членами занимали особое положение. Известно, например, что, собираясь в стаи, человекообразные обезьяны могли защищаться от своих врагов довольно специфическим образом. Выставлялись самцы, «стражники», которые охраняли покой остальных своих сородичей. Если приближался враг в лице какого-то животного, то «стражники» демонстрировали ему свои эрегированные члены, тем самым, показывая свою силу и заставляя врага поворачивать вспять.

Так что фаллоцентрическая культура неразрывно связана с культивированием силы, могущества и власти, олицетворением чего является мужской половой орган. И нет ничего удивительного в том, что психоаналитические концепции включают в себя представления о комплексе кастрации и зависти к пенису.

Представления о комплексе кастарции, то есть страхе маленького мальчика перед тем, что если он будет претендовать на ту роль в отношениях с матерью, которую занимает отец, то у него отрежут пенис и тем самым лишат его нарциссической гордости.

Представления о зависти к пенису, то есть непременном желании маленькой девочки стать похожей на мальчика в том отношении, чтобы иметь то, чего у нее нет и что является объектом ее неиссякаемого воображения и постоянного мечтания.

– Постой! Притормози! – остановил поток мыслей Киреева саботажник. – Не гони волну! А то захлебнешься в пучине своих разглагольствований о фаллоцентричекой культуре, комплексе кастрации и зависти к пенису.

– Чего тебе надо? – выразил свое недовольство Киреев. – Не перебивай, не дослушав до конца! Что за дурацкая манера встревать там, где тебя не просят!

– Ну, извини, голуба. Уж больно ты нервный! Я просто хотел спросить тебя кое о чем?

– О чем именно?

– Да так. Об одной мелочи.

– Не тяни резину! Говори конкретнее?

– Я тут подумал вот о чем. Часто слышишь разговоры о фаллоцентрической культуре. Одни принимают ее как нечто само собой разумеющееся и имеющее место быть, с чем необходимо считаться, независимо от того, импонирует тебе такое положение вещей или нет. Другие, особенно феминистки, ругают ее почем зря, усматривают в ней все смертные грехи, подвергают резкой критике патриархат и ратуют за установление или восстановление матриархата, который вроде бы был на заре возникновения человечества.

Но можно ли сказать, что фаллоцентрическая культура типична и однотипна как для Запада, так и для Востока? Ведь идеи Фрейда основывались на осмыслении западной культуры и влияния ее ценностей на человека! Однако, как говорится, Запад есть Запад, а Восток есть Восток.

Быть может, фаллоцентризм на Востоке проявляется совершенно иначе, чем в западных странах? Во всяком случае, переживания людей разных культур и их реакция на фалличность могут заметно отличаться друг от друга.

Разве является простой случайностью то, что психоанализ с его представлениями о комплексе кастрации и зависти к пенису возник именно в Европе, а не в Азии?

Ты, старина, никогда не задумывался над этими вопросами? Или тебе все до лампочки после того, как ты когда-то познакомился с психоаналитическими идеями и уверовал в их истинность?

– А ты полагаешь, паршивец, – возмущенно отреагировал на длинную тираду своего визави Киреев, – что я ретроград, безоговорочно уповающий на учение Фрейда и лишенный критического мышления? Полагаешь, что я не способен ни на что другое, как слепо идти на поводу у тех, кто выдвигает оригинальные идеи?

– Я ничего не полагаю. Я просто спросил тебя, а ты почему-то сразу полез в бутылку.

– Да, если бы у меня сейчас была бутылка и я принял на грудь стакан водки, то от тебя бы не осталось даже мокрого места. Нашелся мне умник! Благодари всевышнего, что сегодня я не пил с тобой на брудершафт. И не надейся, что тебе чего-нибудь обломится. Как-нибудь в другой раз. А пока потерпи. Или уже разучился размышлять на трезвую голову?

– Вот завелся! Я же серьезно спрашиваю тебя, без дураков. Ты думаешь, мне резон тебя подначивать? Да, на кой хрен ты мне сдался! Или, используя выражение одного юмориста, обыгравшего слово «фейхоа» как «фэй мне хуа»! Именно «хуа», а не «хоа», согласно написанию. Подобное произношение точно воспроизводит ту ассоциацию, которая как раз и связана с фаллоцентризмом.

– Если серьезно, – чуть усмехнувшись, успокоился Киреев, – то тогда совсем другое дело. Не знаю, поверишь ли ты мне или нет, но я и впрямь задумывался над тем, насколько применимы выдвинутые Фрейдом идеи к тому, с чем приходится иметь дело человеку на этом экзотичном, загадочном для западноевропейца Востоке.

– И чего надумал? – заинтересованно спросил саботажник.

– Тут сходу все не изложишь.

– А ты все-таки попробуй, мыслитель.

– Хорошо.

Во-первых, хотя Фрейд действительно апеллировал к западноевропейской культуре, тем не менее он не чурался и понимания специфики Востока. Недаром в его коллекции находились различные фигурки и вазы, сделанные как на Западе, так и на Востоке, включая, например, статуэтку Будды.

Впрочем, более важно другое. А именно то, что Фрейд подмечал такие детали переживаний людей с Запада и Востока, которые позволяли ему говорить и об общих чертах, и о специфике характера того или иного человека.

Так, на заре становления психоанализа он писал о боснийских турках, которые с большим почтением относились к врачам и стойко переносили самый неутешительный для них диагноз. Но в то же время для них было хуже смерти, если они сталкивались с тем, что связано с импотенцией и свидетельствовало об их несостоятельности как мужчины. Подобного состояния, констатировал Фрейд, видимо, исходя из своего клинического опыта, боснийские турки не могли пережить.

– Об этом он писал в своей книге «Психопатология обыденной жизни», – заметил саботажник.

– Надо же, – удивился Киреев, – еще помнишь! Видимо, водка не совсем отбила твою память.

– А то.

– Так что импотенция, сексуальная несостоятельность в равной степени является важной и существенной, обусловливающей глубокие переживания любого мужчины, независимо от того, живет ли он на Западе или на Востоке. Следовательно, в общем плане сексуальность как таковая, а точнее возникающие на ее почве внутриличностные конфликты и переживания, – это та проблематика, которая требует своего осмысления и которая была поставлена Фрейдом в центр психоанализа как теории и терапии.

– Пожалуй, в этом есть определенный смысл, – пробурчал себе под нос саботажник.

– Во-вторых, – не обращая внимания на своего визави, продолжал Киреев, – если бы психоаналитические идеи не срабатывали по отношению к восточному человеку, то как тогда можно объяснить то обстоятельство, что спустя сравнительно незначительное время после возникновения его в Вене психоанализ получил распространение не только в странах Западной Европы, России и США, но и в Индии, Японии, Латинской Америке. По-видимому, психоаналитические наработки, включая представления о страхе кастрации и зависти к пенису, отражают то общее, что свойственно людям как таковым. Другое дело, что культурные различия, несомненно, вносят свою лепту в понимание того, как и каким образом те или иные ценностные установки и традиции оказывают воздействие на возникновение специфических страхов и тревог человека и какие конкретные механизмы защиты формируются в рамках определенной культуры.

– Вполне соглашусь и с этим. Но что ты, старина, можешь сказать по поводу столь различного восприятия мужского полового органа, которое мы можем наблюдать на Западе и на Востоке?

– Не понял? – насторожился Киреев.

– А чего тут непонятного? Взгляни на произведения изобразительного искусства западных и восточных мастеров кисти и молотка. На их картинах, статуях и статуэтках невозможно не заметить важных различий.

– Подозреваю, что ты имеешь в виду размеры изображения мужского полового органа.

– Прозорливый ты мой психоаналитик! Да любому побывавшему в Турции туристу бросаются в глаза среди многочисленных сувениров те, которые вызывают у одних людей смущение, у других удивление, а у третьих снисхождение и улыбку. Я говорю о сувенирах, изображающих коротконогих, с приличным животом представителей сильного пола, наделенных огромными, подчас выше их собственного роста причиндалами.

– Это ты точно подметил. В сувенирных магазинах Турции красуются именно такие предметы.

Когда я отдыхал в этой стране, то однажды увидел довольно любопытную картину. В сувенирный магазин вошли две дамы с двумя девочками. На вид этим девочкам было 9–10 лет. Пока их мамы ходили по магазину и высматривали себе какие-нибудь подарки, которые часто приобретаются для того, чтобы подарить их своим домашним или знакомым по приезде домой, их дочери застыли у одной полки. Они во все глаза смотрели на пузатиков с огромными членами, торчащими вертикально вверх, причем один выше другого. Девочки переглядывались между собой, смущенно отходили чуть в сторону, о чем-то шептались и вновь возвращались к манящей их полке.

– То-то и оно. Создается впечатление, что турки зациклены на огромного размера мужских причиндалах: то ли испытывают гордость от фетишизации фаллоса, то ли страдают комплексом неполноценности, компенсируя его подобными сувенирами.

– Я не собираюсь, – перебил Киреев своего визави, – заниматься изучением психологии жителей Турции. Ты же спрашивал меня о различиях в изображении мужского полового органа художниками и скульпторами на Западе и на Востоке.

Так вот. Культ огромного фаллоса наблюдается не только в Турции. В других восточных странах, включая Японию и Китай, можно встретить изображения различных любовных сцен, непременными атрибутами которых является приличного размера мужской половой орган.

Иное отношение к изображению мужского полового органа на Западе. В дошедших до наших дней памятниках Древней Греции подобная деталь мужского тела занимает весьма скромное место. Не в том смысле, что она отсутствует или редко встречается. А в том плане, что скульптурные атланты имеют могучее телосложение, но небольшое мужское достоинство. Аналогичное положение наблюдается и в живописи, где мужчины изображены или с фиговым листком, прикрывающим от глаз людских причинное место, или без оного, но в таком случае с довольно скромной деталью, контрастирующей с горой мускулов и мышц.

– Так-то оно так, – остановил Киреева саботажник. – Но ведь и в Древней Греции имелись изображения больших эрегированных мужских достоинств. Взять хотя бы к примеру древнегреческого бога садоводства и виноградарства Приапа. Его изображали обычно с огромным членом, а подчас и с двумя. В Национальном археологическом музее в Неаполе можно увидеть бронзовую статую Приапа, длинный член которого опущен вниз, в то время как другой, с открытой головкой, торчит вверх.

– Не путай божий дар с яичницей! Богам полагается иметь то, что не положено простому смертному. Поэтому в Древней Греции существовали изображения богов с достойными их статуса частями тела. Но в большинстве случаев скульптурные изображения мужчин были таковы, что их достоинства имели небольшие размеры и не находились в состоянии эрекции. Причем в восприятии древних греков маленькие мужские достоинства считались более красивыми, эстетичными.

А вот на Востоке живописные работы с изображением мужчин имели совершенно иную направленность. Их непременными атрибутами были огромные, причем, как правило, эрегированные члены. В частности, на одной из подобных репродукций, которую мне довелось увидеть, изображено трое обнаженных мужчин. Высокий мужчина с длинным, возбужденным членом. Среднего роста мужчина с толстым эрегированным членом. И низкого роста мужчина, но с таким огромным членом, что поддерживаемая рукой обнаженная головка, в которую он упирается носом, оказывается больше его собственной головы.

В чем причина столь различного отношения к изображению мужского полового органа на Западе и на Востоке? Почему в произведениях искусства на Востоке – я не говорю о ширпотребе – фигурируют нарочито большие, чаще всего эрегированные мужские достоинства, в то время как в аналогичных произведениях на Западе они как бы преуменьшены?

– Давай, давай! Просвети! – ехидно усмехнулся саботажник. – И не забудь про Россию!

Честно говоря, – признался Киреев, – хотя я подчас задумывался над этим, тем не менее серьезно не изучал данный вопрос. Все как-то не доходили руки. То времени в обрез, то предметом осмысления становились совершенно иные вещи.

Поэтому сейчас я не готов дать какой-либо вразумительный ответ на вопросы, как, почему и в силу каких обстоятельств имеют место столь существенные различия в изображении обнаженных мужских тел на Западе и на Востоке. Полагаю, что не последнюю, а, возможно, первостепенную роль здесь играют религии, поскольку на Западе католицизм, протестантизм и христианство признают только такие интимные отношения между мужчиной и женщиной, которые служат продолжением человеческого рода, в то время как на Востоке ислам, буддизм и даосизм не считают сексуальное удовольствие чем-то греховным.

Что касается России, то, находясь между Европой и Азией, она характеризуется смешением различных культур и религий. Православие наложило свой отпечаток на изобразительное искусство, в результате чего крайне редко можно увидеть обнаженное мужское тело, тем более с явно неприкрытыми причиндалами, да еще в возбужденном состоянии.

Правда, в 20-е годы предшествующего столетия, когда в России началась поддерживаемая пролетарской молодежью «сексуальная революция», стали появляться карикатурные и гротескные изображения мужского члена. Так, на сделанной в 1922 году иллюстрации к одной из народных сказок был изображен полулежащий мужской персонаж, эрегированный член которого по своей длине не только в несколько раз превосходил своего обладателя, но и, прорезая облака, устремлялся в космическую даль.

Однако в последующие десятилетия на изображение мужского полового органа было наложено табу. Шедевры социалистического реализма – изображения партийных и государственных лидеров, облаченных в строгие пиджаки, на которых висели ордена и медали.

Другое дело – распространенные в России анекдоты, довольно часто имеющие сексуальную окраску, а также используемая в разговорах между людьми нецензурная лексика, включающая в себя речевые обороты, имеющие прямое отношение к мужскому половому органу. Представляется, что подобные анекдоты и нецензурные выражения с лихвой компенсируют то, что находит соответствующее отражение в изобразительном искусстве на Западе и на Востоке.

– У нас в России без анекдотов и мата никак нельзя, – поддакнул саботажник. – Не поймем друг друга. Все расползется по швам. Не выживем. Помрем почем зря. Послать кого-нибудь на три буквы – одно удовольствие.

Тут недавно я слышал как раз такой анекдот. Один мужик спрашивает другого: «Сколько ты знаешь языков»? «Три», – отвечает тот. «Это какие же»? – просит уточнить дотошный мужик. «Административный, матерный и русский со словарем», – последовал ответ. «Но административный и матерный – это одно и то же», – замечает первый мужик. Тот, кого спрашивали, почесал затылок и говорит: «Ну, тогда два».

– Не в бровь, а в глаз. Точнее не скажешь, – согласился Киреев. – Есть над чем поразмыслить в плане выявления особенностей российского менталитета, тех различий в изображении мужского полового органа, которые можно наблюдать на Западе и на Востоке, а также роли религии во всем этом.

Словом, надо будет как-нибудь серьезно заняться изучением данного вопроса, тем более что в анализ приходят люди различного вероисповедания. Так, однажды проходившая у меня анализ женщина, которая родилась и долгое время проживала в Средней Азии, поделилась не только своими переживаниями, связанными с обычаями и традициями установления брачных отношений, но своими наблюдениями. В частности, она говорила о том, что подвергнутые обряду обрезания мужчины иначе относятся к комплексу кастрации, чем те, которые не прошли подобный обряд.

Сколько еще неисследованных тем! Как много вопросов, на которые пока не даны ответы!

Так что перед думающим психоаналитиком открыт широкий простор для научных исследований и терапевтических поисков.

Что не подлежит сомнению, так это отождествление в обыденном сознании величины мужского полового органа с его силой и продуктивностью. На этом, собственно говоря, зиждется фаллоцентрическая культура независимо от того, как и каким образом она находит свое отражение в изобразительном искусстве.

– Используя символику, можно сказать, что в чужих руках огурец всегда толще и слаще, – хихикнул саботажник.

– В принципе верно. В определенном смысле речь идет о зависти людей вообще и о зависти к пенису в частности.

– Не хочешь ли ты сказать, что коль скоро уже в детстве девочка испытывает зависть к пенису, в то время как мальчик гордится тем, что у него есть, то, следовательно, женщины более завистливы по сравнению с мужчинами?

– Ничего подобного, – возразил Киреев. – Зависть к пенису характерна не только для девочек, но и для мальчиков.

– Ну ты даешь! Охренел что ли! Кому это я завидовал в детстве, глядя на свои причиндалы, любуясь, играя ими и зная, что у девочек ничего подобного нет?

– Не о тебе, охламон, речь. Впрочем, это касается и тебя лично. Когда я упоминаю о зависти к пенису у мальчиков, то имею в виду его размеры.

Разве тебе не приходила в голову мысль, что мальчишка может комплексовать, рисуя в своем воображении большой пенис отца и сравнивая его со своей маленькой писулькой?

Разве тебе не приходилось сталкиваться с тем, что мальчишки могут показывать друг другу свои причиндалы, сравнивать их между собой и испытывать чувство зависти оттого, что у кого-то они больше, чем у тебя?

Известны случаи, когда в каком-нибудь классе начальной школы заводилой и авторитетом становился тот парнишка, который был обладателем пениса более внушительных размеров, чем у остальных его сверстников. И многие одноклассники завидовали ему.

– Ой! Вспомнил, – ни с того ни с сего расплылся в улыбке саботажник. – Кажется, в третьем или четвертом классе мы, мальчишки, укрывшись в туалете, измеряли линейкой свои причиндалы. Причем, показывая размеры на линейке, кое-кто из мальчишек привирал, разумеется, с отклонением в большую сторону.

– Надеюсь, это был не ты, – съязвил Киреев.

– Не помню. В памяти отпечаталось лишь то, что все смеялись над одним парнишкой, причиндалы которого оказались меньше всех из нашей компании. Он был настолько смущен и растерян, что внезапно расплакался и убежал из туалета. Потом его часто дразнили, обзывая то коротышкой, то обрезанным. Причем того парня настолько затюкали, что через год родители перевели его в другую школу.

– Как видишь, зависть к большему по размеру пенису действительно может не только иметь место в среде мальчишек, но и порождать у некоторых из них комплекс неполноценности, чреватый тяжелыми переживаниями и разнообразными последствиями. Да и во взрослом состоянии далеко не всем мужчинам удается избавиться от этого комплекса. Особенно в том случае, когда на жизненном пути мужчины попадаются такие женщины, которые, не зная мужской психологии и сравнивая находящегося в постели мужчину с другими сексуальными партнерами, сознательно или бессознательно психологически ранят его, говоря о слишком скромном его члене.

– И не говори. Есть такие бабы, которые тащатся только от тех мужиков, у которых этот самый член длинный и толстый.

– Помнишь характерный эпизод из американского телевизионного сериала «Секс в большом городе»? – обратился Киреев к своему визави.

Переключая каналы, я как-то набрел на этот сериал и попал именно на ту сцену, которая иллюстрирует высказанное тобой соображение.

Одна из героинь этого фильма привела к себе домой мужчину спортивного, атлетического телосложения. Предвкушая наслаждение от встречи с приглянувшимся ей мачо, она разделась, легла на кровать и стала смотреть, как он снимает с себя одежду, надеясь увидеть то большое, соответствующее его телосложению, что она жаждала вобрать в себя. Однако ее ожидания не оправдались, поскольку он оказался обладателем скромного мужского достоинства, примерно такого же, как можно узреть в скульптуре древнегреческого атланта.

Приглашенный к ней в дом мачо приблизился к кровати и взгромоздился на разочарованную героиню фильма. Та, стиснув зубы, молча лежала на своем ложе. И лишь горькие слезы текли по ее разочарованному лицу.

– Это похоже на русский анекдот, когда при первой интимной встрече увидевшая маленький пенис своего сексуального партнера женщина разочарованно воскликнула: «Я, конечно, знала, что существует такая традиция, как обрезание, но не настолько же»!

«Господи! – подумал Киреев. – Кто о чем, а вшивый все о бане. Сдались ему эти анекдоты! Как будто без них не может пару слов сказать.

Вместе с тем он лишь заметил:

– Это ты, паршивец, небось, нахватался от Вайсмана. Этот любитель слабого пола просто кладезь различных анекдотов. Они сыплются из него, как из рога изобилия. А теперь и ты сподобился, точнее подхватил от Вайсмана такую заразу.

– От него нахватался, конечно, от него. От кого же еще! Ведь это ты дружишь с Вайсманом. Так что нечего пенять на зеркало, коли рожа крива. Я же не виноват, что ты плохо запоминаешь анекдоты и редко прибегаешь к ним. А я вот, в отличие от тебя, малахольного, кое-что помню и могу выдать на гора. Тебе что, не нравится? Ну и катись тогда от меня подальше!

– Не шебуршись и не мельтеши! Я не против твоих анекдотов, если они, разумеется, к месту и не такие пошлые.

– Когда Вайсман выдает различные анекдоты, то ты его слушаешь и даже подчас смеешься. А мне и сказать ничего нельзя!

– Да ладно тебе! Уж и обиделся! Трепись себе на здоровье, коль получаешь от этого удовольствие. Только соблюдай меру. Договорились?

– О-кей!

– Так на чем я остановился?

– На зависти некоторых мужиков к большему размеру пениса и на их комплексе неполноценности, – напомнил саботажник.

– Поскольку с древних времен обожествление фаллоса не только ассоциировалось с силой, властью и продуктивностью, но и с преувеличенными размерами пениса, то нет ничего удивительного в том, что современный мужчина может недооценивать свое достоинство, завидовать обладателям другого, в его воображении более сильного и неутомимого.

Нередко бывает так, что, отождествляя реальный пенис с воображаемым фаллосом, наделенным символическими атрибутами могущества и власти, мужчина начинает комплексовать по поводу своей маскулинности.

Если он не обладает знаниями, связанными с реальными возможностями функционирования пениса, а ограничивается расхожими, чаще всего не совпадающими с действительностью представлениями о могущественном фаллосе, то это может привести не только к глубоким переживаниям, но и к психическому расстройству.

Если он не обладает чувством юмора и способностью к самоиронии, позволяющими снизить накал внутреннего напряжения, возникающего в результате несовпадения реального, воображаемого и символического, то у него может развиться комплекс неполноценности, чреватый негативными последствиями, вплоть до возникновения соматических, психосоматических и психических симптомов.

– Красиво говоришь, – подал голос саботажник. – Только заумно и как-то абстрактно. Нельзя ли конкретнее.

– Конкретнее! Да ради бога! – без всякой обиды сказал Киреев.

Надеюсь, ты помнишь того ничем не примечательного, никогда не улыбающегося во время аналитических сессий и довольно странного молодого человека, который как-то обратился за помощью. Ты еще назвал его в шутку «прыщавым девственником».

– Разумеется, помню того парня. Такого пациента разве забудешь! Его угрюмая физиономия до сих пор стоит у меня перед глазами.

– Так вот, – не обращая внимания на реплику саботажника, продолжил Киреев. – При первом знакомстве тот молодой человек не вызвал у меня какого-то особого интереса. Действительно, угрюмый, угловатый, небрежно одетый 22-летний парень из того поколения неприкаянных, которые подчас обращаются за помощью к психоаналитику.

По его внешнему виду можно было предположить все что угодно. То ли сбежавший от родителей великовозрастный сорванец, не желающий учиться, слоняющийся по улицам и терзающий гитару в компании таких же, как он, жаждущих свободы лоботрясов. То ли живущий в семье, но не расстающийся со своим компьютером и пропадающий все свое свободное время в виртуальном пространстве аутист, пришедший в анализ по требованию родителей, обеспокоенных тем, что их отпрыск попал в сети зависимости от Интернета. То ли несчастный влюбленный юноша, которому девушка дала от ворот поворот и который не может самостоятельно пережить неразделенную любовь.

Однако, как выяснилось позднее, он не относился ни к одному из этих типов. Не слонялся по улицам и не бренчал на гитаре. В меру владел компьютером, но не был ни программистом, ни интернет-зависимым, променявшим радости жизнь на виртуальную реальность. Не являлся жертвой неразделенной любви и не страдал от невнимания со стороны какой-то конкретной девушки.

Его угрюмость, замкнутость и, как оказалось, немногословность были связаны совсем с другим образом жизни и иными обстоятельствами. И если после нескольких сессий, в ходе которых Игнат рассказал кое-что о себе, его образ жизни стал более или менее понятен, то приведшие к ухудшению его психического состояния обстоятельства, а также причины, обусловившие соответствующий образ жизни, длительное время оставались тайной за семью печатями.

Из той скупой информации, которую удалось вычленить из немногословного говорения Игната, стало очевидным лишь следующее.

Он не имеет высшего образования.

Несколько раз устраивался на различные работы, но нигде долго не задерживался, поскольку или не нравилось то, что ему приходилось делать, или не находил общего языка с коллегами по совместной деятельности.

Испытывает значительные трудности при общении с незнакомыми людьми.

Предпочитает находиться у себя у себя дома, где живет один. Выходит на улицу только по необходимости – скажем, для приобретения продуктов питания.

В заработке особо не нуждается, так как проживает то наследство, которое ему досталось после смерти отца. Денег более или менее хватает, тем более что он не является любителем всевозможных развлечений, включая дискотеки, клубы, кафе, рестораны или другие увеселительные заведения.

Не имея ни друзей, ни подруг, ведет фактически затворнический образ жизни. В основном смотрит по телевизору различные фильмы да заглядывает в Интернет, но не для того, чтобы завязать какие-либо виртуальные знакомства, а для того, чтобы почерпнуть какую-либо информацию да побывать, как впоследствии он нехотя признался, на порносайтах.

В его возрасте многие молодые люди обладают богатым сексуальным опытом, который современная молодежь приобретает достаточно рано, начиная со школы. В отличие от других, Игнат оказался «белой вороной», поскольку, по его собственному признанию, он не только никогда не вступал в сексуальные отношения с девушками и женщинами, но даже не целовался с ними.

Его мать трагически погибла в автомобильной катастрофе, когда ему было всего два года. Занятый на работе отец уделял мало внимания своему сыну, который, пройдя этапы пребывания в детском саду и школе, не приобрел навыков доверительного общения со своими сверстниками. Напротив, будучи замкнутым и не располагающим к себе, он не вписывался в компании одноклассников.

Испытывая определенную потребность в процессе своего физиологического развития, Игнат молча восхищался понравившейся ему девочкой из девятого класса. Мучительно переносил свое первое состояние влюбленности, но не открылся девушке, поскольку боялся, что в лучшем случае она просто отвергнет его, а в худшем – выставит на посмешище перед другими, которые и так считали его не от мира сего.

После школы он ни разу не предпринимал попыток познакомиться с девушками и, естественно, не встречался с ними, кроме неожиданных столкновений на улицах, куда он старался выходить из дома как можно реже.

На его лице постоянно выскакивали угри и прыщи, и, явно стесняясь своего внешнего вида, он сторонился девушек и женщин. Опускал голову вниз, стремясь скрыть свое лицо от взоров людей, особенно противоположного пола. Старался быстрее и молча уйти от тех, кто обращался к нему с какой-либо просьбой, хотя это случалось крайне редко.

– Он и на аналитических сессиях всячески пытался прикрыть свое лицо, чтобы не было видно угрей и прыщей, которые, судя по всему, безрезультатно пытался выводить и которых ужасно стеснялся, – констатировал саботажник, вклинившись в воспоминания Киреева.

А ведь рецепт устранения их довольно прост. Один известный старшему поколению артист театра и кино Евгений Вестник, узрев на лице молодого и только начинающего свою карьеру Геннадия Хазанова россыпь угрей, выдал ему такую рекомендацию, от которой тот покраснел и не знал, куда деться. «Сношаться надо!», – бросил он Хазанову короткую фразу и с достоинством удалился.

Никак не отреагировав на слова саботажника, Киреев продолжил свои воспоминания:

– Ранняя смерть матери, недостаточное внимание со стороны отца, последующая неспособность находить общий язык со сверстниками в определенной степени объясняли замкнутость и необщительность Игната. Угри и прыщи, что свойственно многим подросткам, также могли служить объяснением того, почему он стеснялся своего внешнего вида и не знакомился с девушками. Но только однажды неожиданно заданный им вопрос помог выявить тщательно скрываемую причину его страхов, тревог и переживаний, связанных с отношением к противоположному полу.

Как-то во время очередной аналитической сессии, когда речь шла о том, что, по его собственным словам, он не знает, как жить ему дальше, Игнат ни с того ни с сего вдруг спросил:

– А правда, что должно быть не менее 16 сантиметров?

Вопрос был столь неожиданным и, казалось бы, совершенно не относящимся к обсуждаемой проблематике, что поначалу было неясно, о чем вообще идет речь.

– Не менее 16 сантиметров? – переспросил Киреев.

Ответа не последовало. И только в следующее мгновение мысль обожгла напряженный мозг психоаналитика, который понял:

«Вот он, ключ к разгадке переживаний Игната, загнавших его в пучину замкнутости в себе и препятствующий выходу из своей скорлупы на просторы жизни, где могут быть интересные встречи с другими людьми и сексуально окрашенные отношения с женщинами. Этот ключ содержится в самом, казалось бы, неуместном в контексте предшествующего обсуждения вопросе».

Поскольку Игнат продолжал хранить молчание, Киреев осторожно, но в то же время решительно спросил его, хотя заранее догадывался о возможном ответе:

– Что должно быть не менее 16 сантиметров?

После некоторого замешательства Игнат произнес:

– Ну, это самое. Ху…

Он запнулся, потом, подбирая подходящее слово, наконец, выдавил из себя:

– Член.

Наступила тишина. Уставившись в какую-то только ему видимую точку, Игнат с тревожным и каким-то хмуро-незащищенным лицом выжидал. Скорее всего, он боялся, что я спрошу о размерах его пениса, и тогда ему придется говорить о том, что, видимо, было предметом его особой озабоченности.

Нетрудно было понять, что данная тема была для него болезненной, вызывавшей у него глубокие переживания и доставлявшей ему беспокойство. Судя по всему, именно ощущение собственной, если так можно выразиться, «мелкопенисности» было одной из главных причин, почему Игнат сторонился девушек, не знакомился с ними и избегал их.

Не переходя на личность пациента, Киреев задал вопрос:

– Почему пенис мужчины должен быть 16 сантиметров или более того? Откуда вы это взяли?

Словно освободившись от какого-то дурмана, Игнат тряхнул головой и сказал:

– Я читал где-то о том, что настоящий мужчина – это тот, у которого член не менее этого размера, и что девушки предпочитают встречаться именно с настоящими мужчинами.

– Вы это почерпнули из научной литературы или из какого-либо бульварного журнала?

– Не помню, так как это было давно. Кажется, в 10-м классе.

– И с тех пор вы полагаете, что критерием определения настоящего мужчины является его шестнадцатисантиметровый член?

– Да. А что, разве не так? – с каким-то отчаянным вызовом обратился к психоаналитику Игнат.

– Как вы считаете, – не отвечая на заданный вопрос, в свою очередь спросил Киреев, – какие функции выполняет пенис мужчины? Для чего он нужен вообще?

– Как для чего? У женщины есть одно, у мужчины – другое.

– И все же?

Игнат недоуменно пожал плечами, словно хотел подчеркнуть несуразность заданного ему вопроса. Затем нехотя ответил:

– Из члена мужчины вытекает то, что необходимо для появления на свет детей.

– Иными словами, функция пениса мужчины – в продолжении человеческого рода.

– Да.

– И только?

– Нет.

– Что еще?

– Ну, он доставляет удовольствие?

– Кому?

– Как кому? Девушкам.

– А девушка может поучить удовольствие только от настоящего мужчины, обладающего шестнадцатисантиметровым и большим по размеру пенисом?

– Да. Именно об этом я и читал.

– Таким образом, если какой-либо молодой человек не обладает подобным пенисом, то он не является настоящим мужчиной и, следовательно, не представляет никакого интереса для девушек.

– Получается, что так.

– Вы в этом уверены?

– Не знаю, но все говорят именно об этом.

Игнат еще больше нахмурился, всем своим видом показывая, что больше не хочет отвечать на вопросы психоаналитика.

Киреев выдержал паузу и, решив, что пора приступать к расшатыванию тех штампов, которые бытуют в обыденном сознании и в плену которых как раз и находится Игнат, медленно стал говорить о том, что следовало бы знать молодому человеку:

– Нет, Игнат. Не все придерживаются подобных убеждений. Ученые установили, что с физиологической точки зрения размер пениса никак не сказывается ни на вероятности того, что женщина может забеременеть и родить ребенка, ни на возможности получения ею удовольствия от любимого мужчины. Женщина обладает повышенной чувствительностью не столько в глубине влагалища, сколько в поверхностных точках ее клитора. Поэтому небольшой по размеру пенис, скажем в четыре – пять сантиметров, может доставить ей не меньшее удовольствие, чем шестнадцатисантиметровый, если речь идет о любящих друг друга сексуальных партнерах.

В сексуальных отношениях между любящими и понимающими друг друга мужчиной и женщиной важен не размер пениса, а умение доставить обоюдное наслаждение.

Нередко неудобства женщине доставляет не маленький, а, напротив, большой пенис мужчины, вызывающий болезненные ощущения и не способствующий получению оргазма.

Из медицинской практики известен такой случай.

Один молодой человек решил увеличить размер своего пениса. Он полагал, что если у него будет больший по размерам пенис, то тем самым он станет суперменом, и от девушек не будет отбоя.

С целью увеличения пениса путем хирургического искусства он обратился в одну из клиник, адрес которой нашел по Интернету. Осмотрев его, врачи сказали, что вряд ли стоит наращивать пенис, тем более до таких размеров, обладателем которых хотел стать молодой человек. А он хотел, чтобы его мужское достоинство было длиной в двадцать пять сантиметров.

Несмотря на все уговоры врачей, молодой человек никак не соглашался на меньший размер своего пениса. Поскольку он настаивал на хирургической операции, за которую готов был заплатить любые деньги, то в конечном счете врачи выполнили его заказ.

Молодой человек остался довольным работой врачей, поблагодарил их и, в предвкушении удовольствия от своего предполагаемого суперменства в интимных делах, устремился на встречу с прекрасным.

Однако через месяц он снова обратился в ту же клинику и попросил врачей, чтобы они сделали новую операцию, связанную с приданием его пенису прежних размеров. Оказалось, что в интимных отношениях с его подругами возникли новые проблемы. Далеко не все из них с восторгом восприняли увеличенный размер мужского достоинства. Напротив, многие из них стали испытывать дискомфорт и избегать сексуальных отношений с ним. Оказалось, что данный ему от рождения орган был более приемлемым для его прежних сексуальных партнерш, а на новых у него не хватало ни времени, ни денег.

Не знаю, чем закончилась эта история. Решились ли врачи сделать новую операцию молодому человеку или нет. Но факт остается фактом: не всегда большой по размерам пенис оправдывает ожидания мужчин.

– Как не всегда он оправдывает и желания женщин, – поддакнул саботажник, прервав говорение Киреева. – Ну, давай, расскажи пациенту о российской поэме XIX века «Лука Мудищев».

– Пошел к черту! – возмутился Киреев. – Зачем морочить парню голову этой эротической поэмой, сплошь и рядом наполненной нецензурными выражениями?

– А то он не знает этих выражений. Впрочем, дело вовсе не в этом. Твоему пациенту было бы полезно знать мораль, вытекающую из сути этой поэмы.

– То есть?

– Если ты помнишь, одной вдовушке, которая заездила своего бывшего мужа до смерти, захотелось поиметь мужичка, у которого была бы десятивершковая елда, что в переводе с древнерусского на современное измерение означает член длиной в 44,5 сантиметра. Когда она рассказала своднице о своем желании, то та посоветовала ей умерить свои аппетиты и ограничиться восьмивершковой елдой, или длиной члена примерно на десять сантиметров короче. И вот когда перед вдовушкой предстал Лука Мудищев во всей своей красе, то она тут же набросилась на него в предвкушении получения потрясающего удовольствия. Однако вместо удовольствия она почувствовала такую разрывающую боль, что моментально взмолилась о пощаде. Но было поздно. В итоге Лука Мудищев скончался от спиц, которые ему вонзали в тело с целью прекращения интимных отношений, а вдовушка умерла от удара, который был нанесен по ее голове огромной елдой.

– Ты хочешь, чтобы я рассказал об этом пациенту? – возмутился Киреев.

– Не только об этом, – как ни в чем не бывало заметил саботажник. – Но и о том, что в поэме говорится о страданиях обладателя столь большой елды. Ведь до случая со вдовушкой герой поэмы имел отношения с двумя женщинами, которые также скончались. Так что в назидание пациенту следовало бы процитировать несколько строк из этой поэмы:

 

И с той поры, любви не зная,

Он одинок на свете жил,

И, х… свой длинный проклиная,

Тоску-печаль в вине топил.

 

Слушая саботажника, Киреев укоризненно покачал головой.

«Еще не хватало, – подумал он про себя, – рекомендовать пациенту прочитать поэму „Лука Мудищев“. Впрочем, саботажник прав. Мораль сей поэмы вполне ясна. Однако лучше обойтись без непосредственной апелляции к данной поэме».

Киреев задумался, а затем, обратившись к пациенту, привел следующие аргументы.

– С культурно-исторической точки зрения признание преимуществ больших размеров мужских половых органов перед малыми не является очевидным фактом. Конечно, в фаллоцентрической культуре фетишизация мужского полового органа привела к тому, что многие его изображения носят преувеличенный характер. Однако не во всех культурах большой член соотносился непременно с повышенной сексуальной потенцией мужчины.

В Древней Греции предпочтение отдавалось маленьким по размеру пенисам, которые считались более красивыми. Кроме того, древние греки находили их более функциональными в плане оплодотворения женщины, продолжения человеческого рода.

Аналогичное отношение к небольшим пенисам было и в Древней Индии, где внимание уделялось не столько размеру пениса, сколько соразмерности половых органов у мужчины и женщины и способам их взаимодействия.

Так что расхожее представление, согласно которому чем больше мужской половой орган, тем выше сексуальная потенция мужчины, с физиологической, а отчасти и культурно-исторической точки зрения оказывается ошибочным. Как гласит народная мудрость, мал золотник, да дорог.

Игнат внимательно слушал и молча переваривал услышанную от психоаналитика информацию. Затем, возможно в связи с приведенной пословицей, спросил:

– Тогда почему так много реклам в Интернете, предлагающих различные суперметоды по увеличению члена?

– Вы имеете в виду рекламы, призывающие мужчин приобретать медицинские приборы, типа «Андро-пенис», всевозможные капсулы или программы с физическими упражнениями, предназначенные для увеличения члена в домашних условиях?

– Да, – тихо ответил Игнат.

Теперь стало ясно, что, испытывая озабоченность по поводу размеров собственного пениса, Игнат интересовался размещенными в Интернете материалами, связанными с возможностями увеличения полового органа.

– Думаю, вы понимаете, что в наш меркантильный век реклама существует для того, чтобы навязать покупателю мысль о настоятельной необходимости приобретения того или иного товара. Основанная на эксплуатации интимных отношений сексиндустрия нуждается в такой разветвленной рекламе, которая бы способствовала продвижению соответствующего товара на рынке потребительских услуг. Отсюда засилье в Интернете рекламы, связанной с расписыванием достоинств не только всевозможных суперметодов по увеличению члена, но и различных фаллоимитаторов, предназначенных для женщин.

Любая реклама строится, как правило, на знании и учете психологии людей. Секс-индустрия с ее рекламой не составляет исключения в этом отношении. Здесь-то как раз на передний план выходит не физиологический или историко-культурный срез, а психологический фактор.

Именно психологический фактор задает соответствующие ориентиры и стандарты для формирования вкусов и предпочтений людей. Именно он способствует тому, что в обыденном сознании насаждаются иллюзии, в соответствии с которыми большие члены воспринимаются в качестве наиболее продуктивных и функционально действенных и, следовательно, желательных и необходимых.

Желательных для женщин, так как будто бы они все без исключения мечтают только о том, чтобы их сексуальные партнеры обладали потрясающими мужскими достоинствами, вызывающими восхищение у соперниц.

Необходимых для мужчин, поскольку, испытывая нарциссическую гордость, они могут быть на высоте и преуспеть в сексуальных отношениях только тогда, когда являются обладателями больших членов.

Должен сказать вам, Игнат, что психологический фактор становится особенно значимым для человека тогда, когда в его психике наблюдается существенный разрыв между реальным и воображаемым. Зазор между этими пластами психики заполняется всевозможной символикой, в том числе и сексуального характера. Незаметно для человека происходит подмена одного другим, в результате чего переход от реального к воображаемому и в обратном направлении остается за пределами его сознания. Не понимая того, человек оказывается в плену символического, а реклама всячески поддерживает и раздувает его иллюзорное мировосприятие.

По напряженному лицу Игната Киреев понял, что суть его последних разъяснений все меньше доходит до сознания пациента. «Надо бы попроще, – спохватился он, – а то бедный парень совсем запутается». Киреев вздохнул, попенял на себя и прибегнул к иным, как ему представлялось, более простым пояснениям:

– Когда рекламируют приспособления, заменяющие мужской член, то в любой рекламе, как и в специализированных торговых точках, говорят о фаллоимитаторах. Речь идет об имитации не пениса, а именно фаллоса. Так происходит подмена пениса фаллосом, символизирующим собой то, что желает и хочет женщина.

Аналогичная картина наблюдается и в других случаях. Место пениса занимает могущественный фаллос, символически наделенный теми свойствами и качествами, которые ожидаются от настоящего мужчины.

Такая подмена одного другим психологически устраивает мужчин и женщин. Она оказывается приемлемой и для детского восприятия реальности, когда, например, в Японии в честь фаллоса устраиваются празднества, родители покупают себе и детям мороженое фаллической формы, и все поедают его с большим удовольствием, облизывая языком со всех сторон.

Лицо Игната разгладилось, и чуть заметная улыбка заиграла на его губах, будто он сам только что испытал наслаждение от воспоминания о вкусе мороженного. Во всяком случае, с его лица исчезла та напряженность, которая была связана с попыткой понять предшествующие, судя по всему, слишком трудные для него психоаналитически объяснения.

– Одно дело, – продолжил Киреев, – когда женщина касается губами пениса мужчины и ласкает его своим языком. Это взрослые сексуальные отношения, которые скрыты от глаз посторонних людей и которые могут вызвать у кого-то нежелательную реакцию, вплоть до осуждения.

И совершенно другое – поедание мороженного фаллической формы, совершаемое у других людей на глазах и не вызывающее беспокойства по поводу того, что кто-то тебя осудит. То прекрасное настроение и веселье, та радость и жажда удовольствия от приобщения всех к его величеству фаллосу, которые возникают у человека во время праздника.

В первом случае речь идет о пенисе как неотъемлемой, но личной части мужчины. Его положено прикрывать, не обнажать в общественном месте.

Во втором случае речь идет о фаллосе как символе того, что одинаково дорого и для всех мужчин, и для всех женщин. Его можно выставить на всеобщее обозрение, будь то скульптурное изображение или произведенная продукция в форме мороженного.

Правда, в современном мире порноиндустрия приводит к тому, что различные аспекты интимных отношений между мужчинами и женщинами становятся достоянием тех, кто раньше мог подглядывать, образно говоря, только в замочную скважину. И теперь вроде бы стирается грань между пенисом и фаллосом.

И тем не менее различия между ними сохраняются, поскольку по одну сторону порнофильма или выложенного в Интернете ролика находятся мужчины с реальными пенисами, в то время как по другую сторону – эротические сюжеты и живые картинки смотрят те, в воображении которых фигурирует могущественный фаллос.

Сегодня при наличии компьютера и Интернета любой подросток, не говоря уже о взрослых людях, может зайти на бесплатный порносайт и подключиться к лицезрению желаемого. Лицезрения всего того, что поставляют порноиндустрия или любители «клубнички», выкладывающие в Интернете свои сексуальные подвиги на всеобщее обозрение.

Полагаю, что вы не составляете исключение в этом отношении.

Киреев сделал паузу, рассчитывая на то, что Игнат как-то отреагирует на его последние полувопросительные, полуутвердительные слова. Но тот продолжал хранить молчание. Тогда Киреев прямо спросил:

– Вы заходите в Интернете на порносайты?

После непродолжительного молчания, сопровождаемого сопением носом, Игнат все же выдавил из себя:

– Да.

– Вы не могли не обратить внимание на то, что в сексуальных сценах участвуют, как правило, мужчины с большими членами. Видеоролики изображают стонущих от удовольствия женщин, вбирающих в себя или ласкающих такие огромные члены, которые по своим размерам нередко оказываются больше лица партнерши.

Поскольку Игнат молчал, то Киреев в доверительном тоне продолжил:

– Поскольку мне приходится иметь дело с обращающимися за помощью пациентами, в том числе и с мужчинами, подсевшими на порносайты, то я знаком с теми переживаниями, которые они испытывают во время и после просмотра многочисленных сексуальных сцен.

Одни из них говорят о том, что созерцание откровенных эротических сцен возбуждает их, в результате чего они отправляются на поиск сексуальных партнеров в надежде на практике продемонстрировать увиденное и добиться соответствующих результатов.

Другие с вожделением и завистью взирают на огромные члены мужчин, изощряющихся в примитивных телодвижениях, но в то же время испытывают чувство неполноценности, поскольку их собственное мужское достоинство оказывается весьма скромным по сравнению с тем, что они видят на порносайтах.

В последнем случае, чем чаще мужчина обращается к просмотру порносайтов, тем больше он начинает ощущать свою ущербность и неполноценность. В конечном счете ощущение собственной ущербности превращается в комплекс неполноценности, а тот, в свою очередь, порождает неуверенность в своих мужских качествах, а также страх и тревогу оказаться не на высоте при интимной близости с женщиной.

Один юноша делился со мной своим переживаниями, согласно которым просмотр порносайтов с участием чернокожих мужчин с их огромными членами привел к тому, что он стал избегать интимных отношений с девушками.

Он считал, что девушки также смотрят подобные порносайты и, следовательно, с одной стороны, хотят испытать нечто подобное, а с другой стороны, сравнив увиденное с его реальным пенисом, подвергнут его осмеянию.

Он комплексовал и по поводу того, что в порнографических роликах мужчины не только имеют большие члены, но и способны к долгому по времени половому акту, в то время как у него все завершается сравнительно быстро.

Ему, видимо, и в голову не приходило, что изображаемое на порносайтах значительно отличается от того, что имеет место быть в обычных, реальных сексуальных отношениях. Можно так искусно снять любую сексуальную сцену, что она будет выглядеть таким образом, чтобы вызывать восхищение у тех, кто ее смотрит потом. Съемка под определенным углом увеличивает размеры половых органов, а искусный монтаж снимаемого материала может сколько угодно долго продлить время полового акта.

Все это входит в арсенал порноиндустрии, ориентированной на то, чтобы подтолкнуть мужчин-потребителей к желанию увеличить размеры своего пениса или приобрести различные средства типа виагры, способствующие усилению мужской потенции.

Но, как я уже отметил, просмотр порносайтов не только способствует сексуальному возбуждению мужчин, но и порождает у некоторых из них комплекс неполноценности.

Игнат не проронил ни слова. Что у него творилось в душе, можно было только догадываться. Поэтому Киреев продолжал развивать свои мысли, адресованные непосредственно своему пациенту:

– Смотреть или не смотреть порносайты – личное дело каждого. Другое дело, какое они производят на тебя впечатление, насколько захватывают и какие переживания порождают.

Если увиденные эротические сцены порождают и усиливают комплекс неполноценности, то стоит ли ограничиваться исключительно дальнейшим их просмотром и отрешаться от той реальности, в которой живешь?

Не лучше ли предпринять усилия для того, чтобы преодолеть этот комплекс и, поборов свой страх, начать жить полноценной жизнью в реальном мире?

Разве все женщины испытывают радость от реальных пенисов, превосходящих все мыслимые и воображаемые размеры?

Всеобщее преклонение перед могущественным фаллосом в патриархальной культуре вовсе не свидетельствует о том, что все женщины готовы к тем сексуальным отношениям, которые так усиленно демонстрируются, особенно на жестких порносайтах. В реальной жизни часть их испытывают отвращение, страх и ужас перед слишком большим пенисом, способным доставить вместо наслаждения непереносимую боль.

В конечном счете, каждая женщина, даже если она какое-то время увлекалась сексуальными экспериментами с различными партнерами, мечтает найти того единственного мужчину, с которым бы она могла прожить в мире и согласии оставшуюся часть своей жизни. Того же самого хочет и мужчина, находящийся в поиске той единственной женщины, которая смогла бы разделить с ним все горести и радости совместной жизни.

Поэтому, даже испытывая чувство неполноценности в связи с просмотром порносайтов, мужчине следует приложить все усилия к тому, чтобы преодолеть свой страх перед самой возможностью встречи с женщиной. Точнее, ему важно преодолеть страх страха, стать настоящим мужчиной в борьбе с самим собой, с тем страхом, который может препятствовать и знакомству с женщиной, и вступлению с ней в интимные отношения.

Только в том случае, если испытывающий чувство неполноценности мужчина решается на преодоление страха страха, он может обрести уверенность в собственных силах и возможность найти приемлемую для него женщину. Приемлемую как в качестве сексуального партнера, так и близкого человека, с которым можно пройти рука об руку всю жизнь.

Разумеется, окончательный выбор всегда остается за самим человеком.

Мужчина может пестовать свой комплекс неполноценности, чувствовать себя непонятым никем страдальцем и, став отшельником, отвернуться от радостей жизни, включая сексуальные отношения.

Но он может, сконцентрировав все усилия на преодолении загоняющих в тупик внутренних оков, и прорваться за границы воображаемого на просторы реальности, с тем чтобы прожить оставшуюся часть данной ему от рождения жизни полноценно, как и подобает настоящему мужчине.

Киреев внимательно посмотрел на Игната, пытаясь понять, дошло ли до молодого человека все сказанное им. Тот предпочел молчание, хотя, судя по выражению его задумчивого лица, можно было предположить, что в голове Игната действительно совершается какая-то напряженная мыслительная работа.

На протяжении последующих аналитических сессий Кирееву неоднократно приходилось прибегать к тем или иным разъяснениям, касающимся взаимоотношений между мужчиной и женщиной, а также способности человека с юмором относиться к тому, что чаще всего воспринимается им слишком серьезно, особенно когда речь идет о собственных недостатках.

Вспоминая об этом, Киреев перебирал в памяти те аргументы и те интерпретации, которые он использовал в своей работе для того, чтобы подвести Игната к необходимости переосмысления предшествующего образа мышления и действия, точнее бездействия, приведшего к бегству от девушек.

Его мысль остановилась на чем-то важном, что, к сожалению, оказалось за пределами сознания, поскольку саботажник вновь дал знать о себе:

– Ты так лихо распинался перед своим пациентом и с такой уверенностью говорил о необходимости преодоления комплекса неполноценности, что можно подумать, у тебя самого был богатый личный опыт подобного рода.

– При чем здесь мой личный опыт! – возмутился Киреев.

– А при том, что сам-то до сих пор не женат и не являешься тем «ходоком», который моментально реагирует на встретившуюся на пути женщину.

– Какое это имеет отношение к моей профессиональной деятельности?

– Самое непосредственное. Быть может, ты и не женат до сих пор потому, что боишься женщин. То есть находишься в таком же положении, как и твой молодой пациент. Но при этом налево и направо раздаешь советы, как преодолеть свой страх и подступиться к женщине.

– Не передергивай, паршивец!

Во-первых, в отличие от того молодого парня, который, насмотревшись порнофильмов и соответствующих видеороликов в Интернете, боялся не только близко знакомиться с девушками, но и подходить к ним вообще, я, как ты прекрасно знаешь, не являюсь девственником, и мы вместе с тобой не раз вступали в сексуальные отношения с женщинами.

– Да, было дело! – подтвердил саботажник. – Как вспомню, так вздрогну. Аж мурашки бегут по телу! Вот и сейчас моя плоть готова восстать из пепла былых воспоминаний. И мне жалко того «прыщавого девственника», который не вкусил запретный, но столь драгоценный плод сладострастия.

– Во-вторых, – не обращая внимания на разглагольствования саботажника, подчеркнул Киреев, – в своей профессиональной деятельности психоаналитик апеллирует не к своему личному опыту, а к реалиям жизни и тем наработкам, которые почерпнуты из теории и практики психоанализа. Так что личный опыт здесь ни при чем.

– Свежо предание, да верится с трудом, – издевательски произнес саботажник.

– Зная тебя, я и не рассчитываю на то, что ты готов поверить во что-то.

– И правильно делаешь. Тебе не удастся заморочить мне голову своими психоаналитическими разглагольствованиями.

– В-третьих, – продолжил защищаться Киреев, – я не давал никаких советов тому молодому человеку и не навязывал ему своего мнения. В мою задачу входило лишь разъяснение различий между пенисом и фаллосом, чтобы испытывающий комплекс неполноценности пациент смог осознать, как и почему он дошел до жизни такой, какие переживания его загнали в тупик и что лежит в основе его бегства от девушек.

– И что ж дали твои разъяснения?

– А ты сам не помнишь?

– Помнишь, не помнишь, – проворчал саботажник. – Не финти! Выкладывай как на духу, раз ты такой памятливый и умный!

– Прошло больше года с того дня, когда Игнат обратился за помощью. Он был по-прежнему немногословным. Неохотно делился своими воспоминаниями и переживаниями. Вместе с тем он уже не выглядел таким угрюмым, каким был в начале анализа.

– Я бы не сказал, – возразил саботажник. – Подчас этот «прыщавый девственник» выглядел темнее тучи.

– Вот именно подчас, – заметил Киреев. – Это было тогда, если ты, разумеется, помнишь, когда ему приходилось решать возникшие проблемы, которые вызывали у него раздражение и негодование.

– История с холодильником?

– Значит, все-таки помнишь!

– Еще бы! Твой «прыщавый девственник» пришел тогда на аналитическую сессию таким злым, каким я не видел его раньше. И хотя он не метал громы и молнии, но впервые за все время сорвался и даже выругался матом.

– Да, та история с холодильником его достала. В самый разгар лета у него сломался холодильник. Помучившись два дня, он позвонил по телефону в какую-то мастерскую, а там ответили, мол, привозите свой холодильник к нам, и мы посмотрим. На его просьбу о том, чтобы мастер приехал к нему домой и взглянул на холодильник, ответили довольно грубо: «Вас много, а мастеров на всех не хватает».

Игнат позвонил еще по нескольким адресам, пока не нашел какого-то частника, который согласился приехать к нему домой, но и то не сразу, а через два дня. Прошло два дня, но частник не появился. Пришлось снова звонить ему. Тот, даже не извинившись, сказал, что у него возникли непредвиденные обстоятельства и через день он придет.

Частник пришел, покопался и сказал, что полетел мотор, который надо менять. В принципе такой мотор достать можно, и он сделает это через пару дней, но, естественно, это потребует от хозяина определенных материальных затрат. Он назвал сумму, которая была довольно приличной, но все же меньшей, чем стоимость нового холодильника.

Игнату не хотелось тратить деньги на новый холодильник, и он согласился на замену мотора. Через день частник действительно принес новый, как он утверждал, мотор, установил его в холодильнике на место старого, сгоревшего. Холодильник заработал, Игнат облегченно вздохнул и расплатился с частником.

Игнат был доволен тем, что избежал лишних трат, неизбежных, если бы он покупал новый холодильник. Однако через неделю починенный холодильник снова вышел из строя. Когда он позвонил частнику, то какой-то женский голос ответил, что тот уехал в другой город по срочным делам и в ближайшее время не вернется.

Находясь в расстроенных чувствах, Игнат нашел еще одного мастера, который, придя к нему домой и осмотрев холодильник, сказал, что все дело в неисправном моторе. А когда узнал, что этот мотор был установлен неделю тому назад, то заявил, что предыдущий мастер схалтурил и поставил устаревшее оборудование. При этом он посоветовал купить новый холодильник.

– Скупой платит дважды, – заметил саботажник.

– Когда Игнат рассказывал эту историю, то он действительно был очень зол. Прежде всего, был зол на халтурщика, так нагло обманувшего его. И зол был на себя, поскольку ему пришлось, по его собственным словам, «выбросить деньги на ветер». Так что нет ничего удивительного в том, что на упомянутой тобой аналитической сессии рассерженный и обиженный на весь свет молодой человек покрыл матом того халтурщика, который так нагло обманул его.

– А я что говорю!

– Но это был, пожалуй, единственный случай, когда Игнат выплеснул наружу свое негодование. До этого он держал все в себе и не позволял ничего подобного на аналитических сессиях. Можно сказать, что именно тогда в анализе произошел своеобразный прорыв, поскольку Игнат проявил нормальную человеческую реакцию.

Позднее у него не было столь бурной реакции на те или иные житейские события, о которых он пусть не столь подробно, но все же начал говорить на аналитических сессиях. Тем не менее, по всему было видно, что он постепенно оттаивает и его угрюмое выражение лица утрачивает свою жесткость. Как бы там ни было, но со временем на некоторых сессиях Игнат начал сперва ухмыляться, а потом и улыбаться.

– И это все, чего удалось достигнуть в процессе многомесячного анализа? – с издевкой изрек саботажник.

– А ты хотел, чтобы этот молодой человек прямо в анализе лишился невинности? – с сарказмом спросил Киреев.

– Почему бы и нет, – рассмеялся саботажник. – Хоть какой-то впечатляющий результат был бы налицо.

– Тебе бы, паршивец, только позубоскалить.

Ну а ежели серьезно, то ты, полагаю, не мог не заметить тех изменений, которые произошли у Игната.

Не знаю, как и в какой степени на него повлияли мои разъяснения по поводу испытываемого некоторыми мужчинами комплекса неполноценности и их страхов перед женщинами, только однажды он поделился тем, что встретил девушку, которая сама заговорила с ним.

По его словам, это произошло совершенно случайно, когда, возвращаясь домой после очередной сессии, он был остановлен на улице девушкой, обратившейся к нему с просьбой. Ей надо было срочно сделать телефонный звонок, но, к сожалению, в самый неподходящий момент ее мобильник разрядился. Вот она и попросила встречного молодого человека о любезности воспользоваться его мобильным телефоном.

Игнат нехотя дал ей свой мобильник, которым он пользовался крайне редко. По его собственному признанию, он носил его с собой, как говорится, на всякий пожарный случай.

Пока девушка звонила кому-то, он украдкой взглянул на нее. В ее облике не было ничего особенного за исключением широко раскрытых, по-детски доверчивых, но в то же время каких-то грустных глаз. Именно эти глаза произвели на него такое впечатление, что, вопреки своему обычному поведению, когда он старался как можно быстрее отделаться от случайных прохожих, на этот раз неожиданно он повел себя по-другому.

Оказалось, что им по пути до ближайшей станции метро. Девушка поблагодарила Игната за оказанную им любезность и, пока они шли вместе до метро, успела ему рассказать о том, что ей надоело жить в этом суматошном городе, и она подумывает о переезде куда-нибудь на лоно природы.

Игнат молчал по привычке, не зная, что говорить и что делать. Но девушка не обратила на это ни малейшего внимания и при прощании дала ему свой телефон, хотя он и не просил ее об этом.

По мере того как Игнат рассказывал на сессии о неожиданном знакомстве с девушкой, его лицо, которое было обычно неприветливым и угрюмым, стало совершенно иным. На нем отражалось, скорее, недоумение и некоторое волнение. Недоумение, поскольку он никак не ожидал, что какая-либо девушка может с ним говорить о чем-то личном и тем более дать свой телефон. Волнение, так как он не знал, как ему быть и что делать.

На мой вопрос, захочет ли он воспользоваться телефоном девушки и позвонить ей, чтобы хотя бы просто поговорить с ней, Игнат не знал, что ответить. Слишком быстро произошли события, которые так неожиданно ворвались в его жизнь.

На одной из последующих сессий произошло то, чего Игнат никогда не допускал. Он опоздал на десять минут и после извинений вынужден был признаться, что его опоздание связано с той девушкой, которой он все-таки позвонил и которая, ничуть не удивившись его звонку, в процессе короткого разговора попросила помочь ей в одном деле.

В дальнейшем на сессиях Игнат не упоминал об этой девушке. Но где-то полтора месяца спустя он сказал, что хотел бы на время прервать анализ, так как решил поехать на недельку в деревню. Причем с какой-то скрытой радостью и, как мне показалось, с некоторой гордостью он признался в том, что эта поездка связана с той девушкой, о которой он мне ранее говорил. Оказывается, она пригласила его поехать с ней в деревню, а он после некоторого колебания решился на подобный шаг, то есть принял ее предложение.

– Хорош гусь! – возмутился саботажник. – Прервал анализ, отпросившись на недельку, и тю-тю. Смотался и больше не появлялся. Исчез, словно призрак.

– Да, действительно, больше я не видел Игната.

– И разве тебе не обидно? Столько возился с ним, а его и след простыл! Ни тебе благодарности, ни элементарного спасибо, хотя бы по телефону. Вот тебе бабушка и юрьев день! Вот тебе и благодарность от «прыщавого угрюмца», которого, судя по всему, та девица лишила невинности!

– О какой обиде ты говоришь? Напротив, можно только порадоваться тому, что этот молодой человек преодолел барьер затворничества и нашел в себе силы сделать решительный шаг вперед, навстречу новой для него жизни.

Не в этом ли в данном конкретном случае состояли цель и смысл психотерапии? Не в этом ли практический результат психоанализа?

Конечно, Игнат мог бы и позвонить, сказать, что прекращает анализ, и поблагодарить психоаналитика. Но, видимо, ему еще по молодости недостает того такта, который присущ зрелым людям. Или, возможно, познав прелести интимной жизни, он пережил такие счастливые мгновения, в результате которых забыл все на свете. А через какое-то время, придя в себя, постеснялся позвонить.

Как бы там ни было, но в любом случае психоанализ не должен быть психотерапией, приковывающей к себе пациента навечно. Уход из терапии – та же сепарация, то же отделение ребенка от матери, которое жизненно необходимо для его дальнейшего развития и самостоятельного вступления во взрослую жизнь.

Другое дело, что подобное расставание может быть разным: постепенным, безболезненным или резким, внезапным, доставляющим боль обоим участникам этого процесса или одному из них. Такова жизнь со всеми ее перипетиями и неожиданными зигзагами.

– И все же, – недовольно проворчал саботажник, – хотелось бы знать, как складывается жизнь этого молодого человека.

– Мало ли чего тебе хотелось бы, – добродушно рассмеялся Киреев. – Нам знать не дано, как все обернется.

Ух ты, черт тебя побери! Как быстро пролетело время! Взгляни на часы! Уж полночь, а Германа все нет?

– Какого Германа? – недоуменно воскликнул саботажник.

– Теперь ты не бери в голову. Это из «Пиковой дамы».

– Ничего себе заскоки! Говорили о «прыщавом девственнике», а тут на тебе – классика.

– Ладно, не ворчи! Это из-за тебя мы так поздно засиделись. Не пора ли на боковую, а то завтра рано вставать. Давай-ка укладываться спать, а то не ровен час опять проболтаем всю ночь и наутро будем как выжатый лимон.

– Эх! – тоскливо хмыкнул саботажник. – Сейчас бы по сто грамулек, и уснули бы без задних ног! Или хотя бы бутылочку пивка на сон грядущий!

– Размечтался! Алкаш недоделанный. Разве я тебе не говорил, что мы сегодня постимся? Так что потерпи до лучших времен! Еще успеешь залить зенки! А сейчас давай-ка чеши в ванную да приводи себя в порядок! Чтобы через пять минут я видел тебя лежащим на твоем поганом ложе.

И не приставай больше ко мне со своими дурацкими вопросами!

– Раскомандовался тут! Это ты беги в туалет, пока не наложил в штаны! А я уж как-нибудь сам разберусь, что мне делать.

Понял, сонная тетеря? Ложись спать и дрыхни! Только не храпи во всю ивановскую! А то так толкну, что свалишься с дивана.

Так, препираясь друг с другом, Киреев и его саботажник обменялись парой реплик и, завершив все свои дела, в конце концов вместе улеглись на диван. Саботажник еще поворочался для приличия какое-то время, но вскоре успокоился и растворился в Кирееве, который, похоже, уже стал проваливаться в сон.

Буквально через несколько минут в комнате раздалось чуть слышное сопение. И только повисшая на небе луна безмолвно смотрела через стекло окна на укрывшегося одеялом человека, по-детски свернувшегося в калачик.

Синдром интернет-мобиля

Освободившись от дел, Лебедев сидел в кафе, куда пришел перекусить.

Было около четырех часов дня. Утолив голод в обеденное время, основная масса посетителей схлынула, а любители вечерних застолий еще не подошли. Поэтому в прохладном помещении кафе стояла тишина, разбавляемая приглушенной музыкой, которая ничуть не мешала Лебедеву. Напротив, она действовала на него умиротворяюще и располагала к отдохновению после столь бурного сборища психоаналитиков, на котором ему довелось побывать.

Лебедев никуда не торопился. В его распоряжении было целых два часа свободного времени, и он мог позволить себе спокойно посидеть в кафе и насладиться ничегонеделанием, что случалось крайне редко.

Обычно повседневная, суматошная жизнь так втягивала в свой кругооборот, что порой не хватало времени толком перекусить. Пациенты, супервизии, заседания, какие-то коллективные, подчас совершенно не нужные мероприятия, на которые невозможно было не пойти, встречи с нужными людьми и масса других дел – все это подхватывало, влекло за собой, затягивало, словно в воронку на бурной реке, и не давало возможности продохнуть.

Бешеный ритм жизни не раздражал Лебедева. Он находился в расцвете сил и сравнительно легко справлялся с теми нагрузками, которые возложил на свои пусть не широкие, спортивные, но все же достаточно крепкие, выносливые плечи. Единственное, что его беспокоило, так это относительная неустроенность в организации питания, в результате чего вместо нормального обеда довольно часто приходилось довольствоваться перекусом на ходу.

Правда, пока это не сказывалось на его здоровье. Но он понимал, что так можно заработать язву и, пока не поздно, нужно будет упорядочить свое время таким образом, чтобы иметь нормальный обеденный перерыв.

Другое дело, что все как-то не получалось наладить быт. То кто-то мог приходить к нему на консультацию именно в то время, когда нормальные люди обедают. То именно на обеденное время назначались различные заседания. То возникали какие-то непредвиденные ситуации, и вместо обеда надо было сломя голову куда-то бежать.

В подобной суматохе Лебедеву приходилось утешать себя тем, что он такой не один и что деловым людям волей-неволей приходится крутиться целый день. В связи с этим он часто вспоминал пословицу: «Кто не работает, тот не ест, а кто работает, тому и поесть некогда».

Утешение не ахти какое, но все же хоть как-то оправдывающее то положение, в котором последние годы он пребывал, когда, нередко оставаясь без обеда, довольствовался чашечкой кофе и бутербродами.

Зато вечером, приходя домой после суматошного дня, Лебедев наедался, что называется, до отвала. Но в этом не было ничего хорошего, поскольку подобное неравномерное по времени употребление пищи стало сказываться на его некогда стройной фигуре. Появился животик, который все больше округлялся. И хотя он придавал Лебедеву некую солидность в глазах окружающих, тем не менее нисколько не радовал. Со временем округлившийся живот мог превратиться в настоящее пузо. А это уже было ни к чему, поскольку Лебедев презрительно смотрел на тех мужчин, которые несли впереди себя что-то вроде огромного арбуза, вот-вот готового порвать все пуговицы на топорщившейся из брюк рубашке.

Но сегодня Лебедеву повезло. В кои-то веки он мог поесть спокойно, не заботясь о том, что должен куда-то бежать. Пусть в не совсем обеденное время, ближе к полднику, но тем не менее можно не спеша пообедать. Насладиться вкусом профессионально приготовленных блюд, причем не в какой-либо компании, где приходится поддерживать неинтересные подчас разговоры, а наедине с самим собой.

Пребывая в благодушном состоянии и внимательно ознакомившись с меню, Лебедев выбрал то, что ему больше всего понравилось. Салат из креветок, фирменное блюдо, представляющее собой запеченное в горшочке и приправленное душистыми пряностями мясо молодого барашка, кофе глясе.

– Пить что-нибудь будете? – спросил принимающий заказ официант, бросив профессиональный взгляд на сидящего за столиком одинокого мужчину. – Пиво, коньяк, водку, вино?

Еще вчера Лебедев наверняка позволил бы себе немного выпить днем, как это подчас он и делал, чтобы снять стресс в пяти – десятиминутном перерыве между различными делами, особенно в том случае, когда это были вынужденные и неинтересные для него мероприятия. Но сегодня он хотел насладиться свободным временем, не прибегая ни к какому допингу.

– Нет, спасибо! – не раздумывая, ответил Лебедев. – Впрочем, я бы не отказался от свежевыжатого морковного сока.

И почему-то неожиданно для себя, точно оправдываясь, добавил:

– Перехожу на здоровый образ жизни.

Официант понимающе кивнул головой и, сделав вид, что он вполне одобряет выбор заказчика, хотя надеялся на большее, так как принявшие изрядную долю алкоголя мужчины, как правило, более щедры на чаевые, чем приверженцы здорового образа жизни, отошел от столика для передачи заказа на кухню.

Буквально через несколько минут он вернулся и, поставив перед заказчиком на круглую бумажную салфетку высокий стакан с морковным соком, вежливо сказал, что блюдо с тушеной бараниной придется немного подождать. Не прошло и десяти минут, как он принес вазочку с хлебом, небольшой сосуд с приятно пахнущим соусом и большую тарелку, на которой были красиво разложены не только креветки, но и ломтик лимона, маслины и какие-то экзотические овощи.

Пожелав приятного аппетита, официант удалился, оставив клиента наедине со своими мыслями.

Лебедев сделал несколько небольших глотков из высокого стакана с морковным соком и, наслаждаясь проскальзывающей к желудку приятной мякотью, с удовольствием откинулся на спинку стула.

Потом, развернув лежащую перед ним салфетку и взяв в руки нож и вилку, он стал не спеша отправлять в рот креветки, предварительно выжав на них дольку лимона. Соус по-особому оттенял вкус экзотических овощей, придавая им пикантность и доставляя Лебедеву истинное удовольствие.

Ни о чем не хотелось думать. Тем более о работе.

Лебедев расслабился и наслаждался трапезой. Он надеялся на то, что проведет эти неожиданно образовавшиеся у него два часа времени в тишине и покое.

Однако не успел он посмаковать во рту окропленные соком лимона креветки, как ощутил запах табака, неприятно перебивающий его вкусовые ощущения.

Оглянувшись, Лебедев увидел только что устроившихся за несколько столиков от него трех молодых людей – юношу и двух девушек. Обе девушки нещадно дымили, смахивая пепел сигарет в пепельницу, в то время как юноша что-то им рассказывал, пытаясь рукой отогнать от себя клубы дыма, которые вытягивались в тонкие струйки от взмаха руки и, проплывая в воздухе, достигали соседних столиков, включая тот, за которым сидел Лебедев.

С некоторого времени во многих странах Западной Европы и в США введен строгий запрет на курение в общественных местах, включая бары и рестораны. Но подобное цивилизованное отношение к окружающим, особенно к тем, кто бережет свое здоровье и не отравляет его табачным дымом, еще не дошло до России, где молодые девушки и женщины курят не меньше, а возможно, и больше, чем мужчины.

«Вот и типичное тому подтверждение, – мысленно произнес Лебедев. – Неужели эти молодые девахи не замечают, что даже сидящему с ними парню не доставляет никакого удовольствия находиться в эпицентре тех клубов сигаретного облака, которое витает над их столиком? Неужели до них не доходит, что распространяющийся по кафе запах табака может быть неприятен кому-то из посетителей?

Впрочем, этим девахам, кажется, все по барабану. Точно так же по барабану и тем из его коллег по работе, кто по привычке постоянно смолит одну сигарету за другой, получает от этого удовольствие и совершенно не заботится о том, как чувствуют себя окружающие их люди».

Благодушное настроение Лебедева исчезало по мере того, как стало очевидно, что ему не удастся отрешиться от плодов индустриальной и даже нанотехнологичной цивилизации, в которой наркотики и никотин являются неотъемлемым атрибутом того образа жизни, который ведет особенно современная молодежь.

Приятный вкус креветок еще продолжал доставлять ему наслаждение, но учуянный носом запах сигарет уже перебивал этот вкус и сказывался на его настроении. Если несколько минут тому назад он предвкушал удовольствие не только от выбранных им блюд и от обеда в целом, но и от двухчасового отдохновения от минувших и предстоящих дел, то сейчас в его расслабленное и отрешенное от мирской суеты сознание вторглась обыденность со всеми ее неприглядными сторонами жизни.

«Ох, уж эти курильщики! – недовольно поморщился Лебедев. – Нигде нет спасения от них. Так бы и повесил любого из них за яйца. Да как их повесишь, коль скоро у дымящих напропалую девиц нет яиц! Ни у тех, которые сидят здесь в кафе, ни у женщин-психоаналитиков, с которыми приходится общаться в процессе профессиональной деятельности.

Это надо же! Сколько знакомых женщин-психоаналитиков! И многие из них дымят, как паровоз. В перерыве между лекциями они непременно с сигаретой во рту. На вечеринках – то же самое. Создается такое впечатление, что и в постели они не расстаются с сигаретами.

А пациентки! От многих из них за версту несет табаком. После их ухода приходится тщательно проветривать кабинет. Не бабы, а настоящие мужики! Те мужики, которые когда-то делали самокрутки и смолили почем зря. Разница лишь в том, что мужицкий самосад оставлял после себя терпкий, распространяющийся на всю избу тяжелый запах, в то время как современные женщины пользуются цивилизованными сигаретами, выделяющими при курении подчас изысканный, насыщенный различными ароматизаторами дым. Но от этих благ цивилизации сигаретный дым не становится менее заметным. Он по-прежнему достает не только курильщиков, но и тех, кто находится рядом с ними.

Когда слушаешь некоторых словоохотливых пациенток, то создается впечатление, что для них переспать с мужчиной – то же самое, что выкурить сигарету. Переспал – выкурил, выкурил – переспал. Никакой разницы. Такое же удовольствие.

Не знаю, насколько это верно, но подчас закрадывается подозрение, что у психоаналитиков-курильщиц довольно своеобразный образ жизни. Некоторые из них курят именно потому, что являются сексуально неудовлетворенными. Одно служит заместителем другого. Такие ярко выраженные фаллические женщины с неизменной сигаретой во рту!

На заре становления психоанализа специалистами в этой области были мужчины, многие из которых, подражая Фрейду, нещадно курили. Известно, что основатель психоанализа был заядлым курильщиком и выкуривал до двадцати сигар в день. Известно также, что первоначальные встречи в созданном им психологическом кружке по средам, как и последующие заседания в Венском психоаналитическом обществе, членами которого за небольшим исключением были мужчины, проходили с сигаретном дыму.

Сегодня положение изменилось. Женщины все больше оккупируют психоаналитические тусовки и составляют основной контингент курильщиков. Уже на подступах к психоаналитическому обществу или институту можно видеть, как у входа в здание или на лестничной площадке женщины собираются группами и обмениваются мнениями, обдавая себя клубами дыма.

Лебедев был принципиальным противником курения. Точнее, сам он не курил, не одобрял тех, кто злоупотреблял подобным занятием, но открыто не выступал против курильщиков. Его внутренне раздражало лишь то, что большинство курильщиков совершенно не задумывались над тем, что доставляют неудобство окружающим людям, не переносящим табачный дым.

Когда-то, будучи мальчишкой, он начал курить, поскольку в его возрастной компании это считалось шиком и признаком мужественности. Где-то больше года он курил наравне с другими. Правда, его подташнивало от курева, и голова кружилась от дыма. Однако он делал вид, что все в порядке, хотя старался меньше затягиваться.

Затем, когда в связи с переездом у него появились новые друзья, он бросил курить и больше никогда не предавался этому занятию. В его семье никто не курил, и ему не приходилось вдыхать отравленный сигаретами или папиросами воздух, как это было в других домах, где матери и отцы открыто курили даже при детях.

Когда Лебедев познакомился с психоаналитическими идеями и влился в психоаналитическое сообщество, то он был крайне удивлен, что многие специалисты по бессознательному являются заядлым курильщиками. Ему представлялось, что, проходя личный анализ, будущий психоаналитик мог не только проработать свои комплексы, но и избавиться от вредной, связанной с курением привычки. Но оказалось, что в этом отношении психоаналитики схожи с обычными людьми, чьи пристрастия являются подчас слишком устойчивыми, чтобы человек мог самостоятельно отказаться от них.

Лебедев не раз убеждался в том, насколько пристрастие к курению бывает устойчивым.

Один из его знакомых был заядлым курильщиком и смолил одну сигарету за другой. В его кабинете всегда дым стоял коромыслом. Когда врачи обнаружили у него какое-то заболевание, то, осуществляя соответствующий курс лечения, они посоветовали ему бросить курить. И он попытался это сделать. Однако привычка к никотину была столь сильной, что он просил свою курящую секретаршу, чтобы она подышала ему в рот. Но даже это не помогло. Буквально через несколько дней он вновь закурил.

Из истории психоанализа известно пристрастие Фрейда к сигаретам. На протяжении шестнадцати лет он страдал от ракового заболевания. Его близкие и врачи советовали ему бросить курить, но он до последних дней своей жизни продолжал курить, говоря о том, что никак не может лишить себя подобного удовольствия.

Лебедев не понимал, почему Фрейд был таким твердолобым в этом отношении. Не понимал того, как может гениальный человек, выдвинувший в теории положение о принципе удовольствия и принципе реальности, на практике не считаться с реальностью и идти на поводу того удовольствия, которое он получал от выкуривания многочисленных сигар.

Возможно поэтому Лебедев не считал необходимым строго придерживаться буквально всех выдвинутых Фрейдом психоаналитических положений и рекомендаций.

«Раз основатель психоанализа, – размышлял Лебедев, – сам выходил за рамки сформулированных им концепций, причем вопреки здравому смыслу и в ущерб своему здоровью, то что можно ожидать от простых смертных, даже если они пошли по стопам выдвинутого им учения».

Поэтому, оправдывая себя таким образом, Лебедев спокойно отходил от некоторых идущих от Фрейда и принятых в психоаналитическом сообществе принципиальных положений, включая необходимость соблюдения принципа абстиненции. Не предаваясь самобичеванию, он не только легко отправлялся в мир сексуальных фантазий, навеянных общением с пациентками, но и мог вступить с ними в реальные интимные отношения.

В этом отношении Лебедев чем-то смахивал на протеже основателя психоанализа Карла Густава Юнга, который, будучи первым президентом международного психоаналитического сообщества, позднее разошелся с Фрейдом и создал свою школу аналитической психологии. Разница состояла в том, что Лебедев не курил, но не прочь был вступить в близкие отношения с пациентками, в то время как Юнг, будучи великим трезвенником, придерживался полигамии.

Сидя в кафе и поедая креветки, Лебедев мысленно возмущался поведением двух девиц, которые, не обращая ни на кого никакого внимания, курили или так тушили окурки в стоящей перед ними пепельнице, что исходящие от них струйки дыма все равно витали в воздухе. Аналогичное возмущение адресовалось и тем курильщикам, с которыми ему приходилось сталкиваться на различных встречах психоаналитиков, включая ту, что имела место до его прихода в кафе.

Дело в том, что с утра он участвовал в работе круглого стола, на котором обсуждались вопросы, связанные с рассмотрением места и роли современных информационно-коммуникационных технологий в психоаналитической терапии. И, как всегда в таких случаях, ему пришлось пробираться к месту встречи через завесу дыма, которую до начала работы круглого стола успели создать курильщики.

Не имея ни малейшего желания глотать отравленный никотином воздух, Лебедев пытался проскочить как можно быстрее в зал, где вот-вот должно было состояться открытие круглого стола. Но это ему не удалось, поскольку пришлось не только здороваться со знакомыми психоаналитиками, но и отвечать на их дурацкие вопросы типа: как дела, над чем работаешь, где пропадаешь?

Изображая радость от встречи со знакомыми психоаналитиками, часть которых умудрялись одновременно курить и говорить, Лебедев волей-неволей вынужден был вдыхать в себя отнюдь не свежий воздух. И хотя он до минимума свел свое общение с курящими, тем не менее его одежда успела пропитаться запахом сигарет, прежде чем он сел на свободное место за круглым столом.

Ощущение было далеко не из приятных, тем более что через некоторое время рядом с ним приземлилась или, как он сам говорил, пристулилась женщина, считавшаяся довольно толковым психоаналитиком, но прокуренная, что называется, до мозга костей.

Подобное соседство никак не устраивало Лебедева. Но он вынужден был мило улыбнуться и с делать пару комплиментов по поводу шикарной прически и цветущего вида известной в психоаналитических кругах женщины, хотя, глядя на ее непрофессиональный макияж, плохо скрывающий пепельно-серый цвет лица, про себя подумал:

«Ну, и мымра! То ли накануне перебрала, то ли не выспалась. А этот дурацкий начес, похожий на воронье гнездо, совершенно не украшает ее. Да и одета так, словно хочет выпендриться перед другими психоаналитиками. На руках кольца, на шее кулон, в ушах длинные сережки. Все из золота. За версту видно, что не бижутерия. Мол, смотрите, какая я крутая! Имею столько пациентов, что могу позволить озолотить себя с ног до головы. А вы, плебеи, еще не до росли до моего уровня.

Но, если внимательно присмотреться, – а сидя рядом с ней, это особенно заметно, – перед тобой находится довольно потрепанная жизнью, немолодая женщина, которая все еще хорохорится и пытается создать видимость того, что у нее все в порядке. Однако, судя по всему, включая и то, что она беспрестанно курит, женское счастье обошло ее стороной.

Поговаривают, что семейная жизнь у нее не сложилась. Муж ушел от нее несколько лет тому назад, когда, проходя челночный анализ, она постоянно моталась за границу и, естественно, не уделяла должного внимания семье. Единственный сын вроде бы подсел на наркотики и оказался, что называется, отрезанным ломтем. Профессиональная деятельность в качестве психоаналитика стала единственной отдушиной, которая залечивала ее семейные раны.

Возможно, это были лишь слухи, распространяемые ее завистниками, поскольку в отличие от других ее коллег она достигла признания в психоаналитическом сообществе. Но, как бы там ни было, глядя на нее, невозможно было отделаться от впечатления, что ее жизнь не столь благополучна, как она пытается это представить всем своим видом окружающим ее коллегам.

Тут никакое золото не поможет. Обвешайся им хоть с ног до головы, все равно затаенная в глазах тоска выдает отсутствие простого бабьего счастья. Того семейного счастья, от которого глаза удовлетворенной, в том числе и в сексуальном плане, женщины светятся особым блеском».

От сидящей рядом с ним женщины несло табаком. Запах духов, которыми, судя по всему, она пользовалась в переизбытке, перебивал запах сигарет. Но ее висевшая на спинке стула именно со стороны Лебедева дамская сумочка была настолько пропитана табачным дымом, что он не мог не ощущать его.

Чуть повернув голову в сторону от этой дамской сумочки, Лебедев постарался абстрагироваться от неприятного для него запаха и сосредоточиться на выступлениях участников круглого стола. Не сразу, но все же ему удалось сделать это, так как обсуждаемые на круглом столе вопросы представляли для него особый интерес.

В самом деле, современные информационно-коммуникационные технологии все активнее вторгались не только в жизнь многих людей во всем мире, но и давали знать о себе в плане их возможного использования в процессах психоаналитического обучения и терапии. И то и другое требовало своего осмысления, поскольку психоаналитикам пришлось столкнуться с теми новыми проблемами, о которых ранее они не подозревали.

Во-первых, если в предшествующие периоды становления и развития психоанализа соответствующее обучение, предполагающее изучение психоаналитической теории, прохождение личного анализа и предоставление конкретных аналитических случаев на супервизии, предполагало личный контакт между обучаемым и обучающим, анализантом и психоаналитиком, терапевтом и супервизором, то в настоящее время положение изменилось. Благодаря использованию современных информационно-коммуникационных технологий все эти три составные части психоаналитического обучения в определенной степени могли осуществляться за пределами живого, непосредственного контакта между участниками этого процесса.

Интернет позволяет проводить установочные лекции и семинарские занятия с использованием скайпа, когда преподаватель находится в одном городе, а слушатели – в другом. По электронной почте может осуществляться переписка, связанная с отчетами обучающихся и суперзионной деятельностью. Даже отдельные сессии личного анализа могут проходить с использованием домашнего или мобильного телефона.

Во-вторых, современные информационно-коммуникационные технологии открывают перспективы для такой терапевтической деятельности, которая может осуществляться опосредованно, когда психоаналитик и пациент находятся не в одном кабинете, а в разных местах. С помощью телефона или общения по скайпу можно организовывать консультации и проводить аналитические сессии, особенно в том случае, когда в силу различных причин, включая недомогание одного из участников аналитического процесса или далекие расстояния, требующие значительных затрат времени, непосредственное общение оказывается затруднительным.

В-третьих, информационно-коммуникационные технологии открывают такие безграничные возможности ухода людей в виртуальное пространство, что некоторые из них большую часть времени проводят именно в нем, не желая возвращаться в реальную жизнь. Общение в социальных сетях, личные блоги, порносайты, разнообразные виртуальные игры и другие возможности использования Интернета настолько захватывают человека, что он может стать целиком и полностью зависимым от него.

С каждым годом увеличивается число интернет-аддиктов, то есть зависимых людей, что становится, по мнению ряда специалистов, широко распространенным заболеванием, своего рода СПИДом XXI столетия. Поскольку интернет-зависимость представляет собой один из видов заболевания, наряду с алкогольной или наркотической зависимостью, то психоаналитикам приходится обращать внимание на специфику и последствия данного образа жизни людей. Особенно образа жизни тех пациентов, которые обращаются к ним за помощью со своими проблемами, причем на первый взгляд далеко не всегда напрямую связанными с болезненным пристрастием к современным информационно-коммуникационным технологиям.

Лебедев с интересом слушал выступления участников круглого стола, которые говорили о специфике супервизий по электронной почте и о широких перспективных возможностях, которые современные информационно-коммуникационные технологии открывают перед психоаналитиками. Некоторые из них расписывали прелести и удобства новых взаимоотношений с обучающими.

Одни участники круглого стола говорили о том, что использование Интернета, включая скайп, позволяет выйти за узкие рамки непосредственных отношений между обучающими и обучаемыми. Они подчеркивали, что отныне вполне приемлемо дистанционное обучение, когда преподаватель или супервизор находится у себя дома, а живущие в другом городе слушатели или участники коллективной супервизии имеют возможность участвовать в соответствующем учебном процессе.

Другие расписывали удобства проведения телеконференций и возможность в недалеком будущем организации проведения различных мероприятий, когда для обмена мнениями между их участниками не потребуется тратить драгоценное время на дорогу, где пробки стали бичом большого города.

Третьи приводили аргументы в защиту целесообразности проведения в отдельных случаях консультаций с пациентами по телефону или скайпу.

Вникая в суть выступлений различных участников круглого стола, Лебедев вспомнил, как несколько лет тому назад, идя навстречу просьбе одной пациентки, он прибегнул к той форме общения с ней, которой не использовал ранее.

«Хорошо помню тот случай, – мысленно сказал себе Лебедев. – Я ждал пациентку, которая была удивительно пунктуальна и анализ которой продолжался уже на протяжении нескольких месяцев. Она должна была прийти с минуту на минуту, и я, отложив свои дела, приготовился к очередной встрече с ней.

Но ровно в назначенное для нее время раздался телефонный звонок.

Мне не хотелось поднимать трубку, поскольку с приходом пациентки все равно пришлось бы оборвать телефонный разговор. Тем не менее я взял трубку, чтобы узнать, кому понадобился, и попросить перезвонить через час, когда освобожусь.

– Слушаю вас, – без какого-либо энтузиазма сказал я.

– Это Светлана. Извините, но я простудилась, кажется. Небольшая температура. Ничего серьезного. Однако не рискнула приехать к вам.

– Спасибо, что позвонили. Надеюсь, что действительно нет ничего серьезного. Если почувствуете себя хуже, вызовите лечащего врача. После выздоровления позвоните. Уточним время вашего очередного прихода ко мне и продолжим анализ.

– Хорошо. Еще раз извините!

– Желаю вам скорейшего выздоровления!

Я собирался повесить трубку, но, опередив меня, пациентка сказала:

– Извините, но у меня возникла одна идея. Ведь сейчас то время анализа, которое я оплачиваю. Быть может, мы используем это время для общения по телефону. Как вы на это смотрите?

– А как ваше самочувствие сейчас?

– Да вроде бы нормально. Температура совсем небольшая. Дома никого нет. Никто не мешает. И мне кажется, что телефонный разговор с вами пойдет только на пользу. Это как телефон доверия, повышающий тонус жизни и способствующий выздоровлению, – чуть смеясь, произнесла пациентка. – Только я буду разговаривать с вами, а не с незнакомым мне собеседником, оказывающим сомнительные услуги по телефону.

А почему бы и нет! – подумал я в тот момент. – Это время закреплено за пациенткой. Судя по ее бодрому голосу и даже несколько игривому настроению, простуда действительно легкая. Можно попробовать провести аналитическую сессию по телефону.

– Хорошо, – согласился я.

– Ну, и прекрасно! Заранее благодарна!

– Итак, – начал я анализ по телефону, – что вы почувствовали, когда измерили температуру и поняли, что вам лучше воздержаться от визита ко мне?

– В каком смысле?

– Вы обрадовались, что есть причина остаться дома и пропустить сессию, огорчились или испытали некое неудобство, напоминающее собой что-то вроде чувства вины?

Так на протяжении отведенного для пациентки времени мы общались с ней по телефону, обсуждая ее переживания, которые она испытывала в тот момент, и те проблемы, которые были ранее выявлены в процессе анализа.

Не знаю, насколько комфортно чувствовала себя пациентка во время анализа по телефону, так как собирался обсудить это позднее при личном контакте с ней на очередной сессии. Но я поймал себя на том, что лично меня вполне устраивает подобное положение, поскольку можно одновременно не только слушать пациентку или задавать ей вопросы, но и делать иные, не относящиеся к анализу дела».

Вспоминая о впервые проведенном им эксперименте, Лебедев подумал о том, что со временем ему пришлось серьезно задуматься над последствиями подобного анализа. Дело в том, что при общении по телефону пациент находится точно в таком же положении, как и психоаналитик. Пациент может говорить по телефону одно, но делать совсем другое. Например, он может восторгаться по поводу удачно сделанной психоаналитиком интерпретации сновидения, но в то же время показывать ему фигу, не беспокоясь о том, что тот увидит ее.

Не исключено, что во время анализа по телефону пациент способен курить, пить чай или спиртные напитки, заниматься чем-то таким, что не может позволить себе во время работы лицом к лицу или лежа на кушетке. А аналитик лишен возможности видеть то, чем действительно занимается пациент, и какие эмоции отражаются на его лице.

Скажем, обсуждая по телефону интимные отношения с мужем или любовником, пациент может предаться воображению и заниматься мастурбацией, в то время как аналитик будет полагать, что тот делится только своими воспоминаниями.

Подобный анализ по телефону может сопровождаться таким реагированием пациента, существо и формы которого окажутся вне поля зрения психоаналитика. Последний даже не будет догадываться о том, что происходит с пациентом на самом деле.

Таким образом, преимущества анализа по телефону могут оказаться не столь значительными по сравнению с теми недостатками, которые могут стать камнем преткновения на пути раскрытия динамики развертывания и протекания психических процессов во время терапевтической работы.

Во время проведения анализа по телефону с той пациенткой, которая сама попросила Лебедева о подобной форме общения, ему не пришли в голову эти соображения. Они возникли у него позднее, когда он стал размышлять не только о позитивных, но и негативных аспектах такого анализа.

Разумеется, если использовать скайп, то это ограничит проявление тех или иных вольностей со стороны обоих участников аналитического процесса, поскольку психоаналитик и пациент видят друг друга. Однако и в этом случае допустимы различные искажения, которые остаются за порогом восприятия психоаналитика, так как одно дело – непосредственный контакт с пациентом и совершенно другое – общение с ним, опосредованное современными информационно-коммуникационными технологиями.

Всплывшие на поверхность сознания воспоминания об анализе по телефону и последующий аналогичный опыт, который в силу различных обстоятельств приобрел Лебедев, вызвали у него желание поделиться некоторыми своими соображениями с участниками круглого стола. Однако некоторые его коллеги так затянули по времени свои выступления, что фактически не было никакой возможно прорваться через строй тех именитых психоаналитиков, которые делали свои пространные замечания и комментарии, нарушившие установленный регламент.

Сидевшая рядом с ним женщина-психоаналитик выступала одной из первых. Потом, слушая других участников круглого стола, она умудрилась не только несколько раз вклиниться в их говорение, но и задать им такие вопросы, которые потребовали развернутого ответа на них.

По ходу работы круглого стола она успела также выйти в коридор и покурить. И, когда она вернулась обратно, от нее так разило, иного слова не подберешь, табаком, что Лебедеву пришлось сдерживать свое дыхание, чтобы не пропитаться исходящим от сидящей рядом с ним женщины неприятным запахом.

Все это привело к тому, что у Лебедева отпала охота вторгаться в развернувшуюся дискуссию по поводу того, что современные информационно-коммуникационные технологии привносят в психоанализ.

Поскольку удалось выступить далеко не всем участникам круглого стола, то его организаторы предложили продолжить дискуссию после небольшого перерыва. Правда, оказалось, что часть ранее выступивших психоаналитиков не располагают временем, зато все желающие, даже предварительно не заявленные в качестве выступающих, могут поделиться своими мыслями с коллегами.

Лебедев решил, что уже не стоит тратить зря время ради того, чтобы высказать свое мнение по ряду затронутых вопросов.

«Пусть другие потешат свое самолюбие, коль скоро кому-то приспичило высказать свои гениальные идеи во что бы то ни стало! Как-нибудь обойдусь и без них. И нет ничего страшного в том, что мне самому не удалось сказать пару слов, хотя, честно говоря, есть чем поделиться с коллегами.

Лучше использую то время, которое осталось до приема очередного пациента, на более приятное занятие. Схожу-ка в кафе и поем по-человечески. Только надо как-то оторваться от назойливых коллег. Незаметно ускользнуть от них, чтобы посидеть в тиши. Насладиться обедом, а не превращать трапезу в продолжение дискуссии».

С этими мыслями Лебедев поспешно, но незаметно покинул помещение, в котором проходил круглый стол. Предвкушая удовольствие от обеденной трапезы, он направился прямиком в знакомое ему кафе.

Но, как оказалось, здесь он не обрел того покоя, на который рассчитывал. Через какое-то время пришедшие в кафе после него курящие девушки испортили настроение. Причем настолько, что ему не удалось отрешиться от предшествующей работы круглого стола. Связанные с курением неприятные ассоциации невольно вернули его в ту атмосферу, в которой он находился во время работы круглого стола.

Эти ассоциации были прерваны официантом, принесшим Лебедеву заказ – баранину, тушеную в горшочке и источавшую приятный, дразнящий вкус и повышающий аппетит аромат.

Отбросив все неприятные мысли, Лебедев приступил к извлечению из горшочка нежных, пропитанных различными пряностями кусочков баранины. Он не был гурманом, но иногда позволял себе приятную трапезу.

Вот и сейчас, медленно отправляя в рот кусочки сочной баранины, Лебедев наслаждался вкусовыми ощущениями и старался отбросить от себя какие-либо мысли.

Покончив с бараниной, он, также не спеша, выпил принесенное официантом кофе глясе. Хотел еще посидеть несколько минут, чтобы продлить удовольствие, но струйки дыма курящих девушек вновь достигли его стола.

Лебедев подозвал официанта, рассчитался с ним и вышел из кафе. У него еще оставалось свободное время до приема пациентов. Поэтому, решив проветриться, он сначала прогулялся по бульвару и только потом, сев в свою машину, поехал в центр, где ему предстояло принять трех пациентов, первый из которых должен был прийти в шесть часов вечера.

Прием первых двух пациентов не вызвал у Лебедева какого-либо особого интереса. Все было как обычно.

49-летняя, сильно располневшая и безвкусно одетая женщина уже несколько сессий подряд жаловалась на свою судьбу. Ожидая сочувствия, она и на этот раз высказывала упреки в адрес своего мужа, который, по ее собственному выражению, является «лентяем и идиотом», часами просиживающим на диване и тупо смотрящим по телевидению только футбол и бокс, вместо того чтобы поговорить с ней по душам и помочь по дому.

Слушая ее непрекращающиеся жалобы, Лебедеву хотелось пошутить и сказать, что хорошие мужья на дороге не валяются, они валяются на диване. Но женщина не понимала шуток и, ни на минуту не замолкая и перескакивая с одного на другое, говорила о том, какая она несчастная. Поэтому Лебедев лишь только слушал эту, как он называл ее про себя, «трещетку», давая ей возможность выговориться.

Другая пациентка, 16-летняя, угловатая, с короткой стрижкой, выщипанными и нарисованными бровями девица, говорила о своих переживаниях, связанных с тем, что знакомый парень несколько месяцев встречался с ней, но потом переключился на ее подругу. Используя молодежный жаргон, в котором преобладали выражения типа «отпад», «они задолбали меня», «мы наглотались колес и оттянулись на всю катушку», «он трахнул ее и отключился» и многие другие, пациентка недоумевала, почему «этот козел» бросил ее. Вместе с тем она вынашивала планы мести и говорила о том, что обязательно «достанет этого педика и подружку-потаскушку».

Так что истории страданий двух пациенток были довольно типичными и банальными. С подобными историями Лебедеву приходилось иметь дело неоднократно, и поэтому он выслушивал их спокойно, особенно не вникая в суть происходящего.

А вот в процессе работы с третьим пациентом неожиданно открылись такие нюансы, которые заставили Лебедева по-новому, чем это имело до сих пор, взглянуть на образ жизни мужчины и на причины, приведшие его к глубоким, нарушающим покой переживаниям.

38-летний, коренастый, с немного грубоватыми чертами лица, но располагающий к себе мягкими манерами поведения бизнесмен на протяжении двух предшествующих аналитических сессий рассказывал о своих отношениях с одной молодой девушкой. До этого Глеб делился воспоминаниями о своем детстве, а также о взаимоотношениях со своей бывшей женой, с которой разошелся несколько месяцев тому назад. Теперь же его внимание было сосредоточено на переживаниях, связанных с новой девушкой.

– Я познакомился с ней совершенно случайно, – с теплотой в голосе рассказывал Глеб.

Ехал на машине по делам своего бизнеса. Слушал музыку, следил за дорогой. Все было хорошо. Но вдруг какой-то лихач, скорее всего, бомби ла, перестраиваясь в другой ряд, подрезал меня. Я, матерясь, успел увернуться от него и, совершив маневр, перестроился в правый ряд. Но тут, откуда ни возьмись, появилась девушка, сошедшая с тротуара на дорогу. Я резко затормозил. Девушка растерялась и от испуга уронила сумку, из которой выпали книги.

Проклиная водилу-лихача, я выскочил из машины. В сердцах обругал девушку за ее неосторожность. Видя, что она сильно напугана и никак не может собрать лежащие на асфальте книги, перестал ругаться и помог ей. И только спустя несколько минут после этого происшествия окинул ее взглядом.

Передо мной стояла молодая, симпатичная девушка. Не модельной внешности, но стройная и по-своему миловидная. Ее бледное от испуга лицо постепенно обрело потрясающий персиковый цвет, а широко раскрытые, с зеленоватым отливом глаза выражали непонимание. Во всей ее фигуре чувствовалась какая-то незащищенность и по-детски наивное восприятие того, что с ней приключилось.

Заворожено глядя на это чудо, неизвестно как оказавшееся посреди асфальтовых джунглей, я принес девушке свои извинения и предложил подвести ее в качестве компенсации туда, куда она пожелает.

Девушка отказалась, но после настоятельных уговоров все же откликнулась на мое предложение.

Так состоялось мое знакомство с Кристиной, которая, окончив педагогический институт, уже два года работала в школе и обучала детей географии.

Мы начали встречаться. Правда, бизнес не позволял часто видеться с Кристиной, поскольку мне приходилось уезжать на несколько дней в другие города. Но те встречи, на которые я приходил с цветами и ни к чему не обязывающими подарками, вызывали у меня подъем сил и прекрасное настроение. Да и Кристина, как я успел заметить, благосклонно относилась к моим ухаживаниям.

Встречаясь с другими девушками, обычно я легко добивался того, чего хотел. После двух – трех встреч с ними дело заканчивалось, как правило, постелью. Однако с Кристиной все было по-другому. С одной стороны, она придерживалась строгих правил и не допускала каких-либо вольностей, выходящих за чисто дружеские отношения. С другой стороны, я сам не торопил события и, как мальчишка, радовался нашим невинным встречам.

По мере того как я лучше узнавал Кристину, стало очевидно, что жизнь не баловала ее. Она жила с мамой в однокомнатной квартире. Про отца ничего не рассказывала, лишь однажды упомянув, что у него своя семья. По всему было видно, что в материальном плане Кристина едва сводит концы с концами. Одевалась скромно. Не могла позволить себе ничего лишнего. Как-то с грустью сказала, что с мамой отношения натянутые, хотела бы жить отдельно от нее, но пока ничего не получается, так как на зарплату учителя не разбежишься.

Я – не олигарх, но мое материальное положение позволяет содержать понравившуюся мне женщину. Поэтому через некоторое время, когда я лучше узнал Кристину, предложил ей переехать ко мне. Сказал, что она может оставить свою работу, так как я в состоянии давать ей на необходимые расходы большую сумму, чем ее учительская ставка.

К моему удивлению, Кристина отказалась от этого предложения.

На ее месте другая девушка, не раздумывая, переехала бы к мужчине, предлагающему взять ее на содержание. Сколько молоденьких девушек мечтают об этом! Сколько женщин хотят подцепить богатенького мужика и жить, что называется, в шоколаде!

А что, разве это не так?

Глеб на минутку прервал свой рассказ, словно ждал от психоаналитика подтверждения того, что все девушки мечтают стать содержанками. Однако, не дожидаясь ответа, тут же продолжил:

– Но Кристина оказалась не из таких.

Она наотрез отказалась переезжать ко мне, посчитав неприличным жить под одной крышей с мужчиной, которого не столь хорошо знает и который предлагает фактически стать его любовницей. Не захотела также оставить свою работу и быть, как она выразилась, на содержании у меня. Словом, дала мне от ворот поворот, чего, разумеется, я никак не ожидал.

Тогда я предложил Кристине пожить на моей другой квартире, которую я сдавал и которая в то время оказалась свободной, поскольку бывший квартирант съехал. Поблагодарив меня, она сказала, что подумает. Однако на протяжении месяца Кристина не затрагивала этот вопрос.

Тем не менее наши отношения становились все более близкими. Я делал все для того, чтобы Кристина почувствовала ко мне расположение. Мне так хотелось забросать ее дорогими подарками. Но я вынужден был сдерживать себя, чтобы она не подумала, что покупаю ее любовь.

Вращаясь в мире бизнеса, я привык к тому, что все продается и все покупается. В том числе и женщины. Но оказалось, что, как ни странно, есть еще на свете девушки, которые больше денег ценят нормальные человеческие отношения и для которых любовь не измеряется материальным состоянием.

Кристина оказалась как раз из тех немногих девушек.

К сожалению, я не сразу понял это. Вернее, никак не мог поверить, что такое может быть в наш меркантильный век, когда из-за денег многие люди готовы перегрызть друг другу глотку, а не то чтобы переспать без любви. Последнее представляется столь распространенным явлением, что чаще всего воспринимается как само собой разумеющееся. Не правда ли?

Глеб снова прервал свой рассказ обращенным к психоаналитику вопросом, словно хотел, чтобы тот подтвердил озвученное им расхожее соображение.

Лебедев подумал про себя:

«Надо же, как новая молодая девушка достала бизнесмена! Привык покупать любовь, полагая, что так и должно быть. Небось, не одну любовницу прельстил своими деньгами! Наверняка думал, что нет ни одной дурехи, которая могла бы отказать ему, стоит только поманить ее дорогими подарками и посулами обеспеченной жизни. А тут нашла коса на камень. И поделом.

Повезло же этому бизнесмену! Судя по его рассказу, встретил нормальную девушку, не гоняющуюся за мешком с деньгами, а мечтающую о настоящей любви. Нечасто так везет мужикам. Даже в провинции днем с огнем не найдешь чистую, непорочную девушку, которая не стремилась бы попасть в столицу и не хотела бы подцепить олигарха. А тут скромная учительница, сохранившая верность тем традиционным ценностям, которые лежат в основе подлинной любви и семейной жизни».

Однако вслух Лебедев сказал:

– В жизни всякое бывает.

– Да, – задумчиво кивнул головой пациент, – как оказалось, бывает, что и такое бывает.

Глеб провел рукой по глазам, словно хотел отбросить от себя что-то невидимое, но мешавшее ему говорить, и продолжил:

– Мне все больше и больше нравилась Кристина. Однажды, когда я почувствовал, что она стала испытывать ко мне полное доверие, я уговорил ее пойти на одно светское мероприятие, на котором должны были присутствовать нужные мне деловые люди.

До этого она стеснялась появляться со мной на светских раутах. Стеснялась своей недорогой, но со вкусом подобранной одежды. Предпочитала, чтобы мы встречались и проводили время в каком-нибудь парке, обычном кафе или недорогом ресторане.

Но в тот раз я настоял, чтобы мы вместе пошли на светское мероприятие, после завершения которого хотел сделать Кристине сюрприз, о чем и сказал ей.

На этом мероприятии я познакомил Кристину со своими друзьями и деловыми партнерами, на которых она произвела хорошее впечатление. Один из них, улучив момент, с неподдельной завистью сказал мне:

«И где ты, старина, откопал это юное и такое непорочное творение природы? Черт возьми! Не девушка, а просто клад! Быть может, у нее есть такая же подруга. Познакомил бы меня с ней, а то среди наших светских львиц нет ни одной, с которой бы хотелось провести в мире и согласии остаток жизни».

Завершив переговоры кое с кем из деловых партнеров, я тут же увел Кристину с того светского мероприятия. Незаметно ускользнув от всех, мы пошли в небольшой уютный ресторан, где заранее был заказан столик на двоих. Там за бокалом приятно освежающего и изумительного на вкус вина я признался Кристине в любви и преподнес ей небольшую коробочку, в которой находилось свадебное кольцо.

Кристина была удивлена и в то же время обрадована. Видимо, она не ожидала, что я настолько серьезно отношусь к ней, что готов на официальные семейные отношения.

После этого события прошло около недели, прежде чем Кристина согласилась остаться у меня на ночь.

В предвкушении райского наслаждения я не находил себе места и с нетерпением ждал того момента, когда мы окажемся в постели. Но мои ожидания не оправдались, поскольку ничего не получилось.

Произнеся последние слова, Глеб неожиданно смутился и с какой-то горечью и непониманием развел руками.

– Не получилось? – не выдавая своей заинтересованности, спросил Лебедев.

– Как это ни прискорбно, но именно так, – промолвил Глеб не без сарказма и замолчал.

– Что произошло?

– В том-то и дело, что я не знаю.

– То есть?

– Все было прекрасно. Мы поужинали при свечах. Потом я взял Кристину на руки и отнес в спальню. Она обвивала мою шею своими нежными руками и, когда мы оказались в спальне, дала себя раздеть. Однако после моих осторожных ласк, когда, казалось, мы вместе дошли до такого трепетного волнения, после которого должна была наступить долгожданная для меня близость, произошло что-то непонятное.

Глеб недоуменно покачал головой, как будто до сих пор находился в растерянности и не понимал того, что тогда произошло.

У Лебедева в голове промелькнула мысль:

«Скорее всего, бизнесмен настолько долго ждал интимной близости с этой молодой девушкой и находился в таком перевозбужденном состоянии, что в самый последний момент оказался сексуально несостоятельным. Такое бывает с мужчинами, когда от перенапряжения наступает своего рода психическая импотенция или происходит преждевременная эякуляция».

Однако, щадя самолюбие бизнесмена и подбирая слова, он спросил:

– Вы оказались не на высоте?

– В каком смысле? – недоуменно вскинул брови Глеб.

– В прямом. Как мужчина.

– А, вот вы о чем! Нет. С этим как раз все в порядке. Никакого сбоя. Напротив, я был готов, как пионер. Более того, мое естество так наглядно демонстрировало свою целеустремленность, что я едва сдерживал его.

– Тогда почему, как вы сказали, ничего не получилось?

– В том то и загвоздка. Дело было не во мне, а в Кристине. В самый последний момент она почему-то не захотела близости и сказала, что сейчас не может пойти на это.

– Она как-то объяснила свое состояние?

– Нет, не объяснила. Сказала лишь, чтобы я не обижался.

– А вы?

– А что я! – чуть сердито и недовольно пробурчал Глеб. – Я, конечно, мог силой взять то, чего так жаждал. Скорее всего, так бы и поступил с любой другой женщиной. Но только не с Кристиной.

Должен признаться, что в первый момент на меня действительно накатило чувство обиды. Однако оно тут же улетучилось.

Я чувствовал нутром, что Кристина не кокетничает со мной. Не строит из себя недотрогу. Не разыгрывает спектакль. Не пытается довести меня до белого каления. Не собирается одерживать победу, чтобы в дальнейшем использовать свою власть надо мной.

С ней действительно произошло что-то такое, чего я никак не мог понять тогда и не понимаю сейчас.

– Быть может, девушке чего-то не хватало для вступления с вами в сексуальные отношения?

– Чего ей могло не хватать?

– Например, терпения с вашей стороны или каких-то ласковых слов, – предположил Лебедев.

– Не думаю. Мне казалось, что я был достаточно терпелив, нежен и ласков с Кристиной. С другой девушкой я обошелся бы без всяких прелюдий. Завалил на постель и показал, где раки зимуют. А тут я был настолько предельно бережным и ласковым, а она так трепетно отвечала мне взаимностью, что мне даже в голову не могла прийти мысль, будто я делаю что-то не так. Нет, дело вовсе не в том, что ей не хватило ласки.

– Но, быть может, Кристине что-то помешало, в результате чего буквально в последний момент, как вы сказали, она не смогла вступить с вами в интимные отношения.

– Что ей могло помешать? – сердясь на недомыслие психоаналитика и заметно повысив голос, воскликнул Глеб. – Располагающая к интиму обстановка. Мягкая постель. Возбуждающее желание чистое и благоухающее постельное белье. Принимая во внимание ее застенчивость, я даже специально погасил в спальне свет, чтобы не смущать Кристину. Ну что еще надо молодой девушке, находящейся в объятиях любящего ее мужчины?

– Женщина – это всегда загадка.

– Какая там загадка! Как говорил один мой знакомый, женщина похожа на современный крутой мобильник: наворотов много, а функция одна.

– Но вы же сами сказали, что Кристина не похожа на всех ваших предыдущих знакомых девушек и женщин.

– Это действительно так. Она совсем другая. Но тем не менее женская сущность должна была дать знать о себе, тем более что до самого последнего мгновения Кристина не только не возражала против интимной близости, но и, как мне казалось, сама желала этого.

Не понимаю, почему ни с того, ни сего она не смогла окончательно расслабиться? Что могло повлиять на смену ее настроения?

– Скажите, а не произошло ли чего-то неожиданного перед тем, как у вашей девушки изменилось настроение?

– А что могло быть такое неожиданное, так резко изменившее накаляющуюся страсть? Абсолютно ничего.

– Попробуйте вспомнить все то, что имело место, когда вы принесли на руках в спальню свою девушку. Любая мелочь может оказаться важной в плане понимания того, что произошло потом.

– Ну, мы оказались в спальне. Я помог Кристине раздеться. Смущаясь, она накрылась простыней. Потом я снял с себя одежду. Лег рядом с Кристиной. Начал осторожно ласкать ее. Сначала она напряглась и застыла. Затем в трепетном ожидании ее тело начало поддаваться на мои ласки. Я настолько завелся, а она так нежно откликнулась на призыв моей разгоряченной плоти, что…

Глеб неожиданно замолчал, будто вспомнил то, что до сих пор оставалось за порогом его сознания. Потом наморщил лоб и после небольшой паузы произнес:

– Да, было одно досадное недоразумение. Я как-то совсем забыл о нем.

– Досадное недоразумение? – переспросил Лебедев.

– Ну да. Понимаете, в тот момент, когда я был готов познать Кристину, совсем некстати раздался телефонный звонок. Это мой мобильник выдал тихую мелодию, возвещая о том, что я должен взять трубку.

Вот дела! Если бы я не сказал вам о том, что женщина похожа на современный крутой мобильник, то, скорее всего, и не вспомнил бы о том звонке, который прозвучал в столь неподходящее время.

– Вы всегда берете мобильник с собой в постель?

– Когда как. Чаще всего он лежит у моего изголовья, чтобы я в любой момент мог дотянуться до него, поскольку бизнес обязывает быть всегда начеку.

– Вы его и в тот раз взяли с собой в постель?

– Не совсем так. Мобильник лежал в кармане моих брюк, которые в то время лежали на полу.

– А зачем его надо было брать с собой, коль скоро вы хотели заняться любовью с молодой девушкой? Не лучше ли было оставить его в другой комнате или на время отключить?

– Я не мог отключить его, поскольку ждал очень важного звонка, от которого зависела одна сделка, сулящая мне значительную прибыль.

– Неужели вы не могли хотя бы на время забыть обо всех своих делах ради любимой девушки, с которой так жаждали вступить в интимные отношения? – недоуменно спросил Лебедев.

– Это был тот исключительный случай, когда я не мог позволить себе упустить возможный шанс значительно увеличить свой капитал.

– И вы ответили на этот звонок?

– Разумеется. Разговор занял не больше минуты. Я извинился перед Кристиной и, отложив мобильник, начал снова ласкать ее.

– После столь важного для вас разговора вы разве не отключили свой мобильник?

– Нет, я положил его у изголовья, и его синеватая подсветка чуть освещала темноту спальни.

– Зачем?

– Как зачем? Разумеется, не в качестве ночника. Просто после уточнения одного пункта договора мой деловой партнер должен был снова перезвонить, чтобы услышать от меня всего одно слово – «да». В том смысле, что сделка состоится.

– И что было потом?

– То, что и должно было быть. Буквально через пять минут мой деловой партнер перезвонил, а я сказал ему «да», после чего отключил мобильник, то есть забросил его ко всем чертям до утра.

– Я спрашиваю вас не об этом, а о том, как Кристина отреагировала на ваши звонки.

– Никак не отреагировала. Она ничего не сказала. Тем более что я извинился и пояснил, что не мог обойтись без этого делового, связанного с большим бизнесом звонка.

– Как вы полагаете, могла ли вся эта ситуация с мобильным звонком оказаться причиной того, что у вашей девушки резко поменялось настроение?

– Чего вдруг? Ну, пришлось немного отвлечься. Но я же потом с лихвой компенсировал свои ласки. Ведь на мне это совсем не отразилось. Так почему это должно было отразиться на смене настроения Кристины?

– Потому что женская психика более тонкая и чувствительная по сравнению с мужской.

– Черт его знает! Я как-то не думал об этом. То, что женщины более капризны, – это факт. Наверное, действительно у них более тонкая психическая организация. Но не настолько же, чтобы телефонный звонок перечеркнул напрочь сексуальное желание!

Глеб немного подумал и, обращаясь к психоаналитику, добавил:

– Вы хотите сказать, что такая мелочь, как звонок, могла стать причиной того, что Кристина не захотела или, точнее, не смогла иметь со мной интимные отношения?

– Не знаю, но вполне допускаю это.

– Неужели правда? Звонок по мобильнику – и подобный сбой! Как-то не верится.

Глеб покачал головой, всем своим видом выражая сомнение. Ему и в голову не приходила мысль о том, что прерванная телефонным звонком прелюдия интимной близости может оказаться камнем преткновения на пути к реализации сексуального желания одного из партнеров.

Глядя на пациента, Лебедев думал про себя:

«Хорош бизнесмен! Наверняка привык иметь дело только с такими женщинами, которым все до лампочки. Для них ничто не является помехой. Они готовы всегда и на все, лишь бы им исправно платили. И желательно побольше. Им ничего не стоит подыграть распаленному от желания мужчине. Разыграют такой спектакль, изобразят такую страсть, что мужик примет все за чистую монету.

Но вот встреча с такой девушкой, как Кристина, может обескуражить любого бизнесмена, для которого при всем его сексуальном желании связанные с бизнесом дела перевешивают разбуженную в нем сексуальную страсть. Растет поколение денежных мешков, живущих по принципу «время – деньги». Перефразируя известные строчки из одной старой песни, можно сказать, что для них – «первым делом, первым делом капитальчик, ну а девушки, а девушки потом».

Лебедев не стал озвучивать свои мысли. Вместо этого он лишь заметил, повторив последнюю фразу пациента:

– Звонок по мобильнику – и подобный сбой. Вам трудно поверить в это. Думаю, что вам еще труднее понять нечто другое.

– Другое? – недоуменно спросил Глеб.

– Да. Как вы полагаете, Кристина является серьезной девушкой или легкомысленной?

– Разумеется, серьезной. И не потому, что она учительница. А потому, что и по воспитанию, и по складу своего характера Кристина – удивительно честная, порядочная, серьезная девушка. В этом я убеждался не раз, когда встречался с ней. В отличие от других, легкомысленных и ветреных, девиц, которых интересуют только деньги и шмотки, Кристина при всей ее материальной необеспеченности не будет поступаться своими принципами.

– В таком случае она, надо полагать, не менее серьезно относится к семейной жизни.

– Это так. Уже после нескольких первых встреч с Кристиной стало ясно, что она не допустит никакой интимной близости, пока не убедится, что у меня серьезные намерения по отношению к ней.

– То есть вы понимаете, что ваша девушка не из тех, кому ничего не стоит вступить в интимные отношения с любым мужчиной, лишь бы он был материально обеспеченным.

– Конечно, понимаю. Поэтому мне так и дорога Кристина. Но я не понимаю того, почему она так поступила со мной.

– Вы имеете в виду тот сбой в ее настроении, который произошел у девушки после вашего разговора по мобильному телефону?

– Нет. Хотя мне и не ясна до конца та ситуация. Речь идет о поведении Кристины после того, как она побывала у меня дома, и о том, что произошло неделю спустя.

– И что же произошло?

Глеб нахмурился и с каким-то надрывом, выражающим гамму противоречивых чувств, среди которых преобладала обида, выпалил:

– А то и произошло, что никак не укладывается в моей голове. Я уехал на два дня по делам. Затем вернулся и рассчитывал, что тут же встречусь с Кристиной. Мне хотелось не только видеть ее, но и быть с ней рядом. Однако в телефонном разговоре она сослалась на занятость и сказала, что в ближайшие два дня не сможет встретиться. Я не находил себе места. Каждый день звонил Кристине. Наконец мы договорились встретиться. Правда, Кристина не захотела, чтобы эта встреча произошла у меня дома. Я ничего не понял, но не настаивал. Пригласил ее в ресторан.

Представляете, как я ждал этой встречи. Летел, как на крыльях. Увидев Кристину, засиял, как медный таз. Обнял, поцеловал и просто ошалел от радости. Ничего не замечал. И вдруг, когда мы уже сидели за столиком, Кристина выкинула такое, что я чуть не задохнулся от обиды. Она вернула мне обручальное кольцо и извиняющим голосом заявила, что не сможет принять моего предложения, то есть мы не можем быть вместе.

В первую минуту до меня не дошло, что имеет в виду Кристина. Но, когда она еще раз извинилась передо мной и, попрощавшись, ушла, оставив на столе коробочку с обручальным кольцом, я впал в какое-то невменяемое состояние.

Обида застилала мне глаза.

Почему Кристина поступила со мной таким образом? Разве она не видела, что я люблю ее? Разве она не откликнулась на мои чувства?

Ведь первоначально она приняла мое предложение. Я видел, какая радость светилась в ее глазах, когда она держала в руке обручальное кольцо. Я ощущал всем своим существом, что небезразличен Кристине. И я не мог обмануться в тех чувствах, которые испытывал сам и которые отражались на ее лице.

Что же произошло за те несколько дней, когда мы не виделись? Почему Кристина решила расстаться со мной?

Я могу дать ей все, что она только пожелает, чего у нее никогда не было и, надо полагать, никогда не будет. Неужели она этого не понимает?

Ведь, став моей женой, она будет кататься как сыр в масле. Ну что еще надо девушке, мечтающей о замужестве и семье?

Выпалив все это на одном дыхании, Глеб с оскорбленным лицом и с обидой в голосе добавил:

– В тот раз, оставшись один, я напился до чертиков в глазах. Так было тошно на душе, хоть волком вой! Сейчас я немного отошел, но до сих пор обида на Кристину не дает покоя. И какого рожна ей еще нужно?

Лебедев внимательно посмотрел на пациента и спросил:

– Вы действительно не понимаете, почему Кристина отказала вам?

– Разрази гром, но я действительно не понимаю, что произошло.

– Речь идет как раз о том другом, что я имел в виду, когда обсуждался эпизод с мобильным телефоном и изменением настроения Кристины.

– А при чем здесь тот эпизод? – задохнулся от обиды Глеб. – Допустим, что именно по этой причине Кристина не смогла вступить со мной в сексуальные отношения. Пусть будет так, хотя, как я уже говорил вам, не очень-то верю в подобную чушь. Но как это может быть связано с тем, что Кристина вернула обручальное кольцо и не захотела выйти за меня замуж? Да никак! Тут что-то другое.

Быть может, у нее появился новый поклонник? Какой-нибудь интеллектуал, с которым она готова дни и ночи напролет говорить о высоком искусстве? Тогда, конечно, и секс не нужен.

– В вас говорит обида. Вы даже не можете допустить, что у Кристины могли быть совсем иные мотивы, чем появление нового поклонника.

– Какие еще к черту иные мотивы?

– Представьте себе, что речь идет не о желании Кристины, используя ваше выражение, дни и ночи напролет говорить о высоком искусстве. Напротив, речь идет о том, что молодая девушка задумалась о дальнейшей семейной жизни, включая интимные отношения.

– Не понимаю, – с той же обидой в голосе упрямо заявил Глеб.

– Поясню, – спокойно продолжал психоаналитик. – Попробуйте без обиды взглянуть на все происшедшее глазами молодой серьезной девушки.

– Ну.

– Так вот. Девушка находится в трепетном ожидании предстоящей близости с понравившимся ей мужчиной. Вот-вот должно произойти то, что лежит, в ее представлении, в основе семьи и тех отношений, которые связывают между собой мужа и жену. И вдруг бизнес в лице звонка по мобильному телефону врывается в их жизнь. Накал страстей ослабевает. И пока мужчина находится во власти решения своих связанных с бизнесом проблем, девушка с недоумением спрашивает себя:

«Что происходит с людьми?

В кои веки позволила себе близкие отношения с мужчиной, который подарил мне обручальное кольцо и который хочет быть моим мужем, как этот безумный, безумный мир готов разрушить наш предстоящий союз.

Неужели эта бесконечная погоня за деньгами перевешивает все то, что связано с любовью?

Неужели ему, как мне казалось, внимательному и тактичному мужчине, бизнес дороже всего на свете?

А как же светлые чувства любви?

Если он сейчас, в порыве страсти, на пике предстоящего волшебного проникновения в лоно любимой девушки проявляет такую рассудочность, что готов отказаться от желаемого ради преумножения капитала, то о какой настоящей любви может идти речь?

Неужели нельзя отложить все свои дела на какое-то время, хотя бы на то, когда осуществляется таинство слияния мужчины и женщины друг с другом?

А светящийся мобильный телефон у изголовья любовного ложа! Получается, что бизнесмен не может расстаться с ним ни на минуту.

Это означает, что если я выйду за него замуж, то мне будет уготована судьба разделять с мужем его рассудочность, подчиненную законам бизнеса. Тут уже не до чувственности, не до любви, которая возможна только урывками и в спешке.

Если даже в первую, пусть предбрачную, ночь мужчина не может полностью отдаться своей чувственности так, чтобы забыть все на свете, включая свой бизнес, то что можно ждать от него в последующей семейной жизни?

Как жена и любимая женщина, я всегда буду для него на втором, если не на десятом месте. Конечно, это не помешает иметь детей. Впрочем, кто его знает. Всякое может быть. Но то, что бизнес будет всегда целиком и полностью занимать все время и все силы такого мужа, – это не вызывает никаких сомнений.

Спрашивается, хочу ли я быть материально обеспеченной, но постоянно неудовлетворенной как в сексуальном, так и в психологическом плане женщиной?

Нужно ли мне такое замужество, которое не принесет мне подлинного счастья?

Стоит ли добровольно лезть в ту западню, в которой, судя по всему, оказался этот порядочный, но, к сожалению, лишенный элементарного чутья мужчина, не понимающий того, чего, прежде всего хочет женщина?»

Как вы полагаете, – обратился Лебедев к пациенту, – могут подобные мысли прийти в голову серьезной девушке, мечтающей о подлинной любви и понимании со стороны мужчины? Может ли она отказаться от обеспеченной в материальном отношении жизни ради создания и сохранения семьи, основанной на традиционных ценностях любви и взаимопонимания?

– Полагаю, что да, – немного помедлив, растягивая слова и в то же время неохотно, ответил Глеб. – Такое вполне возможно, хотя, честно говоря, я никогда не задумывался над этим.

Продолжая лежать на кушетке, пациент нахмурил брови. Скорее всего, какой-то мыслительный процесс мучительно тяжело протекал в его голове. Казалось, пациент собирается что-то сказать. Однако после короткого молчания он взглянул на свои наручные часы, внешний вид и стоимость которых свидетельствовали о его более чем приличном материальном положении, и то ли с огорчением, то ли с облегчением произнес:

– Как быстро пролетело время!

– Да, – подтвердил Лебедев, – на сегодня все. Надеюсь, вам есть над чем подумать.

Попрощавшись, пациент покинул кабинет, в то время как Лебедев, немного походив и размяв ноги, снова сел в привычное для него кресло, чтобы привести свои мысли в порядок.

«Надо же, – подумал он, – как неожиданно пересеклись между собой те идеи, которые витали в моей голове во время и после работы круглого стола, и та проблематика, с которой пришлось столкнуться на аналитической сессии, с последним пациентом».

Сидя в кресле, Лебедев закинул ногу на ногу и устремил свой взор на полированную поверхность туфель. Поймав отблеск какого-то отражения, нанизанного на невидимую нить, пролегшую между светом от торшера, лакированной поверхностью обуви и зрачками собственных глаз, он стал разматывать клубок пробегающих в голове мыслей, навеянных размышлениями о последствиях использования людьми, включая его пациентов, современных информационно-коммуникационных технологий.

«Да, – сказал он сам себе, перебирая в памяти все те случаи чрезмерного увлечения Интернетом и мобильниками, с которыми ему все чаще приходилось сталкиваться в последнее время. – Похоже, что сегодня психоаналитикам, как, впрочем, и многим другим специалистам, включая психологов, психиатров и врачей иных специальностей, приходится иметь дело с особым феноменом, который можно назвать «синдромом интернет-мобиля».

Лебедев не отдавал себе отчета в том, что само название «синдром интернет-мобиля» было предложено профессором Лившицем. Именно этот профессор в одной из своих статей размышлял не только о позитивных, но и о негативных последствиях использования человеком Интернета и мобильного телефона. В этой статье он и ввел понятие «синдром интернет-мобиля», которое так понравилось Лебедеву, что он тоже стал его использовать.

Именно от профессора Лившица молодой психоаналитик почерпнул информацию о необходимости всестороннего изучения «синдрома интернет-мобиля», что обусловило его последующий интерес к проблематике взаимосвязей между современными информационно-коммуникационными технологиями и психическими расстройствами человека. Участие в работе круглого стола, проходившего в первой половине этого дня, не в последнюю очередь было связано с этим интересом, подогретым статьей профессора Лившица.

Правда, Лебедев вытеснил из сознания подобный факт, поскольку испытывал двойственное отношение к профессору Лившицу.

С одной стороны, в среде своих коллег и тем более на официальных встречах он выражал свое почтение этому профессору, написавшему немало книг, посвященных теории и практике психоанализа.

С другой стороны, внутренне он не питал к нему особого почтения, поскольку считал профессора Лившица старомодным, принципиальным и слишком праведным, чтобы допускать при работе с пациентами такое, на что решался сам. Быть может, именно поэтому, называя про себя профессора Лившица «старой задницей», Лебедев не только не осознавал того, что бессознательно заимствовал от него некоторые концептуальные представления, но и без зазрения совести пользовался его находками, совершенно не упоминая его имени.

Вот и сейчас, размышляя о влиянии современных информационно-коммуникационных технологий на человека, Лебедев даже не вспомнил о профессоре Лившице.

«Все больше и больше людей страдают, – заметил он про себя, – от «синдрома интернет-мобиля». И это реальный факт.

Не только молодежь, но и взрослые люди часами пребывают в виртуальном пространстве. Некоторые из них уже не могут жить без Интернета, ежедневно погружаясь в социальные сети, чаты, блоги.

То же самое происходит и по отношению к мобильным телефонам, тем более что их современные модели позволяют выходить в Интернет. Сегодня трудно представить себе человека, особенно живущего в большом городе, у которого не было бы мобильника. Его наличие стало не только нормой повседневного общения между людьми, но и жизненно необходимой потребностью.

Без мобильника человек как без рук. Без этого современного технического устройства он уже не мыслит ни своей профессиональной деятельности, ни своего отдыха, ни личного житейского пространства.

Когда-то, на заре возникновения мобильной связи, это техническое устройство задумывалось с одной целью, а именно использования беспроводной связи в тех экстренных случаях, когда в этом была крайняя необходимость. Однако со временем мобильный телефон превратился сначала в модное и престижное средство, подтверждающее высокий статус его обладателя, а затем – в обыденный и неотъемлемый атрибут каждого, кто настолько сроднился с мобильником, что его отсутствие вызывает у человека не только дискомфорт, но и повышенную тревогу.

Мобильник стал повседневным средством коммуникации между людьми даже в том случае, когда в этом нет никакой необходимости. Везде – на улице, в наземном транспорте и в метро, в кафе, барах и ресторанах, дома и на работе, на лекциях и заседаниях – мобильники издают различные мелодии и заставляют людей втягиваться в бесконечные разговоры. И если оперативные коммуникационные возможности мобильников позволяют некоторым их обладателям действительно решать насущные проблемы, то в большинстве случаев время тратится на пустые разговоры ни о чем.

Стоит только послушать, о чем говорят многие обладатели мобильников, – а это невозможно не делать, поскольку любой находящийся, скажем, в общественном транспорте пассажир, волей-неволей вынужден слышать громогласное говорение совершенно чужих людей, выставляющих на всеобщее обозрение свои личные проблемы, – как тут же понимаешь абсурдность происходящего.

От разговоров различных людей по мобильнику некуда скрыться. Они бесцеремонно вторгаются в твое личное пространство, вызывая то недоумение, то раздражение, то злость, поскольку никто не считается с другими людьми. Начинаешь с недоумением осуждать тех, кто никак не может понять, что, разговаривая по мобильнику в общественном месте, они неизбежно мешают другим людям.

Но как только начинает вибрировать твой собственный мобильник, ты тут же хватаешь его и, забыв о правилах приличия, вступаешь в коммуникацию с тем, кто позвонил тебе. Раздражаясь по поводу бессмысленных и бессодержательных разговоров других людей, ты сам не замечаешь того, как, отвечая на звонки в общественном месте, ты сам оказываешься во власти мобильника. Твои личные проблемы неинтересны другим людям, которые косо смотрят на тебя или, напуская на себя интеллигентный вид, скрывают собственное раздражение от пустой болтовни, которой, на их взгляд, ты предаешься, нарушая их покой.

У большинства людей нет никакой культуры общения по мобильнику в общественном месте. Поэтому данное широко распространенное и повседневное средство коммуникации в современном мире превращается в стрессогенный источник. Тот источник, который способен помимо негативного воздействия на человека, имеющего физиологические уже известные и еще мало изученные последствия, вызывать и психические расстройства.

Стоит только психически неустойчивому человеку потерять мобильник или в силу различного рода обстоятельств оказаться без него, как его тут же охватывает страх. Тревога и ужас могут настолько завладеть привыкшим к мобильнику человеком, что он оказывается фактически беспомощным и бессильным, лишенным, как ему кажется, самого главного в его жизни. Лишенным того, без чего ему и жизнь не в жизнь».

Разумеется, подобно другим энергичным, устремленным вперед и рвущимся занять свое место под солнцем в жестокой конкурентной борьбе молодым людям, Лебедев пользовался мобильным телефоном, который всегда был у него под рукой. В этом он не видел ничего особенного, выходящего за рамки нормального образа жизни. Напротив, ему представлялось анахронизмом, когда он с удивлением обнаруживал, что какой-либо пожилой человек, своего рода чудак и не от мира сего, не имел мобильного телефона.

Поэтому до некоторых пор он не задумывался над патологическими аспектами использования Интернета и мобильного телефона. Теми патологическими аспектами, с проявлениями которых он начал сталкиваться в своей профессиональной деятельности и которые давали знать о себе в процессе работы с пациентами.

В частности, однажды к нему в анализ пришел один из совладельцев довольно крупной фармацевтической компании. Как это часто бывает, пациент жаловался на свою неудачную семейную жизнь, находящуюся на грани развала, поскольку, как выяснилось, его жена изменяет ему с каким-то молодым массажистом.

На первых консультациях и последующих встречах с психоаналитиком этот пациент не расставался со своим мобильным телефоном. Перед тем как лечь на кушетку, он клал его на стоящее в стороне кресло. Причем далеко не всегда выключал мобильный телефон, объясняя это тем, что ему могут позвонить по очень важному делу.

Подчас действительно раздавался звонок и, извиняясь перед психоаналитиком, пациент вставал с кушетки, брал свой мобильный телефон и кратко отвечал кому-то, отдавая те или иные распоряжения. Потом он вновь ложился на кушетку и продолжал анализ, иногда переспрашивая: «Так на чем мы остановились?»

Лебедев внутренне взрывался от подобной бестактности со стороны пациента. Но поскольку, особенно на начальной стадии анализа, необходимо было понять образ жизни обратившегося к нему за помощью этого, как оказалось, слишком делового и озабоченного человека, то он не пресекал его действий, связанных с мобильным телефоном.

Другое дело, что Лебедев прекрасно понимал, к чему это приводит.

О каких свободных ассоциациях можно говорить, если этот пациент постоянно думал о тех делах, которые ему пришлось прервать в виду посещения психоаналитика?

Какие воспоминания могут всплывать в его памяти, если он только что говорил по мобильному телефону и на ходу решал те или иные проблемы?

О какой проработке выявленного материала могла идти речь, если обнаружилась столь сильная зависимость пациента от своего мобильного телефона, что он оказался не в состоянии оставить его даже на короткое, ограниченное рамками анализа время?

Впоследствии Лебедев обсудил с пациентом парадоксальность ситуации, обусловленной невозможностью совмещения метода свободных ассоциаций с целенаправленной настроенностью делового человека на что угодно, только не на спокойное самонаблюдение, предполагающее отстраненность анализанта от всего внешнего, мешающего свободному ассоциированию, включая мобильный телефон. В результате этого обсуждения пациент стал выключать свой мобильник, прежде чем заходил в кабинет психоаналитика.

Вспоминая данный эпизод, Лебедев покачал головой и, чуть повернувшись на своем вращающемся кресле, сам для себя отметил:

«Да, до чего дошел современный человек! Он стал заложником тех технических средств, которые изобрел для своего собственного удобства. Уже не он управляет мобильником, а тот властвует над ним.

Из средства удобного способа коммуникации мобильник превратился в орудие, закабаляющее своего владельца. Человек имеет мобильник, но и мобильник имеет человека в том смысле, что превращает его в своего рода раба, денно, а подчас и нощно прикованного к этому техническому средству.

Причем по мере появления все более совершенных и многофункциональных мобильников попавший в зависимость от него человек оказывается еще и таким потребителем, который не может устоять перед необходимостью приобретения во что бы то ни стало новой модели. Не только дизайн, но и престиж обладания новой, крутой моделью становятся основными двигателями потребительства на рынке продаж мобильников.

Отсюда постоянная гонка части людей за все более и более крутыми мобильниками. Бизнес диктует свои условия, в результате чего они превращаются в товар повышенного спроса, требующий постоянного обновления. Мобильник становится своего рода любимой игрушкой, а человек – игроком, подсевшим, как наркоман, на иглу своей собственной забавы, без которой он не может сделать уже ни одного шага.

Будучи неотъемлемой частью жизни человека, мобильник порабощает его. Он не расстается с ним даже в постели. И хотя сам человек далеко не всегда замечает своего рабства, тем не менее, зависимость от мобильника сказывается буквально на всех аспектах его жизни, вплоть до интимных отношений.

Любопытно, что, подметив подобное положение человека, режиссеры включают в свои фильмы эпизоды, наглядно демонстрирующие зависимость поведения человека от мобильника. Распространенным приемом стал показ какой-либо сцены, где отношения между мужчиной и женщиной омрачаются телефонным звонком».

Рассуждая об этом, Лебедев вспомнил один американский фильм, герои которого изнемогают от накрывшей их с головой сексуальной страсти. В реалистически снятом кадре мужчина и женщина, целуясь, открывают дверь роскошной квартиры. Они срывают друг с друга одежду, разбрасывают ее по полу и в нетерпении, ничего не видя вокруг, падают не кровать. Оказавшись на нем сверху, она начинает ласкать языком верхнюю часть его тела, сползая все ниже и ниже. Судорога сладострастия пробегает по его лицу, и он рывком переворачивает ее на спину и, уже не контролируя себя, готов, что называется, взорваться в истоме напряженного тела. Оба они выпадают из реальности и проваливаются в бездну обуревающей их страсти.

Но в этот момент раздается звонок. Мужчина и женщина мгновенно возвращаются в реальность. Он ищет свой мобильник, машинально шаря рукой по постели. Она перехватывает его руку и с нереализованной страстью сипло говорит: «Оставь, только не сейчас!» Он послушно кладет свою руку на ее грудь и снова в безумстве начинает ее целовать. Однако мелодия мобильника нарастает, и мужчина вновь отрывается от женщины. Она еще пытается удержать его в своих объятиях, но он уже ищет глазами свой мобильник. Потом, не выдержав, вскакивает с постели, находит валяющие на полу брюки и достает свой телефон.

Выслушав какое-то сообщение, он извиняется перед женщиной и объясняет ей, что ему надо срочно уходить. В спешке одевается, на прощание целует женщину и уходит. Заключительный кадр этой сцены: лежа на кровати, разочарованная женщина смотрит в потолок, и слезы медленно начинают вытекать из ее потухших глаз.

Лебедев вспомнил, что в то время, когда он смотрел американский фильм, эта сцена не произвела на него такого впечатления, после которого он задумался бы над властью мобильника над человеком. Обычная сцена, неоднократно имеющая место в реальной жизни.

С ним тоже происходило нечто подобное. Только, слава богу, не во время интимной близости. Но сколько раз звонок по мобильнику отрывал его от какого-то важного дела, после чего ему приходилось менять свои планы.

Только позднее, когда он стал размышлять над «синдромом интернет-мобиля» и когда в процессе работы с пациентами стал сталкиваться с реальными последствиями зависимости человека от мобильника, ему пришлось серьезно задуматься над происходящим.

«Какой парадокс! – подумал Лебедев, судорожно сглотнув слюну. – Сколько людей смотрело этот фильм! Многие видели подобные сцены и в других фильмах. Не исключено, что кое-кто сопереживал героям любовных сцен, прерванных вторжением в их интимные отношения вездесущего мобильника.

Но кто из них перенес увиденное на свою собственную жизнь? Кто усмотрел в этих сценах аналог собственного зависимого положения от мобильника? Ведь нечто похожее происходит почти с каждым из нас. Но кто это замечает? А главное, кто из нас делает соответствующие выводы?

Взять хотя бы моего последнего пациента, Глеба, который никак не мог понять, почему молодая девушка рассталась с ним. Вроде бы делал все возможное, чтобы завоевать ее расположение к себе. Был внимательным и чутким, щедрым и терпеливым. Добился того, что девушка откликнулась на его страсть. И на тебе, все, как говорится, коту под хвост.

Вторгнувшийся в их жизнь в самый неподходящий момент, когда все шло к тому, что на пике взаимной страсти оба они должны были раствориться друг в друге, его мобильный телефон проявил свою власть над ним. Вибрация мобильника пересилила вибрацию собственного тела. Чувственность отошла на задний план, а пробужденная мобильником рассудочность прервала начавшийся процесс, сулящий ему неземное блаженство.

Но самое печальное состояло в том, что, оставаясь бизнесменом даже в постели с любимой девушкой, ни в тот момент, ни несколько дней спустя, когда она вернула ему обручальное кольцо, Глеб так и не понял, какую роль во всем этом сыграл его мобильник.

Конечно, причиной того, что девушка не захотела связывать свою дальнейшую судьбу с Глебом, является не сам мобильник как техническое средство общения между людьми. Не мобильник как таковой, а зависимость бизнесмена от него – вот что стало камнем преткновения на пути возможного обретения счастья между Глебом и молодой девушкой, которая осознала негативные для себя последствия семейной жизни с ним.

В отличие от девушки, захваченный в плен различного рода комбинаций по увеличению своего капитала бизнесмен не только не понял всей глубины психологического перелома в их отношениях, но и воспринял этот перелом как своего рода недоразумение. Причем, вместо того чтобы подумать над тем, что на самом деле произошло и не он ли виноват в разрыве их отношений, Глеб погрузился в свою обиду на Кристину. В конечном счете подтачивающая изнутри обида довела его до такого психического состояния, что ему пришлось обратиться за помощью к психоаналитику».

Мысленно возвращаясь к материалу последней аналитической сессии, Лебедев подумал о том, в каком направлении ему следует вести дальнейшую работу с этим пациентом. Вряд ли тот до конца понял психологическую подоплеку происшедшего и, следовательно, придется снова прорабатывать соответствующий материал. Впрочем, следующая встреча с пациентом покажет, что к чему и как ему дальше действовать.

Ассоциации Лебедева перенеслись к тем идеям, которые обсуждались на круглом столе. Он успел отметить, что участники круглого стола главным образом говорили о другой составляющей «синдрома интернет-мобиля», то есть об Интернете и виртуальной реальности, затягивающей человека в свои сети.

Разумеется, эта проблематика заслуживает глубокого и всестороннего осмысления. Она становится все более актуальной, тем более что в процессе терапевтической деятельности действительно приходится сталкиваться с такими пациентами, которые, по сути дела, стали интернет-зависимыми.

Лебедев мысленно обратился к одному из своих пациентов. К тому мужчине, который признался, что часто бодрствует по ночам, проводя многие часы в Интернете и получая удовольствие от просмотра порносайтов.

Он вспомнил то ощущение, которое испытывал во время рассказа пациента о том, какие порносайты его больше всего прельщают.

«Черт возьми! – мысленно воскликнул Лебедев. – Есть же такие чудаки, которые получают удовольствие не от реальных сексуальных отношений, а от лицезрения сексуальных сцен на порносайтах! Впрочем, это особая тема, к осмыслению которой надо будет вернуться».

Лебедев посмотрел на часы и спохватился:

«Пора идти домой. Не хватает еще того, чтобы эти грёбаные пациенты занимали все мое свободное время. Так можно и свихнуться.

Отбой! Ноги в руки и прочь из кабинета, где пациенты, словно призраки, витают в воздухе. Того и гляди, они заполонят душу несчастного психоаналитика. Возьмут в свой плен и не отпустят до самой ночи. А то, чего доброго, будут измываться и ночью, порождая такие сновидения, в которых сам становишься участником их сумасбродной жизни.

Чур меня, чур! Кыш, проклятые! Прекрасно обойдусь и без вас, ненормальных.

Я же не псих, чтобы постоянно иметь с вами дело. Если кому-то помогу, то и на том спасибо.

От вас лишь одна польза – гонорары, благодаря которым я могу более или менее комфортно жить. Так что, мои дорогие – в прямом и переносном смысле слова – невротики, истерики, психотики и шизики, гуд-бай!

И не преследуйте меня! Сейчас закрою ваши души в этом кабинете, и делайте здесь, что хотите. А мне пора. И так засиделся тут с вами. Чао, засранцы!»

Лебедев встал со своего кресла, убрал лежащие на журнальном столике бумаги, выключил свет и вышел из кабинета. Закрыв дверь кабинета на ключ и обнаружив, что никого из его коллег уже нет, он демонстративно помахал рукой. Этим жестом он давал понять запертым в кабинете духам и призракам своих пациентов, что покидает их и что до следующего прихода к ним ему нет никакого дела ни до одного из них.

Выйдя на улицу, Лебедев подошел к своей машине, сел в нее и вскоре помчался домой. По дороге он беззаботно напевал какой-то шлягер, незатейливый припев которого пристал к нему как банный лист, хотя слова были дурацкими, а рифма оставляла желать лучшего. Тем не менее он приближался к дому в хорошем настроении, предвкушая удовольствие от приготовленного мамой ужина и последующего отдохновения от трудов праведных.