автордың кітабын онлайн тегін оқу  Принцесса и гоблин

Джордж МакДональд

Оглавление

Часть 1: С чего началась эта история

Жила-была маленькая принцесса. Её отец был королём большой страны, полной гор и долин. Его дворец стоял на одной из таких гор и был очень величественным и красивым. Принцессу, которую назвали Айрин, родили там же. А поскольку матушка её была не очень здорова, то вскоре Айрин отослали прочь — на воспитание к простым людям, в большой дом, наполовину замок, наполовину ферму, на склоне другой горы, примерно на полпути от подножия до вершины.

Принцесса была милым маленьким созданием, и в то время, когда начинается моя история, ей было, кажется, около восьми лет — но она взрослела очень быстро. Лицо у неё было светлое и хорошенькое, а глаза — словно два кусочка ночного неба, и в каждом растворилось по звёздочке в синеве. Глядя на эти глаза, можно было подумать, что они помнят, откуда явились, — так часто они обращались ввысь. Потолок в её детской был синим, со звёздами — его сделали таким, чтобы он походил на небо. Но сомневаюсь, видела ли она когда-нибудь настоящее небо со звёздами, — по причине, о которой мне лучше рассказать сразу.

Эти горы были полны пустот в глубине: огромных пещер и извилистых ходов, по одним из которых бежала вода, а другие сверкали всеми цветами радуги, когда туда вносили свет. О них знали бы немного, если бы там не было рудников — глубочайших ям с длинными галереями и проходами, которые прорыли, чтобы добывать руду, которой горы были полны. Копая, рудокопы натыкались на многие из этих природных пещер. У некоторых из них были далёкие выходы наружу — на склон горы или в ущелье.

Так вот, в этих подземных пещерах обитал странный народец, которого одни называли гномами, другие — кобольдами, а третьи — гоблинами. В тех краях ходило предание, что некогда они жили наверху, под солнцем, и были очень похожи на обычных людей. Но по той или иной причине — тут легенды расходились — король то ли обложил их, как им казалось, слишком тяжёлыми податями, то ли потребовал соблюдать обычаи, которые им пришлись не по нраву, то ли стал обращаться с ними суровее и навязывать более строгие законы, — и в итоге они все до одного исчезли с лица земли. Согласно преданию, однако, ушли они не в иную страну, а нашли убежище в подземных пещерах, откуда выходили наружу лишь по ночам, да и тогда редко показывались в большом числе и уж никогда — многим людям сразу. Говорили, что даже по ночам собираются они под открытым небом только в самых глухих и труднодоступных местах гор.

Те, кому доводилось увидеть кого-то из них, рассказывали, что за многие поколения они сильно изменились; да и немудрено — живя вдали от солнца, в сырости, холоде и темноте. Теперь они были не просто некрасивы — они стали либо отвратительно безобразны, либо до смешного уродливы и лицом и телом. Говорили, что никакая самая разнузданная фантазия, выраженная пером или кистью, не сможет превзойти причудливость их облика. Но я подозреваю, что те, кто так говорил, порой принимали за гоблинов их животных спутников — о чём речь впереди. Сами же гоблины были не так далеки от людей, как можно подумать из таких описаний.

И по мере того как тела их становились уродливыми, умы их делались острее и изворотливее, и теперь они умели делать такие вещи, о возможности которых ни один смертный и не догадывался. Но вместе с хитростью росло в них и озорство, и величайшее удовольствие находили они во всяческой докуке людям, жившим в верхнем, надземном этаже. Друг к другу они питали довольно привязанности, чтобы не стать совсем уж жестокими ради самой жестокости к тем, кто попадался им на пути; однако же они так свято хранили в сердцах старинную обиду на тех, кто занял их прежние владения — и особенно на потомков короля, который изгнал их, — что искали любой возможности досадить им способами, столь же странными, сколь и сами выдумщики. И хоть были они малорослы и уродливы, силой они не уступали своей хитрости.

Со временем у них появились собственные король и правительство, главной заботой которых, помимо их собственных нехитрых дел, было измышлять пакости соседям.

Теперь довольно легко понять, почему маленькая принцесса никогда не видела ночного неба. Слишком уж боялись гоблинов, чтобы выпускать её из дому в тёмное время, даже в сопровождении сколь угодно многочисленной свиты; и у них были на то веские причины, как мы увидим позже.

Часть 2: Как принцесса заблудилась

Я уже говорил, что принцессе Айрин было около восьми лет, когда начинается моя история. И вот как она начинается.

В один очень дождливый день, когда гору окутал туман, который то и дело собирался в дождевые капли и обрушивался на крыши большого старого дома, а с карнизов вокруг всего здания стекала сплошная бахрома воды, принцесса, конечно же, не могла выйти наружу. Ей стало очень скучно, так скучно, что даже игрушки больше не радовали. Вы бы удивились, если бы у меня было время описать хотя бы половину её игрушек. Но ведь у вас нет самих игрушек, а это меняет дело: нельзя заскучать по тому, чего у тебя нет. Однако стоило посмотреть на эту картину: принцесса сидит в детской под небесным потолком за большим столом, заваленным её игрушками. Если бы какой-нибудь художник захотел это нарисовать, я бы посоветовал ему не связываться с игрушками. Я и сам боюсь даже пытаться их описывать, и думаю, ему тоже лучше не пробовать их рисовать. Право, не стоит. Он может сделать тысячу вещей, которые мне не под силу, но игрушки эти ему не нарисовать. А вот принцессу он бы изобразил лучше некуда — как сидит она, откинувшись на спинку стула, свесив голову и сложив руки на коленях, чувствуя себя, как она сама сказала бы, прескверно и даже не зная, чего бы ей захотеть, — разве что выйти наружу, вымокнуть до нитки, подхватить знатную простуду, чтобы потом лежать в постели и глотать микстуру. И в тот самый миг, когда вы на неё смотрите, няня выходит из комнаты.

Даже такая перемена оживляет принцессу, она приободряется и оглядывается по сторонам. Потом соскальзывает со стула и выбегает в дверь — не в ту, куда вышла няня, а в другую, что открывалась у подножия старинной витой лестницы из поеденного червями дуба, такой, словно на неё никто никогда не ступал. Однажды она уже поднималась по этой лестнице на шесть ступенек, и этого было довольно, чтобы в такой вот день попытаться выяснить, что же там, наверху.

Всё выше и выше бежала она — таким долгим показался ей путь! — пока не добралась до верха третьего пролёта. Там оказалась площадка, откуда начинался длинный коридор. Она побежала по нему. Коридор был полон дверей с обеих сторон. Их было так много, что ей не хотелось открывать ни одну, и она побежала дальше, до самого конца, где свернула в другой коридор, тоже полный дверей. Когда она повернула ещё два раза и по-прежнему видела вокруг только двери и двери, ей стало страшно. Вокруг стояла такая тишина! А за каждой дверью наверняка пустые комнаты! Это было ужасно. К тому же дождь громко топотал по крыше. Она развернулась и со всех ног бросилась назад, и маленькие шажки её звонко отдавались под шум дождя — назад, к лестнице и своей безопасной детской. Так она думала, но на самом деле она уже давно потеряла дорогу. Впрочем, это не значит, что она пропала только потому, что потеряла дорогу.

Она пробежала немного, свернула несколько раз и тут по-настоящему испугалась. Очень скоро она уверилась, что не найдёт обратного пути. Повсюду комнаты и ни одной лестницы! Сердечко её билось так же быстро, как бежали маленькие ножки, и в горле рос горький комок слёз. Но она слишком спешила и, может быть, слишком боялась, чтобы сразу расплакаться. Наконец надежда покинула её. Везде только коридоры и двери! Она бросилась на пол и залилась горьким плачем, прерываемым рыданиями.

Впрочем, плакала она недолго, ибо была храбра настолько, насколько можно ожидать от принцессы её лет. Вдоволь наплакавшись, она встала и отряхнула пыль с платья. Ах, какая же это была старая пыль! Потом вытерла глаза руками — у принцесс, как и у некоторых других знакомых мне маленьких девочек, не всегда в кармане найдётся носовой платок. Затем, как истинная принцесса, она решила действовать разумно и найти дорогу назад: она пойдёт по коридорам и будет заглядывать во все стороны в поисках лестницы. Так она и сделала, но без успеха. Она снова и снова бродила по одним и тем же местам, сама того не зная, потому что все коридоры и двери были одинаковы. Наконец в углу, сквозь полуоткрытую дверь, она и вправду увидела лестницу. Но увы! Она вела не туда: вместо того чтобы спускаться вниз, она поднималась вверх. Однако, как ни страшно ей было, она не могла удержаться от желания узнать, куда же дальше ведёт эта лестница. Она была очень узкая и такая крутая, что принцесса полезла наверх на четвереньках.

Часть 3: Принцесса и — увидим, кто…

Когда она добралась до верха, то оказалась на маленькой квадратной площадке с тремя дверями: две напротив друг друга и одна прямо напротив верха лестницы. Она постояла мгновение, не имея в своей маленькой головке ни малейшего понятия, что делать дальше. Но пока она стояла, ей начал слышаться странный жужжащий звук. Неужели дождь? Нет. Он был куда нежнее и даже однообразнее, чем шум дождя, которого она теперь почти не слышала. Тихий сладкий жужжащий звук продолжался, иногда замолкая ненадолго и затем начинаясь снова. Он больше всего походил на жужжание очень довольной пчелы, отыскавшей обильный медонос в каком-нибудь круглом цветке, — ничего другого я сейчас и придумать не могу. Откуда же он мог доноситься? Она приложила ухо сперва к одной двери, прислушиваясь, не оттуда ли, — потом к другой. Когда же она прижалась ухом к третьей двери, сомнений не осталось: звук шёл именно оттуда, из-за этой двери. Что бы это могло быть? Ей было довольно страшно, но любопытство оказалось сильнее страха, и она очень осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Как вы думаете, что она увидела? Очень старую даму, которая сидела за прялкой.

Возможно, вы удивитесь, как принцесса могла понять, что дама старая, если я скажу вам, что она была не только красива, но и кожа у неё была гладкая и белая. Я скажу вам больше. Волосы её были зачёсаны назад со лба и лица и свободно свисали далеко вниз, покрывая всю спину. Это не очень похоже на старую даму, не правда ли? Ах, но они были белы почти как снег. И хотя лицо её было так гладко, глаза выглядели такими мудрыми, что вы бы непременно поняли: она должна быть старой. Принцесса, хоть и не могла бы объяснить почему, сочла её и вправду очень старой — пожалуй, даже целых пятьдесят лет, решила она про себя. Но она была несколько старше, как вы ещё услышите.

Пока принцесса стояла в замешательстве, просунув голову в дверь, старушка подняла голову и сказала сладким, но старческим и чуть дрожащим голосом, который приятно сливался с непрерывным жужжанием её прялки:

— Войди, дитя моё, войди. Я рада тебя видеть.

Что принцесса была истинной принцессой, теперь можно было увидеть совершенно ясно; ибо она не повисла на дверной ручке и не стояла, уставясь неподвижно, как, я знаю, делают иные, кто должен был бы быть принцессами, но на деле лишь довольно вульгарные маленькие девочки. Она сделала, как ей велели, тотчас шагнула внутрь и тихо притворила за собой дверь.

— Подойди ко мне, дитя моё, — сказала старушка.

И снова принцесса послушалась. Она приблизилась к старушке — довольно медленно, признаюсь, — но не остановилась, пока не очутилась подле неё и не взглянула в её лицо своими синими глазами и двумя растаявшими в них звёздами.

— Что это ты сделала со своими глазами, дитя? — спросила старушка.

— Плакала, — ответила принцесса.

— Отчего, дитя?

— Потому что не могла найти дорогу вниз.

— Но ты же нашла дорогу наверх.

— Не сразу — очень нескоро.

— Но лицо у тебя всё в полоску, словно спина у зебры. Разве у тебя не было носового платка, чтобы вытереть глаза?

— Не было.

— Так почему же ты не пришла ко мне, чтобы я вытерла их тебе?

— Пожалуйста, я не знала, что вы здесь. В следующий раз приду.

— Вот умница! — сказала старушка.

Затем она остановила прялку, поднялась и, выйдя из комнаты, вернулась с маленьким серебряным тазиком и мягким белым полотенцем, которым омыла и вытерла сияющее личико. И принцесса подумала, какие у неё гладкие и приятные руки!

Когда она унесла тазик и полотенце, маленькая принцесса подивилась тому, какая она прямая и высокая, ибо, хоть и была так стара, ничуть не горбилась. Одета она была в чёрный бархат с тяжёлыми на вид белыми кружевами поверх него; и на чёрном платье волосы её сияли, как серебро. В комнате едва ли было больше мебели, чем могло бы быть у самой бедной старухи, что добывает себе хлеб прядением. Ни ковра на полу, ни стола нигде — только прялка и стул подле неё. Когда она вернулась, то села и без единого слова снова принялась прясть, а Айрин, никогда не видавшая прялки, стояла подле и смотрела. Когда старушка снова выровняла нить, она сказала принцессе, но не глядя на неё:

— Знаешь ли ты моё имя, дитя?

— Нет, не знаю, — ответила принцесса.

— Меня зовут Айрин.

— Это же моё имя! — воскликнула принцесса.

— Я знаю. Я позволила тебе носить моё имя. Твоего же имени у меня нет. Это ты носишь моё.

— Как же так? — спросила принцесса в недоумении. — У меня всегда было моё имя.

— Твой папа, король, спросил меня, не буду ли я против, чтобы ты его носила; и я, конечно, не была против. Я с удовольствием позволила тебе его взять.

— Это было очень любезно с вашей стороны — подарить мне ваше имя, да ещё такое красивое, — сказала принцесса.

— О, не столь уж любезно! — ответила старушка. — Имя — одна из тех вещей, которые можно отдать и всё равно оставить у себя. У меня много таких вещей. Не хочешь ли узнать, кто я, дитя?

— Да, очень хочу.

— Я твоя прапрабабушка, — сказала дама.

— Это кто? — спросила принцесса.

— Я мать матери твоего отца.

— Ах, батюшки! Я этого не понимаю, — сказала принцесса.

— Ещё бы, не понимаешь. Я и не ждала, что поймёшь. Но это не причина, чтобы не сказать.

— О, конечно! — ответила принцесса.

— Я всё объясню тебе, когда ты подрастёшь, — продолжала дама. — Но сейчас ты и так сможешь понять вот что: я пришла сюда заботиться о тебе.

— А вы давно пришли? Вчера? Или сегодня, потому что было так сыро, что я не могла выйти?

— Я здесь с тех самых пор, как ты сама здесь появилась.

— Как давно! — сказала принцесса. — Я совсем этого не помню.

— Нет. Полагаю, что нет.

— Но я никогда вас раньше не видела.

— Нет. Но ты ещё меня увидишь.

— Вы всегда живёте в этой комнате?

— Я здесь не сплю. Я сплю на противоположной стороне площадки. А сижу здесь большую часть дня.

— Мне бы здесь не понравилось. Моя детская куда красивее. Вы, должно быть, тоже королева, раз вы моя прапрабабушка.

— Да, я королева.

— А где же ваша корона?

— В моей спальне.

— Я бы хотела на неё посмотреть.

— Когда-нибудь увидишь — только не сегодня.

— Интересно, почему нянюшка никогда мне не рассказывала.

— Нянюшка не знает. Она меня никогда не видела.

— Но кто-нибудь в доме знает, что вы здесь?

— Нет, никто.

— А как же вы тогда получаете обед?

— Я держу птицу — кое-какую.

— Где же вы её держите?

— Я тебе покажу.

— А кто варит вам куриный бульон?

— Я никогда не убиваю своих кур.

— Тогда я не понимаю.

— Что ты ела сегодня на завтрак? — спросила дама.

— О! Я ела хлеб с молоком и яйцо. — Должно быть, вы едите их яйца.

— Да, именно так. Я ем их яйца.

— Это оттого у вас такие белые волосы?

— Нет, дитя моё. Это от старости. Я очень стара.

— Я так и думала. Вам пятьдесят?

— Да — и больше.

— Вам сто?

— Да — и больше. Я слишком стара, чтобы ты угадала. Пойдём посмотрим на моих кур.

Она снова остановила прялку. Поднялась, взяла принцессу за руку, вывела из комнаты и открыла дверь напротив лестницы. Принцесса ожидала увидеть множество кур и цыплят, но вместо того увидела сперва голубое небо, а потом крыши дома с множеством прекраснейших голубей, по большей части белых, но всех цветов, которые расхаживали, раскланиваясь друг с другом и разговаривая на непонятном ей языке. Она захлопала в ладоши от восторга — и поднялось такое хлопанье крыльев, что теперь уже она сама испугалась.

— Ты испугала мою птицу, — сказала старушка, улыбаясь.

— А они испугали меня, — ответила принцесса, тоже улыбаясь. — Но какие славные у вас куры! А яйца у них вкусные?

— Да, очень вкусные.

— Какая же у вас должна быть крошечная ложечка для яиц! Не лучше ли держать кур, чтобы яйца были покрупнее?

— Но чем бы я их кормила?

— Понимаю, — сказала принцесса. — Голуби кормятся сами. У них есть крылья.

— Вот именно. Если бы они не умели летать, я бы не могла есть их яйца.

— Но как же вы добираетесь до яиц? Где их гнёзда?

Дама взялась за маленькую петельку из бечёвки в стене у двери, приподняла ставень и показала множество голубиных гнёзд — в одних были птенцы, в других яйца. Птицы влетали с другой стороны, а она вынимала яйца с этой. Она быстро закрыла ставень обратно, чтобы не испугать птенцов.

— Ах, как хорошо! — воскликнула принцесса. — Дайте мне яичко съесть? Я проголодалась.

— Когда-нибудь дам, а сейчас тебе пора возвращаться, не то нянюшка будет за тебя тревожиться. Держу пари, она уже ищет тебя повсюду.

— Только не здесь, — ответила принцесса. — О, как же она удивится, когда я расскажу ей о моей прапрабабушке!

— Да, удивится! — сказала старушка со странной улыбкой. — Смотри же, расскажи ей всё в точности.

— Непременно расскажу. А вы проводите меня к ней?

— Я не могу пройти всю дорогу, но доведу тебя до верха лестницы, а дальше ты должна быстро сбежать вниз, прямо в свою комнату.

Маленькая принцесса вложила свою руку в руку старушки, и та, поглядывая то туда, то сюда, довела её до верха первой лестницы, а оттуда до низа второй и не покинула, пока не увидела, что та спускается до половины третьей. Услышав радостный крик няни, нашедшей её, она повернулась и пошла вверх по лестнице — очень быстро для такой старой прабабушки — и села за свою прялку снова с той же странной улыбкой на милом старом лице.

Об этом её прядении я расскажу вам в другой раз.

Угадайте, что она пряла?

Часть 4: Что подумала няня

— Где же ты пропадала, принцесса? — спросила няня, беря её на руки. — Очень нехорошо с твоей стороны прятаться так долго. Я уж начала бояться… — Тут она прикусила язык.

— Чего ты боялась, нянюшка? — спросила принцесса.

— Неважно, — ответила та. — Может быть, расскажу в другой раз. А теперь скажи мне, где ты была.

— Я поднималась далеко-далеко наверх и навестила мою очень-очень старенькую, пребольшую прабабушку, — сказала принцесса.

— Что это значит? — спросила няня, решив, что та выдумывает.

— Я хочу сказать, что поднималась всё выше и выше и видела мою прапрабабушку. Ах, нянюшка, ты не знаешь, какая у меня наверху живёт красавица бабушкина мать. Она такая старенькая, с такими чудесными белыми волосами — белыми, как моя серебряная чашка. А теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, что волосы у неё должны быть серебряные.

— Какую ты чепуху говоришь, принцесса! — сказала няня.

— Я не говорю чепухи, — ответила Айрин, немного обидевшись. — Я расскажу тебе всё про неё. Она гораздо выше тебя и гораздо красивее.

— Ах, вот как! — заметила няня.

— И она питается голубиными яйцами.

— Весьма вероятно, — сказала няня.

— И сидит в пустой комнате и всё прядёт-прядёт целыми днями.

— Ни капли не сомневаюсь, — сказала няня.

— И она держит свою корону в спальне.

— Конечно — самое подходящее место для короны. Держу пари, она её и в постели носит.

— Она этого не говорила. И я не думаю, что она так делает. Это ведь неудобно, правда? Не думаю, чтобы мой папа носил корону вместо ночного колпака. Он ведь так не делает, нянюшка?

— Я его не спрашивала. Держу пари, что делает.

— И она там живёт с тех пор, как я сюда приехала — уже много-много лет.

— Кто угодно мог бы тебе это сказать, — ответила няня, которая не верила ни единому слову Айрин.

— Почему же ты мне не сказала?

— Не было нужды. Ты ведь сама умеешь сочинять.

— Ты мне, значит, не веришь! — воскликнула принцесса, изумлённая и рассерженная, и имела на то полное право.

— А ты ждала, что я тебе поверю, принцесса? — холодно спросила няня. — Я знаю, что принцессы имеют обыкновение рассказывать небылицы, но ты первая, кто, как я слышала, ждёт, чтобы им верили, — добавила она, видя, что ребёнок странным образом говорит всерьёз.

Принцесса залилась слезами.

— Что ж, должна сказать, — заметила няня, теперь уже окончательно рассерженная её слезами, — совсем не пристало принцессе выдумывать истории и ждать, что ей поверят только потому, что она принцесса.

— Но это чистая правда, говорю тебе.

— Значит, тебе это приснилось, дитя.

— Нет, мне не снилось. Я пошла наверх, заблудилась, и если бы не нашла ту прекрасную даму, то никогда бы не нашлась.

— Ах, конечно!

— Ну так пойдём со мной наверх и сама увидишь, правду ли я говорю.

— Право же, у меня есть другие дела. Время твоего обеда, и я не желаю больше слушать эту чепуху.

Принцесса вытерла глаза, и лицо её стало таким горячим, что слёзы быстро высохли. Она села обедать, но почти ничего не съела. Когда тебе не верят, это очень не по нутру принцессам: потому что настоящая принцесса не умеет лгать. И весь остаток дня она не проронила ни слова. Только когда няня обращалась к ней, она отвечала, ибо настоящая принцесса никогда не грубит — даже когда у неё есть все основания обижаться.

Няне, конечно, было не по себе — не то чтобы она хоть сколько-нибудь подозревала, что в рассказе Айрин есть хоть доля правды, но она очень любила девочку и досадовала на себя за то, что была с ней резка. Она думала, что причина огорчения принцессы — в её собственной резкости, и понятия не имела, что та глубоко уязвлена именно неверием. Но чем дальше шёл вечер, тем яснее становилось по каждому движению и взгляду девочки, что, хоть она и пытается играть со своими игрушками, сердце её слишком огорчено и встревожено, чтобы радоваться им. Беспокойство няни росло. Когда пришло время ложиться, она раздела девочку и уложила, но та, вместо того чтобы подставить губки для поцелуя, отвернулась и замерла. Тут уж сердце няни не выдержало, и она заплакала. При первом же всхлипе принцесса повернулась обратно и подставила личико для поцелуя, как обычно. Но няня прижимала платок к глазам и не видела этого движения.

— Нянюшка, — сказала принцесса, — почему ты мне не веришь?

— Потому что не могу поверить, — ответила няня, снова начиная сердиться.

— Ах, тогда ты ничего не можешь поделать, — сказала Айрин, — и я не буду на тебя больше сердиться. Я поцелую тебя и пойду спать.

— Ты маленький ангел! — воскликнула няня и, схватив её с постели, заходила с ней по комнате, целуя и обнимая.

— Ты позволишь мне отвести тебя к моей милой старенькой, большущей прабабушке, правда ведь? — спросила принцесса, когда та снова уложила её.

— И ты больше не будешь говорить, что я некрасивая, — да, принцесса?

— Нянюшка, я никогда не говорила, что ты некрасивая. Что ты хочешь сказать?

— Ну, если не говорила, то подразумевала.

— Честное слово, нет.

— Ты сказала, что я не такая красивая, как та…

— Как моя прекрасная бабушка — да, это я сказала; и повторяю снова, потому что это правда.

— Тогда я думаю, что ты жестокая! — сказала няня и снова прижала платок к глазам.

— Нянюшка, милая, не все же могут быть одинаково красивы, сама понимаешь. Ты очень миленькая, но если бы ты была такая же красивая, как моя бабушка…

— К чёрту твою бабушку! — сказала няня.

— Няня, это очень грубо. С тобой не стоит разговаривать, пока ты не научишься вести себя прилично.

Принцесса снова отвернулась, и няня опять устыдилась.

— Я прошу прощения, принцесса, — сказала она, правда всё ещё обиженным тоном. Но принцесса пропустила тон мимо ушей и обратила внимание только на слова.

— Ты больше не будешь так говорить, я уверена, — ответила она, поворачиваясь к няне. — Я только хотела сказать, что если бы ты была вдвое красивее, чем ты есть, какой-нибудь король непременно женился бы на тебе, и что тогда бы со мной стало?

— Ты ангел! — повторила няня, снова обнимая её.

— Так вот, — настаивала Айрин, — ты пойдёшь со мной к моей бабушке, правда?

— Я пойду с тобой куда угодно, мой херувимчик, — ответила та; и через две минуты усталая маленькая принцесса уже крепко спала.

Часть 5: Принцесса не искушает судьбу

Проснувшись на следую