Оглавление

Как всё начиналось

Когда Вечное Небо распростёрло над миром свои голубые крылья, а под ними простёрлась бурая, холодная земля, меж ними были рождены сыны человеческие. Их колыбелью стало северное Белоземье — край, где зима правила безраздельно, а ледяной ветер пел песни о забытых временах. Эти люди, суровые и неукротимые, возносили молитвы Небу, и чтили духов предков, чьи тени шептались в стылых лесах. На серых камнях они высекали письмена и лики своих праотцев, оставляя следы своего бытия для грядущих веков.

В те древние дни сыны Белоземья были охотниками, что бродили меж деревьев, подобно волкам. Они первыми вырезали иглу из кости и острия, и с её помощью сшивали шкуры зверей, укрывая плоть от дыхания зимы. Облачённые в меха, они осмелились ступить на кромку ледяных пустошей, где выживали лишь сильнейшие. Со временем люди в шкурах приручили оленя и смастерили сани, что скользили по снегу, подобно теням. Спустя века, они вышли на просторные земли и охотились на более крупных животных контролировая не только леса но и тундры.

Но время, подобно реке, текло неумолимо. Тысячи лет спустя часть людей в шкурах покинула северные пределы и двинулась к южной Черни, где солнце ласкало землю теплом, а мороз отступал, словно побеждённый враг. Там они оставили кочевую жизнь и осели, возделывая рис на влажных полях и разводя шелкопрядов, чьи нити были тоньше паутины. Из этих нитей они ткали одежды, мягкие, как шепот, и прозвали себя шелковыми людьми. Их законы изменились, но память о Вечном Небе и духах предков осталась нерушимой, словно их надгробные камени. Шёлк, что рождался под их руками, пленил сердца соседей, и караваны, подобно змеям, потянулись к ним через пустыни и перевалы, неся богатства и слухи.

Прошли сотни лет, и часть шелковых людей, а с ними и охотников в шкурах, поднялась ввысь, к острым пикам Хазаркеша. Там, под тенью гор, они попали под чары огнепоклонников Бонпо, чьи костры горели ярче звёзд. Вера их изменилась, язык стал резким, как клинок, и они назвались кьянами. Эти люди сделались угрозой для всех, кто осмеливался ступить на Шёлковый Путь, грабя караваны и сея раздор.

Иные же из людей в шкурах повернули на запад, оставив леса ради бескрайних степей. Они стали кочевниками, чьи стада топтали траву, а жизнь текла в ритме ветра. Первыми среди смертных они оседлали коня и выковали колесницу, что мчалась быстрее сокола. Золото, плавленное в их горнах, стало их гордостью, и народ прозвал их золотыми людьми. Как и их предки, они возносили хвалу Вечному Небу и воздвигали каменные изваяния над могилами, где письмена текли сверху вниз — с севера к югу, с Неба к земле, знаменуя их древнюю родину и благословение свыше.

Однажды золотые люди и люди в шкурах заключили союз, скрепив его огнём и клятвами. Вместе они плавили не только золото, но и железо, чья сила рождала мечи, шлемы и доспехи. Они учились биться верхом, натягивать тетиву на скаку и гнать колесницы, подобно бурям. Их свистящие стрелы, что пели в воздухе, наводили ужас на врагов, и имя их стало Арху. Воины, рождённые в седле, они покорили соседей, захватив торговые пути, но шелковые люди, хитроумные и терпеливые, начали теснить их мягкой силой — умом и богатством.

Раскол пришёл к Арху, как трещина к камню. Одни полюбили оседлую жизнь и союз с шелковыми людьми, другие же цеплялись за вольность степей. Так народ разделился: степняки под водительством кагана Маярху ушли на запад, сокрушив рогатых людей Хорнаки, чьи земли пылали под их копытами. Оставшиеся Арху сплели союз с шелковыми людьми, и так родились Табгачи. Потомок их, каган Алпастан, хитростью и мечом отнял у шелковых людей столицу Ханбалык и воздвиг там свой трон.

И вот здесь, в тени этого города, начинается наша повесть. Сага о народах, что поклонялись духу Арху, и тех, что трепетали пред его именем.

Глава первая. Раскол

Улус Шайбалык

Я растил благородный цветок

Но рядом, без спроса взошла полынь

Корни сплелись в один узелок

Где чьё — не пойму, хоть различий полны

Лью я воду — и оба пьют

Тянусь вырвать — за цветка боюсь

(Бо Цзюй, «Спрашиваю у друга»,

перевод автора)

Ханбалык раскинулся на равнине, словно шрам на теле земли, где сливались два народа как реки, несущие воды столь разные, что их союз казался противоестественным. Кочевники, подобно Желтой реке, бурлили дикой яростью, спускаясь с гор в глинистой пене, грозящей затопить все на своем пути. Шелковые люди текли плавно, точно широкая река — глубокая, обманчиво спокойная, но готовая утащить на дно всякого, кто осмелится шагнуть в ее воды. И когда эти потоки встречались, ни один не оставался прежним: мутная ярость кочевников слегка очищалась, теряя свою первозданную силу, а шелковая гладь мрачнела, ускоряя бег, будто впитав в себя чужую злобу.

Широкая улица Ханбалыка дрожала под копытами. Пыль поднималась столбом, словно дым от догорающего костра, когда всадники с востока — Керекиты, ведомые Бектегином, — мчались к площади. Их кони, покрытые потом, фыркали, а войлочные плащи развевались, точно знамена давно забытых войн. Бектегин, сын степей, чья душа была выкована в седле, гнал своих людей вперед, опаздывая на курултай уже третий день. Его лицо, обожженное ветром и солнцем, оставалось суровым, но в глазах тлела тревога. Еще двести шагов — и они у цели, у огромной юрты кагана Алпастана, чьи стражи в железных доспехах и шелковых поясах стояли недвижимо, точно статуи, высеченные из камня и ткани.

Площадь окружали сараи с кривыми крышами, увенчанными восточными изгибами, а между ними — юрты, рядами выстроенные, словно войско перед битвой. В центре возвышалась ханская юрта, ее войлок украшали вышивки орлов и волков, а внутри, за круглым столом из потемневшего дерева, восседали вожди. Алпастан, сын людей в шкурах, возвышался над всеми — массивный, как дуб, с глазами, что видели слишком много смертей. Его волосы, некогда черные, теперь серебрились, но сила в руках не угасла. Рядом сидели вожди Селенгитов, Телесу, Хагасов, Чиликтинцев — каждый со своими шрамами и клятвами, а напротив — Сайлык, ван шелковых людей. Этот низкорослый человек, чьи глаза блестели, точно полированный нефрит, пережил четыре цикла Отукенского календаря — сорок восемь лет интриг и лжи.

Алпастан мечтал о величии. Он видел себя владыкой мира, чьи сундуки ломятся от золота, а имя гремит под Вечным Небом. Но его мечта трещала по швам, как старый шатер под напором ветра. Объединить кочевников и шелковых людей было все равно что заставить волка пасти овец — дело гиблое. С запада солнцепоклонники и лунапоклонники слали своих проповедников, с юга коричневая религия переманивала шелковых, отравляя их веру в Небо. Раскол ширился, точно трещина в льду: Диньлине и Ючжэны не явились на курултай, Тангуты примкнули к Хазаркешцам, Жужане, как всегда, держались особняком, а Керекиты Бектегина опоздали, застопорив совет.

Бектегин спешился у поста, бросив уздечку шелковому слуге с бледным лицом. Вождь Керекитов был высок, широк в плечах, с чертами, что могли бы пленить женщину, если бы не суровость, выжженная годами в степи. Ему едва перевалило за тридцать — возраст, когда кровь еще кипит, а амбиции рвутся наружу, точно жеребец из стойла. Он торопился, чувствуя стыд за опоздание, но путь к юрте преградил телохранитель — табгач со шрамом через щеку, некогда кочевник, ныне слуга шелковых.

— Лиу ща нидэ вущи! — пролаял страж на языке шелковых, голос его был резким, как удар кнута.

— Я не понимаю твоих шелковых слов, — отрезал Бектегин, выпрямившись. — Позови толмача.

Страж скривился, точно проглотил кислое яблоко, и перешел на язык Хакани, грубый и звонкий, как степной ветер:

— Оружие оставь здесь. Или людей своих с ним.

Бектегин прищурился, вглядываясь в раскосые глаза табгача.

— Ты из наших? Бывший кочевник?

— Да, — буркнул тот, не отводя взгляда.

— И что, язык предков забыл? Или он тебе теперь недостоин?

— Не тебе меня судить, вождь. Я — щит кагана.

— А я — вождь народа, — парировал Бектегин, шагнув ближе. — Ты служишь одному, я — тысячам.

Табгач сплюнул под ноги Бектегину, и в тот же миг клинок Керекита сверкнул в воздухе, выхваченный из ножен быстрее, чем успевает моргнуть глаз.

— Я покажу тебе, шелковый щенок, как плюют на честь!

— Стой! — Громовой голос главы стражи разорвал напряжение. Огромный воин, чья тень легла на обоих, возник сбоку, одной рукой остановив Бектегина, точно ребенка. Шрамолицый тут же опустил голову, меч его дрогнул. — Ты Бектегин?

— Да, — выдохнул вождь, сдерживая гнев.

— Идем к кагану. Тебя ждут. Оружие оставь своим.

Бектегин снял меч с пояса, передал его родичам и последовал за великаном, бросив последний взгляд на табгача — взгляд, полный обещания крови. Они шли через строй воинов: людей в шкурах с суровыми лицами и шелковых стражей южного Шайбалыка, чьи одежды струились, точно вода. Чем ближе к юрте, тем богаче становились доспехи — знамена с драконами, тиграми, орлами и волками колыхались в руках гвардии, а воздух густел от запаха дыма и пота.

У главного костра ждал шаман Самахтан — молодой, но с бородой густой, как мех белого коня, в кафтане, что спереди едва прикрывал колени, а сзади волочился по земле. На ткани звенели железки и бляшки, вышитые звери и светила шептались с ветром. Он вышел навстречу, указав на огонь. Бубен в его руках загудел, и ритуал начался: три круга против солнца, дым гармалы над головой Бектегина, очищение от злых духов. Затем вождя увели в юрту, где слуги уже приготовили воду и новые одежды — шелк, что лип к коже, как чужая ложь.

Внутри юрты воздух был тяжелым, пропитанным запахом кумыса, жареного мяса и едкого дыма, что поднимался от костра в центре. Войлочные стены дрожали от сквозняка, а тени вождей плясали по вышивкам, точно призраки давно павших. Круглый стол из потемневшего дуба, иссеченный ножами и временем, стоял посреди, окруженный людьми, чьи лица были картой их жизней — шрамы, морщины, глаза, что видели слишком много крови под Вечным Небом.

Алпастан восседал во главе, его шкуры свисали с плеч, скрывая тело, что некогда было крепким, как железо, а ныне заплыло жиром от долгих пиров. Сегодня он отверг шелк, выбрав одежды предков, но вожди знали: это лишь маска. Рядом — Ясутай из Селенгитов, молодой и горячий, чья ярость тлела в сжатых кулаках; Туташ из Хагасов, чья кожа была сплошь покрыта татуировками зверей; Букен из Телесу, седая борода и пушнина выдавали его возраст; Еркара из Чиликтинцев, лысый и широколицый, чье богатство гремело от степей до гор. Напротив — Сайлык, чьи хитрые глаза блестели, точно монеты, а пальцы теребили шелковый рукав.

Бектегин вошел, когда кумыс уже разливали по чашам, а вожди гудели, точно рой ос. Его шаги гулко отдавались по земле, плащ хлопал за спиной, а за ним следовали двое из свиты — молчаливые, как тени. Шелковые одежды жгли его кожу, но он шагнул к столу, обведя взглядом собравшихся.

— Арма улуғ будун, — произнес он, голос его был низким, как рокот грозы. — Приветствую Великий Народ. Прошу прощения за опоздание.

Алпастан откинулся назад, скрестив руки. Его губы дрогнули в подобии улыбки, но глаза остались холодными.

— Ар, Бектегин. Заходи. Две недели в пути — долгий срок даже для кочевника. Когда уходишь на запад, всегда трудно вернуться.

Ясутай вскочил, точно молодой волк, почуявший добычу. Его взгляд метнулся к Бектегину, затем к Сайлыку, чья мягкая улыбка казалась ядом в чаше.

— Ты прав, каган. Так поступали наши предки. Так поступил Маярху, — бросил он, и в его словах сквозил вызов.

Сайлык подался вперед, его голос был гладким, как шелк, но острым, как игла:

— Дайте Бектегину кумыса. Он устал с дороги. Две недели — долгий путь.

Бектегин кивнул Ясутаю, затем повернулся к Алпастану, протягивая сундук, что принесли его люди.

— Как же в гости без даров? Прими от Керекитов.

Алпастан любил подарки — шелковые люди приучили его к этому. Он принял сундук с жадностью, что не укрылась от глаз вождей. Бектегин открыл крышку, вынув глиняный кувшин.

— Лекарство из рогов марала с Алтая. Полезное для крови.

Каган принял кувшин, тут же передав его слуге. Бектегин достал керамический сосуд.

— А здесь наш мед. Особый, — он подмигнул, и Алпастан хохотнул, взвесив тяжесть в руке.

Последним был халат, расшитый золотыми нитями.

— Его сшила моя жена, из племени Усунь, золотых людей, — сказал Бектегин.

Алпастан развернул халат, примерил его, и вожди загудели в похвале.

— Как раз мой размер! — прогремел Туташ, его татуировки мелькнули на оголенных руках.

— Достойный дар, — кивнул Еркара.

Каган скинул халат, передал слугам и хлопнул в ладоши.

— Все в сборе. Пир начнем, а после — к делу. Бектегин, ты многое пропустил. Шелковые женщины, кумыс, песни… Жаль тебя не было.

Вожди оживились, их смех заглушил треск костра.

— Нужно повторить!

— Даа, шелковые женщины!

Бектегин сдержанно кивнул.

— Желтая река разлилась. Многоводье задержало нас.

Алпастан махнул рукой.

— Всякое бывает. Ешь, пей, а после поговорим.

Улус Сандакум. Западные границы

Сандакум лежал на краю пустыни, точно череп давно павшего верблюда, выбеленный солнцем и ветром. Здесь пески шептались о былом величии, а оазисы, редкие, как милость богов, манили путников, чтобы затем предать их зною. Народ этой земли давно раскололся, подобно глиняному кувшину, разбитому о камень. Огнепоклонники, ведомые шахом Хистафой, чтили солнце и пламя, что пожирало их жертвоприношения, а лунапоклонники, под началом Хишмы, молились серебряному лику Манат, что сиял в ночном небе. Их вера была ножом, что резал семьи, деревни, целые города, оставляя за собой кровь и пепел.

Стычки между ними тлели годами, как угли под золой, но все изменилось, когда Хистафа призвал черных магов Бомпо из Хазаркеша. Эти твари, изгнанные некогда прежними правителями, вернулись, подобно чуме, что крадется в тени. Их лица были изрыты оспой, голоса хрипели заклинаниями, а руки, покрытые волосами, творили колдовство, от которого кровь стыла в жилах. С их помощью огнепоклонники обрели силу — их клинки пылали, а стрелы находили цель, точно ведомые невидимой рукой. Лунапоклонники дрогнули, и их Хишма, повернулся к западу, к двурогим людям Хорнаки, чьи кудрявые головы венчали рога, прямые, как копья.

Король двурогих, Никос, жаждал богатств Шелкового пути, и союз с Хишмой стал для него даром судьбы. Но маги Бомпо прознали о заговоре. Один из них, мастер обмана, чье лицо могло стать любым, прокрался во дворец Никоса, точно тень в ночи. С помощью колдовства Марана — иглы, втыкаемые в куклу, что несли боль и смерть за многие мили, — он оборвал жизнь короля. Хорнакийцы оплакивали своего властителя, но сын его, Сандрал, не стал ждать милости богов. Юный, с огнем в груди и местью в сердце, он собрал армию и повел ее на восток, чтобы выжечь следы Хистафы с лица земли.

Огнепоклонники писали черной чернилой на светлой коже, их вязь текла справа налево, точно солнце, что клонилось к закату. Лунапоклонники отвечали белой краской на черной коже, их сутки начинались с заката, а новый месяц — с первой тенью Манат. Они считали жизнь лунами, тогда как сыны огня мерили ее годами. Две веры, два народа, одна земля — и ни капли мира между ними.

                                * * *

Их разум затмила радость побед,

Добыча и славы крикливые гимны.

Не жажду я, чтоб эти смельчаки

Ушли в покой от моей руки.

(А. Фирдауси. Шахнаме, перевод автора)

Шестьдесят тысяч воинов — рогатые из Хорнаки и лунапоклонники Сандакума — обрушились на приграничные гарнизоны Хистафы, точно буря на сухую траву. Песок окрасился кровью, крики раненых заглушали ветер, а вороны уже кружили над полем, предвкушая пир. Двурогие, с их рыжими кудрями и прямыми рогами, собирали тела павших братьев, вонзая копья в полумертвых врагов, чтобы те не выжили. Лунапоклонники, чернобородые, в темных одеждах, что скрывали все, кроме глаз, ликовали, вознося хвалу Манат:

— Пусть светит Манат! Пусть нам светит Манат!

Хишма и его наставник Зизифа наблюдали с холма, как их план рушил врага. Хишма, чья борода была выкрашена в черный цвет и подстрижена в форме полумесяца, сжимал поводья черного скакуна, ведя за собой белого жеребца. Зизифа, с амулетом Манат на лбу, стоял недвижимо, его глаза горели верой, что не знала сомнений. Они ударили с тыла, пока Сандрал рвал гарнизоны спереди, и победа пришла быстрее, чем солнце успело подняться в зенит.

Сандрал стоял среди трупов, его длинные кудри слиплись от крови, рога блестели в лучах утра. Кожаные доспехи были заляпаны грязью и багрянцем, но он не замечал этого, вытирая меч о плащ павшего воина. Хишма подскакал к нему, бросив поводья белого коня.

— Сандрал! Мы победили! Это только начало. Прими этого скакуна — знак нашего союза.

Сандрал взглянул на жеребца, чья шерсть сияла, точно снег под луной.

— Красив, — сказал он, и одним прыжком оказался в седле. Его взгляд скользнул по полю, усеянному телами. — Но это не все.

Хишма улыбнулся, сняв с седла окровавленный мешок, и швырнул его королю.

— Посмотри.

Сандрал поймал мешок, развязал его и вытащил отрубленную голову. Красная борода, застывшие глаза — принц Хармуз, сын Хистафы. Он поднял трофей над собой, и воины — рогатые и лунапоклонники — загудели, точно стая волков. Сандрал выпрямился в седле, голос его разнесся над полем:

— Храбрецы Адрина! Это первая победа, но не последняя! Мы лишь размялись!

— Дааа! — взревела толпа.

— Брось его собакам, мой король! — крикнул кто-то из воевод.

— Сделай из него чашу! — добавил другой.

Сандрал усмехнулся, его рога отбрасывали тень на песок.

— Теперь мы идем на столицу Хистафы. Разрушим ее стены и будем пировать до отвала!

— За короля Никоса! — прогремело в ответ.

— Отомстим!

Хишма и Зизифа переглянулись. Их союзники жаждали крови, и это было им на руку. Если столица Хистафы падет, а затем двурогие пойдут на золотых людей, победа станет их общей. Но в глазах Зизифы мелькнула тень — он знал, что вера Манат и жажда мести Сандрала могут не ужиться под одним небом.

Ханбалык

Пир длился до темноты. Кумыс тек рекой, мясо шипело на углях, а вожди смеялись, вспоминая былые победы и женщин Шайбалыка. Но под этим шумом тлело напряжение. Ясутай сидел молча, его кулаки сжимались все сильнее, взгляд метался между Алпастаном и Сайлыком. Бектегин ел скупо, его мысли были далеко — в степях, где его народ ждал вестей. Алпастан, опьяненный дарами и кумысом, не замечал, как тени сгущались вокруг него.

Когда костер догорел до углей, вожди поднялись. Шелковые евнухи отвели Бектегина к двум юртам, поставленным для него и его людей.

— Если угодно, можем приготовить покои во дворце, — предложил один из них, голос его был мягким, как шелк.

Бектегин покачал головой.

— Покажи мне дворец, но спать буду в юрте.

Алпастан, услышав это, хлопнул его по плечу.

— Идем, я сам проведу тебя. Всем вождям показал, ты один остался.

— Это честь, мой каган! Будет интересно для меня!

— Ты же в первый раз в Шайбалыке?

— Да. Наш предыдущий курултай был в степях Отукена. Тогда был жив мой отец.

— Ты прав. Я помню тот курултай. Много тогда племен было собрано в один кулак. Можно было и на этот раз провести собрание в степи, но я хотел чтобы шелковые люди сблизка посмотрели на мощь кочевников. Алпастан, довольный, шепнул:

— Пусть шелковые боятся нас, Бектегин.

Они двинулись к дворцу, поднимаясь по бесконечным ступеням. Бектегин смотрел на площадь внизу, где могли уместиться сотни тысяч, и чувствовал, как его сердце сжимается от величия и чуждости этого места. Но вождь Керекитов молчал, думая о том, как далеко зашел каган, и как близко подползли шелковые к их свободе.

Ступени, ведущие к дворцу, тянулись вверх, точно бесконечная тропа через горы, высеченная трудом тысяч рабов. Камень под ногами Бектегина был гладким, отполированным ветром и временем, но каждый шаг отдавался в его костях усталостью долгого пути. Алпастан шел впереди, его шаги были тяжелыми, как поступь старого быка, что еще помнит вкус степной травы, но уже привык к стойлу. Каган дышал шумно, пот выступил на его лбу, но он не замедлялся, гордость гнала его вперед, как некогда гнала в битву.

Они достигли вершины, и Алпастан, отдышавшись, хлопнул вождя по плечу.

— Оглянись, Бектегин. Видишь? На этой площади уместятся сотни тысяч. С такой столицей можно править миром.

Бектегин повернулся. Внизу раскинулся Ханбалык — море юрт и сараев, дым от костров, тени людей, что сновали, точно муравьи. Он кивнул, но голос его был холоден:

— Впечатляет. Но лучше не засиживаться здесь слишком долго.

Алпастан нахмурился, его взгляд стал острым, как клинок.

— Я думал приходить сюда лишь зимой, укрываясь от степных бурь. Но шелковые… Они хитры, Бектегин. Если не держать их в узде, ударят в спину. Медленно, незаметно, как яд в кумысе.

— Будь осторожен, каган, — ответил Бектегин, глядя ему в глаза. — Они уже бьют. Только ты этого не видишь.

Алпастан усмехнулся, но смех его был сухим, как потрескавшаяся земля.

— С нашим приходом их жизнь стала лучше. Особенно для простых людей. Аристократы — другое дело. Их слишком много, и мои воины — не шпионы, чтобы следить за каждым.

Он помолчал, затем добавил, понизив голос:

— Мудрецы шелковых говорят: империю можно завоевать в седле, но не править из него. Может, они правы.

Бектегин стиснул зубы. Слова кагана, пропитанные чужой мудростью, резали слух, как нож по кости. Где были степные аксакалы, чьи речи некогда вели их предков? Он проглотил обиду, но в душе его росло чувство обиды.

Они вошли во дворец. Залы поражали размахом — колонны, расписанные сценами охоты и войны, потолки, увешанные светильниками, что горели, точно звезды в ночи. Полы из полированного камня отражали шаги, а воздух пах благовониями, от которых у Бектегина кружилась голова. Вдруг из-за угла выскочили пудели — маленькие, пушистые, с визгом прыгающие на задних лапах. Они кинулись к Алпастану, виляя хвостами, и тот, смеясь, потрепал их по головам.

— Неужели это потомки волков? — вырвалось у Бектегина, и в голосе его сквозило презрение.

— Были волками, — ответил Алпастан, не замечая тона. — Смотри, что сделали с ними шелковые. Этот народ удивителен. У них есть вещи, о которых мы и не мечтали.

Бектегин смотрел на собак, затем на кагана, и в его глазах Алпастан стал таким же — волком, что разучился выть. Восхищение дворцом испарилось, сменившись горечью. Он молча последовал за каганом, но в сердце его зрело решение, что изменит все.

                                * * *

В клетке птица —

Глазами провожает

Мотылька в небо!

(Кобаяси Исса, перевод автора)

Учебный храм табгачей притаился у главной площади Ханбалыка, точно старый зверь, что затаился в тени, выжидая добычу. Его стены, высокие и серые, были выщерблены ветром, а огромный сарай внутри, окруженный стражей, вмещал сотни юных душ, собранных с краев Шайбалыка. Дети шелковых чиновников заполняли его залы, их голоса звенели, как монеты в сундуке, но среди них мелькали и степные отпрыски — сыновья вождей, чьи отцы отдали их в эту клетку ради знаний или клятв. Храм пах пылью, старым деревом и потом, а за его стенами гудел город, далекий и чужой.

Внутри учитель Лау шагал перед доской, его длинный серый халат волочился по полу, а головной убор — высокий, с загнутыми краями — выдавал его сан. Руки он держал за спиной, скрестив их, точно цепи, что сковывали его собственные мысли. Глаза его не поднимались от пола, словно там, в трещинах досок, были вырезаны истины, которых он не смел озвучить.

— Скоро вы покинете эти стены, — начал он. — Десять лет вы грызли здесь гранит знаний: правописание, религия, военное дело, мудрость предков, налоги, география, обычаи соседей, звезды над головой. По каждому ждут экзамены. Готовьтесь, ибо от этого зависит ваша судьба.

Он поднял взгляд, обведя учеников. Их лица были напряжены, глаза блестели страхом или скукой — все, кроме одного. Танук, сын степей, смотрел в окно, его раскосые глаза, темные, как ночное небо Отукена, выдавали мысли, что унеслись далеко за стены храма. Ему было семьнадцать, и высокий рост выделял его среди шелковых сверстников, точно жеребец среди пони. Две косички, туго заплетенные, спадали на плечи — знак отличия, вызов их единственной косе. Он молчал, как всегда, но в тишине его было больше силы, чем в речах других.

Танук родился в Отукене, сын аристократа из племени Ас, чей отец, тархан, отдал его в Ханбалык семилетним мальчишкой. Здесь он должен был выучиться управлению, войне и законам — знаниям, что могли бы возвысить его в степи. Но правда, открывшаяся позже, резала глубже ножа: он был аманатом, заложником, данью верности Алпастану. Десять лет он жил в этих стенах, тоскуя по ветру и траве, но отец и каган сковали его судьбу цепями долга. Он мечтал стать советником в Отукене, шептать мудрость на ухо вождям, но вместо этого гнил здесь, среди шелковых, чьи улыбки были лживы, как их ткани.

Лау некогда насмехался над ним, мальчишкой из степей, но Танук вырос, окреп, и его ум стал острым, как клинок. Он побеждал в спорах, оставляя учителей в пыли, и теперь никто не смел бросить ему вызов открыто. Лау остановился, его взгляд уперся в Танука, что витал где-то за окном. Ученик впереди стукнул по столу, вырвав кочевника из грез. Танук моргнул, собрав мысли.

— Учитель, вы что-то спросили?

— Там что-то интересное? — Лау кивнул на окно, голос его был холоден, как зимний дождь.

— Нет. Просто задумался.

Сибау, долговязый шелковый с надменной ухмылкой, не сдержался. Его зависть к Тануку тлела годами, как угли под золой.

— Учитель, в городе курултай. Его родичи прискакали из степей. Волка тянет в лес!

Смех прокатился по залу, резкий и злой. Лау махнул рукой, успокаивая их.

— Танук, ты и правда хочешь их видеть?

— Да, учитель. Если можно, я бы пошел.

— Тогда иди. К вечеру будь здесь.

— Прямо сейчас?

— Да. Ступай.

Танук поднялся, кивнул в знак благодарности и вышел, оставив за спиной шелковых, чьи взгляды жгли ему спину. Они смотрели на Лау, удивленные его мягкостью. Учитель нахмурился.

— Он знает все. Спокоен, потому что готов. А вы? Думайте об экзаменах.

— Мы не хуже! — выкрикнул Сибау, за ним поддакнули другие. — Отпустите нас тоже!

Лау усмехнулся, его глаза сузились.

— Не хуже? А смогли бы вы поехать в Отукен, жить среди кочевников десять лет, есть их пищу, носить их шкуры, превзойти их в силе и уме?

Тишина легла на зал, тяжелая, как плащ из мокрого войлока. Сибау стиснул кулак, его лицо потемнело.

— Надо попробовать. Но чему учиться у них? Какая польза?

— Польза велика, — отрезал Лау. — Наши беглецы, живя в степях, смягчили варваров. Их терпимость к нам — их труд, не войск. Мир, в котором вы живете, выкован ими, а не правителями.

— Значит, слава — героям, а не царям? — спросил другой ученик, голос его дрожал.

Лау выпрямился, голос его стал громче, как звон колокола:

— Идущий верным путем не избежит славы, как тело — тени, как крик — эха. Умелый рыбак тянет рыбу с глубины ароматом приманки. Умелый стрелок сбивает птицу с неба крепким луком. Умелый царь заставляет варваров забыть их нравы и покориться, ибо велика его карма. Где воды глубоки, там рыба. Где лес густ, там птицы. Где царь мудр, там герои. Мудрый ищет не тех, кто пришел, а причину их прихода[1].

Сибау замер. Слова учителя зажгли в нем искру. Он, сын шелковых, что мечтал о теплом месте чиновника, вдруг увидел путь — превзойти Танука, стать героем в степи, принести славу Шайбалыку. Его кулак сжался сильнее, глаза заблестели. Впервые за годы он почувствовал цель.

Танук вырвался из храма, точно птица из силков, и помчался по улицам Ханбалыка. Ветер бил в лицо, пыль скрипела под ногами, а город гудел вокруг — голоса торговцев, ржание коней, звон монет. Он бежал к запретному дворцу, зная, что внутрь не пустят, но надеясь найти хоть тень Отукена — стражу вождей, конюхов, юрты у стен. Сердце колотилось, как бубен шамана, в ушах звенел родной ветер, которого здесь не было.

Дворец возвышался над площадью, его резные стены и шелковые знамена кричали о власти. Главные ворота были закрыты, стража в железе и шелке стояла недвижимо, как статуи. Танук свернул налево, к западным воротам, где принимали грузы. Там выстроилась очередь телег — триста шагов разноцветных повозок, груженных мясом, рисом, вином. Потребности дворца выросли с курултаем, и стража проверяла каждого, медленно, точно выжимая сок из сухого плода. Поставщики ворчали, нервы их трещали, как старые канаты.

Танук не был известен, но его форма — чистая, ученическая — и высокий рост давали шанс. Он подошел к телегами, голос его был четким:

— Что везете?

— Мясо, — буркнул один.

— Водку, — добавил другой.

— Рис, яйца перепелов, — третий.

— Кобылье молоко, — сказал четвертый, табгач с грубым лицом.

Танук замер, сердце екнуло.

— Кумыс? Идем со мной. Меня послали за ним, — сказал он и заодно чтобы продавец поверил вступил проверять качество

— А ну-ка, налей мне немного! Какой кумыс ты везешь?

Продавец, не сомневаясь, налил из кожаного сосуда в чашу. Танук взял ее, поднес к губам, и вкус — резкий, кислый, живой — ударил в него, как степной ветер. Он закрыл глаза, на миг оказавшись в Отукене, среди трав и табунов. Последний раз он пил кумыс два года назад, и теперь этот глоток был слаще меда. Он сдержал улыбку, сохранив суровость.

— Молодой?

— Самый свежий. Каган любит такой, — ответил продавец, думая, что перед ним дворцовый слуга.

— А в других сосудах?

— Такой же. Попробуй.

Вторая чаша опустела так же быстро. Танук вытер усы, кивнул:

— Ты табгач?

— Да, из-под города. Меня зовут, когда нужно много. Во дворце свои кобылы, но сейчас не хватает.

— Знаю, — солгал Танук. — Идем, пропустим тебя.

Они двинулись к воротам, обходя очередь. Стража нахмурилась, но вид Танука — статный, уверенный — смягчил их гнев.

— Кто такие? Почему без очереди? — рявкнул постовой.

— Кумыс для кагана, — ответил Танук на языке шелковых, четко и громко. — Молодой. Если простоит, скиснет. Делу конец.

— Открой сосуд, — указал страж. Продавец подчинился, запах ударил в ноздри.

— Саумал, молодое, — кивнул постовой. — Идите к вторым воротам. Там проверят еще раз.

Двое успешно зашли через ворота. Танук взяв за ручник телеги начал помогать продавцу. Он так хотел попасть во дворец что начал быстро шагать вперед. Продавец еле успевал за ним.

— Что будет дальше? — спросил Танук. — Я просто новенький в дворце, и работа у меня была другая. Первый раз выхожу встречать поставщиков.

— Сейчас будут пробовать кумыс, посчитают количество и выпишут бумагу. Дальше нужно с этой бумагой в казну идти.

— В саму казну? Тебя туда пустят?

— Конечно нет. Они обычно берут товар и бумагу. Потом приносят сумму а я поджидаю их.

— А сумму полную дают?

— Когда как. Иногда говорят: «Пока мелочи нет, отдадим в следующий раз», — но в следующий раз там стоят другие или они сами, вот только могут не признать долг или притворится что забыли. Еще могут нагло потребовать за услуги.

— Какие услуги?

— Ну, якобы, я мог бы ждать пару дней а они сразу решают. Вот за это и берут.

— Понятно! Что-то у нас в книгах не было такого, — улыбнулся Танук.

— В каких книгах?

— Да так! Забудь! Значит, нас дальше не пропустят?

— Тебя могут, но меня нет! А ты сам разве не оттуда вышел?

— Нет. Я с другого конца двора.

Наконец они дошли до вторых ворот, это был пост для приема товаров а чуть дальше стояли еще одни ворота которые были выше и богаче чем другие. Танук примерно знал план дворца по рисункам и чертежам в книгах.

— Если память мне не изменяет это ворота «Верблюжий горб» — подумал он. — Ворота, принимающие караваны с западных стран.

Чуть спустя, они сдали кумыс и вручив чиновникам бумагу на оплату ждали у ворот. Таких как они было много. Все поставщики молча стояли сохраняя тишину как требовалось. Тануку было скучно ждать, он понял что у него нет шанса попасть внутрь и посмотреть на братьев но чтобы не терять время попросту он следил за всем. Его интересовало как обращаются чиновники с простым народом, архитектура дворца, одежды военных и чиновников. Пока он все рассматривал вокруг, ворота Верблюжий горб начали открываться. Чтобы увидеть внутрь хотя бы издалека Танук быстро отошел на место откуда было можно посмотреть внутрь. Однако это не удалось ему так как с двора толпа всадников вырвалась наружу — кочевники Отукена, в шкурах, на низких конях, с гомоном, что резал воздух. Они быстрой рысцой направлялись на первые ворота в сторону Танука.

Танук узнал их сразу — по войлочным плащам, по породе лошадей, по языку, что звенел, как колокол. Он встал на их пути, точно столб, не слыша криков поставщиков:

— С ума сошел? Уйди!

— Кочевники его растопчут!

— Плеткой по голове получит!

Всадники приблизились, их голоса гремели недовольством:

— Кто это? Остановить нас хочет?

— Еще один умник с церемониями!

Танук отступил в сторону, приложив ладонь к сердцу.

— Арма беклер! — крикнул он на хакани.

— Арма! — ответили они, замедляя коней. Чернобородый воин прищурился.

— Отукенец?

— Да. Учусь здесь. Пришел взглянуть на наших.

— Идем с нами! — прогремел другой, с пухлыми щеками. — Посмотрим город, поедим их диковин. Говорят, шелковые готовят странное.

— Могу ли я? — Танук шагнул ближе.

— Залезай! — Чернобородый протянул руку, и Танук одним движением оказался в седле позади него. Тепло родной речи обняло его, как шкура в холодную ночь.

Он был очень рад вновь видеть людей которые были так близки ему. Ученик не знал их имен, не знал их племена и родные края но в воздухе витало энергия теплоты. Танук смотрел им в лица, спрашивал их здоровье и не давал им молчать. Родной язык словно мелодия звучало в его ушах. Когда они выходили с первых ворот, охрана из табгачей предупредила их чтобы те не напивались и не буянили с местными. Мол, они будут строго проверять при обратном пути.

Чуть отдалившись от ворот, чернобородый воин Алтан начал делится впечатлениями:

— Город красив, но эти охраны… Смотрят, будто мы грязь под их ногами. Даже стража — бывшие кочевники — важничает, точно забыла, кто они.

— Пустое яйцо, хвастающее скорлупой, — бросил Танук, и всадники загоготали.

— Верно сказано! А ты как, братишка? — спросил рыжий воин в высокой шапке. — Не похож на табгача, раз пришел к нам.

— Будь у меня крылья, улетел бы сейчас, — ответил Танук, голос его дрогнул.

— Соскучился, бедняга, — кивнул Алтан. — Откуда ты?

— Ордоc, племя Ас. Отец — тархан. Обещал Алпастану, что я останусь у него после учебы.

— Долго еще здесь?

— Да. Я — аманат.

— Серьезно, — присвистнул рыжий. — Тогда веселись с нами! Отукен не вернем, но степь подарим.

— Уже подарили, — улыбнулся Танук.

— Куда теперь? — Алтан кивнул на перекресток.

— Направо. Там рынок. Манты, лапша, утка.

— А там эти сладкие есть? Название не помню.

— И сладости найдем.

— Отлично! Ты мне нравишься, братишка!

Веселая толпа кочевников подняв шум направлялась на рынок еды сотрясая каменную улицу. Горожане увидев людей в шкурах смотрели с завистью и страхом, кто-то слегка восхищался их боевым видом, кто-то презирал но для Танука было все равно на них. На него смотрели вдвойне, ведь его одежда и вид был шелковым а сам сидел среди кочевников и шел с ними «в обнимку». Завистливые взгляды и шептание шелковых горожан давало ему больше чувства гордости. Теперь его точно запомнят все. С ним будут считаться впредь, ведь толпа свирепых воинов усадив его с собой шутили с ним. Значит человек не простой! Но откуда было знать молодому ученику что скоро наступят такие перемены что он пожалеет что так высветился перед всем городом.

Улус Сандакум. Столица Шахреман

Дворец Шахремана возвышался над столицей. Его лицевой фасад венчал обширный айван — арка, что зияла, точно пасть зверя, соединенная с купольным залом, чьи своды уходили ввысь, теряясь в тенях. К этим парадным чертогам примыкали меньшие комнаты — купольные и сводчатые, их стены были тесны, как гробницы, а воздух пропитан пылью веков. Вокруг дворцового комплекса раскинулись парки и сады, чья зелень казалась насмешкой над пустыней, и охотничьи угодья, где некогда шахи гоняли газелей и львов. Стены дворца пестрели резьбой — львы с оскаленными клыками, быки с рогами, что могли пронзить небо, тигры, чьи когти оставляли шрамы на камне, и крылатые твари, рожденные в лихорадочных снах жрецов. Каждый изгиб камня кричал о величии, но под ним таилась тень упадка.

Двор Хистафы был оазисом среди этого великолепия. Пальмы отбрасывали скудную тень на выжженную землю, цветы — алые, желтые, белые — источали сладкий запах, что смешивался с жаром полудня. В центре двора бил фонтан, его воды струились, точно кровь из раны, а вокруг грелись на солнце пушистые кошки — пятнистые, полосатые, черные как ночь. Их глаза следили за каждым движением, ленивые, но хищные, подобно стражам, что ждут добычу.

Неподалеку от фонтана стояла беседка, вырезанная из сандалового дерева, ее крыша была усыпана бронзовыми пластинами, что звенели на ветру. Там восседал Хистафа, шах огнепоклонников, чья мощь еще не угасла под грузом лет. Три цикла луны и шесть зим — тридцать шесть лет — он носил корону, и тело его оставалось крепким, как дуб, что цепляется за скалу. Длинные темные волосы, гладко зачесанные назад, струились по плечам, а борода, выкрашенная в ярко-красный цвет, горела, точно пламя, что пожирало его жертвоприношения. Шелк цвета крови облегал его грудь, но под ним угадывалась кольчуга — старая привычка воина, что спал с клинком под подушкой. Его глаза, глубокие и темные, были полны тревоги, что грызла его, как червь — гниющий плод.

Рядом сидели маги Бомпо, страшные, точно порождения кошмаров. Их лица — широкие, с круглыми носами и густыми бровями — казались вырезанными из грубого камня, а тела, покрытые черными волосами, источали запах пота и старой кожи. Машаль, их глава, стоял ближе всех к шаху. Перед ним лежал чилкалит — широкая медная чаша, чья поверхность была испещрена молитвами и цифрами, вырезанными дрожащей рукой жреца. В центре чаши зияли сорок отверстий, к каждому из которых свисала металлическая подвеска, звенящая, как предсмертный хрип. Венчик чаши покрывала мелкая вязь — знаки солнца, огня и судьбы, что шептались о грядущем.

Хистафа сидел один среди магов, его взгляд был прикован к чилкалиту, что наполняла вода, мутная, как его мысли. Потеря сына, Хармуза, и падение западных гарнизонов под копытами Сандрала и Хишмы сломили его дух, точно буря — сухую ветвь. Он не спал три ночи, его разум метался между гневом и страхом, а сердце билось в ритме барабанов войны. Шестьдесят тысяч врагов — рогатые Хорнаки и лунапоклонники Манат — шли к Шахреману, их тень уже легла на пески. Никогда прежде такая орда не вторгалась в эти земли. Веками воины Сандакума сами несли огонь на запад, возвращаясь с золотом и шелком, но теперь ветер переменился, и Хистафа чувствовал, как песок ускользает из-под его трона. Его столица, его гарем, его слава — все могло достаться двурогим псам и их лунной госпоже.

Машаль поднял руку, его мясистые пальцы дрожали, точно паучьи лапы. Он бросил в воду маленький кусок бумаги, пожелтевший от времени, с выжженным знаком огня. Вода дрогнула, круги разошлись, звеня подвесками.

— Теперь, дуньте в воду, мой шах, — прохрипел он, голос его был низким, как рокот земли.

Хистафа наклонился, его красная борода качнулась над чашей. Он выдохнул, медленно, с усилием, точно отдавал часть своей жизни. Вода закружилась, бумага заплясала, и в беседке воцарилась тишина, тяжелая, как раскаленный полдень. Маги замерли, их глаза — мутные, желтые, черные — следили за движением. Пот выступил на лбу шаха, струйка скатилась по щеке, но он не шевельнулся, чтобы вытереть ее. Все его существо было в чилкалите, в этом куске бумаги, что нес его судьбу. Он знал: враги близко. Их копыта уже топтали оазисы, их клинки жаждали его крови. Последние ли дни его царства текут в песочных часах?

Бумага кружилась, точно лист в бурю, замедляясь с каждым вздохом. Наконец она остановилась у одной из подвесок, что качнулась, издав слабый звон. Машаль протянул руку, его пальцы, толстые и дрожащие, сорвали подвеску с кольца. Он поднес ее к глазам, шепча мелкие тексты и числа, вырезанные на металле. Хистафа затаил дыхание, его сердце стучало, как молот о наковальню. Маги наклонились ближе, их тени легли на чашу, точно вороны над падалью. Машаль читал, его губы шевелились беззвучно, а в глазах мелькнула искра — то ли надежды, то ли ужаса.

Ханбалык

К вечеру юрта, тяжёлая от войлока и дыма, наполнилась тенями. Алпастан восседал в центре, его взгляд, острый, как клинок, скользил по вождям. Тишина, хрупкая, ждала его слов. Он заговорил, голос низкий, но твёрдый, как степной ветер: «Союзники, шелковые люди в беде. Хазаркешцы, с их чёрной магией, подстрекают горцев с юго-запада. Жужани грабят караваны. Среди шелковых зреет бунт против нас, табгачей, и кочевников. Сайлык, наш оплот на юге, тонет в заботах — шёлк, фарфор, рис, бумага на его плечах. Нам нужны ваши воины».

Ясутай, глаза его, горящие, как угли, впились в Сайлыка. — Неужели вас волнует бунт среди шелковых людей? — сказал он улавливая паузу Алпастана. — В глубине души вы же хотите чтобы наши ушли из ваших земель. Думаю, это просто предлог для того чтобы бросить наших в бой. Вам же выгодно чтобы ряды людей в шкурах редели как можно быстро.

Алпастан нахмурился, морщины на лбу, глубокие, как борозды, напряглись. «Откуда такая злоба, Ясутай? С утра ты, как жеребец необъезженный».

Бектегин, молчавший, подхватил, его слова, тяжёлые, упали, как камни: «А поход на Давань? Небесные кони аргамаки — для чего? Против нас, кочевников, их поведёте?»

Сайлык улыбнулся, но глаза его, холодные, не смеялись. «Сказки Хазаркешцев, — сказал он, голос мягкий, как шёлк, но острый. — Их разбойники рядятся в наши одежды, и со своими лицами похожие на нас морочат всех. Не верьте лжи».

Ван шелковых, не выдержав, шагнул вперёд, лицо его, открытое, пылало. «Мы не скрываем: хотим земли от Жёлтого моря до Последнего. Но с вами, в союзе, делить плоды».

Бектегин, усмехнувшись, бросил: «Пока дойдём, все беки станут шелковыми. Одного я видел утром — в шёлке, стыдится своего языка».

Сайлык, голос его, твёрдый, возвысился: «Мы дали вам всё: торговлю, дань, принцесс. Отукен равен нашей империи. Что не так?»

Ясутай, оглядев вождей, ждал поддержки, но лица их были каменными. «Равен? — хмыкнул он. — Будто мы не знали своей силы».

Сайлык, глаза сузились, отрезал: «Вас тридцать туменов, нас пять тысяч. При таком раскладе…»

Ясутай, не дав договорить, рявкнул: «Волку плевать, сколько зайцев. Бей — и всё».

Алпастан, чувствуя, как спор, подобно искре, разжигает пожар, вмешался: «Хватит, Ясутай! Наши тридцать туменов богаче всех шелковых. Не этого ли мы хотели? Не мы ли цари мира?»

Бектегин, сердце его, полное тоски, не сдержалось. Он думал об этом всю дорогу, слова, как стрелы, полетели: «Дело не в богатстве. Вы стали шелковыми. Их женщины, советники, музыканты, повара — везде их дух. Шёлк душит нас. Где кочевники? Где наш огонь?»

Сайлык, голос его, высокий, как крик ястреба, ответил: «Без торговли — будет война. Чем недовольны?»

Ясутай, глаза его, яростные, сверкнули: «Войны не боимся. Ты нас пугаешь?»

— Война истощит всех. Не в страхе дело.

— Тебя беспокоит положение народа? Тогда почему все шелковые люди бегут к нам в степь? Не от ваших ли обременений? У вас нет никакой свободы! Вы не цените свой народ даже как насекомых! — продолжил Бектегин.

Сайлык, лицо его, напряжённое, вспыхнуло: «Бегут лентяи, мародёры, не свободолюбцы».

Ясутай, кулаки сжаты, шагнул вперёд: «Мы, степняки, покровители воров? Ты это сказал?»

Тишина, тяжёлая, как камень, повисла. Вожди, шелковые и кочевые, смотрели друг на друга, взгляды, как мечи, скрестились. Алпастан, чуя, как союз трещит, встал, голос его, громовой, разнёсся: «Довольно! Все мы — люди в шкурах, в шелках, в золоте, даже Хазаркешцы — чтим Вечное Небо. Оно нас сплачивает. Я созываю вас для мира, но каждый раз труднее. Кто против наших законов — пусть уходит!»

Ясутай, глаза его, горящие, впились в кагана. «Если людям в шкурах не быть шелковыми, мы не в союзе?»

Бектегин, затаив дыхание, ждал. Сайлык, с мягкой улыбкой, искал взгляд Алпастана, подбадривая. Каган, голос твёрд, ответил: «Если мир того требует — да».

Ясутай, выпрямившись, точно копьё, бросил: «Ты вассал Сайлыка, не он твой?»

Алпастан, ярость, как буря, вспыхнула в нём. Кулак его, тяжёлый, ударил по столу, юрта задрожала. «Как смеешь?» — рявкнул он, встав.

Ясутай, не отступая, шагнул ближе: «Как я смею? Ты забыл что в Отукене есть свобода слова? Слишком долго ты затерялся среди шелковых».

Шум, подобно ветру, поднялся. Вожди, в шкурах и шелках, вскочили, руки их, нервные, искали оружие. Ясутай, голос его, как гром, перекрыл гвалт: «Мы гибли за шелковых, а выжившие тонут в их сладостях, шёлке, барахле. Они нас пожирают, Алпастан! Слепы ли вы?»

Каган, глаза его, тёмные, как ночь, ответили: «Ты видишь раскол, я — единство. Хочу мира, торговли, союза кочевников и шелковых».

Еркара, вождь чиликтинцев, подхватил, голос его, мягкий, но твёрдый: «Мы кочуем, торгуем, берём шелковые блага. Да, посылаем сыновей в бой. Что не так?»

Ясутай, взгляд его, полный разочарования, скользил по вождям, но поддержки не нашёл. «Отукен слабеет, — сказал он. — Мы возвышаем шелковых, не себя».

Глава телесуйцев поддержал Алпастана: «Ты жаждешь былой славы, Ясутай. Каган хочет мира. Шелковые меняются, как и мы».

Бектегин был уверен что кроме Ясутая никто неперейдет на их сторону, — Ты зря тратишь время Алпастан! Наши нравы слишком разные. Мы не можем быть одним народом с шелковыми людьми.

Алпастан, чуя силу большинства, выпрямился, голос его, как молот, ударил: «Тогда уйдите! Много племён за нами. Все кочевники станут табгачами, как и шелковые. Мы — одна держава».

Ясутай, не сдерживаясь, крикнул: «Мечтатели! Шелковые перережут табгачей. Они нас ненавидят, слепец!»

Алпастан, глаза сузились, рявкнул: «Следи за языком, Ясутай! Ты перешёл черту».

Ясутай, молчание его, как буря перед громом, оглядел всех. «Я и мой народ уходим из Отукена, — сказал он, голос твёрд. — На северо-восток, в белоземье. Станем охотниками вновь. Мы вне союза».

Алпастан, садясь, бросил: «Иди. Никто не держит. К диким лесам твоим».

Ясутай, не оглядываясь, шагнул к выходу. «Я дальше пойду».

«Скатери дорога», — отрезал каган, и юрта, тяжёлая, вздохнула, провожая его шаги.

Улус Сандакум

Сандрал восходил из самой восточной страны западного заката, Хорнаки, где солнце тонуло в море, оставляя за собой кровавый след. Его родной город, Адрин, лежал среди скал и соленых ветров, и каждый, кто рождался там, носил на голове рога — знак крови, что текла в жилах народа. Кудрявые светлые волосы вились у них, как морская пена, а формы рогов различались от племени к племени. Сандрал был из народа Инан, чьи рога торчали прямо, точно копья, выкованные для войны. Молодой король, чья кожа еще хранила загар юности, а глаза — огонь мести, вел свой народ через неизведанное, и каждый шаг его армии гремел, как вызов судьбе.

В знойной жаре пустыни двурогие маршировали к оазису, их доспехи звенели под солнцем, а пыль скрипела под сапогами. Рядом с Сандралом, верхом на черном жеребце, ехал Зизифа, жрец лунапоклонников. Его тело было укрыто черным одеянием, что скрывало все, кроме лица, а борода, выкрашенная в черный цвет, спадала на грудь, заканчиваясь перевернутым полумесяцем. На лбу, привязанный шнуром, висел круглый амулет с ликом Манат — богини луны, чьи глаза, вырезанные в бронзе, смотрели на мир с холодной мудростью. Зизифа молчал, но его присутствие было тяжким, как тень ночи.

Сандрал, храбрый и непреклонный, нес в сердце замысел отца — отомстить магам Бомпо, чьи иглы Марана оборвали жизнь короля Никоса. Едва земля укрыла гроб отца, он собрал армию и повел ее через пролив Больной Собаки — узкую полосу воды, что веками отделяла Хорнаки от восточных земель. Никто из рогатых не пересекал его прежде, и когда корабли коснулись берега Сандакума, Сандрал приказал сжечь их. Пламя пожирало дерево, дым поднимался к небу, а он стоял перед воинами, его голос гремел, как буря:

— Мы либо умрем здесь, либо вернемся на кораблях огнепоклонников!

Так он показал, что отступления нет. Восток был загадкой для рогатых — страной сказок и теней, о которой Сандрал знал из свитков и рассказов мудрецов Адрина. Теперь он шел не только увидеть ее, но и взять себе, вырезав месть на песке кровью врагов.

                                * * *

Когда весть о победе над гарнизонами Хистафы достигла оазиса, люди Хишмы забегали, точно муравьи перед дождем. Палатки расцветали среди песков, котлы дымились, наполняя воздух запахом жареного мяса. Сотни верблюдов пали под ножами, их плоть раздавали воинам — рогатым и лунапоклонникам, чьи руки еще дрожали от боя. Для народа Манат это было редким пиром, но повод весомый: они ограбили обозы Хистафы, и победа скрепила союз двух старых врагов, точно нить, что сшивает рваную ткань.

Под тенистыми пальмами, где песок уступал место траве, раскинули длинную скатерть для знати. Ковры устилали землю, мягкие подушки, набитые шерстью, манили усталые тела, а фрукты — красные, желтые, золотые — громоздились среди блюд. Сандрал и Хишма прислонились к стволам пальм, их доспехи лежали рядом, но мечи оставались под рукой — привычка, рожденная войной. Молодой король смотрел на пустыню, чья знойная тишина казалась раем после криков битвы.

Слуги вынесли верблюжатину, снятую с вертела. Мясо дымилось, жир капал на широкие блюда, и запах разнесся, заглушая пыль и пот. Чаши наполнили горячим напитком, и Арасу, седой философ с кудрями, что липли к его лбу, жадно глотал его, вытирая пот рукавом. Он воспитал Сандрала, заменил ему отца после смерти Никоса, и, несмотря на годы, что гнули его спину, пошел в этот поход, скрипя костями, но не теряя остроты ума.

Хишма махнул слугам, его голос был резким:

— Гости ждут! Несите скорее!

Блюда с мясом поставили в центр, и Сандрал взял кусок, медленно жуя, его взгляд остановился на Арасу.

— Учитель, пробовал верблюжатину раньше?

— Нет, — прохрипел старик, ухмыльнувшись. — Будь у меня зубы, как в молодости, я бы жрал все подряд, не думая.

Хишма рассмеялся, подвигая мясо Фиду, главе конницы — широкоплечему воину с шрамами на руках. Тот отхватил кусок и заговорил, жуя:

— После Сандакума — степи кочевников. Там, говорят, едят лошадей.

— Иди дальше — увидишь, как жрут собак, — добавил Арасу, его глаза блеснули.

— Фу, — скривился Фиду. — Это уж слишком.

— Шелковые люди, — пояснил Хишма. — Змеи, черепахи, кошки, мыши, насекомые — едят все, что шевелится.

— Им что, жрать нечего? — удивился Фиду.

— С их шелком? — возразил Зизифа, гордо выпрямившись. — Нет. Просто у них нет веры, что учит, что чисто, а что нет.

Фиду покачал головой.

— Для каждого своя вера — лучшая.

— Это не важно сейчас, — вмешался Хишма. — У нас одна цель, и вера ей не мешает.

Арасу откинулся на подушку, его голос стал низким:

— Увы, это долго не продержится. Не видел я народа, что терпит чужих богов. Все суют свое, держа меч в другой руке. Иногда думаю — убери религии, и войн станет меньше.

— Люди будут драться за земли и золото, — усмехнулся Фиду.

— А храмы не о том же? — парировал Арасу.

Сандрал молчал, его рога отбрасывали тень на скатерть. Он не любил споров, предпочитая приказы словам. Хишма поспешил сменить тему:

— Как тебе верблюжатина, король?

— Не дурно, — бросил Сандрал, откусывая еще кусок.

Арасу не унимался. Религия была его старой раной, и он ковырял ее с наслаждением.

— Хишма, в чем ваш раздор с Хистафой?

— Они сбились с пути, — начал Хишма, его голос стал резче. — Поклоняются солнцу и огню. Наши ученые доказали: луна древнее, ближе к нам. Мы молимся Манат, и это правильно.

— Что плохого в солнце и огне? — спросил Арасу, прищурившись.

— Нас создала Манат, а не они. Как просить что-то у пламени?

— А может, наоборот? — улыбнулся старик. — Солнце я вижу каждый день. Оно греет, растит хлеб. Это логично. А твою Манат кто видел?

Хишма побледнел, его рука сжала чашу.

— Ясараф (прости его Бог)! Как бог может быть видимым?

— Смотри, я каждый день вижу солнце и знаю что благодаря ему, все что растет и живет на земле живы и здоровы. Это выглядит менее глупо, в нем есть доля логики.

— Но ты же знаешь что солнце и огонь не могут создать человека и жизнь!

— Ты прав. Но у меня и нет доказательств того что твой невидимый Бог на луне создал нас и эту землю. Если сравнить невидимого Бога чье влияние мы не можем доказать, то солнце и огонь которые явно влияют и помогают нам каждый день, в выигрыше.

— По твоей логике мы должны молиться и воде, деревьям и животным? Кстати, так и делают другие народы. Тогда у кого больше права на выдвижения своего бога? Кто-то скажет что вода важнее, кто-то скажет что корова священнее чем верблюд и так далее.

— А чем твоя Манат лучше?

— Она милостива, мудра!

— Она сама тебе это сказала?

Лицо Хишмы потемнело, но Сандрал прервал спор, его голос был тверд:

— Учитель, хватит. У меня другой вопрос к Хишме. Почему ты уверен, что мы возьмем Хистафу?

Хишма выдохнул, благодарный за смену темы.

— Раньше нас вела идея. Теперь Хистафа дерется за золото Шелкового пути. Его воины — наемники, а наши — верующие.

— А вы чего хотите? — вклинился Арасу.

— Чтобы все приняли Манат, — ответил Зизифа.

— И несли жертвы в Хиуазе? Хороший доход, — усмехнулся старик.

Сандрал бросил на учителя строгий взгляд.

— Нам нет дела до их веры. У нас свои цели.

— Как нет дела? — возразил Арасу. — Они только что сказали что хотят весь мир под Манат. А мы — их соседи.

— Наш взор — на восток, — поправил Зизифа.

— Я бы сказал «пока что» на восток. — не отступал Арасу.

— Вы наши союзники! И ваша вера не противоречит нашей. Мы уважаем воду. Вы сами знаете, особенно в пустыне она дороже золота. Вода это же жизнь! Пусть богиня воды будет всем нам благосклонна! — начал сдавать позиции Зизифа. На этом спор закончился и Сандрал легко вздохнул. Они еще не начали союз а споры уже обострялись.

                                * * *

Вокруг оазиса раскинулся лагерь, где воины пировали под тенью повозок и палаток. Симирес, один из младших в армии Сандрала, шестнадцати зим от роду, шагал к своей палатке, напевая старую песню Хорнаки. Его рога, еще короткие, блестели в лунном свете, а живот был полон верблюжатины. Ему поручили ухаживать за лошадьми короля — работа простая, но почетная для юнца. Победа в первой битве и этот пир казались ему началом славы, о которой пели в Адрине.

Вдруг он заметил толпу — рогатые и лунапоклонники сбились в круг, их голоса гудели, как рой пчел.

— Покажи еще раз!

— Как он это сделал?

— Невероятно!

Симирес свернул к ним, протискиваясь сквозь потные тела. Сквозь щели между воинами он увидел темноволосого юношу, что сидел на песке, склонившись над чем-то. Лица его не разглядеть, но голос — высокий, звонкий — выдавал, что он младше самого Симиреса.

— Теперь смотрите! — сказал юнец, протягивая сосуд с водой.

Толпа ахнула.

— Чудо!

— Как он это сделал?

— Колдун!

— Он изменил цвет воды одним дуновением!

Круг сжался, плечи воинов сомкнулись, и Симирес, тщедушный рядом с ними, не мог пробиться ближе. Он вытянул шею, но видел лишь спину юноши да блеск сосуда. Толпа росла, давка усиливалась, и он, махнув рукой, отступил. Чудеса были любопытны, но кони ждали, а ночь обещала новые тайны.

Ханбалык

Переговоры завершились. Алпастан поднял плетку — знак согласия остаться в союзе. За ним последовали Телесу, Хагасы, Чиликтинцы. Сайлык улыбнулся, подняв свою. Бектегин остался недвижим. Каган бросил взгляд на него, полный гнева:

— С Ясутаем ясно — он идет на гибель. А ты? Твое племя мало, твой военачальник Коблан пропал с армией. Как выживешь? Или он там, где ты знаешь?

— Я не знаю, где Коблан, — ответил Бектегин. — Но он сделал верно, опередив меня. Жаль, его нет здесь.

— Без союзников ты мертв, — отрезал Алпастан. — Или пойдешь к золотым людям? Твоя жена уже все решила?

— Я буду жить вольно, — сказал Бектегин, глядя в глаза кагану. — Не важно где.

— Тогда ступайте, — прорычал Алпастан. — Вы мне не союзники — значит, враги. Совет окончен.

Дым в главной юрте Ханбалыка стал гуще, костер догорал, угли шипели, испуская последние струйки пепла, что оседали на шкурах и войлоке. Тени вождей, что спорили до хрипоты, давно рассеялись, оставив лишь Алпастана и Сайлыка в полумраке.

— Бектегин бесит меня больше, — выплюнул он. — Возомнил себя Маярху. Пусть идет на запад — его сожрут рогатые!

Сайлык кивнул, улыбка не сходила с его лица.

— Или Сандакумцы одурманят его своей верой. Не гневайтесь, каган. Они молоды, кровь кипит. Могут передумать.

— Пусть уходят, — отмахнулся Алпастан. — Лучше без таких союзников. Они бы ударили в спину. Хорошо, что мы узнали их нутро.

Сайлык понизил голос:

— А может, не поздно?…

Алпастан метнул на него взгляд, острый, как копье.

— Не смей. Если захочу — решу это на поле боя.

— Понял, мой каган, — начал Сайлык, голос его был мягким, как шелк, но с тенью тревоги. — Лишь бы мы не пожалели потом.

Алпастан усмехнулся, звук был хриплым, как треск льда.

— О чем жалеть? Думаешь, Ясутай и Бектегин соберут племена против меня? Пусть сперва спасут свои шкуры. Я отпускаю их, чтобы они гнили в одиночестве, вымирая без нас.

— Надеюсь, ваше желание сбудется, мой каган, — ответил Сайлык, склонив голову, но глаза его блеснули.

Каган наклонился вперед, его кулак сжал подлокотник.

— Тебе бы лучше о своих заботах думать. На юге мало кто желает нашему союзу добра. Их в тысячу раз больше, чем людей в шкурах. Не лезь в наши разборки — разбирайся со своими.

— Мы трудимся без устали, мой каган, — возразил Сайлык, голос его стал тверже.

— Мои люди доносят, что народ бунтует против дамбы, — перебил Алпастан, его взгляд стал острым. — Принудительный труд гнет их спины. Насколько это серьезно? Я не хочу, чтобы воины тратили силы на чернь, когда есть дела поважнее.

Сайлык улыбнулся, тонкой, как лезвие, улыбкой.

— Я нашел выход. Перед курултаем я велел министру выпустить особо опасных узников в трудовые лагеря. Зачем кормить их в клетках? Пусть работают, а земледельцы останутся на полях, принося доход казне.

Алпастан прищурился, его пальцы забарабанили по трону.

— Хитро. А их хватит?

— Точного числа не знаю, — признался Сайлык. — Но десятки тысяч, уверен.

— Смотри, — предупредил каган, голос его стал низким, как рокот земли. — Опасные узники — это риск. Не выпусти змею из мешка.

— Я все обдумаю, — кивнул Сайлык. — С армией над ними и кандалами на ногах они не посмеют бунтовать. А если пообещать искупление трудом, многие согласятся.

— Тогда действуй, — отрезал Алпастан. — Тебя давно нет в Нангу. Твои интриганы могут замыслить недоброе в твое отсутствие.

— Слушаюсь, мой каган, — Сайлык поклонился. — Я отправлюсь немедля.

— Ак йол, — бросил Алпастан, махнув рукой, и дым юрты поглотил его фигуру.

Сайлык отступил, его шаги были бесшумны, как тень кошки, и покинул юрту, оставив кагана в одиночестве с угасающим огнем.

                                * * *

После завершения курултая, Сайлык вступает в путь на юг. Ветер гнал пыль по дороге, где ждала свита Сайлыка — десяток всадников в шелковых поясах, чьи кони фыркали в пыли. Рядом стояла клетка с голубями, их перья блестели в свете. Сайлык подошел, его лицо озарилось радостью, когда он взял пестрого голубя в руки. Он достал из грудного кармана халата свернутые письма, тонкие, как паутина, но пальцы замерли. Ветер усилился, небо хмурилось, и хитрец передумал.

— Путь долгий, бумага отсыреет, — пробормотал он, его голос был тих, но тверд. — Дайте перо и чернила!

— Сию минуту! — слуги бросились исполнять, один подал гусиное перо, другой — чернильницу, чья крышка звякнула в спешке.

Сайлык взял пестрого голубя, чьи глаза блестели, как капли росы, и аккуратно вывел иероглифы на перьях под крылом — мелкие, острые, точно следы когтей. Он подбросил птицу в небо, и та унеслась на запад, рассекая облака. Затем он выбрал черноголового голубя, чья шея отливала углем, написал новое послание и отпустил его со словами:

— Лети, малыш! Не подведи! На север!

Птица взмыла, ее крылья мелькнули в небе, как тень уходящего дня. Сайлык протянул руку, его голос стал мягче:

— Дайте белого красавца. Такой достоин Нангу.

Слуга подал белоснежного голубя, чьи перья сияли, точно снег под луной. Сайлык написал несколько знаков, его рука дрогнула от ветра, и высоко подбросил птицу. Она взлетела, растворяясь в синеве, а Сайлык смотрел ей вслед, его лицо застыло в довольной маске. Он выдохнул, голос его стал тяжел, как удар молота:

— Настало время перемен.

Ветер унес его слова, но в глазах Сайлыка горел огонь — не тот, что греет, а тот, что сжигает все на своем пути.

Шахреман

Сад дворца Шахремана лежал в тени пальм и кипарисов, чьи ветви гнулись под ветром, что нес пыль и жар пустыни. Цветы — алые, как кровь, и желтые, как солнце — источали сладкий запах, но он смешивался с привкусом пепла, что витал над Сандакумом. Фонтан в центре журчал, его воды падали в каменную чашу, где плавали увядшие лепестки, а кошки, серые и ленивые, грелись на плитах, следя за каждым шагом. Хистафа и Машаль брели по тропе, усыпанной гравием, что скрипел под их сандалиями. Шах шел впереди, его красная борода пылала в утреннем свете, а шелк цвета огня струился по его телу, скрывая кольчугу, что звякала при каждом движении. Пот стекал по его лбу, но он не замечал этого — разум его терзали тени чилкалита.

— Битва неизбежна, мой шах, — начал Машаль, его голос был хриплым, как шепот ветра в сухой траве. Он сжимал посох, черный плащ колыхался за спиной. — Тебе предстоит долгий путь. Ты будешь либо гнаться за врагом, либо бежать.

Хистафа остановился, его кулаки сжались, и голос его взорвался, как раскат грома:

— Бежать? Это не мой удел! Я всегда побеждал, расширял свои земли. Значит, я пройду еще дальше — по костям рогатых!

Машаль погладил бороду, его пальцы дрожали, точно паучьи лапы.

— Но путь твой — на восток, мой шах, не на запад.

— Восток? — Хистафа замер, его глаза сузились. Слово повисло в воздухе, тяжелое, как камень. Затем он выпрямился, голос его стал громче, будто он убеждал сам себя: — Почему бы и нет? Золотые люди — древние враги. У них золото, Шелковый путь в их руках. Восточные границы не уступают землям рогатых.

Машаль шагнул ближе, его взгляд стал острым.

— А Сандрал? Он идет с запада, мой шах. Я вижу черную тучу оттуда. Сейчас не время биться с кочевниками.

Хистафа стиснул зубы. Машаль что-то скрывал — его слова были осторожны, как шаги вора в ночи. «Боится меня расстроить», — мелькнуло в голове шаха. Пот заструился сильнее, но он тряхнул головой и рявкнул:

— Джавид!

Командующий стоял у фонтана, его крупное тело отбрасывало тень на воду. Мужчина средних лет, с руками, что могли сломать быка, обмывал лицо, смывая пыль. Услышав зов, он бросил воду, вытер ладони о кожаный пояс и бросился к шаху, его шаги гремели по плитам.

— Слушаюсь, мой шах!

— Шли голубей на восток страны, — приказал Хистафа, голос его был тверд, как удар молота. — Пусть армия готовится к войне. Рогатые жаждут смерти.

— Будет сделано! — Джавид выпрямился, его глаза блеснули. — Мы сотрем рыжих наглецов в песок!

— Они сами идут на мой меч, — прорычал Хистафа. — Адринцы прятались в горах и на островах. Теперь их щенок, сын Никоса, лезет ко мне. Я отправлю его к отцу — в могилу.

Он повернулся к Машалю, заметив, как жрец склонил голову, молча пряча взгляд. Тишина мага резала сильнее слов. Хистафа нахмурился, его голос стал резче:

— Машаль, что ты думаешь? Ты не одобряешь?

Жрец поднял глаза, его лицо было бледным, как пепел.

— Надо гадать на огне, мой шах. Если дым пойдет на запад — победа за Сандралом. Если на восток — за тобой. Иначе тебе лучше уйти туда. На востоке перемены, там надежда.

— Еще ритуал? — Хистафа сжал кулаки. — Мы только что гадали!

— На каждый вопрос — свой обряд, — ответил Машаль, голос его стал тише. — Я разожгу костер, прочту заклинание. Дым скажет правду.

Хистафа замер, его сердце сжалось, как зверь в капкане. Он чуял беду, но медлить было нельзя.

— Делай! После соберем совет.

Сандакум

Песок Сандакума скрипел под ногами, солнце жгло спины, а ветер гнал пыль в глаза. Лагерь Сандрала раскинулся у оазиса, где пальмы отбрасывали скудную тень на палатки и повозки. Димит и Симирес, два юных рогатых из Хорнаки, пробирались сквозь ряды, их короткие рога блестели в полуденном свете. Они искали молодого колдуна, чьи фокусы гудели в лагере, как рой пчел. Прежде их не пускали к нему — знать и воеводы теснили толпу, оставляя простым воинам лишь слухи. Но теперь, когда элита насмотрелась, надежда увидеть чудо манила их, как огонь — мотылька.

— Идем к нему, — сказал Димит, его голос дрожал от нетерпения. — Он знаменосец. Его легко найти.

Симирес кивнул, и они свернули налево, отделившись от своей колонны. Вдали маячили всадники лунапоклонников, их черные плащи колыхались, а знамена с полумесяцем трепетали на ветру. Димит указал на них:

— Вон там, среди знамен.

— Знаешь его имя? — спросил Симирес, шагая быстрее.

— Юсафа, — ответил Димит. — Говорят, он учился у колдунов Манат. Вытворяет такое, что глаза не верят.

— Ты видел?

— Да! Вода вылилась из кувшина после его слов. Сам видел.

Воины Манат не прогнали их, когда рогатые проникли в их ряды. Союз был еще хрупок, и дружелюбие ценилось выше подозрений. Пожилой лунапоклонник, с бородой, выкрашенной в черный, взглянул на них из-под капюшона.

— За Юсафой пришли?