Каждое сказанное нами слово – наша, и ничья иная, ответственность, – и наша свобода. И каждый раз, открывая рот, чтобы что-то сказать, мы делаем выбор – кто мы, про что мы и в каком мире хотим жить.
Позвольте закончить цитатой из книги Джудит Батлер «Захватывающая речь: Политика перформативного» (перевод мой):
«У нас может возникнуть соблазн понять существование травмирующего языка как постановку этического вопроса: какой язык нам стоит использовать? Как язык, который мы используем, влияет на других? Если язык вражды взят у кого-то еще, значит ли это, что тот, кто его цитирует, не несет ответственности за его употребление? Можно ли сказать, что кто-то другой изобрел этот язык, который я всего лишь использую, и тем самым снять с себя ответственность? Я бы сказала, что цитирование системы понятий наоборот усиливает нашу ответственность за нее. Тот, кто использует язык вражды, в ответе за его повторение и укрепление, за восстановление контекстов ненависти и травмы. Ответственность говорящего состоит не в переизобретении языка из ничего, а скорее в осознании наследия, которым он пользуется и которое ограничивает
2 Ұнайды
и Юрий Дудь в очередном своем интервью говорит «корешесса» (феминитив от слова «кореш»), и звучит это, как ни странно, скорее нейтрально, чем насмешливо.
2 Ұнайды
многих американских ресторанах уже не существует понятий waiter и waitress («официант» и «официантка» – вместо них гендерно-нейтральное waiter person (устоявшегося перевода нет)). Вместо привычного cameraman («оператор») сейчас принято говорить camera operator (тоже «оператор», но без слова man). То же самое со словами postman («почтальон») – вместо него mail currier; fireman («пожарный») – вместо него fire fighter; policeman («полицейский») – вместо него police officer; businessman – теперь businessperson. То есть везде, где есть слово man, от него стараются избавиться.
1 Ұнайды
Быть названным – одна из первых лингвистических травм человека.
Как сказал Черчилль, когда меняются обстоятельства, я меняю свое мнение, а вы что делаете?»
неверно (самая крайняя степень – то есть слово ошибочно или противоречит действительности), некорректно (обидное, неуважительное, устаревшее или патологизирующее слово) и можно по-другому (в целом, слово или выражение терпимо, но существует еще более вежливый и корректный вариант).
Перейдем непосредственно к словарной части книги. Она состоит из пяти тематических разделов: заболевания и ограничения, психические расстройства, социально уязвимые группы, ЛГБТ+ и секс.
beardism (дискриминация лиц мужского пола из-за растительности на лице), diseasism (нетерпимое отношение к больным людям), faceism (дискриминация людей из-за непривлекательных черт лица), genderism (дискриминация по половому признаку – не путать с сексизмом).
Политкорректная правка русского языка проводится без учета самого языка и языковой интуиции его носителей, а как бы по аналогии с английским. Более того, эта правка зачастую проводится в довольно травматичной для обычных носителей языка форме. В языке почти все основано на привычке. Поэтому обвинение носителей языка в расизме, сексизме, гомофобии и так далее на основании того, что они произносят нейтральные и привычные для них слова, несправедливо, а именно этим часто подкрепляется требование отказа от этих слов. Тем более что большая часть носителей языка вообще находится вне контекста политкорректной дискуссии.
Все эти феминистские штучки вроде «авторки» – это попытки влияния в первую очередь на категорию рода, которая очень консервативна. Здесь очень сложно все менять, сильно сопротивление материала.