Тульпа: Мадрид, рождённый в Риме
В бокале ночи догорает медь,
Струится голос, горечью обвит.
Ей больше не о чем в пастельной тишине пропеть,
Лишь обнимать вуаль своих обид.
Испанский слог, как шёлк, идёт на дно,
Хоть слов не знаю — ведом мне мотив:
Ей одиночество судьбой предрешено,
И взгляд погас, надежду отпустив.
Не убивайте в женщине весну,
Не стройте ледяных, немых преград.
Она идёт ко дну, в свою вину,
Где каждый вздох — как выпитый смертельный яд.
А ночь плывёт, надменна и полна,
Размыв черты отвергнутой любви,
И тянется незримая струна
Сквозь горький дым в предутренней крови.
Кружит табак, как старый верный друг,
В кольце из пепла замыкая дни.
Она бежала весь огромный круг,
Чтобы в финале встретить лишь огни.
Там, за спиной, затворы и мосты,
А впереди — зияющий овраг.
И вместо слов — обугленность пустоты,
И вместо сердца — тлеющий маяк.
Она шептала тусклым небесам:
«Зачем бороться, если мир закрыт?»
Дарила свет чужим и злым глазам,
Пока внутри был каждый нерв избит.
Она — актриса в драме одного,
Где нет плеча, чтоб голову склонить.
Не ждёт от жизни больше ничего,
Пытаясь пеплом боль разъединить.
«Мой тихий бог», — шепнула сигарете,
Вкушая жадно сизый, едкий плен.
На всей большой и брошенной планете
Лишь этот дым не знает вкус измен.
И гаснут сны, и шаркают шаги,
Уходит ночь, оставив бледный след.
Мужчины, не губите — вы враги,
Когда в душе погаснет женский свет.
При чтении этих строк в сознании мелькнула — пронеслась настойчивая мысль: неужели? Не верится, что это строка из стихотворения… или как это верно назвать? Подскажите же: тот самый хриплый, надрывный шёпот, монолог Ольги Николаевны Вознесенской, гениально произнесённый Еленой Соловей в «Рабе любви»… «Господа, вы — звери!»
Уля обожала этот фильм и вновь возвращалась лишь к одному эпизоду — где героиня едет в трамвайном вагоне. Свою же жизнь, свою одинокую женскую долю, она тоже пересекала с той, на экране: обе — оставленные с малыми детьми, обе — никому не нужные, обе — с революцией в душе.
Фильм проводит тонкую параллель с судьбой Веры Холодной — звезды немого кино, чья жизнь также оборвалась в вихре эпохи. Однако картина не становится буквальной биографией — это, скорее, поэтическое размышление о долге, искусстве и личном выборе на разломе времён.
Помимо фильма «Раба любви», Уля в эту ночь до самого утра будет слушать одну и ту же завораживающую мелодию — «El Cigarrillo» Аны Габриель — и разговаривать со своим воображаемым другом, тульпой по имени Мадрид, рождённым в Риме. Как актриса немого кино, она вела безмолвный, но пронзительный диалог по душам с этим призрачным собеседником.
Где ветер терзает вуаль и пальто,
Застыл этот крик, не имеющий веса,
На стыке времён, в эпицентре регресса.
Там женская доля — как брошенный грим,
И шёпот надрывный почти неразличим,
Но бьёт по лицу, словно плетью из стали,
Словами, что вечным проклятием стали.
«Господа, вы — звери!» — и в этом коротком звонке
Судьба всей страны на немом языке.
А в комнате душной, в полночном бреду,
Другая душа примеряет беду.
Там лава латины течёт из колонки,
И голос певицы, и хриплый, и тонкий,
Сгорает, как та сигарета в руке,
В мексиканской тоске, в мировом тупике.
Один этот пепел на разных путях,
Один этот страх в потускневших очах.
Актриса и тень, тишина и Мадрид —
Всё в общем костре нестерпимо горит.
И тульпа, рождённая в Вечном покое,
Не даст прикоснуться к тому, что живое.
Здесь прошлого нет — лишь разорванный кадр,
И звёздная пыль, и невидимый кадр.
Сквозь горький дымок и биенье струны
Проходят конвои забытой войны.
И женские руки простёрты туда,
Где в бездну уходят, как дым, города.
Трамвай не вернётся, закончен сеанс,
В душе — лишь оборванный, злой резонанс.
Мы гасим огни, зажигаем слова,
Пока эта память звериная жива.
Тульпа — мой вымышленный герой, творение воображения, от которого дух захватывает. Но, увы, это лишь игра ума, не имеющая касательства к реальности.
В ночи звучала «El Cigarrillo» Аны Габриель — усталость, опустошённость, одиночество и отчаяние, пропетые в тишине. Героиня поверяет сигарете свои печали: пыталась жить по-своему, но, возможно, её никто и не любил; страдала и плакала, боролась и смеялась — то ли в песне, то ли в собственной душе. Под конец лишь сигарета остаётся с ней, как безмолвный друг, — да и того, быть может, не хотелось.
Ночь была тихой и глубокой, сло
