Марина Светличная
Тайка
Она приоткрыла школьную дверь. В лицо пахнуло свежим весенним ветром, и яркие лучи послеобеденного солнца заставили зажмуриться. С крыши школы падала капель, звоном отдаваясь в белой лунке у крыльца. Повсюду вокруг ещё лежал снег, но на сугробах уже появились чёрные гребешки, а тёмный след от проехавшей телеги заполнила талая вода. Лёд, сковавший Волгу вдали за обрывом, приобрёл какой-то зеленовато-изумрудный оттенок. Скоро он выпустит реку из своих оков. Уже не прокатишься с высокого берега вниз на санках, нельзя будет бегать по льду на противоположную сторону в соседний город за покупками, но зато Алёша, возможно, попросит у кого-нибудь лодку и майским субботним вечером прокатит её на закате по Волге, на зависть всем подружкам.
Тайке шёл семнадцатый год. Маленький провинциальный городок на берегу Волги был её микро и макрокосмосом. Она никогда не выезжала дальше Нижнего Новгорода, куда родители возили её год назад с сестрой на ярмарку. Про столицу, Москву, которая была не так уж далеко, верстах в четырёхстах пятидесяти, Тайка знала только понаслышке. Говорят, там невероятно высокие дома; вместо повозок с лошадьми, пролёток и телег ездят автомобили. А ещё там не лавки, а огромные магазины с множеством разных товаров, есть Кремль из красного кирпича с большими башнями. Тайка видела картинки с Кремлём в школе, да и отцовский брат, дядя Никанор, привозил им с сестрой шоколадные конфеты из столицы. На коробке было великолепное изображение красного Кремля! Москва манила, завораживала, но в то же время пугала. Там, должно быть, такие толпы народа, ведь люди стекаются в главный город со всей страны, вдруг потеряешься, пропадёшь?!
Она опустила голову и посмотрела на валенки в калошах, из которых торчала пара длинных стройных девичьих ног в шерстяных чулках «Скорее бы лето! Как уж надоела эта зимняя одежда, в которой, как ни старайся, невозможно выглядеть элегантно и красиво», — подумала Тайка, потом застегнула тёмно-синее пальто, предварительно запихнув под него длинную толстенную русую косу, и стала быстро спускаться с крыльца, на которое с козырька барабанили капли талой воды. Надо было торопиться. Няня, наверное, уже накрыла на стол, и отец пришёл из лавки, чтобы, как обычно, отобедать с семьёй.
Тайка сегодня задержалась в школе. Она делала стенгазету к какому-то новому коммунистическому празднику. У неё хорошо получалось рисовать, и учительница Вера Васильевна попросила помочь. А ещё она не торопилась, поскольку ей очень не хотелось отвечать перед мамой за тройку по математике. Та считала тройки стыдом и кошмаром. Жирная красная цифра «3» в дневнике, конечно, испортит маме настроение на весь вечер. Но Тайка не падала духом. До экзаменов ещё далеко, и она успеет всё подучить и исправить. Попросит помочь старшую сестру Нюру. Та в прошлом году уже окончила школу, но внезапно заболела после выпускных экзаменов и пропустила вступительные. Поедет теперь поступать на следующий год в Нижний или Царицын. Ой, то есть сейчас уже Сталинград! Тайка любила сестру и радовалась, что та задержалась в родительском гнезде. Без неё будет одиноко.
Высокая статная Нюра была очень похожа на мать и во всём пыталась ей подражать. Её тёмная коса, как у мамы сложенная короной на голове, и глаза глубокого изумрудного цвета, как камень на бабушкиной брошке, свели с ума уже ни одного парня в их городке, да и мужчины повзрослей присматривались, но сердце Нюры было спокойно, и никакая тревога его не трогала. Зато Тайка доверяла ей все свои девичьи любовные секреты, которые Нюра с уважением хранила, ничего не докладывая матери. Тайка была влюблена уже второй год, и любовь её (сердце девочки замирало при этой мысли — какое это счастье!) была взаимной! Ну и что, что семья Алёши беднее её семьи? Сейчас вон вообще советская власть дала всем равные права! А вот когда-то, ещё до Октябрьской революции, при царе, когда папа решил посвататься к маме, мамины родители ему отказали. Слишком беден был жених! Он, говорят, сильно после этого горевал. Мамин тонкий стан и тёмная коса, короной лежащая на голове, лишили Степана сна и аппетита. Тогда Степан Ильич отправился за длинным рублём на Север и всё-таки поймал за хвост птицу удачи, смог сколотить небольшой капитал и достучаться до сердца будущих родственников.
Татьяна происходила из богатой купеческой семьи. Она тоже любила Степана и на коленях умоляла отца согласиться с её выбором. Но тот даже представить себе не мог, что, отдавая дочь в жёны «этому усатому щёголю без гроша за душой», практически спасает ей жизнь! Через несколько лет грянула революция, а затем коммунистические чистки. Родители Татьяны и оба её старших брата были сосланы в Сибирь. Мать умерла в дороге, не выдержав испытаний, оба брата затерялись где-то в лагерях, а дедушка Макар смог каким-то образом вернуться. Теперь он доживал свой век на печке у нелюбимого когда-то зятя.
Девочки дедушку обожали. Он был для них источником невероятных историй из прошлого, а ещё умел мастерить из кусочков дерева человечков, лошадок, миниатюрную мебель и домики. И хотя в доме не было недостатка в игрушках, дедушкины всегда были самыми лучшими. Сёстры плакали от безысходности, когда дедушка Макар год назад навсегда покинул этот мир. Это было их первое большое горе.
Тогда справиться с этим первым в её жизни потрясением ей помог Алёша. Тайка сидела на траве на косогоре на берегу Волги и горько рыдала. Тяжёлый чёрный камень давил ей сердце. Всё её лицо и особенно нос были красными от слёз, голубые глаза стали водянистыми, и без того очень полные губы опухли, волосы растрепались и прядями налипли на мокрые щёки. Город постепенно погружался в сумерки, и на реке, на пристани и проплывающих судах уже начинали загораться огни. Заходящее солнце кровавым закатом висело над водной далью. Неожиданно Тайка услышала чей-то голос и вздрогнула.
— Ты чего тут? — Высокий, худой белобрысый парень в картузе на голове подошёл сзади и присел рядом с ней.
— Ничего! — Тайка отодвинулась в сторону, вытерла рукой лицо и откинула налипшие пряди. — Зачем спрашивать, не твоё ведь дело!
— Может быть, расскажешь? Так-то и легче станет.
Тайка хотела прогнать непрошеного гостя, но неожиданно взглянула в его большие добрые глаза, полные участия, и, давясь слезами, начала говорить. Парень пододвинулся поближе и приобнял её за плечо. Тайка как-то вся обмякла.
— Понимаю, — сказал незнакомец, — я тоже два года назад мать схоронил.
— Маму? — подняла на него красные, заплывшие от слёз глаза Тайка. — А отец? Отец у тебя есть?
— Ещё в гражданскую погиб, я маленьким был, даже не помню его совсем…
Тайка представила себя без родителей. Ей захотелось вернуться домой, обнять мать, уткнуться ей в подол, поцеловать отца и почувствовать его усы, смешно щекочущие щёку. Слёзы её внезапно высохли.
— С кем же ты живёшь?
— С бабкой. Но она совсем старенькая у меня. Кормить её надо, мыть, одевать и зарабатывать на нас двоих. Но ничего, я справляюсь!
— Как тебя зовут?
— Алексей, Алёша.
Алёша был всего на пару лет старше Тайки, но в свои восемнадцать уже знал, что такое горе, борьба за жизнь и необходимость быть сильным. Он брался за любую работу, помогал пахать, строить, сплавлять лес. При этом Тайка никогда не видела его унывающим, грустным или уставшим. Его плечи от физического труда стали широкими и мускулистыми, глаза блестели, а на покрытых веснушками щеках горел здоровый румянец. Алёша очень нравился Тайке.
Беда была лишь в том, что Степан Ильич, Тайкин отец, несмотря на то что советская власть сделала всех равными, и даже на то, что он сам хлебнул в детстве нужды, этой дружбы категорически не одобрял.
Дела Степана пошли в гору в конце двадцатых, когда в стране была объявлена новая экономическая политика. Подрастающие дочери и красавица жена были хорошим стимулом для зарабатывания денег. На отложенные сбережения он открыл текстильную лавку, затем другую, торговавшую свежим хлебом из его собственной пекарни. Затем инвестировал доход в лесозаготовочное предприятие. Его «девочки» стали самыми модными в городе, каждый год щеголяя в новых нарядах. Наконец, Степан построил недалеко от самого центра города большой двухэтажный дом с широким крыльцом и покатой красной крышей. Дом Арефьевых стал известен на всю округу. Степан был очень благодарен советской власти за шанс для него, человека из низов, которому при царе не было никакой возможности изменить свой жизненный путь, крепко встать на ноги и проявить свои деловые способности. И всё же он считал Алексея недостойным женихом для дочери и всячески старался отговорить Тайку от такого мезальянса. Да вот ещё этот Алексей с какими-то комсомольцами связался. Ходят, понимаешь, по улицам со знамёнами, горланят дурацкие песни. А месяц назад у последнего из многочисленных закрытых и осквернённых уездных храмов на Пасху оборвали колокола! Не для его любимой дочери такой муж, совсем не для неё!
Но Тайка отца не слушала и встречи с Алёшей тщательно скрывала от родителей. Лишь только сестра Нюра знала про её любовь.
Тайка топала по раскисшему таящему снегу, с наслаждением вдыхая весеннюю свежесть. До дома было совсем недалеко. Вот всего лишь пересечь городскую площадь, где летом по выходным проходят красочные волжские уездные ярмарки, пройти мимо колокольни и бывшего дома купцов Матвеевых, одной из немногочисленных гражданских каменных построек в городе, в котором после раскулачивания и ссылки бывших хозяев разместился городской совет, нырнуть налево в переулок, и она уже перед резным крыльцом родного дома.
Весна заражала оптимизмом. «Тройку по математике исправлю на следующей неделе, попрошу у папы новые сапожки на каблучке и пальто на весну, то, которое на витрине в магазине Ильиных. Надо будет написать Алёше, что родители уедут в субботу в гости к брату отца, дяде Никанору, в деревню. Будет возможность увидеться». У них с Алексеем был тайник в дупле старого дуба в небольшой дубовой роще на выезде из города. Там лежала жестяная коробка из-под монпансье, в которую они клали свои записки. «После обеда отлучусь из дома под каким-нибудь предлогом и сбегаю», — весело думала Тайка.
Она вбежала на мокрое, почерневшее от сырости крыльцо и, дёрнув тяжёлую дубовую дверь, оказалась в сенях. Здесь было немного сумрачно, пахло деревом и соломой. Вдоль стены стояли огромные кованые сундуки, в которых хранились ненужные зимой вещи. Тайка примостилась на сундук и скинула валенки, пальто и платок, затем руками пригладила растрепавшиеся волосы. Скрипнула дверь, и в проёме показалась голова няни. Миниатюрная женщина лет сорока была похожа на маленькую стареющую мышку. Она с юности жила в доме Арефьевых, поскольку когда-то была послана к молодым родителями Татьяны, как бы являясь частью её приданого. Няня вырастила и воспитала обеих сестёр, а кроме того, держала на себе всё хозяйство с его уборкой, кухней, стиркой и другими домашними заботами. Татьяна, с прямой спиной, покатой грудью и царственной походкой, привыкшая быть барыней, позволяла себе лишь сопровождать её в походах на рынок и в лавку за продуктами.
Алевтина Петровна, с детства оставшаяся круглой сиротой, считала Арефьевых своей семьёй. Девочки не представляли себе жизни без няни, обожали её, но в юношеском возрасте, на полголовы перерастя ту, которая когда-то нянчила их розовыми младенцами, тоже стали пытаться немного руководить ею, на что получали от няни ласковый, но твёрдый отпор.
— Ты что, егоза, к обеду опаздываешь? — строго поинтересовалась няня. — Родители уже заждались тебя! Отец вон не в настроении сидит. Ему уж, поди, надо в лавку возвращаться.
— Прости, нянюшка, в школе задержали, стенгазету делала.
— Что уж за газета такая, что дитё всё мучают до обеда?
Последний вопрос от няни был уже риторическим. Тайка пропустила его мимо ушей, натягивая домашние туфли.
Шмыгнув носом, она вдохнула запах свежего борща и свежеиспечённого хлеба из кухни и, ласково потеснив няню в дверном проёме, засеменила в столовую.
За большим обеденным столом сидел отец в белой рубашке и чёрной жилетке. Перед ним на белоснежной скатерти стояли тарелки и столовые приборы, а кроме этого, ещё и небольшой хрустальный штоф и миниатюрная рюмка. Отец редко выпивал за обедом. «Видно, неприятности у него какие в делах», — встревожилась Тайка. Мать стояла у окна, придерживая на груди рукой большую цветастую шаль с бахромой. Взгляд её был устремлён куда-то вдаль, сквозь голые ветки палисадника, через которые проглядывал кусок приветливого голубого неба. Когда Тайка ступила на вязаную половую дорожку, пересекавшую столовую, Татьяна оглянулась, и девочке показалось, что лицо матери омрачено тревогой. Тем не менее в семье не было принято с порога задавать родителям вопросы про настроение. Притихшая Тайка заняла место за столом, извинившись за опоздание. Как жаль, что сестра Нюра два дня назад уехала в Нижний узнавать про поступление в институт. Тайка чувствовала себя неуютно. В комнате висело какое-то напряжение, и девочка пыталась отогнать от себя ощущение надвигающейся беды.
В столовую вошла няня с большой фарфоровой супницей и серебряным половником. Голову миниатюрной женщины едва было видно из-за объёмистой посудины с голубыми незабудками кузнецовского фарфора. Няня поставила супницу на стол и стала, зачерпывая половником, разливать ярко-бордовую жидкость, источающую ароматы варёных овощей, лаврушки и чеснока, по фарфоровым тарелкам с незабудками из того же сервиза. Отец плеснул в рюмку водки из графина и потянулся к тарелке с хлебом. Он посыпал хлебный кусок солью из стоявшей рядом серебряной солонки, понюхал его и опрокинул белую жидкость из рюмки куда-то под усы. Обедали молча. Тайка исподлобья наблюдала за матерью, и ей казалось, что обычно покрытые свежим румянцем щёки её побледнели и осунулись, а глаза покраснели.
«Неужели от слёз?! Мама очень расстроена чем-то, — думала Тайка. — Как теперь рассказать ей про тройку по математике? Это ещё больше её опечалит». Но говорить было надо. Жирную красную «3» в дневнике Татьяна сама увидит, когда будет проверять уроки, и вот тут уж Тайку точно накажут за то, что скрыла плохую оценку. Няня внесла горячий самовар, убрала тарелки и расставила чашки, поставив в центр стола блюдо со вчерашним черничным пирогом и вазочку с малиновым вареньем.
Тайка отпила из чашки немного чая, обжигая полные губы.
Отец сидел напротив, опустив голову, разглядывая содержимое своей чашки, будто пытаясь найти в чае какой-то изъян. Большие настенные часы с тяжёлым золотым маятником пробили три.
Отец резко отодвинул от себя фарфоровую чашку, так, что часть её содержимого вылилась на блюдце. Затем он пристально посмотрел на сидевшую напротив него дочь. Тайка вся съежилась, и в глазах у неё показался испуг. Губы отца дрогнули, но взгляд смягчился, и он тихо произнёс:
— Вот что, дочка, пойдём присядем в кресла, мне надо будет поговорить с тобой о чём-то очень важном.
