Елена Новикова

Золотая крыса

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Иллюстратор Наталья Рыжкина

© Елена Новикова, 2018

© Наталья Рыжкина, иллюстрации, 2018

Порой нам кажется, что реальность и чудо далеки друг от друга, как две звезды на противоположных концах Млечного Пути. Но так ли это? Убийца спасает ребёнка («Волшебная палочка»), умерший пёс возвращается («Прости…"), жена ищет мужу любовницу («Рокировка»), пьяный и алчный дед Мороз жертвует жизнью ради спасения больной девочки («Усы деда Мороза»), слепой щенок делает счастливыми четырёх одиноких людей («Год Собаки»).

16+

ISBN 978-5-4490-3283-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Золотая крыса
2. Рассказы
   1. Прости…
   2. Волшебная палочка
   3. Правда жизни
   4. Клятвопреступники
   5. День Дурака и три набитых дуры
   6. Две Лилит
   7. Усы Деда Мороза
   8. Cмерть деда Викентия
   9. Рокировка
   10. Шестое чувство
   11. Нежное сердце
   12. Год Собаки
   13. Золотая крыса
3. Серый журавль, золотая синица
   1. Глава 1. ВОЗВРАЩЕНИЕ
   2. Глава 2. В КУПАВНУ
   3. Глава 3. ВЕЧЕРИНКА
   4. Глава 4. УТРО В СОСНОВОМ БОРУ
   5. Глава 5. СМЕХ И СЛЕЗЫ
   6. Глава 6. НОВОСТИ
   7. Глава 7. ТУРБУЛЕНТНАЯ ЗОНА
   8. Глава 8. ДОЧКИ-МАТЕРИ
   9. Глава 9. УРОКИ ЛЮБВИ

Рассказы

Прости…

Сотовый зазвонил не вовремя. Есть такие моменты, когда не обрадует даже звонок самого Всевышнего. Это час, когда хоронишь близких. А я как раз опускала в могилу своего любимого Борьку-Бородавчика — эрдель-терьера с огромной пушистой бородавкой над левой бровью.

— Простите, я не могу сейчас говорить!

— Умоляю!…

Я отключила телефон. Я держала голову Борьки, а мой приятель Жора — ноги. Вернее, все остальное. При жизни Бородавчик был легок и летуч, как теннисный шарик. А умер — и словно вобрал в себя плюс к своему своему собственному вес теннисных ракеток, сетки и стола. Одна бы я не справилась.

Телефон зазвонил снова.

— Я не могу…

— Умоляю, Лу, перезвони в течение часа! Спаси меня!

Короткие гудки. Есть же люди… Ничего святого. Знает ведь, где я и зачем. Лучшая подруга называется. Вместо того чтобы быть рядом…

Через час я позвонила. Куда деваться? Ведь и я — ее лучшая подруга.

***

На самом деле меня зовут Астрид. Так захотел отец. А мама настояла на втором имени — Людмила. Во всех документах я Астрид Л. Луцке, а зовут меня все — и друзья, и мама, и даже отец — исключительно Лу. Лу так Лу. Мне даже нравится. Правда, Софьины близнецы зовут меня тетей Люсей, но это разрешено только им.

Честно говоря, звонить Соньке мне не хотелось. Знаю я ее «Спаси!!!» Проездной не может найти или с близнецами посидеть некому… Я любимейшего друга похоронила, верного и ласкового, а у нее утюг сгорел. Или дверь захлопнулась. И не она ко мне придет утешать — а я к ней потащусь. С утюгом или миксером. Которые, кстати, потом назад год не допросишься.

Но с другой стороны: у меня есть выбор? Нет. Ну так и не о чем говорить…

***

…То, зачем она меня оторвала от прощания с Главным Существом моей жизни, было верхом бесстыдства.

Когда я подходила к ее дому, мне было интересно, сумеет ли эта коза сыграть роль глубоко сочувствующей родственницы (она и в самом деле чуть-чуть моя родственница: вторая жена моего бывшего мужа. Я была третьей. О муже уже и помина нет, а мы с ней дружим. Если это можно назвать дружбой).

Я даже злорадствовала в душе. Ну-ну, покажи свою преданность, сыграй безутешность. Собак она терпеть не могла, а с моим Бородавчиком у них была полная идиосинкразия. На дух друг друга не переносили.

Но если кто-то кого-то не любит, он ведь, если, конечно, человек интеллигентный, — не станет хлопать в ладоши и кричать скорбящим родственникам: «Ур-ра! Слава Небесам, дождались! Избавились! Чтоб там его любили больше, чем тут…» Он состроит соответствующее лицо, произнесет соответствующие слова. Но это, разумеется, если речь идет об интеллигенте. Сонька была так занята своими проблемами, что не удосужилась хотя бы вздохнуть сочувственно, потрепав меня дружеской рукой по ссутулившейся от горя спине.

— У тебя вечером как? Мне позарез нужна помощь! — Она чиркнула себя пальцем по горлу, — и я с ужасом заметила на ее шее тонкий кровавый след. — Ч-черт. Лак не высох. — Она бросилась за ацетоном. — Так как? Прости, тебе, наверное, сейчас не до этого, но обстоятельства требуют. Да и отвлечешься… Что толку сиднем сидеть и слезы лить? Я тебе завтра нового притащу. Маленького. Беленького. И с характером — получше!

— Я Бородавчика люблю! Большого, рыжего и доброго. Злым он почему-то становился лишь с тобой.

— Дурной, дурной был пес. Ну, да, пусть земля ему будет пухом. Садись. И перестань сырость разводить. У тебя сегодня есть дела поважнее.

— Мои дела сегодня — разводить сырость, — жестко сказала я. — А ты, оказывается, совсем бездушная. Не зря тебя Вениамин оставил.

— Ты, душевная наша, около него тоже не задержалась.

— Это я его выгнала.

— Веньку не выгонишь. Его, как таракана, изводить нужно. Что он у тебя вчера делал? Денежку стрелял?

— Нет. Борща захотел.

— А с Борькой помог сегодня?

— У него лекция.

— У него всегда лекция, когда кому-то помощь требуется.

— А у тебя что он делал в воскресенье? — мстительно спросила я.

— Пироги ел. Да я и — ты же знаешь! — не скрываю.

— И тем не менее сегодня вечером тебе нужна моя помощь! Именно моя, а не его.

— Смеешься? Какой из него актер? — Софья пренебрежительно махнула рукой и скривилась.

— Может, хочешь сказать, что я должна буду вечером, — именно сегодня — петь и плясать?

— Не сердись, Лу. Кстати, не так уж и плохо я к твоему Борьке…

— …Бородавчику!

— …Бородавчику относилась. Уж, во всяком случае, лучше, чем… сама знаешь к кому.

— Не лебези.

— Я и не лебежу. Не лебезю. Не собиралась лебезить, — вывернулась она. — Просто по сравнению с…

— Хватит!

— Вот видишь. В общем… я такого понатворила, что теперь не представляю, как выкрутиться. Вся надежда на тебя, Лушенька, — она смотрела себе под ноги, и это не предвещало ничего хорошего. — Я, как всегда, все перепутала. Вечером улетаем, а я клоуна для детей пригласила. Четыре года собиралась, а в этом году — юбилей все-таки, 5 лет! — позвала. Месяц назад я не знала еще, что мой новый благоверный согласится спонсировать поездку всего семейства за кордон. Ну вот… — она упорно смотрела под ноги, — придет через три часа, а нас — тю-тю… Сто евро — псу под хвост… Ой, прости! — она зажала рот ладонью.

— Прекрати. Может, теперь охать будешь, если ляпнешь при мне, что замерзла, как собака. Или проголодалась…

— Еще… устала, как… — не унимала Софья.

— Спасибо. Только вот я-то тут при чем? Лететь вместо вас в Хорватию у меня нет ни сил, ни желания.

— Ну уж нет, в Хорватию мы как-нибудь сами слетаем, — хмыкнула моя лучшая полруга. — А ты пока… с клоуном.

— Что «с клоуном»? — Я постучала пальцем по лбу. — Предлагаешь сказать, что мне пять лет? Так не поверит, если не идиот.

— Пока не заговоришь, не поверит, но потом… И вообще… Ишь ты, самокритичная наша. Скажи, что тебе тридцать пять. Да ты и на тридцать выглядишь вполне.

— Тысяча благодарностей! Мне — двадцать восемь.

— Уй… Всегда забываю, что я — старшая жена Веньки. А ты — младшая.

— Уже средняя. Отмени ты его, к лешему. Клоуна.

— Не могу, — захныкала Софья. — Во-первых, поздно. А во-вторых… Это мой приятель. Он артист, подрабатывает на детских праздниках. Они сейчас в такой дыре… После ограбления. Да я тебе рассказывала. Мне бы не хотелось лишать его заработка.

— Ну так пригласи его через две недели, когда вернетесь.

— Это уже глупо. Цветы будешь поливать?

— А ты кормила Бородавчика, когда я должна была уехать? Такого парня из-за тебя чуть не проворонила…

— Ну и где он сейчас? А Венька, между прочим, прекрасно тогда справился.

— Более чем. После возвращения я обнаружила массу премилых дамских штучек. В том числе и вибратор. Умрешь над ними: водить баб — и пользоваться вибратором.

— Ты попробовала? — она оживилась.

— Чужой? После Бог знает кого? Ну уж нет, — поморщилась я.

— Значит, договорились? — опять поскучнела она.

— Давай ключи. Позабочусь о твоих геранях.

— Это само собой. А с клоуном как? Ты нас выручишь? Пусть человек заработает. Скажи, что у тебя юбилей, тебе одиноко — вот ты и решила… Платишь деньги — значит имеешь право. Ему, думаю, все равно. Может, так даже лучше. Дети орут, капризничают, ссорятся. А ты — благодарный зритель.

— Особенно сегодня.

— Именно сегодня. Посидите, поболтаете. Он тебя рассмешит, отвлечет. Утешит… А что? Вдвоем, в пустой квартире… А?

Софья подмигнула мне весьма недвусмысленно. В нее немедленно полетела моя сумочка.

— Можешь ты понять или нет, манекен ты бессердечный, что мне сегодня никто не нужен? Я испорчу человеку вечер — и все. Зачем? Не слишком ли дешево он продаст свое хорошее настроение?

— Сто пятьдесят евро компенсирует ему это с лихвой. — Она вытащила еще одну купюру и добавила к прежней сумме. — Раз уж ты так о нем печешься… Между прочим, Лу, он — высокий сероглазый шатен. И волосы у него вьются! И брови домиком. Все как ты любишь…

— Ты отлично знаешь, что я терпеть не могу светлых глаз. А от кудрявых мужчин меня вообще тошнит. Это для тебя не открытие.

— Да-да. — Она слегка смутилась. Это Викоша западает… Ну, это и не важно. У клоунов все равно все накладное. Брови, губы, волосы, нос… Даже слезы.

— Ничего. С этим проблем не будет. Моих на пятерых хватит.

— Он не даст тебе плакать. Это классный клоун! У меня всю ночь живот чесался после дня рождения соседского Митюни. От хохота!

— А… может, мыться иногда нужно, ежик?

— О, ожила! Вот тебе ключи. Живи у нас. Тебе как раз полезно сменить обстановку. — Она поцеловала меня в висок.

— С цветами помогу. А насчет клоуна…

— Брось париться! Полчаса посидите за столом — и разбежитесь. Накорми его. Коньячку налей. И о себе не забудь. Все, что в холодильнике — в вашем распоряжении.

— Скажи, только честно, Софья, это — хитрый способ сводничества? Он, конечно, не клоун, а твой коллега, унылый программист. А?

— Лечиться не пробовала? — Она красноречиво покрутила пальцем у виска. — Он такие штуки выкидывает, которым в цирковом училище три или четыре года учатся. Сама увидишь!

— О господи. Единственная надежда, что он не придет. Забудет. Проспит. Заболеет…

— Ему деньги позарез нужны! С бубонной чумой приползет.

— Этого только мне не хватало. Кстати, чтоб никаких фокусов с участием собачек и кошечек! Лучше пусть сидит сычом. Поняла?

— Будет исполнено! Больше тебя не держу. Но к семи — как штык будь готова. Мы тебя подвезем — и в аэропорт. Чао!

Она довольно нагло подтолкнула меня к двери. Бедный Бородавчик! Он точно укусил бы ее сейчас за ногу. И был бы, как всегда, прав.

***

Домой я вернулась в полтретьего. Времени у меня оставалось всего ничего: два часа плакать, час лежать в ванне, время от времени пуская слезу (уж слишком яркими были недавние воспоминания о том, как в начале купания Бородавчик уносил из ванной комнаты мои тапки, в середине приходил лизнуть в нос, а в конце возвращал обувь: в моей крохотной ванной невозможно было не изгваздать во время водной процедуры всего, что находилось в помещении). Итого — три часа. Плюс около часа на удаление припухлостей и покраснений вокруг глаз. Полчаса на макияж — и одеться.

Вот тебе и семь. И если уж придется где-то ужиматься, я готова сузить временные рамки любого отрезка, кроме первого. Свои два часа отрыдаю, даже если потом самой придется раскраситься, как клоуну…

Так, кстати, оно и вышло. Сколько ни пыталась я делать примочки из крепкой заварки, из ромашкового холодного настоя, из ледяной воды и почти кипятка попеременно, — глаза мои вылезли из орбит, веки покраснели до темно-бордового оттенка и составили полную гармонию с носом.

Выбора не было. Чуть-чуть белил, много румян, парик шестнадцатилетней давности, рыже-зеленый с проплешинами. Лыжная шапочка. И половинка из-под киндер-сюрпризовской коробочки на резинке: на нос.

***

— Ты что, сдвинулась? — Софья покрутила пальцем у виска. — Не ты будешь развлекать, а тебя.

Я промолчала.

— Так… Этой больше не наливать. — Она в задумчивости посмотрела в окно.

— Могу вообще дома остаться. Мне как-то… — Я знала, что козыри сейчас в моих руках и позволила себе покапризничать.

— Ну, не обижайся. Теперь я все поняла. Нос можно покрасить в любой цвет, а вот белки глаз…

— Желтки…

— М-да… — Сонька потерла пальцами лоб. — А, ладно! Ни у тебя, ни у меня нет выбора. Как будет — так будет. — Она потянулась обнять меня, но я оттолкнула ее не без злобы.

— Я час следы рыданий убирала. Не расслабляй меня.

— Это хлипаков маломощных легко расслабить. Но не тебя. Поехали!

Васька с Венькой, увидев меня, завизжали от восторга.

— Тетя Люся — клоун! Тетя Люся — клоун!

— Клоун и волшебник в одном лице. И в доказательство — вот вам подарочки. — Я сунула им заготовленные свертки, стараясь не вспоминать о том, как я перевязывала красивые коробочки блестящей ленточкой, а Бородавчик тут же развязывал их, — и я щелкала его по носу рулоном серебристой бумаги. А он не обижался. Бородавчик вообще никогда не обижался.

— Хоть бы развернули для приличия, — качая головой, пристыдила отпрысков Софья. — Поражаюсь! Чтоб дети сразу не кинулись смотреть, что им подарили?! Выродки какие-то.

— Лучше потом, в самолете. Они ведь одинаковые, теть Люсь? — Дети кивнули на коробочки, тревожно взметнув брови.

— Как всегда, — успокоила их я. — Я — за справедливость, равенство и братство. Вы ж меня знаете.

— Тебе выходить, подруга. Имей в виду, горшок, в котором земля и ничего больше, тоже надо поливать. Я кое-что ткнула. Может, взойдет. А желтый цветок — раз в два дня, не чаще. Он не любит сырости. Пока!

Она выпихнула меня почти пинком, и я восприняла этот жест с благодарной нежностью, как если бы в любой другой день она обняла меня и трижды, по-русски, расцеловала.

***

Холодильник Бурковых и впрямь был полон. Клоун будет счастлив. Сыр с огромными дырками. Сардельки копченые. Сосиски в свиной коже… К горлу подкатила горячая волна, с которой я едва справилась. Это были наши с Борькой любимые сосиски. Мы их ели обычно так: нутро он, а шкурку — я. Не потому что я такая альтруистка, а потому что я люблю шкурку, а Бородавчик — нутро. А еще он страшно любит… любил…

Звонок в дверь привел меня в чувство. Или лишил чувств?

На пороге стоял Клоун. Вернее, какая-то пародия на него. Я даже сначала подумала, что кто-то подшутил надо мной и поставил перед дверью огромное зеркало размером в дверной проем. Нет, одежда на нем была настоящая: чистенький яркий клоунский костюм, шутовской колпак с колокольчиками, узкие ботинки с длинными носами. Но лицо… Не знаю, кто его гримировал, но явно не профессионал: глаза оставались печальными, уголки губ были опущены и составляли с нарисованными угол в сто градусов.

Увидев меня, он оторопел. Возможно, по той же причине.

— Не понял… Здесь что — Вальпургиева ночь?

— Вальпургиева жизнь. — Я посторонилась, впуская его в квартиру, но он не шелохнулся. — Собрали всех клоунов мира и будут выбирать короля. У вас есть шанс.

— Рядом с вами у меня шансов нет.

— Очень великодушно… Говорить женщине такое только потому, что на ней шутовской наряд.

— Но я сказал это Клоуну, и не виноват, что этот клоун — женского пола. Вы, очевидно, Софья?

— Очень смешно. «Играл, но не угадал ни одной буквы». Не делайте из меня дуру. Я и так уже…

— Подождите… Может, я ошибся адресом? — Он достал из кармана клочок бумаги и ткнул его мне: софьиным почерком было написано «Цветочный переулок, 5». И номер квартиры верный.

— Прежде всего — не стойте в дверях. Дует сильно. — Я почти за шкирку втащила его в комнату и силком усадила на диван. Он растерянно осматривался, ни на чем — от волнения, наверное — не останавливая взгляда. А у Софьи было на что посмотреть. Не квартира, а кунсткамера какая-то. В отличие от моей — с голыми стенами, без единой финтифлюшки, которая может мертвой хваткой прилепить человека к жизни. Нет, в самом деле, я убеждена, что из благополучия страшней умирать. Это — как если окружить себя сотней маленьких бородавчиков. Как их потом, в случае чего, оставишь? Кому они, кроме меня с моими теплом и заботой, нужны будут? — Посидите здесь. Остыньте. Придите в себя. А я вам — хотите? — кофе сварю.

— А… покрепче можно?

— Начинается… Какое счастье, что вы — не Дед Мороз. Хоть и начинаете рабочий день с рюмки, но он у вас где начался, там и закончится, верно? У вас больше нет вызовов на сегодня?

Он покачал головой.

— А будь вы Дедом Морозом с сотней адресов в кармане… — Я вздохнула. — Ну, пьяница вы горький, чего налить: водки, коньяку, виски?

— Кофе мне. Кофе покрепче можно?

— Ой, простите… — Я прыснула. — Это я со злости, наверное.

— Я вас чем-то обидел? — Он искренне удивился.

— Не обидели, а дурой выставили, — прокричала я уже из кухни. — Я ведь знаю о вас лет уже пятнадцать, если не двадцать. Познакомились вы с Софьей в садике, попали в один класс, а когда переехали в новый дом, оказались соседями по площадки. Дальше жизнь вас, конечно, разбросала…

— Можете не кричать, я уже здесь. Сяду у окошка.

— Ну и что вы теперь скажете? — Не без страха спросила я, а сама подумала: вот он меня сейчас и разоблачит.

— Один-ноль в вашу пользу. Вы меня прижали. Я выложу свои карты, а потом вы — свои. Потому что и вы — не Софья, иначе тотчас отреагировали бы на то, что я — не Андрей. О'кей?

Я смутилась. Молча разлила кофе по чашкам.

— Вам с сахаром?

— Полторы ложечки, если можно.

— И я всегда кладу себе полторы. Но только в первую, утреннюю чашечку. А остальные пять-восемь пью уже без сахара.

— О! Тоже кофейная душа! Это приятно. — Он взял обе чашки, я — оба блюдца и вазочку с печеньем, — и мы перешли в комнату.

— Итак, господа присяжные заседатели, каюсь: я не Андрей. Но и эта дама — не Софья. Если это — преступление, судите нас, а если — недоразумение или неумышленная комедия ошибок, — отпустите с миром.

Он сел.

— Я-то не Софья по серьезной причине: Софья сейчас летит в Хорватию. Вместе с близнецами, развлекать которых вы были приглашены сегодня вечером.

— Сегодня вечером я приглашен к послу… Брунея, на званый ужин. Да Андрей умолил… Знать бы, что такая накладка выйдет… — Он отхлебнул кофе. — Отличная работа!

— Что-о? — не поняла я.

— «Что-о?» — передразнил он меня. — Кофе, говорю, сварен мастерски. И что же, не могла эта ваша… Софья заранее предупредить Андрея?

— Кофе как кофе, — пожала плечами я, допивая последние капли. — Она хотела дать ему подзаработать. А он, я вижу, в этом совсем не нуждается.

— Еще как нуждается. Но обстоятельства… А подводить подружку ему не хотелось. Вот он и попросил меня. Странно только, что он не предупредил ее.

— Может, он и звонил, пока Сонька ездила за мной. Впрочем, теперь это не так важно. — Я встала. Клоун тоже поднялся.

— Хотите успеть на званый ужин? — с одновременными чувством облегчения и какой-то неизбывной тоски спросила я и отправилась за деньгами к буфету.

— Нет. Просто вы вскочили…

— Я поднялась, чтобы принести еды. Софья оставила забитый холодильник. Для нас с вами. В нем просвета для… мандаринчика крохотного или йогурта нет. Юбилей как-никак намечался. А тут эта поездка… Надо съедать… Думала, вы мне поможете. Но у посла…

— Брунея…

— У посла Брунея, конечно, — я понимаю — будут более изысканные блюда. Или суперэкзотика. Тараканы с грибами на вертеле или… прямая кишка крокодила, фаршированная маринованными малярийными комарами…

— А у вас что на горячее?

— Так вы остаетесь?

— Думаю. Если выбирать между послом и вами, то посол малость посимпатичнее будет. А если сравнивать блюда… — Он зарыл улыбку в бороду точно так же, как это делал мой бедный Бородавчик. — От малярийных комаров у меня обычно изжога, да и прямая кишка крокодила не идет ни в какое сравнение с… что там у вас?

— Аппендикс варана, нашпигованный языками… клоунов.

— О, какие изыски.

— Ну, а если серьезно, — я чувствовала, что настроение мое неудержимо ползет вверх, и едва это скрывала. — У меня… у Софьи то есть — все куда проще. Колбасы, сыры, селедка под шубой, оливье, салат по-гречески, утка жареная…

Глаза его полезли на лоб.

— Нет, правда! Есть еще блины с икрой и осетриной.

— К черту посла со всей его свитой… Несите блины с икрой!

— Раскатал губу! — я хмыкнула. — Указание было: после представления — накормить. После представления, понятно?

— Так, где у меня адреса посольств? — Он начал нарочито долго рыться в карманах, которых было на его костюме множество, — но доставал оттуда то какие-то буквы разноцветные, то блестящие шарики. А из одного кармана был извлечен даже… живой хомячок.

Я захлопала в ладоши.

— Браво! Хотя… для профессионала вы несколько неуклюжи.

— Возможно. До сегодняшнего дня я никогда не пробовал этим заниматься.

— Как? Я считала, что Андрей — ваш коллега. Может, и посол Брунея — не шутка? Вы что — дипломат?

— Во всяком случае — не клоун.

— Зачем же вы согласились? Ведь дети тонко чувствуют фальшь. Особенно Васька с Венькой. Они бы вас в первую же секунду разоблачили.

— Как будто у меня была цель кого-то обмануть! Андрей сказал: придешь, вручишь подарки, раскрутишь мамашу на всякие трюки, стишки и песенки, — и отчаливай.

— Не хило за такую халтуру полтыщи получить!

— Четыреста. Мне эта цифра была названа.

— Софья еще сто набавила. Говорит — за моральный ущерб от невольного обмана. Но — не за просто так. За работу. — Я почувствовала, что мой голос отдает металлическим холодом, на что он молниеносно среагировал.

— Вот и оставьте их себе. Развлеките себя самостоятельно, а я поспешу в посольство.

— Так там же не подадут салат по-гречески?!

— А я как раз салат по-гречески терпеть не могу!

Что? Какой-то самозванец и халявщик будет тут капризничать?

— Ну и валите отсюда! — Я разозлилась не на шутку. — Жрите своих ящериц, запивайте их верблюжьей мочой… Вон отсюда!

Не знаю, что на меня нашло. Может, родинка над верхней бровью — точно такая же, как у Бородавчика. И тоже — слева… Я схватила его за шиворот, изрядно приподнявшись на цыпочках, и потащила к двери. А когда вытолкнула, швырнула вслед деньги и красный мешок, с которым он явился. Захлопнула дверь, сползла на корточки — и заревела.

В дверь позвонили.

— Пошел вон! — заорала я. После паузы вновь раздался звонок, уже более настойчивый.

— Ну что вы все от меня хотите? — я распахнула дверь. — Чего вам еще?

— Подарки… — Он был так растерян, что мне стало жалко его.

— Какие еще подарки? Сто пятьдесят евро вам мало?

— Вот — детям. — Он протянул мне мешок. И деньги.

— Подарки давайте. А деньги оставьте себе. И убирайтесь отсюда. А я тут… — Я глотнула воздуха, чтобы не зарыдать, но, видно, было уже поздно. Слезы хлынули из глаз, рыдания вырвались из груди — и это были, наконец, те самые, целительные, настоящие бабьи слезы, которые облегчают душу окончательно.

— Теперь поняли, почему на мне клоунский грим? — зло крикнула я. — А у вас маска — для прикрытия лицемерного равнодушия и жесто…

Он не дал мне договорить, обнял железным обручем и прижал к себе.

— Плачьте. Я вижу, с вами что-то серьезное случилось, а я тут… Глупо вышло… Простите.

***

Прошла целая вечность, а я все еще рыдала — и скоро красное на его костюме стало бордовым, голубое — синим, а оранжевое — коричневым.

— Ну вот, загадили мне костюм. К послу меня теперь точно не пустят… — Улыбаясь, он гладил меня по волосам. Затем осторожно снял с меня шапочку и парик.

— И вы меня простите. У меня сегодня… Бородавчик… пес мой любимый умер. — Я всхлипнула, но тут он больно сжал мне плечо, и это помогло мне взять себя в руки. Все как-то… в один день… И Софья уехала. И вы какой-то… не настоящий. И родинка над бровью… — точно там же, где была у Бородавчика. И даже движения у вас такие же быстрые и резкие, как у него, когда его блоха кусала.

Клоун засмеялся.

— Простите, я не в себе. Могу всякого наговорить…

— Я не против. Главное, чтобы у вас слезы поскорее высохли. Вот вам платочек. — Он достал из кармана и протянул мне носовой платок, а за ним потянулись связанные уголками голубой, желтый, зеленый, фиолетовый в сиреневый горошек и снова белый… На его лице появилось растерянное выражение.

Сквозь слезы, я рассмеялась.

— На полчаса вам этого хватит? — обрадовался он.

— Надеюсь. — Я улыбнулась ему.

— А вы хорошенькая, — с обидным удивлением произнес он.

— Особенно сейчас. С опухшими веками, красным носом и крохотными свиными глазками. Ну спасибо. Или это — начало вашего представления? Что ж, первая реприза вам удалась. Браво!

Он поклонился, прижав руку к сердцу, и колокольчик и на его колпаке заливисто зазвенели.

— Хотите есть?

— Умираю с голоду. Но мой принцип: сначала работа, а удовольствия — потом. А вот выпить бы не отказался. Водочки граммов пятьдесят. А вы?

— Составлю компанию. Заодно Бородавчика помянем. — Я достала бутылку водки, рюмки и поставила перед ним. — Наливайте!

Он молча налил. Мы выпили, не чокаясь и в полном молчании. Он вопросительно взглянул на меня.

— Наливайте по второй, — разрешила я. Кстати, есть еще шампанское. Вино хорошее. Джин с тоником. Пьете?

— Все пью.

— И потом… куролесите?

— А как же без этого? Но… без кровопролития и мордобоя.

— И без… рук?

— Не знаю, огорчит вас это или нет, но женщин я не насилую. А что касается спиртного… Стараюсь не смешивать. Водку — значит, водку. Или одно пиво. Иначе двое суток потом оклематься не могу. Проверено не раз…

Я уселась с ногами на диван и накрыла ноги пледом. Он плюхнулся в кресло.

— Итак… Вы — не клоун. И не Андрей. И Соню не знаете.

Он с улыбкой покачал головой. Это была такая улыбка, что у меня больно защипало под правой лопаткой.

— Увы…

— Ну так, может, пора познакомиться?

— Илья. — Он стремительно встал и поклонился. Поднялась и я.

— Лу. Астрид Лу. — И тоже поклонилась. А затем протянула ему руку. Его рукопожатие было таким робким и кратким, что я поняла: у меня есть шанс…

— Какая странная фамилия…

— Это имя. У меня два имени: Астрид и Лу. А фамилия Луцке.

— Это вы могли бы работать в цирке: имя вполне звучное.

— Мама настояла на Аське, — а звала меня всегда только Астрид, а папа захотел, чтобы я была Людмилой, а звал меня Лу. А все друзья всегда называли Люськой. Или Лушкой. И в шестнадцать лет я записала в паспорте Астрид Лу. А вы, конечно, Пьявкин. Или Подхвостецкий?

— Еще смешнее. — Он сел. — Олень. — Улыбнулся — и опять что-то заныло у меня чуть ниже правой лопатки.

— Иль-лья Оль-лень… Так много «эль», что хочется обнять вас и защитить от невзгод.

— Валяйте. Защищайте. Главная моя невзгода сейчас — голод. Но вы заставляете меня прежде отработать кусок хлеба… — Он со вздохом встал и начал растерянно доставать из карманов свои пестрые финтифлюшки, не зная, разумеется, что с ними делать.

— Ваша взяла. Пойдемте поможете нести яства. — Я отправилась в кухню, по обыкновению бормоча: «И шестирукий Серафим на перепутье мне явился…»

— Что-что? Шести…

— ...рукий. Отец так всегда говорил, когда помощь требовалась. Как мне сейчас. Там столько блюд. Плюс тарелки-вилки-рюмки-бокалы, вино, напитки, салфетки, скатерть. Будем праздновать день рождения близнецов! — Я поймала себя на том, что невольно жду и даже стараюсь добиться его улыбки — той самой, смущенно-сияющей, от которой у меня… Так. Все! Хватит. Пора наступать своей песне на горло — иначе она наступит на горло мне… Опыт, слава богу, имеется.

Ели мы отчего-то в полном молчании. И пили молча, и чокались молча. И я не знала, радоваться этому или наоборот… И свеча, которую я зажгла, погасив верхний свет, не облегчила, а наоборот как-то усугубила ситуацию, добавив в нее искру ненужной двусмысленности.

Неожиданно Илья заговорил.

— Странная вещь… Отчего-то мне кажется, что вы больше похожи на Эмилию, чем… сама Эмилия…

Я поперхнулась. Он кинулся стучать мне по спине, но я грубо отшвырнула его.

— С ума сошли? Не колотить надо, а сжать с боков движением вверх! Все. Уже прошло…

— Вот, запейте, — он протянул мне бокал колы. — Это… из-за меня?

— При чем тут вы?

— Из-за Эмилии?

— Кто такая?

— Эмилия Спесивцева. Ой… Я не должен был… фамилию…

— Это не фамилия, а псевдоним.

— А вы откуда знаете, о ком я говорю? — Он строго посмотрел на меня, и я — как ученица перед учителем — пролепетала:

— Просто я так думаю… Для фамилии это слишком вычурно. Фифа какая-нибудь накрахмаленная? Старая дева? — Я попыталась вывернуться, но не уверена, что это было достаточно убедительно.

— С чего вы взяли? Молодая дама, милая, с шармом — и вполне сексапильная. Я с ней по объявлению познакомился. Этим летом.

— И даже встречались? — Мне едва удалось скрыть изумление.

— Говорю же вам — нормальная страстная молодая женщина. А что тут удивительного?

— Псевдоним слишком вычурный. До тошноты… — Тут я действительно впервые поняла, что псевдоним дурацкий. А мне казалось…

— Это не псевдоним, а имя. Хотя она могла бы позволить себе и псевдоним.

— Актриса?

— Писательница.

— М-да? И как пишет?

— Классно! Некоторые стихи так и просятся лечь на музыку.

— Групповуха?

— И в том, как вы это сказали есть нечто… из того, первого письма.

— А, так вы с ней еще и переписываетесь? — Мне стало нехорошо.

— Нет. Только вначале. Она дала объявление в газету с номером абонементного ящика. И имя. Для Эмилии. Я написал. Что-то было в этом объявлении… Зацепило меня. Хотя я в эти дела не верю… не верил — и никогда не читал странички знакомств и уж, разумеется, не писал туда. Да и газета — не моя. Я желтую прессу… — Он взглянул на меня. — Надеюсь, что и вы?

— И я. Хотя то, что вы мне сейчас рассказываете — та же желтая пресса. Дама с именем и фамилией дала объявление, и первый же ответивший уже рассказывает всему миру, какая она страстная, раскованная и сексапильная.

— А вы, оказывается, феминистка! И праведница?

— Какие глупости! — Я едва взяла себя в руки. — Плесните мне, пожалуйста, еще коньячку!

— Уж и себе заодно. Можно?

— Вы же не смешиваете?

— Ну, такой день… За него можно и двумя плохими заплатить. — Он снова улыбнулся той улыбкой, но на сей раз ничего, кроме боли, я не почувствовала.

— За Эмилию? — спросила я.

— За вас!

— Ну, как хотите. А я выпью за ту дурочку Эмилию, что поддалась глупым чувствам и послала объявление в газету, которую читают болтуны и распутники. — Я подняла рюмку и чокнулась с небесами. — Надеюсь, она вовремя вычислила вас и не влюбилась?!

— За нее я не могу отвечать, а я — точно. Попался в сети…

— Красотка? Высокая, кареглазая, с вьющимися черными волосами?

— Точно. Так вы с ней знакомы?

— Нет. Просто перечислила качества, противоположные моим. Чтобы определить ваш вкус.

— Если так, — попали в точку. Но в даму с таким набором качеств я влюбился не благодаря, а вопреки. Скорее, нутро меня покорило. Женщина с темными волосами — то же самое, что мужчина — с белыми. На первом месте для меня — рыжеволосые, затем идут блондинки. И уж на худой конец… Но на первом — ры-жи-е! — Он улыбнулся, но я быстро перевела взгляд на свечу и успела защититься от очередного укола шпаги.

— Слушайте, а вы — хват! Нигде своего не упустите?!

Он промолчал.

— Так. Надоели вы мне со своими эмилиями. Приступайте к работе. Зарабатывайте денежки!

— Приказывайте. С фокусами у меня — туго. Но спеть под гитару или… стихи прочесть… Это сколько угодно.

— Гитары нет. Отдала в мастерскую. А стихи… Что ж, пусть будут стихи. Только — хорошие. И не про собак. Не «Собаке Качалова» и не «У попа была собака…» Это, думаю, понятно?

Илья вздохнул и начал читать. Волосы у меня на голове зашевелились так, словно из-под них врассыпную кинулись сотни меленьких мышат…

— «Все наши несчастья — всего лишь предвестья благие.

Все приобретенья — кассандры грядущих утрат.

Изменится все…

— …я пророчу, мои дорогие,

Голодный наестся, в шелка обрядятся нагие,

Ждет праведных нимб из червей и полынь на могиле,

А грешников ждет наказанье…

— …веселенький ад». Вам знакомы эти стихи? — Он был потрясен, но вовсе не смущен.

— У меня хорошая память на все, что я когда-либо писала.

— Только не говорите, что это написали вы.

— Хорошо, не буду.

— Значит, правда… Эти стихи — ваши.

— Наши…

Илья недоверчиво и изучающе смотрел на меня с полуулыбкой человека, который знает, что сейчас признаются во лжи, обернут все в шутку, и всем своим видом показывал, что он заранее прощает розыгрыш и даже рад поучаствовать в нем в качестве разыгрываемого лоха, — но я не оправдала его ожиданий.

— Я написала их четыре года назад. К случаю. И не помню, чтобы разрешала кому-нибудь выдавать их за свои… Разве что Веньке. Он любил на мальшическом междусобойчике блеснуть строфой…

— Братец?

— Не поняла?..

— Венька — это ваш брат? Сына, который ходит на междусобойчики у вас не может быть, верно?

— Мне двадцать восемь. Если бы в шестнадцать лет родила… Или в пятнадцать…

— Муж? — Он как-то весь напрягся.

— А что? Уж не собрались ли вы сделать мне предложение? Если да — напрасно потеряете время: я дала клятву верности Бородавчику. — Произнесла я это вслух, а про себя ругнулась: «Ну зачем я цепляюсь к нему? Только порчу все…» — Допустим, муж. Бывший.

— И у Эмилии бывшего мужа Вениамином звали. — Он в упор смотрел на меня.

— Ага… Значит, она и это присвоила. Еще что? Телефон? Адрес? Я должна знать: мне же в суд на нее подавать придется…

— Вы серьезно? — Он переменился в лице. Это выглядело довольно забавно, потому что уголки его рта и так были опущены, а глаза, смешно и озорно подведенные, такими же и остались.

— Да нет, конечно. Я же — нормальный человек. За свое авторство в мелочах бороться не буду. Ведь стихи — это мелочь: пять минут сосредоточенной связи с небом — и готово! Что судиться из-за десятка-другого стихов тому, кто за день-другой может написать пучок подобных. За воду сражаются, когда источник иссякает.

— «Питер Брейгель был прав: мы по жизни бредем, как слепые…» — начал он.

— «Слыша где-то вдали птицы райской призывную трель…» — продолжила я.

— Значит, все-таки верно… — Он был уж слишком удручен. Мне захотелось утешить его.

— Бросьте. Знаете что, Илья? Я — дарю ей эти стихи.

— Как… дарите? — Он опешил.

— Вот сейчас, при свидетеле Илье, вернее, при двух свидетелях: Илье и Олене, — заявляю официально, что отрекаюсь от всех присвоенных ответчицей Эмилией… Спесивцевой стихов — в ее пользу.

— Вы шутите?

— Да. У меня сегодня как раз подходящее настроение для шуток. — Я едва подавила рыдание. — Знаете что, молодой человек. Не знаю, любили вы когда-нибудь по-настоящему или нет, но если даже да — прислушайтесь к голосу человека, который перестрадал с мое: если бы у меня была малейшая надежда вернуть Бородавчика, раздаривая до конца жизни все написанное всем желающим, заметьте, раздаривая, а не продавая, — я корпела бы над письменным столом дни и ночи напролет, до рези в глазах и спазмов в желудке… — И снова мне удалось подавить рыдание. — Но небесам такая взятка не нужна. Им нужен Бородавчик. И им нужен мой Бородавчик…

Сил на третий приступ не хватило — и я зарыдала, безутешно, по-вдовьи, — и никак потом не могла успокоиться. Илья беспомощно смотрел на меня. Потом побежал за водой.

— Водки! — прохрипела я. — Она в дверце холодильника. И шампанского. Ерша хочу! И колбасы какой-нибудь. Или огурцов соленых. Там, в синей миске со стеклянной крышкой. И хлеба! — Пока он приносил требуемое, я постаралась взять себя в руки.

— За вас! — Он выпил свою водку, не дожидаясь меня. И протянул мне кусок хлеба с колбасой и половинкой огурца.

— За Бородавчика! — Я выпила водку, закусила бутербродом. — А это, — я подняла фужер с шампанским, — за вас! И за вашу Эмилию. Пусть все у вас будет хорошо. Вы оба — уверена! — этого заслуживаете. — Я выпила. — Не сомневаюсь, что она — отличная баба! Не могли вы, Илья, выбрать другую. Просто для чего-то ей понадобилось чужое. И она взяла его. И я рада, что это — именно мое чужое. Потому что я дарю ей его. Теперь оно — ее. Хочет, пусть берет. Пусть все всё берут. Потому что без Бородавчика мне ничего в жизни не дорого. Нужна квартира? Приходите живите. Нужны деньги? Сообщаю адрес: Петровского девять, квартира семь. Сервант, верхняя полка, кобальтовая вазочка…

— … в форме сидящего медвежонка?

Слезы мгновенно высохли на моем лице. И здесь я опоздала… Нет, ребята, это уж слишком…

— Ага… Уже были? Уже брали?

— Может, это — совпадение? — Он, кажется, был убит.

— Погодите, погодите… Ничего не понимаю. А куда же делся тогда Бородавчик?

— Не знаю… Мы были там полчаса. И потом — еще дважды. Я не видел собаки…

— Часов в семь вечера, так? Начинаю соображать кое-что… В это время я выгуливаю Борьку. Полчаса — дойти до моря, полчаса там побегать, и — назад. Пока Сонька… М-да…

Следующий вопрос дался мне трудно.

— И что, вы там… кувыркались? На моей постели?

— Но кто же мог знать…

— Да при чем тут вы, Илюша? — Я задержала дыхание, чтобы сдержать вопль тоски, скорби, разочарования… Словно утопающий, которому бросили с вертолета спасательный круг, а он, счастливый, ухватился за него — и вдруг понял, что тот — из сахара. — Вы тут, ясное дело, ни при чем… — Я застонала.

Он кивнул на бутылку, но я отрицательно показала головой.

— Говорите, высокая, черноволосая, тоненькая?

Он кивнул, не поднимая глаз.

— И шрамик на подбородке? Крошечный, двойной? Смешной такой?

Он снова не ответил.

— Софья… Но зачем? Она без памяти влюблена в своего Вадима. И дети всегда при ней… Как она умудрялась?

— Но зачем же она объявление дала, если замужем — и мужа любит?

— В объявлении о брачных намерениях — ни слова, так ведь? «Для редких встреч, прогулок у моря, поездок по грибы и на рыбалку, игры в покер…

— … и настольный теннис… Так это — вы?

— Естественно. Это я — одинокая, а Софья замужем. Именно ее близнецов вы должны были сегодня развлекать. Вот это была бы встреча…

— Подождите, Лу. Давайте разберемся. Вы — Астрид Лу. Людмила. Люся. Но никак не Эмилия. А в объявлении…

— Ну и что? Ведь и она — не Эмилия. Я хоть девичью фамилию своей матери использовала. Спесивцева. Да и… не хочу я ничего объяснять! Эмилию выдумала для конспирации. И телефон поэтому не дала. Только абонементный ащик. Своего у меня нет, вот и попросила Софью… Лучшую подругу… Пару-тройку раз она передавала мне письма. Все — какие-то сопляки или двинутые. Я даже встречаться с ними не пошла…

— Просто сериал какой-то получается. Бразильский или аргентинский…

— Да, сериал… — А сама подумала: скольких же ты, подружка моя верная, до меня не допустила? Отборные, небось… Ни себе, ни людям… Ну, голубушка, отдыхай получше, набирайся сил. Они тебе пригодятся по возвращении. Это я тебе обещаю…

— Давайте, Люсенька, выпьем?! — Он улыбнулся той самой улыбкой, — и я вспомнила: однажды, в поезде, мимо нашего купе прошла девочка — и улыбнулась. И что-то такое было в этой улыбке, что все купе осветилось, и все заулыбались, и тихое тепло и блаженство наполнило душу… По-моему, не одной мне. Я эту девочку часто вспоминаю. Что с ней? Где она? Кого согревает и освещает? А если ее уже забрали, кому в наследство досталась эта улыбка?

— Выпьем, говорите? А, давайте! И поужинаем снова. С разговорами. С тостами.

— … с брудершафтами…

— Почему бы и нет?

Илья занялся приготовлением холодного стола, а я разогрела жаркое, жюльены с грибами и кальмарами, вытащила из бара дорогие коллекционные вина и коньяки… Ну, я тебе покажу! Ты у меня долго помнить будешь эту поездку, верная моя и заботливая…

— За вас! — Я улыбнулась ему. Не потому что мне было радостно, а чтобы снова увидеть ту его улыбку. И увидела!

— За вас…

Мы чокнулись.

— А давайте…

— Давайте…

Мы скрестили наши руки — и выпили. И поцеловались. И еще… И снова выпили. Только каждый — из бокала другого. И снова поцеловались. А потом пили по очереди сначала — из его бокала, а потом — из моего. Я швырнула свой в раковину и протянула руку к его бокалу, но Илья опередил меня, наклонился, положил бокал на пол — и раздавил его ногой.

— Вы знаете, что это означает? — засмеялась я.

— Конечно, серьезно ответил он. — Теперь нет меня отдельно от вас, и нет вас отдельно от меня. Есть мы… — Он обнял меня.

— Не помню, от кого я сегодня слышала, что он не куролесит, когда выпьет?

Илья улыбнулся, и родинка над левой бровью шевельнулась точно как у Бородавчика, когда я ласкала его.

«А может…»

Илья закрыл мне рот поцелуем.

— Это я, — сказал он. — Я вернулся.

Волшебная палочка

Он ждал этого десять лет. Десять лет и шестнадцать дней. Представлял себе — в лицах, в деталях — как они войдут, как заставят его подняться, как будут прятать глаза, словно стыдясь того, что именно им выпало сообщить ему эту черную весть. Последнюю в его жизни. Поэтому, а еще — чтобы он не заметил в глубине этих сочувствующих глаз искру откровенной радости от того, что иногда, пусть редко, но все же в этом мире торжествует справедливость.

Он был готов к этому все десять лет. Он научился управлять мышцами своего лица, ему хотелось, чтобы ни один мускул не дрогнул, когда ему сообщат это. Много раз в его воображении представала одна и та же картина: он просыпается от зловещего грохота и лязга открываемой среди ночи двери; они молча входят, молча становятся полукругом и повелительным жестом один из них заставляет его встать. Затем суровым голосом оглашает решение верховного судьи, отклонившего последнюю апелляцию, а он хохочет им в лицо и просит принести тарелку наваристых щей, пахнущих детством, домом и матерью, а еще — бутылку водки и пачку папирос. Не сигарет, а именно папирос, которые курил отец, а за ним и все те нетрезвые однодневки, которых его вынуждали называть ненавистным ему словом «папа».

В реальности все прошло так, словно игралась пьеса, автором которой был он. Актеры действовали безукоризненно, только голос главного героя беспомощно дрогнул в самом неподходящем месте.

— Вам нужен священник?

— Пусть придет. — (Вот тут-то голос-предатель и дрогнул).

Они оставили его, и в тот же миг дверь распахнулась снова.

— Ты звал меня, сын мой?

— Вас неверно информировали, — холодно произнес он, считая, что уже справился с чувствами. Но рыдания вдруг самовольно вырвались из его сердца, и он с воплем упал в ноги святого отца.

— Почему сегодня? Ответьте мне, вы, представитель Всевышнего на земле! Дайте мне еще один месяц! Неделю! Хотя бы день!

— Зачем тебе день, сын мой? Он пролетит, как предыдущие, и завтрашнее утро наступит так же неотвратимо, как и сегодняшнее. День нужен тому, кто мечтает спастись — и имеет шанс!

— Что это значит? Спастись — смертнику? Тому, кто слышал окончательный приговор и знает день и час предстоящей казни? Вы отвечаете за свои слова?!

— Наша судьба вершится на небесах! Не в канцелярии Верховного судьи, не в камере осужденного на смерть, не в наших сердцах — на небесах! Но ты исчерпал терпение Всевышнего. Ты погубил столько невинных душ, что у тебя шанса нет. Почти…

— Почти? Значит — все же есть? Пусть один на миллион, пусть — на миллиард, но — есть? Дай мне его использовать! Дай мне сутки, святой отец, и укажи путь. Не отрекайся от меня, ведь и Спаситель наш простил все наши грехи. Простил — и взял на себя…

— Как знаешь. Но мы оба понимаем, что это — просто уловка. Попытка отсрочить час казни. Ты боишься попасть в ад, хотя там будет куда приятней, чем было тебе тут в эти последние десять лет.

— О каком шансе ты говорил?

— О добром деле, которое ты совершил однажды бескорыстно, поддавшись редкому гостю в твоем сердце — жалости.

— Этого не может быть! Я никогда никого не жалел, но ведь и меня никогда… никто…

— Я дам тебе выйти отсюда. Ты должен за сутки найти хоть кого-то, кто вспомнит тебя добрым словом. Хоть одного человека. А если не сумеешь — позвони мне, и я укажу тебе последний адрес.

Думаю, не стоит говорить тебе, что бежать бессмысленно. Некуда и незачем. Не трать время — ищи свой шанс! С Богом!

Священник перекрестил его и вышел.

***

Солнце ослепило его, слезы иллюзорной воли, призрачной надежды и реальной, ощутимой веры во всемогущество Главного Судьи Вселенной хлынули из его глаз, на миг лишив зрения. Он машинально сунул руку в карман куртки, и неожиданно для себя обнаружил там две пачки сигарет, носовой платок — и деньги. Их было столько, что можно было не считать. Но, конечно, меньше, чем стоил бы самый дешевый билет на самолет, даже имей он при себе паспорт.

…Он все же заставил себя совершить ритуальный «круг». Бывшая жена в испуге захлопнула перед ним дверь. Бывший лучший друг едва не спустил на него собак. Сын замахнулся на него топором.

Он пошел прочь. Да и чем они могли ему помочь? И за что? Вряд ли хоть когда-нибудь хоть одному из них он сделал доброе дело.

Но как же его шанс? Тот шанс, о котором говорил святой отец…

В растерянности он сел на скамейку и сжал виски ладонями. И тут раздался странный звук, словно заиграли церковные колокола, тоненький колокольчик вторил глухим ударам мощного колокола. Он вздрогнул. Звон продолжался. Звенело в его нагрудном кармане. Он растерянно сунул туда руку и обнаружил мобильный телефон.

— И тут поп не наврал! — Он удивленно покачал головой и нажал на кнопку.

— Думаю, я вовремя, — спокойно произнес священник. — В больнице, той, что на востоке города, лежит некто С. Он в коме. Много лет назад ты подарил ему что-то очень важное, теперь оно ему больше не нужно, а тебя может спасти. Если вспомнишь — иди и возьми в его сумке. Но сначала вспомни!

Смертник кинулся к такси и назвал водителю координаты больницы. Он и сам там когда-то лежал, хоть и было это в той, другой его жизни.

— Я — подарил? Много лет назад?

Ехать предстояло около получаса, но для него время пролетело как миг. Перед глазами мелькали даже не воспоминания, а так, суета… Цветы красивым женщинам, конфеты, бутылки с красивыми наклейками. Но — не об этом же речь! Он — обычный. Не волшебник, не чародей, не маг, который дарит чудо. Просто человек. Плохой, недобрый. Чаще отнимавший, чем даривший. Но ведь и в его жизни никогда не было волшебников и магов. Чего же ждать от него?

Хотя однажды… Давно, в той, прошлой еще жизни… Знакомый актер заболел перед Рождеством и упросил его посетить один богатый дом в качестве Санта-Клауса: не хотел терять клиента. Ради такого случая пообещал хорошо заплатить. Дал костюм, волшебную палочку, мешок с подарками.

— На них будет написано имя ребенка и его костюм, ты их не перепутаешь.

Он согласился, хотя потом сто раз ругал себя за это: какой из него артист? Но деньги были нужны позарез.

…Все прошло легко и без проблем. Он поздравил детей и взрослых, вручил каждому ребенку именно ему предназначенный подарок и готов был уйти. Но тут заметил, как из угла жалко и умоляюще смотрит на него мальчик без костюма, очевидно, сын кого-то из обслуги. В глазах ребенка стояли слезы. В них была такая надежда и мольба, что он остановился.

— А тебе я дарю… свой самый главный подарок: волшебную палочку! — Он вздохнул, представив, сколько придется отстегнуть за нее заработанных так легко зелененьких, но отступать было поздно. — Она исполнит любое твое желание, но не сегодня, а… сразу после Рождества.

Глаза мальчика сияли, он не верил своему счастью. Вручив «подарок» и чувствуя себя последней свиньей, «Санта-Клаус» удрал, не оглядываясь.

«Не об этой же деревяшке речь?» — подумал он, но память не предлагала ему вариантов на выбор.

В больницу он проник беспрепятственно, ноги сами понесли его в нужную палату. Один раз и спросил — у девочки в инвалидном кресле. Она ела мороженое, поднося ко рту культями рук: наклонить покореженное болезнью тело не было возможности.

— Зайдите в пятую палату, там сейчас обход врачей. Спросите у них! — весело сказала она.

Он кинулся в пятую палату, из которой как раз выходили врачи. Палата была на одного, и лежал там человек без признаков жизни: облепленный трубками, подключенный к нескольким аппаратам, мертвенно бледный.

— Вы — его знакомый? — спросила сиделка. — Мне нужно выйти на пять минут, дождетесь, не уйдете?

— Не волнуйтесь, я его не оставлю.

«Все как по нотам, странно… Не черт ли это был в сутане?»

Больному было лет тридцать, никаких ассоциаций он не вызывал.

«Где мешок?» — Смертник обшарил тумбочку, но ничего там не обнаружил. Тогда он осторожно сунул руку под подушку больного и вздрогнул: то, что он нащупал, и впрямь очень напоминало палочку. Он вытащил ее — и сердце его гулко застучало. Конечно, она была уже старенькая, звездочки из разноцветной фольги опали, золотой и серебряный серпантин порвался, но за двадцать лет руки ее владельца отполировали ее до благородного бронзового блеска.

— Неужели он хранит ее до сих пор? Это ж — просто палочка. Товарищ рукой махнул, когда я ему рассказал, и показал мне еще десяток таких. Но этой явно пользовались.

Он сунул палочку в карман и вышел. На пороге оглянулся, вытащил палочку снова, на всякий случай махнул ею и сказал тихо: «Пусть выздоровеет. Сам-то приказать своей палочке не может!» — и пошел, почти побежал по коридору.

Дурацкая жизнь! Он мог бы жить — уходит. Или эта девочка… Как все глупо! Я здоров — но на рассвете умру. А она останется жить… вот такая… Еще улыбается! (Он вспомнил, как девочка протянула ему мороженое, не расслышав сначала, о чем он ее просит). Проходя мимо нее, он приостановился: не намеренно, а пропуская бегущих навстречу врачей и медсестер. Девочка снова улыбнулась ему и протянула остаток мороженого.

— Ну, давай меняться, — вдруг произнес он. — Ты мне — мороженое, я тебе — волшебную палочку. Теперь все мое перейдет к тебе, а все твое — ко мне. Согласна?

Девочка засмеялась и кивнула головой.

— Это — волшебная палочка: о чем ее попросишь — она исполнит. Не веришь? Вот я махну ею, — он махнул — и прошу: «Пусть эта девочка… как тебя зовут?…»

— Соня, — прошептал ребенок.

— … пусть Сонечка выздоровеет! Только исполнится все завтра утром, — сказал он и сунул малышке палочку. Ты ее почаще проси, хорошо?

— А мороженое? — крикнула Сонечка вдогонку, но он только махнул рукой и побежал прочь.

***

Утром все произошло быстро и без проволочек. Его палачи вошли, сделали ему, сонному, укол и тихо вышли. Он почувствовал вдруг, что становится невесомым и поднимается вверх, высоко-высоко, туда, где заканчивается мир материальный и начинается нечто прекрасное, возвышенное, успокаивающе мирное, а главное — вечное, но успел в своем стремительном подъеме оглянуться и увидеть сквозь толстые, правда, теперь уже абсолютно прозрачные для него стены, бегущую по белому больничному коридору девочку, пьющего воду мужчину, у которого он украл палочку, а главное — самого себя в камере смертников: неестественно скрюченного, прижавшего к мертвой груди изуродованные культи рук, с горбом на спине и застывшей на лице улыбкой абсолютного счастливого человека, исполнившего свой долг до конца.

Правда жизни

— Ты и на собственные похороны опоздаешь, Кац!

Услышав знакомый голос, Илья виновато улыбнулся, скрыв таким образом снисходительную усмешку: прошло семь лет, а она не изменилась. Сходу кусается вместо дружелюбного помахивания хвостиком, все так же зовет его исключительно по фамилии, все так же выглядит. Нет, хуже. Ни намека на макияж. Скрыть морщинки, подчеркнуть достоинства. Глаза, например. Или губы. Он вспомнил, как умиляли его скобочка ее крошечного ротика и близко посаженные глаза с длинными нижними ресницами. И как раздражала ее страсть к пестрым шарфам и безобразным шляпкам.

«Ничего в этом мире не меняется, — подумал он. — Неужели до сих пор ни один мужчина не сказал ей, как она жалка? Впрочем, я ведь тоже лгал ей двенадцать лет. И сейчас солгу».

— Замечательно выглядишь! И шляпка тебе к лицу.

— Спасибо. Несколько недель за ней гонялась… А вот ты сдал, Кац. Как-то… сник, опустился. Прежде ты не позволил бы себе надеть несвежую рубашку, не побриться перед встречей с дамой. А уж нечищеных ботинок я не видела на тебе и в худшие наши времена.

— Не поглаженная — не значит несвежая.

— Завел бы себе гладильщицу. А заодно и повара, уборщицу, психоаналитика в одном лице.

— Жениться? Не-ет, этим я сыт по горло! Ты ведь тоже не спешишь под венец?

— Как будто хоть когда-нибудь спешивший пришел к финишу раньше того, у кого времени невпроворот. Да и… вообще. Ты же знаешь: мужчинам проще. И найти, и обойтись. А если он еще и в карьере преуспел…

— Это не про нас.

— Ну, Кац, не вечно же тебе в арьергарде плестись? С твоей-то головой, опытом, хваткой…

— Вот как ты заговорила? А ведь совсем еще недавно крест на мне ставила. Во всех отношениях. «Слабак, голова дырявая, руки корявые»…

— Ну, между нами, таки чуть-чуть дырявая и слегка корявые. Но это исправимо! Только нужно пустить пыль в глаза необычностью упаковки. Либо строгой классикой.

«То-то, я смотрю, ты так скрупулезно следуешь собственным установкам», — едва не сорвалось с его языка, но он вовремя прикусил язык.

— Сама-то как?

— Будет хорошо. Личной жизни, если ты об этом, никакой. Забыла, как пахнет мужская подмышка на рассвете…

— Потом пахнет. Как и женская. Что твой бизнес? Кормит?

— Черным хлебом с то-оненьким слоем дешевого маргарина раз в день. Профнепригодна, как оказалось.

— На что же живешь?

— Так, подрабатываю по мелочам.

— В какой области?

— Неважно. Сфера обслуживания. Говорю тебе, это всего лишь подработка. Утром зарплату получила — чуть не зарыдала. Квартира, коммунальные мелочи, транспортные расходы, долги в три места — вот и остается пшик. И куча долгов.

Она достала дешевую сигарету и, щелкнув раз десять дешевой зажигалкой, прикурила. — А как ты живешь? Когда позвонил, думала, другое увижу. Представляла себе, что одет с иголочки, галстук повязан опытной и любящей женской ручкой. Манжеты рубашки идеально поглажены. Мне никак не давалось вот это место, вокруг пуговичек, — она дотронулась до его руки, и он вдруг понял, что ее прикосновение перестало его волновать.

— Дети у вас есть?

— Две девочки. Соня и Аня.

— Тоже Соня и Аня? Как у нас?

— Те же Соня и Аня. Других не предвидится. Пока… Я не женат, если тебе это интересно. Был дважды — но оба брака оказались такими же неудачными, как первый.

— Про тебя не скажешь, что ты износил хотя бы один башмак, прежде чем снова жениться. Погуливал, наверное, задолго до нашего расставания, а за праведным гневом по поводу моих измен прятал чувство вины за свои.

— Думай, что хочешь… — Он посмотрел на часы.

— Восемнадцать лет… Из жизни не так просто выкинуть. Я хочу тебе сказать, что ты был и остаешься лучшим мужчиной моей жизни!

— Взаимно. — Он вынул из стаканчика салфетку с резными краями и вытер лоб. — Мы оба охотились на безрыбье…

— Так зачем ты меня позвал, Илюшенька? А то время идет, а мы все еще церемонию обнюхивания не завершили. Чего хотел-то? Денег занять? Так я бы рада, да тумбочка с твоим уходом опустела. Кстати, у Сонечки принтер сломался, а Анечка хочет пойти на курсы дизайнеров. Если захочешь помочь… изыщешь возможность, будем благодарны.

— Про занять я понял: это ты — чтобы укусить в очередной раз? Знаешь ведь, что у женщин я не занимаю.

— Мужской шовинизм в сахарной пудре джентльменства? За это я тебя, Кац, и бросила. Шовинизм — это не когда не занимают, а когда возводят это в принцип да еще и помахивают перед носом у униженного. Каким ты был, таким остался… Ладно, мне некогда. Выкладывай, чего хотел.

— Мы тут, группа сотрудников, едем в отпуск на пару недель. Все детей берут, вот и я решил… Может, отпустишь девочек со мной?

— Да я не против, но они, боюсь, не согласятся. У них купальники уже старенькие, и джинсы потерлись или малы. Я не успею их одеть, даже если б могла.

— Это не твоя забота. Раз я их везу… — Илья расплатился с официантом, встал и махнул ей рукой. — Счастливо!

— Мне еще чашечку кофе с ликером, — попросила она официанта и закинула ногу на ногу. А если бы пошла следом за ним, то увидела бы, что, прежде чем покинуть кафе, он вошел в туалет и никогда уже тот Кац — неприбранный, неухоженный, помятый — оттуда не вышел. Зато вышел красивый подтянутый джентльмен в белой шляпе, светлом летнем костюме с иголочки, в новеньких туфлях в тон костюма. Если бы вошла в мужской туалет, то обнаружила бы в мусорной корзине мешок со знакомой клетчатой рубашкой, мешковатыми брюками и старыми нечищеными ботинками. А если бы мушкой укрылась в его усах, то увидела бы, что, быстро надев на безымянный палец обручальное кольцо, он подошел к стоящей за углом серебристой Ауди, в которой сидели три красотки: две совсем юные, как две капли похожие друг на друга и на него, и одна лет тридцати, — поцеловал всех по очереди и сел за руль под их одновременное «ура!», «салют, Ла-Вегас» и «дожить бы до полуночи!», заглушаемое радостными аплодисментами. А еще она увидела бы, что он достал из кармана разрешение на выезд в Штаты на ПМЖ — на всех четверых, и паспорта с готовыми визами.

— Ну как все прошло? Долго уламывал? — глядя в зеркальце и подправляя помаду после поцелуя, спросила старшая.

— О чем ты? Рада, по-моему. Ей себя бы прокормить… Прав я был, что оделся попроще: не хотел причинять ей лишней боли.

А если бы ему вдруг понадобилось вернуться, например, за оставленной в кармане старой рубашки кредитной карточкой, он увидел бы, что из женского туалета вышла модная красотка средних лет, стильно одетая, на каблучках, с аккуратным макияжем на лице и с колечком на безымянном пальце. Эта красотка изящной походкой прошла к стоящему справа от входа в кафе черному лимузину, оттуда выскочил идеальный мужчина, седоватый, в очках, прекрасно одетый, открыл перед ней дверь, усадил и сел на водительское место. Плавно нажав на газ, он поцеловал ее и спросил: «Я вижу, все отлично? Теперь куда?» — и как она ответила: «Ты же знаешь мое сегодняшнее расписание, милый: квартира, транспорт, телефон, долги. Но, прежде всего, конечно, квартира. Все-таки покупаем обе, ты не против? На Тверской и на Юго-Западе. И, конечно, офис на Новом Арбате. Потом едем выбирать тебе выходной автомобиль. У меня красная Феррари, давай тебе купим желтую? Не хочешь? Тогда еще один джип, только посветлее, к твоему бледно-зеленому костюму. Затем — в старый офис: мне прислали на выбор пять «Айфонов». Мой нынешний устарел: я его прошлым летом купила. Твоему чуть меньше, но тоже старичишка.

А напоследок займемся долгами. Шесть миллионов с процентами мне должны Стоцкие, два с половиной — Ирка Бубнова и по мелочи, миллионов на шестнадцать, еще несколько человек. Сегодня первое, срок отдачи!

Вместо ответа он снова поцеловал ее.

— Мне его так жалко, по-моему, этот дурачок все еще сохнет по мне! Он такой несчастный, никому не нужный, неухоженный. Правильно я сделала, что не выпендрилась. Где только Ирка откопала это старье… Но не добивать же человека? У него и так жизнь по швам трещит.

И в третий раз ответом был поцелуй.

— Так, главное дело сделано: девчонки пристроены. Я сама хотела его просить побыть с ними, а тут… Итак, делаем дела и — в аэропорт. Рейс в полночь, верно? В прошлый раз в Лас-Вегасе мне не повезло, но сегодня… Ведь деньги к деньгам!

Клятвопреступники

Их было пятеро. Вернее, нас было шестеро. Тех, кто год назад на этой самой кухне, клялся и божился в первый день нового года вступить в новую жизнь. Если уж евреи смогли избавиться от многолетнего египетского рабства, неужели мы — еще не старики, но ведь уже не дети — не сможем избавиться от собственных дурных привычек?

…Случай свел их у моего домофона в одну и ту же минуту, хотя Ольга шла к подъезду со стороны улицы Роз, Наталья — со стороны Солнечного бульвара, Виктор приехал на лизинговой Мазде известного цвета, Валентина перебежала из дома напротив, Игорь курил на лавочке у соседнего подъезда, тщетно пытаясь вспомнить сначала — номер моей квартиры, потом — номер моего телефона. Его счастье, что хотя бы номер дома не перепутал, иначе так и прокукарекал бы до утра…

Ну а я… я сидела у окна и с тревогой вслушивалась в пение домофонного сигнала, словно по его мажорным или минорным звукам могла опеределить, с чем идут ко мне гости. Я-то втайне надеялась, что их внесут, говоря аллегорически, на боевых щитах, в то время как мечи останутся у входа в подъезд… рядом с моим. За ненадобностью. Так оно и вышло.

По их виновато-смущенным улыбочкам я с облегчением поняла: моего полку прибыло. Виктор так и не избавился от своего животика, тогда как Ольга, наоборот, так им и не обзавелась! Наталья усиленно прятала обгрызенные ногти и чудовищные признаки самострига на голове. Валентина смущалась и норовила сесть в самый темный угол, чтобы мы не заметили свежего кровоподтека на ее скуле и синяков на руках. Игорь тоже не выглядел победителем, хотя на его лице не было синяков, аккуратно подстриженные ногти сверкали чистотой, на идеальной фигуре идеально сидел идеально подобранный костюм, из кармашка пиджака торчал кипенно белый платочек, а в руках он держал три розы: белую, алую и чайную. Мне досталась чайная…

— Ну-с, начнем заседание! — сурово изрекла я на правах хозяйки, только что сытно и вкусно накормившей гостей. — Если я правильно понимаю, хвастаться вам нечем! То есть… нам. — Я недаром спохватилась: ведь тоже не исполнила данного год назад обета.

— С тебя и начнем! — с полуоборота завелась Ольга. Вот и корми их после этого ресторанными деликатесами. Надо было сухарей насушить и чтобы водой послащенной их запивали!

— Я скажу, — выручил меня Виктор. — Честно признаюсь: сбросил килограмм, и то потому, что не завтракал сегодня: боялся, что на весы меня взгромоздите!

— То-то ты сейчас три порции блинчиков умял! И еще у меня полпорции выцыганил, — толкнула его кулачком в плечо Наталья.

— А потому что нет у меня в жизни других радостей. Тебя от телевизора не оторвать, Леля по заграницам разъезжает, Игорек с бутылочкой не расстается, Валентина то поссорится с милым, то помирится, что после хорошей ссоры, говорят, особенно сладко! Есть тут у нас еще компьютерные наркоманы, — он кивнул в мою сторону, — а мне что остается? Зрение у меня — сами знаете: с собственной физиономией в зеркале порой здороваюсь. Значит телевизор, компьютер, книги, газеты-журналы из моей жизни исключены. Жены у меня нет, детей тоже. Пить мне врачи запрещают, да и какой из меня питух? Не люблю я это дело. Остается самый верный и преданный друг — еда! В ней столько еще неизведанного…

— …неизъеденного, скажи! А жизнь тем временем мимо проносится! — В голосе Натальи прозвучали прокурорские нотки, но она взяла себя в руки и спрятала за спину сурово поднятый указательный палец с обгрызенным ногтем и юркнула за спину Игоря.

— А ну-ка покажи нам свои ногти! Давай-давай, не прячь! А ведь божилась! Какой мужчина остановит на тебе свой выбор, когда вокруг столько дам с красивой прической и ухоженными ноготочками? И под юбкой, сознайся, зеленые панталоны с начесом, а не кружевное белье, к которому хочется прикоснуться мужской ладони?

Наталья машинально прижала юбку к коленям, словно боялась, что мы силой задерем ей подол и явим миру ее позор цвета апрельской травки или поросячьего пятачка.

— Начинать новую жизнь нужно, когда у тебя есть на примете интересная особь мужского пола. Ну что толку, что пару месяцев я носила обувь от Стюарта Вейцмана и белье нежнее лебяжьего пуха? Ни одна собака, я имею в виду кобелей, не взглянула. И ногти у меня были длинными и красивыми, и прическу я сделала в дорогом салоне. А дальше-то что? Да и накладно это. Нужно, чтобы кто-то женщину обеспечивал, тогда у нее белье будет от лучших кутюрье!

— Все наоборот! Почувствуй себя женщиной, сама наслаждайся тем, во что одето твое тело, люби себя, лелей, тогда у тебя рядом непременно появится рыцарь!

— Вы послушайте, кто эту тираду произнес! Наша Валентина, у которой такой рыцарь уже появился и именно на ее физиономии отрабатывает удары для будущих турниров в честь прекрасной дамы… с фингалом! — Ольга не удержалась и захохотала!

— Зато у меня дети есть, которые и утешат, и порадуют, и душу согреют. А кто-то обещал нам родить ребеночка к концу года. И где он? Рассосался? — Валентина тряхнула головой, призывая остальных присоединиться к ее праведному гневу, сверкнув желтеющим синяком справа и плохо припудренным кровоподтеком слева.

— А что я могу поделать, если мне некогда стать мамой? Ну, некогда, вы верите? В жизни столько наслаждений, столько приятностей и соблазнов, что я не могу отыскать окошко длиной в девять месяцев и шириной в здорового младенца. Хоть режьте меня! Обещала, божилась, каюсь!

— Наслаждения ей мешают, вы слышали? Сначала мешала учеба, потом — работа, теперь, когда она стала домохозяйкой, — соблазны китайской стеной выстроились.

А ведь ты не шлендра какая, а замужняя дама. И возраст у тебя для рождения ребенка критический! Еще пара-тройка лет — и младенца электродрелью из тебя не выкорчевать. И пилой не выкесарить! — не унималась Валентина.

— Да вы сами посмотрите: в марте мы ездили в Турцию, в июле Париж светил, после Парижа только настроилась — муж в Таиланд путевку заказал. А в январе, возможно, в Лас-Вегас поедем. — Ольга улыбнулась какой-то… не очень виноватой улыбкой.

— То есть ты в этом году от новой жизни отказываешься? Ты ребенка готова на казино променять? Это просто неслыханно!

— А я из-за тебя не хочу детей! — парировала Ольга. — Ты меня отвратила от самой идеи! Твоя затурканность, твои жалобы на их бесконечные болезни, шалости, дурные наклонности, ссоры и драки. Я покой люблю. Покой и комфорт. А в промежутках — бурные развлечения в ресторанах, на круизных лайнерах, в казино! Ты и понятия не имеешь, что это такое. Ты сама выбрала свои синяки и шишки, а я — тоже сама — рулетку и фишки! И не мучайте меня! За себя краснейте. Сами-то… Хотя бы на этого франта посмотрите, в смокинге и при бабочке, — она кивнула в сторону Игоря. — Первого января закодировался, а двадцать четвертого, на дне рождения у одной нашей общей знакомой — не будем называть имен — так накукарекался, что облевал ей дорогущее платье и разбил очки мужу. Я не вру, сэр?

— Вам, женщинам, да и мужчинам непьющим, никогда не понять таких как я. Стоит мне два дня подряд не приложиться, я становлюсь желчным, злобным, жадным, ревнивым, мстительным, подозрительным животным, которое мечется в поисках причины и повода. И находит. Я не знаю, как некоторым удается бросить пить, курить, похудеть, стать новым, чистеньким и сверкающим, как январский снег. Легко дать клятву, особенно на сытый и пьяный желудок. Но как трудно ее выполнять… Ведь и ты не зря примолкла, хозяюшка наша! Рыльце в пушку?

— В таком пушку, что косы из него плести уже можно… Пыталась поменять жизнь — и сдалась. И вообще: почему я должна быть лучше вас всех? Я старалась, запрещала себе открывать компьютерные игрушки, но в какой-то момент забывалась — и все… Не нарушать обета значительно проще, чем, нечаянно нарушив, вернуться в праведную жизнь.

Но ладно бы я просто теряла время. Я посчитала: за год я потратила на пасьянсы и карточные игры… три на триста шестьдесят пять дней — больше тысячи часов! Сорок дней!!! Это — несколько картин для художника, роман для писателя, пять платьев для швеи, это украденные у себя и у близких путешествия, прогулки, общение…

Но страшнее всего не это. Страшно то, что я не просто разгадываю пасьянс, я ставлю на кон — пусть виртуально — важные вещи. «Если сейчас не исполнится, я никогда… у меня никогда… мои дети не смогут… я потеряю… и так далее!» А что не смогут, что не получится, что потеряю, лучше вам и не слышать! Это болезнь, опаснее спида и неприятнее геморроя. Потому что, очнувшись, понимаешь, что ты перестал себя уважать. Что ты — обычный жалкий раб собственной дурной привычки и никогда от нее не освободишься!

— Что значит — никогда? Ты не собираешься давать обет на этот год? Не хочешь начать новую жизнь? — встрепенулся народ. — Дай нам еще один шанс. И себе. Давайте в последний раз попробуем!

— Я много думала на эту тему. Из года в год — то на Пасху, то в день рождения, то в на новолуние — обещаю себе начать новую жизнь, но уже к концу первой же недели, и это в лучшем случае, возвращаюсь к своей старой, пусть рваненькой, застиранной и выцветшей, но такой уютной и привычной. А годы мчатся… И вот к чему я пришла: новой жизни не бывает. Она или уже сидит в нас ростком, который пробьется вопреки нашим желаниям, либо его нет и, сколько ни пучься, ничего не выйдет. Если ты не можешь стать другим сейчас, сию минуту, не сможешь и с первого января, или с нового десятилетия. Сейчас, сегодня, в этот промозглый или морозный или знойный вечер ты готов пойти в бассейн, библиотеку, клуб знакомств? Именно сегодня утром готов отказаться от утренней сигареты, чашки кофе, булочки с маслом? Нет? Тогда и сиди, сопи себе в тряпочку. Как клоун: тебе грустно, а ты держи улыбку. А в новую жизнь пусть идут другие: сильные, успешные, стройные, здоровые, счастливые!

— Не собираюсь спорить, — сказала Валентина. — Но, согласитесь, когда человек бежит в новую жизнь, ему надо от чего-то отталкиваться. Или от кого-то. Пусть это будут наши согбенные спины. Вы согласны? Тогда — вперед!

День Дурака и три набитых дуры

Им повезло. Крошечное кафе со странным названием «3D», открывшееся лишь на днях, оказалось полупустым.

Сели у окошка, заказали немного коньяку, кофе и по паре пирожных.

— Теперь-то ты откроешь нам, зачем позвала? Сорвала, можно сказать, все планы, перепугала до смерти намеками… Я уже приготовилась увидеть скелет, обтянутый кожей, и услышать трагическую весть. Ан нет, передо мной вполне упитанное создание, даже морщинки разгладились, в глазах — здоровый блеск, на щеках — румянец. Да и аппетит, судя по всему, не исчез. В чем тогда дело? — Рита говорила весело и легко, хотя ясно было и ежу, что причины традиционного сбора серьезны как никогда: именно из-за нарушения этих самых традиций, причем по всем статьям. И день — субботний, а не привычная среда. И место сбора — кафе, а не «кухня следующей по списку».

Рита вообще была самой решительной из них. Она «строила» всех: сотрудников, домашних, а также соседей по лестничной клетке, купе, салону самолета, чужих детей на улице и нахалов в очереди к стоматологу. Окажись она в торфяных болотах, она и мошкару бы построила в ряды, чтобы налетали не все сразу и не скопом, а — по очереди, группами, и, выпив положенные нормы крови, улетали, дабы уступить место следующим и соблюсти таким образом социальную справедливость. Если москитную тучу можно назвать социумом.

Инка ничего не спросила, но всем своим видом показала, что, не опереди ее Рита, то же самое — слово в слово — произнесла бы она. Кто ж виноват, что ее медлительность не позволила ей сделать этого первой?

На самом деле ее звали Фаиной, но с легкой руки бабушки она превратилась в Инку, да так и осталась ею до сегодняшних, вполне уже зрелых лет. Только один австралийский дядюшка, навещавший их примерно раз в десять-двенадцать лет, называл ее Фанни и всегда смеялся при этом, приговаривая, что более смешной малышки, девочки, барышни, дамы он не встречал. К следующему его приезду, лет через двадцать, у него будет возможность записать ее в самые смешные старушки. Но что именно его в ней так забавляло, он тщательно скрывал, и у него перестали об этом спрашивать. Раз и навсегда.

— Давайте сначала выпьем, — Зоя плеснула в красивые широкогорлые фужеры по капле коньяку — так чтобы его можно было кружить и болтать без угрозы нарядам подруг.

— За любовь, как всегда? — Инка радостно вскинула руку с бокалом.

— Нет, — покачала головой Зоя.

— Нет? Тогда… тогда за дружбу! — не унималась Инка, хотя Рита, быстрая, проницательная Марголя, поняла уже, что привычных тостов сегодня не будет.

— Выпьем за предательство! — произнесла Зоя и, не дожидаясь остальных, осушила свой бокал. Подруги потянулись было друг к другу, чтобы чокнуться, но остановились и, отпив по глотку, как по команде поставили бокалы на стол, едва не расплескав.

— С ума сошла? С какой стати мы должны пить за… за предательство? — Инка возмутилась. Рита ничего не спросила, но вся напряглась.

— Допейте коньяк! До донышка! Вы должны это сделать. А потом — еще один. И еще. И четвертый. И я с вами. Тогда я смогу вам все объяснить! — Зоя налила в три бокала, на этот раз полнее, потом подозвала официанта, что-то прошептала ему на ухо — и через миг на столе стоял графинчик с золотистым содержимым, ваза с фруктами и большое блюдо с бутербродами.

— Ты что, после пирожных — рыбу заказала? — Рита произнесла это тихо, но отчетливо и серьезно.

— Вечер обещает быть длинным, но вряд ли томным. Без нормальной закуски, чувствую, нам не обойтись. Берите бокалы! — Зоя почти крикнула это.

— На этот раз, надеюсь, будем пить за что-нибудь более приятное, — попыталась смягчить ситуацию Инка.

— Второй — тоже за это. За предательство, — Зоя выпила и этот бокал полностью, снова не чокаясь и кивком запретив им чокнуться друг с другом. — До дна! Только до дна!!

Подруги не решились ослушаться и выпили. Зоя налила по третьему бокалу.

— За…

— Хватит измываться! — Рита шумно вдохнула воздух и задержала дыхание. Лицо ее мгновенно пошло яркими пятнами, ноздри она раздула, а потом резко втянула, и ее острый нос еще более отточился. — Что за манера жилы по кускам тянуть? — Инка на диете сидит, давление понижает, у меня аллергия на коньяк, и ты это знаешь. Сама тоже только месяц назад с приступом отвалялась чуть не неделю. Мы около нее только что петухами не пели, а теперь она за нами захотела поухаживать? В реанимации? Так туда посетителей не пускают. Даже таких сердобольных: в прямом и переносном смысле. А может ты бы нас — сразу в морг отправила? Давай, не стесняйся, подруженька.

Знаешь, что я тебе скажу. Хочешь одна пить — пей. Но Инке я больше не дам. И сама не прикоснусь. Можем даже оставить тебя одну, не мешать воспевать то, что чуждо каждой из нас в равной мере, как бы ты тут ни выделывалась…

Голос ее задрожал, она вырвала бокал из рук оторопевшей Инки, а потом, применив силу, отняла бокал у Зои.

— Больше никто не выпьет ни капли!

— Я выпью, — упрямо процедила Зоя.

— Я сказала — никто, — Рита тихо взяла бутылку и протянула ее недоуменно приблизившемуся к ним официанту, а вторую, полупустую, мирно отпустила восвояси, тихо разжав пальцы в полуметре от стола. Подлетела уборщица.

— Я все сейчас уберу, не беспокойтесь!

— Будьте так любезны, — холодно произнесла Рита. Потом достала деньги, положила на столик и стала собирать сумочку, всем своим видом демонстрируя свое недвусмысленное намерение. Инка сидела, вжав голову в плечи, Зоя молча смотрела на поднявшуюся Риту, потом тихо сказала:

— Сядь, я скажу, зачем позвала вас сюда. И зря ты так… с коньяком… Я хотела, чтобы операция прошла под наркозом. Хотя бы местным.

— Попробуй только разочаровать меня своим сообщением, — проскрежетала Рита и села. — Я жду сенсации, грома небесного, большого взрыва, трагедии… Я оставила дома больного ребенка…

— Скоро я отпущу тебя. Вас обеих. А трагедия, думаю, будет. И слезы. И громы небесные… Рит, новость, собственно, — для тебя. Вот уже три года я и Андрюша… ну, я и твой муж — любим друг друга. Любим, встречаемся. И… И спим… Хочешь, убей нас обоих сразу, хочешь — поодиночке, но дольше врать я не могла. Да и он… И ему надоело притворяться. Вот такая новость… Или это для тебя уже не новость? Андрей обещал, что скажет. Может, уже всем все известно, а я тут спектакль устраиваю? Уж слишком ты для несведущей агрессивная сегодня.

— Да как ты… Да что это такое? — Инка вскочила. — Ты же знаешь про… ну, про Риткину болезнь. Ей, может, жить осталось всего ничего. А ты? Просто в голове не укладывается… Не слушай ее, Ритуль. У нее крыша поехала.

— Инна, прекрати, — ледяным голосом сказала Рита. — Она не в курсе. Я ей не говорила, словно чувствовала… Сердце подсказывало не спешить. А зря, видно. Я своих подруг люблю, и когда им хорошо — мне тем более. Давно надо было открыться. Но не сейчас! Не здесь! И — не так…

— Что ты сказала? — Зоя растерялась. — У тебя… то самое? Ты так думаешь, или врачи… или это уже диагноз? Окончательный? — Она потянулась к Рите, чтобы обнять ее, прижать к себе, все объяснить, но та отшатнулась от нее, как от чего-то бесконечно ей омерзительного. Словно на медузу дохлую наступила.

— Ритка, да ты что? Ты серьезно поверила? Ты могла подумать…

— Хватит меня жалеть! Ненавижу! Жалельщиков ненавижу. Все как очумелые жалеть кинулись. Словно я умру, а все они — и ты, да и ты, Инка, — будете жить вечно! Черта с два! Кого-то грузовик собьет, кого-то удар хватит, кого-то ножом пырнут или самолет на части развалится над океаном… И очень может быть, что случится все это задолго до того, как прощусь с этим светом я. Так для чего жалеть? И главное — кому?

Я запрещаю! Слышите, запрещаю вам жалеть меня! Никому не позволю. Но уж и от меня вы жалости не ждите. Не дождетесь!

Давай, Инка, расскажи ей, раз такое дело, про вас с ее Ильей. И не три года они тебя, милая, за нос водят, а девять. И Сонька ее — от Ильи. Твоего, между прочим, Зоечка…

— Замолчи! Обе вы замолчите! — Инка закрыла лицо ладонями. — Зачем ты, Рита… Я же тебе… как человеку… Я мучалась, а ты… Не верь ей, Зойка! Не верь, врет она. Со злости врет. Завидует.

— Да я и так не верю. Сегодня же…

— Дуры вы, обе дуры. Да и я. Три дуры. Слепые притом. Три слепые мышки. Каждая каждую кусает втихаря, а думает, что другие две этого не замечают.

— Вы когда-нибудь видели треугольник двухсторонний? Нет? А его, такого, и не бывает. Всегда есть третья сторона. Год назад, когда твой Илья и Инка… Ну, когда они решили расстаться… и я им в этом помогала… по-дружески. То с ней поговорю, то его усовестить пытаюсь. В общем, не совладала с собой.

Ты тогда в командировке была, помнишь, еще не знала, брать с собой Зоську или оставить, но все же взяла. А я совершала свое миссионерское и миротворческое турне. Зашла к Инке, взяла с нее слово, что больше — никогда, иначе порву с ней. Помнишь, Инкин, дождь еще шел? Я промокла. Сначала — когда к тебе шла. Ты меня обсушила, отогрела. А потом я к Илье отправилась. И снова промокла. Ну, и он меня обсушил. И он отогрел. Так что жарко стало нам обоим. Жарко и сладко. Тебе больно, Зоечка, сейчас? Я знаю, но это надо было рассказать. Я даже благодарна тебе. Все думала, как сознаться. Не уносить же с собой в могилу. Не уходить же нераскаявшейся. Я не верю ни в рай, ни в ад. Но если душа моя в будущей жизни будет замаливать грех этой — вдруг реинкарнация существует — пусть я здесь заплачу за все свои ошибки, а туда приду чистая и светлая, и детей рожу в тот, новый, мир — чистых и светлых. Мама моя так не сделала, не покаялась — вот и мучаюсь я со своим Петькой всю жизнь. Хорошо еще, что он… ну, что не может понять, что с ним такое. Иначе и он не перенес бы, и я…

А Андрея я не виню. Каждый день приходить домой и видеть одно и то же: сына больного, от которого ни ласки, ни тепла, и жену такую же. Я всю жизнь несчастье свое на нем срывала. Потому что всю жизнь Илью твоего люблю. Вот так! Еще до вашего знакомства. Но я для него другом была. Товарищем по играм, а женщину, деву, Прекрасную Даму он в тебе, Зойка, углядел.

— Ритуля, не надо, — сквозь слезы простонала Инка. — Не надо!!!

— А почему — не надо? Потом я уже не успею. Да и в чем я признаюсь? В любви? Так за любовь не судят. Ну, любила. И люблю. А женился он на Зойке. А в любовницы взял — тебя. У меня с ним один раз было, тогда, в дождь. И я благодарю бога за тот дождь. Пусть бы он никогда не кончался.

Но он кончился. И наступила великая сушь, которая будет длиться до самой смерти. Моей. А все равно та ночь была. Я умру — и она ляжет в могилу вместе со мной. И осветит мне вечную тьму, поможет червям найти самую короткую дорожку к моему глупому сердцу, к мозгу, к душе… Тело едят ползучие черви, а душу целуют летучие. Я уверена. Так что не обессудь, Зойка.

То, что ты у меня украла, — лежало в мешочке, около мусорки. А то, что я у тебя, — ты хранила в дорогой шкатулке, близко к сердцу. И все же я сумела утащить твою ненаглядную драгоценность, пусть на одну только ночь — но утащила! И за это всё, всё на свете простить тебе готова!

Хорошо тебе с моим Андреем? Мне не жалко — бери, пользуйся! А у меня той ночи не отнимай. Она была единственной ночью любви в моей жизни. Да и то… это я его любила, даже той ночью, а он — и тогда — любил тебя.

— Почему ты этого мне не рассказала? — Инка подскочила к Рите и, схватив за плечи, начала трясти. — С меня слово взяла, а сама… Счастья лишила, а теперь и подругу отнимаешь.

— Инка! Иночка, куда ты? — Рита бросилась вслед за рыдающей подругой.

— Куда же вы, девочки? — Зоя тяжело опустилась на стул. — Куда же вы, милые мои… Я пошутила… Сегодня же — первое апреля. День дурака…

Она расплатилась с насторожившимся, было, официантом и вышла. На улице было совсем темно, и только разноцветно мигало название кафе «3 D». Точно, три дэ… Три дуры, три набитых дуры…

Две Лилит

Словно вправленный искусной рукой пупок, кнопка исчезла в брюхе компьютера. Бобби Барабек дожевал черный полуметровый батон с перченой ветчиной, проложенной солеными огурчиками, и достал новый — целый, длинный — с добрый метр. Мастерски распоров его вдоль на две части, он смазал каждую маслом и щедро полил золотистым абрикосовым джемом. И только после этого выглянул в окно.

У подъезда стояла машина. Огромный кадиллак, которым он пользовался только в такие дни, как сегодня, когда ему предстояла масса важных встреч и церемоний, требующих коричневого костюма, бледно-кофейной рубашки и бежевого галстука с коричневыми ромбами, заколотого золотой булавкой с крупным опалом в виде сдвоенного ромба.

На носу — очки в дорогой оправе со стеклами, принимающими на улице — цвет его костюма, а в помещении — рубашки.

Кадиллак, к сожалению, цвета не менял, но выглядел так, словно и его подбирали к галстуку и очкам. Что поделаешь: президент ассоциации четырех крупнейших банков страны должен выглядеть безупречно.

День предстоял трудный. Деловой завтрак с министром транспорта (трижды за последние два месяца поднимать цены на бензин безнаказанно непозволительно даже постоянному партнеру в бридж), участие в церемонии открытия сети отелей «Барабек», подписание договора о присоединении пятого банка, не справившегося с конкуренцией банковской ассоциации «Барабек».

Потом — приятная передышка: встреча в бассейне с компанией кинозвезд, опекаемых лично Бобби Барабеком, совещание у Президента страны, пресс-конференция. Но все эти мероприятия он готов был выдержать только ради вечернего приема в посольстве, где вот уже одиннадцать месяцев официанткой работала рыженькая Лилит Миллер, женщина, которой предстояло стать его четвертой женой, если, конечно, ему удастся уговорить ее, в чем он, впервые в жизни, сомневался — и потому робел, как девица на первом балу. Эта капризная несносная истеричка, малообразованная и невоспитанная — «очаровательное дитя джунглей», как любил называть ее Барабек, — за восемь месяцев тесного знакомства выпила из него соков на добрых десять лет жизни и денег, на которые другая могла бы прожить, отнюдь не бедствуя, всю оставшуюся жизнь, ежеминутно молясь о здоровье благодетеля. Лилит же лишь дважды скороговоркой пробормотала что-то похожее на благодарность: когда он показал ей особняк в двадцать комнат, который через месяц будет принадлежать ей, и вторую машину («потому что она страсть как любила розовый цвет»). Кстати, уже на третий день он не видел этой машины и на все вопросы так и не добился вразумительного ответа.

Вспомнив об этом бесенке, который при всем при том ухитрялся за одну ночь заставить Барабека почувствовать себя то счастливейшим, то — несчастнейшим человеком на свете, причем не один раз, — он решил срочно послать секретаршу в цветочный магазин.

— Дэзи, позвоните Роберту и попросите сию минуту прислать мне с посыльным чайную розу. Да-да, розу, цветок такой. Я что-то непонятно объяснил? А еще лучше — окажите любезность, спуститесь сама. Я верю в ваш вкус. Вы видите мою рубашку? Мне бы хотелось, чтобы роза была точно такого же цвета.

Безмолвная мумия по имени Дэзи Льюис, новая секретарша Барабека, поджав губы, вышла из кабинета.

Она была права. Этой Лилит — что зеленое с розовым, что оранжевое с голубым… Вкуса ей Бог явно недодал. Ничего, зато в другом был более чем щедр. К тому же… у него-то со вкусом все в порядке!

Мистер Барабек не терпел проволочек — и об этом знали все. Если мероприятие с его участием не начиналось точно в назначенный час, секунда в секунду, оно переносилось на другой день, и уж точно Бобби Барабека там не было. Впрочем, такое случалось чрезвычайно редко. В этот день, во всяком случае, все шло по четкому графику, без сучка и задоринки. Но это вовсе не гарантировало удачи в последнем пункте дневного расписания — свидании с Лилит. Ей было наплевать на его принципы, на его болезненную страсть к пунктуальности, на его распорядок. Ее не пугал его скрежещущий голос, от которого содрогались боссы самых крупных компаний, вжимая голову в плечи до практически полного ее исчезновения. Ее не волновали точность, симметрия, мировая гармония. Она могла уйти из дому за час до ею же назначенного свидания — и до утра уже не появиться — причем, попробуй спроси, где и с кем она провела ночь! А в другой раз — просто не открывала дверь, хотя он слышал, как она смеялась, болтая с кем-то по телефону. Она знала, что долго злиться на нее «ее худенький бедненький Бобби» не мог.

Стоило Барабеку войти в ее комнату, запинаясь о разбросанные тапки, зацепляясь за раскиданные колготки и лифчики, Лилит подкрадывалась к нему с грациозностью обезьянки, ловко доставала из-за спины ножницы и медленно, сладострастно высунув язычок, срезала пуговицы с его пиджака, на мелкие кусочки разрезала галстук, неизменно хлопая в ладоши в тот момент, когда опаловая булавка шлепалась с шумом на кафельный пол, затем разрезала рубашку и ловко срезала пуговицы с брюк. Пока он ловил падающие брюки, аккуратно снимал их, аккуратно складывал всю свою одежду на стул, — чертовка молниеносно раздевалась и, потягиваясь в постели, посмеивалась над его медлительностью.

Уже через час Барабеку казалось, что испорченный костюм — дешевая плата за победу в битве — не на жизнь, а на смерть — с ее ненасытным телом.

Увы, в последнее время встречи становились все реже. И уж точно — не по его вине. Но сегодня он был настроен решительно…

***

…Ключ с шумом повернулся в замке и дверь распахнулась.

На пороге стояла Лилит — толстая приземистая женщина с усталым лицом. Серые волосы облепили ее лоснящеяся от пота лицо, глаза были красными от яркого света, а руки — от тяжелой работы.

Она прошла в его комнату, освещенную голубым сиянием экрана. В нос ей ударил тяжелый смрад. Она стремительно распахнула окно и бросилась вон из комнаты, ударившись, как всегда, об острый угол сотрясающейся от храпа кровати. На мужа она не взглянула, да и что ей было смотреть? Места для нее на этом двуспальном ложе давно не было. Жирная туша два на два весом в сто девяносто восемь килограммов лежала по диагонали, прижимая к уху недоеденный метровый багет, смазанный посередине маслом и обильно политый земляничным вареньем. Волосы на голове были выпачканы красным, так что казалось, что некий злодей только что проломил Барабеку череп чем-то тяжелым и острым.

Через несколько минут, приняв душ и наскоро поужинав, Лилит вернулась в спальню мужа и села к компьютеру. Привычным движением щелкнула клавишей мыши. Ну, точно. Картина знакомая. Бобби Барабек спал в своей роскошной односпальной кровати, накрытый шелковым покрывалом. Одежда его висела на спинке стула, а молодая рыжеволосая красавица, тоненькая и гибкая, свернулась калачиком у него в ногах. Ее хитренькое, почти детское, лицо сияло от предвкушения долгой счастливой жизни — без проблем и нужды, полной разрезанных галстуков цвета топленого молока.

Лилит реальная усмехнулась и вновь щелкнула мышкой. Стрелка побежала по компьютерной спальне. Чик — и оба укрыты сползшим одеялом. Чик — и разбросанные вещи аккуратно сложены на стуле. Чик — и пуговицы пришиты к пиджаку. Чик — и удалены следы разрезов на рубашке и галстуке — так, словно та и другой только что куплены в дорогом магазине.

Заодно, движимая материнским инстинктом, она «привела в порядок» его «компьютерные» трусы и «постирала» и «отгладила» вещи компьютерной Лилит. А как же? Завтра оба они должны быть во всеоружии. Когда Бобби увлекается очередной компьютерной дивой, всегда называемой им по имени жены «Лилит», — он становится тихим и покладистым и на некоторое время забывает о супружеских обязанностях по отношению к любящей его, но давно уже лишь платонически (на другое сил не хватает), жене.

Усы Деда Мороза

— …Черт… Кажется, это у меня.

Он стоял у лифта и только что, после нескольких безуспешных попыток, сумел поймать миг, который прозевал его менее удачливый соперник на одном из пятнадцати этажей. И тут услышал звонок. Звонил телефон в его квартире. Возвращаться не хотелось — уж больно дурная примета. Но звонить могла Снегурочка, а ее звонка он ждал все утро.

На удивление ловко открыл дверь двумя ключами и схватил трубку. Это действительно была она, хотя сиплый простуженный голос изменился до неузнаваемости.

— Толенька, прости, солнышко, — проскрежетала она, и он сразу все понял. Придется путешествовать без Снегурочки — и, значит, вся работа ляжет на его плечи. Он с радостью поменялся бы с каким-нибудь грузчиком, только бы не таскаться по городу в этом жарком «дедморозьем» наряде и не ублажать избалованных сытых деток, равнодушно взирающих на «сказочного лесного гостя» и всегда — за исключением грудных малышей — разочарованных тем, что вынимал он из мешка и что не просто потрясло бы любого мальчишку его детства — это естественно и объяснимо, — но и позволило бы ему, «Деду Морозу», неделю жить безбедно, получи он возможность продать любой из подарков и воспользоваться деньгами.

Но возможности у него не было. Он глянул в список заказов. Снегурочка попросила забросить ей вечером перцовки или купить водки и пачку черного перца, значит, надо было соответственно составить маршрут, чтобы закончить визиты как можно ближе к ее дому.

Когда в списке остался один заказ, он уже еле таскал ноги и сил оставалось едва ли не на одну улыбку. Он был зол и мечтал только о том, чтобы поскорее вернуться к себе домой и уснуть, плюнув на то, что сегодня — Новый год и впереди ночь волшебств. Для других — но не для него. Хорошо, если Снегурочка нальет ему за компанию стакан перцовки. Если же нет — он завершит этот год голодным и трезвым, а главное — злым и разбитым, с гудящими ногами и звоном в голове.

Когда он надавил на кнопку звонка последней в его списке квартиры, у него даже поднялось настроение.

— С Новым годом, с новым счастьем! — заученно закричал он, — Где тут у нас… (он быстро заглянул в бумажку) … Лизочка? Дед Мороз пришел… Только тут он понял, что пора замолчать. Мужчина и женщина с красными, полными слез глазами делали ему знаки прекратить и практически выталкивали из квартиры.

— Но… у меня заказ… Ведь это квартира Балашовых?

— Пожалуйста, уходите. Вы же видите… — Мужчина сунул ему в руки деньги и только тут он заметил, что в комнате много людей в белых халатах и общая атмосфера — далеко не праздничная.

— Пустите… Я хочу… Пожалуйста, — услышал он слабый детский голосок, но мужчина, извинившись, подтолкнул его к выходу и закрыл дверь. И тут же снова щелкнул замок.

— Будьте добры… Она хочет вас видеть.

Он чертыхнулся — и вернулся, хотя адрес из книжки был вычеркнут, и он уже размышлял, на что может потратить неожиданно свалившиеся в канун Нового года нехилые денежки.

Его провели в комнату, где на широкой кровати лежала девочка лет девяти-одиннадцати, с черными кругами под глазами и болезненно бледная.

— А вот и Дед Мороз, — пробормотал он, — и полез в мешок, — но девочка тихо сказала: «Все уйдите. Пожалуйста».

И тут же заметил, что в комнате столько народу, сколько не собиралось на его представление в других квартирах, где его принимали куда радушнее.

По взмаху ее ручки все вышли из комнаты.

— Пожалуйста, сядь ко мне сюда. — Она похлопала по кровати ладошкой и закашлялась до слез. — Только, если можно, дверь закрой… закройте…

— С Дедом Морозом можно на «ты». — Он послушно выполнил ее просьбу.

— Они считают, что у меня улучшение, — но я знаю… я чувствую… — Она снова закашлялась и схватилась ручкой за грудь. — Не перебивай, у меня мало сил, а я должна что-то сказать… попросить… Ты мне не откажешь?

Он молчал. Жалость к больному ребенку медленно заполнила его душу и больно распирала грудь.

— С чего ты взяла, деточка, что ты…

— Не надо. Пожалуйста. Они сейчас войдут, и я не успею… — Она взяла его горячими ручками за руку — и боль, прорвав оболочку души, потекла по всему его телу.

— Они ее не пускают ко мне. Они ее ненавидят… Передай ей, пожалуйста, что я прощаю ее и прошу у нее прощения. Если она не простит меня, — я буду жариться в аду на сковородке… моя душа… а я боюсь, боюсь…

— Он невольно усмехнулся.

— Ты что, веришь в тот свет? В рай и ад? Выбрось из головы… И с чего ты взяла, что умрешь? У тебя румянец на щечках, глазки блестят. Ты будешь жить сто лет.

— Возможно, — прервала его девочка. — Если она простит меня. Но, видно, и ты не понимаешь… Ты ведь не настоящий Дед Мороз. Тебя родители пригласили. И все равно ты мог бы мне помочь. Только ты…

— Я все сделаю, малышка. Говори.

Она благодарно сжала его руку, и ее лицо и впрямь окрасил румянец, яркий, неестественный, явно болезненный — но девочка похорошела и жалость к ней стала просто нестерпимой.

— Это я виновата во всем, я! Она отказалась прийти ко мне в гости, а я крикнула ей, что она просто завидует. У меня все есть. Все! Игрушки. Книги. Пластинки. Наряды. Мама с папой. А у нее нет ничего. И мама ее — пьяница, а папы… Ну, она его никогда не видела… А я сказала, что его вообще не было. Она сначала заплакала, а потом подошла и толкнула меня. Я упала на камень. Больно ушибла грудь. В больнице сказали, что ничего страшного: до свадьбы заживет. Покашляю недельку — и все…

Словно в подтверждение своих слов она мучительно закашлялась. Дверь приоткрылась, но тут же с легким шумом закрылась.

— У меня здесь, — она прижала ладошку к груди, — совсем не болело, только потом стало больно. Иногда я могу терпеть, а иногда — когда плачу — мне делают укол. И мне снятся сны. Раньше у меня таких никогда не было…

Она вздохнула.

— Ее зовут Женя. Она приходила ко мне, но мама выгоняла ее, а папа называл… — она заплакала. — А она не убийца. Это я… я во всем виновата. Она любит меня, а я — ее. Просто мне стало обидно… А отец у нее есть. Он ее никогда не видел, но он есть. И мама… очень добрая. Если бы она была моей мамой — она пустила бы Женю… и простила ее. Я знаю, она и сейчас мерзнет по окнами…

Он невольно вскочил и подошел к концу. Под окнами никого не было.

— Стоит? Я знаю, стоит, — она заплакала.

— Действительно… стоит, — соврал он и сел около нее.

— Ее нет только, когда она сильно замерзнет и когда наступает ночь, — она скорчилась от боли и схватилась за грудь. — Возьми в моем столе, в верхнем ящике, письмо и подарок и отнеси, пожалуйста, ей. Там есть адрес. Я знаю, ты устал, но если ты этого не сделаешь — я умру обязательно. Она должна простить меня. Мне так стыдно, что я это сказала…

Она заплакала. Беззвучно и отчаянно — и он понял, что готов отдать жизнь, чтобы эта девочка улыбнулась и выздоровела. Собственными руками вырезать себе здоровые легкие — и вложить их в ее грудь, забрав себе истекающие болью ее…

В дверь заглянула мать.

— Мама, пожалуйста, еще пять минут. — Дверь закрылась.

— Вон там, в углу, видишь — шкатулка. Она с секретом. Это копилка. Она очень нравится Жене. Я не знаю, сколько там денег — их бросали родители. Если хочешь — возьми деньги себе. Ключик от нее вот. Она сняла с шеи цепочку, на которой рядышком висели крохотные крестик и ключ, и аккуратно сняла ключ.

— Открой, возьми себе, сколько хочешь. А остальное отдай Жене. И, главное, письмо. Положи копилку в свой мешок, а то оставишь. — Она взяла его руку и поцеловала ее горячими губами. Лицо ее было мокрым от слез.

— Я все сделаю. Ты выздоровеешь. А если когда-нибудь умрешь — все же умирают однажды — душа твоя обязательно попадет в рай.

Он встал, положил шкатулку и пакет с письмом в мешок, поклонился, чтобы поцеловать ей ручку, — и тут усы отклеились и упали на ее лицо. Она засмеялась, слабо, так, что никто в коридоре не услышал, и приложила их к себе.

— Пусть остаются. На память о тебе. Ладно? Ведь сегодня тридцать первое? Ты больше ни к кому не пойдешь, кроме Жени?

— Забирай, так и быть. Отдашь в Новом году. В собственные руки.

— Она кивнула, — и он вышел. Вытащил пакет, в сумерках всмотрелся в адрес.

Дом Жени находился недалеко от дома Снегурочки — и он обрадовался.

— Сначала туда, потом — к Снегурочке — и домой! Он весело зашагал по темной улице, и хотя ничего в этом мире не изменилось и ему предстоял одинокий вечер в грязной пустой квартире — на душе у него было необычайно торжественно. Возложенная на него миссия возвышала его в собственных глазах, а жалость к больному ребенку наполняла жизнь смыслом, которого не было до сих пор.

— Эй, Дед Мороз, куда усы подевал? — услышал он знакомый голос — и обернулся. Однокурсник, с которым он не виделся больше десяти лет, радушно улыбался и душил его в объятиях.

— Как ты узрел меня?

— По ямочкам над верхней губой. Таких, как у тебя, ни у одной девчонки в мире нет. Да и глаза… Те же…

— Странно, когда я без дедовского костюма — меня в упор не узнают, даже близкие родственники, а ты узнал.

— Пойдем ко мне. По рюмочке выпьем. Ненадолго. Успеешь к своей ненаглядной. Вот, в этом подъезде…

— Погоди, у меня есть дело. Давай в другой раз?..

— Ничего не хочу слышать. Другого раза — еще десять лет ждать. Дела никуда не денутся.

— Ну, только на полчаса. Поверь, меня ждут.

— Жена? Так давай на такси сгоняем. Посидим вчетвером. Вспомним прошлое?

— Я один. Жена ушла. Давно.

— Тем более. Никуда я тебя не отпускаю. Ты мой пленник — на целый год. В следующем году посмотрим. А сегодня — никуда.

— Да, подожди. И водку мне надо купить. Перцовку. Снегурочку лечить.

— Куплю. Ты посиди с Ириной, а я все куплю.

— У меня еще одно дело. Пока ты ходишь за водкой, я сбегаю в один дом… Надо отдать…

— Никаких разговоров. Потом тебя — ищи свищи. Час у меня, а там — решай сам. Сейчас только шесть. Уже в восемь, в девять, в крайнем случае, будешь свободен. Хотя… не понимаю… Один. Куда тебе спешить.

…Стол был — на удивление. И спиртное такое, от которого он отвык. И сигареты отменные. Когда стрелки подошли к одиннадцати, ему было чуть-чуть неловко перед Снегурочкой, а в полночь он забыл и о ней.

***

Проснулся Дед Мороз от холода. Одеяло съехало на пол — и снег из открытой форточки сыпался прямо на плечо.

Он вскочил. На улице было светло. Он надел рубашку, брюки, свитер — и увидел красную шубу с белой оторочкой, красную шапку в тон шубе и белый кушак. На столе аккуратно лежали борода и перчатки. А на полу валялись расшитые серебряными звездами мешок и палка.

Он оделся. Нацепил бороду. Надел шапку, а когда глянул в зеркало — что-то остро резануло в груди. «Усы!» Он машинально сунул руку в мешок. Достал бутылку «перцовки», пакет, перевязанный белой ленточкой — и шкатулку с висящим на веревочке ключиком.

— Подонок! Какой же я подонок! — Ему показалось, что в этот момент он всей своей кожей ощутил нестерпимый жар кипящего масла. — Погубил ребенка. Предал… — Он завыл, как раненый волк, — и, побросав все в мешок, кинулся мимо разинувшей рот от изумления четы одноклассников.

Чем ближе был подъезд Лизы, тем медленнее становился его шаг.

— Куда я? Мне же — не туда. Мне — к другой девочке. Он сунул руку в мешок, пакета не было. Возвращаясь, осмотрел каждый метр пути. С трудом обнаружил квартиру приятеля — и там тщательно перерыли все. Пакета не было.

— Сколько у тебя там было? Давай я возмещу, — успокаивал друг.

— Иди ты! — Дед Мороз вышел на улицу. Через час он пьяно рыдал на плече у пьяной Снегурочки, называя себя предателем и сволочью, и кричал, что погубил ребенка. Бутылка кончилась. Снегурочка достала деньги и послала его за новой.

…Через два дня, когда кончились деньги, позвонил тот новогодний бес и сообщил о найденной шкатулке. Когда они вскрыли её, они поняли, что можно не спешить возвращаться на работу.

Она отсчитала половину — и сказала: жди, я сейчас.

— Знаешь, пожалуй, я сам схожу. Пусти меня.

— Не дури. Тебе нельзя. Попадешь в милицию… Я сама.

— Нет, дай сюда деньги. Все. Всю шкатулку. Пусти, — он оттолкнул ее — и вышел на улицу. Уши сразу прихватило морозом. Ветер сбивал с ног.

Подходя к дому Лизы, увидел сидящую на скамейке девочку с синим носом и синими руками.

— Зуб на зуб не попадает — а сидишь. Ты чего мерзнешь? — спросил он. — Так и заболеть недолго.

— Уже, — равнодушно ответила девочка и закашлялась.

— Ты… Женя? — неуверенно спросил он.

— Да, — удивилась девочка. — Меня тут никто не знает. Почти… А как вы угадали?

— Не пускают? — он кивнул на окна четвертого этажа.

— А! — она махнула рукой. — Уже неважно. Недолго осталось.

— Чего осталось? Ей худо? — весь сжавшись в ожидании ответа, спросил он.

— Ей-то уже не худо. Ничего… Скоро я смогу лично попросить у нее прощения. — Она засмеялась — и смех ее замерзал прямо в горле.

— Тебе не надо просить у нее прощения, — сказал Дед Мороз. — Она простила тебя — и хочет, чтобы ты простила ее.

— Хотела. Да я сразу простила. — Только что решительная и колючая, она вдруг разрыдалась. — Я убила ее. Толкнула — и она…

— Ты же нечаянно.

— Нет. В тот момент я хотела, чтоб она умерла. Хотела… И она умерла…

— Лиза простила тебя. Она очень любила тебя. И вот… — Он достал шкатулку, — передала тебе… На память… К Новому году. И письмо было. Но я… ты прости меня. Я подлец! Обещал ей… письмо пропало.

Она посмотрела на него полными слез глазами и прижала к себе шкатулку.

— Я завидовала ей. И вот — она умерла. А я еще нет. Но я догоню ее. — В голосе девочки опять зазвучали торжествующие стальные нотки. — Совсем скоро.

Дед Мороз напрягся. На ее лице он заметил точно такие же черные круги, как у Лизы, глаза так же блестели, а румянец был таким же неестественным.

— Ты… давно здесь? — с испугом спросил он.

— С перерывами на ночь — шесть дней.

— Как шесть? Я смотрел в окно… тридцать первого. Тебя не было…

— Во сколько?

— Около шести.

— Наверное, ела снег за углом. Там чистый снег. Смешно, готовлюсь умереть — а думаю о микробах.

— А как же родители?.. То есть… мама? Она знает?

— Ей все равно. Ее любовник бросил. Ей не до меня. — Она закашлялась.

— Иди домой. Тебе надо прогреться. Пролечиться как следует. Ты уже больна

— Я знаю. Я не уйду. Да и некуда…

— Пойдем ко мне. Я живу один — и скоро уезжаю. У тебя будет квартира. А пока, если хочешь, я поживу у знакомых. Я тебя здесь не оставлю. Пойдем, — он решительно взял ее за руку.

— Нет, — она выдернула ручку. — Я останусь здесь. Мне уже недолго. Она должна знать, что я простила ее.

— Она сейчас видит нас — и все поняла.

— Нет, только мертвый ей может рассказать. Иди к себе. Спасибо. Ты — настоящий Дед Мороз. Добрый…

— Добрый подлец. Пойдем со мной. Пожалуйста. Я что-нибудь придумаю. Пойдем. Только до завтрашнего утра. Поешь. Отогреешься. А завтра…

— Завтра — сюда. Ну пойдем. У меня голова сильно кружится…

…Когда Женя поела, отогрелась и уснула, с удовлетворением убедившись, что столбик термометра успокоился только у отметки тридцать девять и восемь, Дед Мороз выпил чаю, походил по комнате взад-вперед, сел к столу и написал записку.

Потом вышел из дому.

***

— И тогда квартира достанется ей. Сделай то, что я прошу. И… позаботься о девочке.

Снегурочка молча кивнула.

— А ты? Пока у меня поживешь? — с надеждой спросила она.

— Очень недолго. Так ты обещаешь? Не бросишь девочку? Она серьезно больна. И совсем одна…

— Я ж сказала. Раздевайся. Я кофе приготовлю. И еду. Я брошу пить. Ты ж знаешь, мне это ничего не стоит. Буду о тебе заботиться. Любить… — она покраснела. — Странно. Я загадала вчера, когда куранты были, чтоб у меня были муж… ну, мужчина рядом, — и ребенок. И уже через три дня мое желание исполнилось. Может, это потому, что целую неделю я была Снегурочкой и жила как в сказке?

Он смотрел на нее не мигая.

— А эта девочка… Она… кто тебе?

— Никто. Вернее… теперь дочь. Так ты точно мне пообещала? Не обманешь?

— Ты меня пугаешь. Я слово дала. Но… у тебя такое лицо…

Он подошел к ней и крепко обнял ее.

— Смотри, не возьми грех на душу. Это страшно. — Он быстро подошел к окну и распахнул его. — Я пообещал лично передать Лизе. Лично. Прости.

Когда она подбежала к распахнутому окну и глянула вниз, она впервые пожалела, что отказалась от квартиры на первом этаже. Шестнадцатый этаж — это очень высоко.

Cмерть деда Викентия

— Господи, сохрани, в собственном доме и то покою нет, — проворчал старый дед Викентий, отмахиваясь от вредных мух, назойливо жужжащих над ухом и нахально разгуливающих по мощной горбинке его классического носа, по лбу и щекам, по рукам, устало вытянутым вдоль сухого, похожего на мумию, длинного тела.

Двойная доза снотворного начинала уже действовать: дед шумно зевал, машинально складывал пальцы правой руки в щепотку, чтобы перекрестить рот, но давняя обида на Господа удерживала его. Лишь однажды в жизни обратился Викентий к Нему с просьбой не забирать вслед за другими и Володьку, младшенького, но Бог не услышал его страстной мольбы, и с тех пор старик запретил себе упоминать Его имя.

Дед совсем уже было заснул, но мухи…

— Тьфу, напасть, — пробормотал он и натянул на лицо простыню так, что она стала тугой, как парус, и касалась только затылка и ног старика.

— Как в гробу, — подумал Викентий, улыбнулся и закрыл глаза. Слова эти, сказанные в полусне, сначала витали где-то около сознания, но потом нашли лазейку, проникли в мозг и заставили старика открыть глаза.

— Ну и мысли, однако, лезут в голову от этих снадобий, — тревожно подумал он. — Нашел тоже гроб… Да стоит только пальцем пошевелить, — простыня упадет, и снова увижу шкаф, стол, цветы засохшие, шторы в полосочку на окне, портреты сыновей в углу.

Он уже поднял было руку, но потом ему стало стыдно своего малодушия и он снова закрыл глаза. — А ведь и правда похоже на саван, — бодро, почти весело подумал он, представив ровные перемежающиеся друг с другом светлые и темные полосы, начинающиеся у лба и кончающиеся где-то в ногах.

— Саван… А бледные полосы — это свет луны там, наверху. Земля-то пористая, вот он и приходит сюда, в могилу… — Дед вздрогнул от собственных мыслей. — Господи, да что это я, пень старый, о чем думаю. Тоже, гроб нашел. Всем бы им, родимым, такие гробы… — дед машинально перекрестился.

— Снять, что ли, простыню? Конечно, это все снадобья головушку мутят, да что-то и правда жутковато тут без света да без воздуха.

Светлые полосы над головой стали темнеть и вскоре совсем исчезли.

— Облака, наверное, набежали, — подумал Викентий. — Может, дождь пойдет. Яблоньки водички напьются, земля подышит немножко. А вдруг и сюда вода проникнет? — старик поежился, словно и впрямь стало сыро. — Свет же доходит сквозь такую толщу земли… Господи, да что это со мной сегодня? Неужто, таблетки так действуют? Нет, надобно вылезать отсюда. Бес с ними, с мухами, все беспокойства будет меньше. А то чтой-то и сердчишко пошло не в лад постукивать, до беды недалеко.

Викентий осторожно вытянул ноги, простыня натянулась еще больше — и вдруг на долю мгновения ему почудилось, что дальше пространства нет, ноги упираются во что-то твердое и над головой — гробовая доска. Он похолодел…

— Ну и болван же я, сам на себя страху нагнал, — боязливо подумал Викентий, — но протянуть руку, сорвать простыню и развеять свои опасения был уже не в состоянии.

— А вдруг и правда схоронили меня? Думали, помер, и схоронили. Может, уснул крепче обычного? И то верно: раньше и с двумя таблетками сон долгонько не шел, а тут — сразу зевать начал. Не проснулся вовремя, вот и… — сердце старика почти перестало стучать от ужаса.

— Пошевелиться-то страшно. Протяну руку, а там крышка… — Викентий затаил дыхание. — Может, день на дворе? Услышу голоса, крикну, что, мол, живой, заживо, мол, похоронили, обознались… А вдруг не услышат? Или испугаются мертвого духа, да сбегут, — а я тут задохнусь от сырости да в темноте. И перекусить не мешало бы. Вот положеньице… Пошевелиться страшно, крикнуть — горло перехватило, и лежать тут заживо схороненным жутко.

Господи, кто бы подошел да стянул с меня это покрывало, да сказал мне: «Ну и заяц ты, дед, заяц и есть. Лежишь на кровати, а гроб мерещится. Видно и впрямь пора тебе на тот свет…» Да кто придет, кому я нужен. Господи…

А может оно и лучше: помру здесь от голода и червя, зато уж больше смерти бояться не буду, от бессонницы навеки отмаюсь, о болезнях забуду.

Дед тяжело вздохнул. Снова прислушался: не послышатся ли там, наверху, голоса или шаги, но все безмолвствовало.

— А ежели так и есть на том свете? Лежишь себе, видишь сны, думаешь, а на деле — давно уже покойник. И все думают, что ты сгнил, не дышишь, не шевелишься, а ты живехонек, еще поживее тех, которые наверху.

Дед успокоился, но тут ему в голову полезли различные случаи, читанные в старых книгах, слышанные от людей о том, как после похорон приходилось вскрывать могилу, а там покойник лежит совсем не в том положении: скорченный, скрюченный, на лице — ужас, словно не меньше недели там промучился. Очнулся, видно, а выбраться и сообщить о том, что живой, не смог: земля крику не пропускает, а силушки самому поднять крышку гроба не хватает, — так и умeр во второй раз…

Викентию стало не по себе. — А что, если он решил наказать меня за отступ, неверие, богохульство? Господи, спаси и сохрани, спаси и сохрани. И крест-то я с собой не положил, и евангелие не взял — клал же раньше под подушку, а когда надо и забыл… Господи, да если сумею выбраться отсюда живой и невредимый, только для тебя и буду жить. Господи, спаси и сохрани. Господи…

Что это за шум? Или колокол? А, это поминальный колокол звонит. По мне звонит…

Шум нарастал, удары становились все отчетливее, звучали резче и чаще, громче и громче и наконец превратились в почти непрерывный рев.

— Господи, — прошептал старый Викентий, протянул щепотку пальцев ко лбу, а понять, что рев — это предсмертные вопли его собственного сердца, уже не успел.

Рокировка

Вечеринка была в разгаре. Юбиляры пели, плясали, хохотали, много пили и казались неимоверно счастливыми. Их поздравляли, им кричали «Горько!», они целовались и благодарили гостей за красивые тосты и роскошные подарки. Словом, все было так, как и должно быть на серебряной свадьбе.

Меня взяла с собой на эту свадьбу подруга. Половина гостей была мне знакома, но о женихе с невестой я прежде только слышала от нее.

— Правда, что вы — профессиональная сваха? — услышала я над ухом густой бас, и удивленно обернулась. Так и есть: в соседнее кресло «приземлился» взмокший и уставший от бесконечной череды танцев «молодожен». Такова уж судьба хозяев дома: жена должна уделить внимание всем гостям, а муж — хотя бы по разу станцевать с каждой незамужней подругой. Количество такого рода «обязательных танцев» с годами практически не меняется. Сначала он танцует с еще не вышедшими замуж подружками, потом — с разведенными, а кончает вальсом со вдовами. Такова печальная правда жизни.

— А вас-то это каким боком волнует? — улыбнулась я и подмигнула ему.

Он помялся.

— Понимаете, есть одна женщина, которую я хотел бы пристроить. Поверьте, тот, кто на ней женится, не пожалеет. Умна, весела, отличная хозяйка.

— Ясно. Страшна как смертный грех. Угадала?

— Наоборот. Красавица. В возрасте уже, а хоть портрет с нее пиши. — Он вздохнул.

— Что ж до сих пор одна, если она вся из себя такая идеальная? — подколола его я.

— А кто сказал, что она одинокая?

— Какая ж еще, раз мужчину себе ищет?

— Она не ищет. Это я для нее ищу.

— Неважно. Главное — по ее просьбе.

— Вы неправильно поняли. Вернее, это я не объяснил сразу. Она даже не знает, что я ищу для нее мужа. — Он смутился.

— Давайте договоримся. Если вы хотите, чтобы я помогла вам — откройте карты. Я должна знать, какова ваша миссия. То ли вы хотите «товар лежалый» мне сбыть — то ли и в самом деле печетесь о благе несчастной женщины, которая своими силами не в состоянии найти себе спутника жизни.

Итак, сколько ей лет? Как давно она одна? Если была замужем — почему разошлись? Были ли в этом браке дети? Где они сейчас? А главное — почему бы ей самой не подойти ко мне и поговорить на эту деликатную тему? Вместе бы составили объявление. Ведь, понимаете, вы можете рассказать мне о ней, но вряд ли сумеете объяснить точно, чего именно она ищет. Скажем, вы хотите, чтобы рядом с ней появился крепкий, сильный, обеспеченный, умный, серьезный мужчина, а она мечтает жить под одной крышей с кем-то совсем другим. Пусть расхлябанным, пьющим, истеричным, пусть бессребреником, но — из богемы. Писателем. Художником. Артистом. Бывает и так. А бывает и наоборот.

— Я знаю, чего ей хочется. Ей нужен… такой как я. Идеальным вариантом был бы мой клон. Но это, увы, невозможно. — Он улыбнулся.

— Я понимаю, она влюблена в вас, у вас — жена, четверть века вместе, и, судя по всему, не жалеете об этом. Верно? А к той женщине у вас ничего нет. Душа пуста. Но она страдает, и вы переживаете. Это очень благородно с вашей стороны.

— Почему, я ее тоже… люблю. — Он закурил, но сильно закашлялся и погасил сигарету.

— Ага… Значит, дело в принципах. Как человек порядочный, бросить жену вы не можете, но и отказаться от любимой сил нет. А сбудете ее с рук, желательно за иногороднего, верно? — и успокоитесь. С глаз долой — из сердца тоже.

— Вижу, я вас окончательно запутал. Женщина, о которой я говорю — и есть моя жена. Та самая, «серебряная», единственная и горячо любимая. Для нее я и ищу достойного человека. Она заслуживает быть счастливой.

— А разве с вами она несчастна?

Он не успел ответить.

— Что вы тут уединились? — услышала я лукавый голос, и подняла глаза. «Молодая» была и впрямь несказанно хороша, несмотря на темные круги под глазами и тоску в глазах, освещенных очаровательной улыбкой. — Я начинаю ревновать!

— Еще несколько минут, Лидочка. У меня берут интервью. — В его голосе было столько тепла и нежности, что я начала кое-что понимать…

— Запишите в очередь и меня! — сказала она и пристально взглянула мне в глаза.

— Уже записала, — улыбнулась я. — Серебряная свадьба для любого журналиста — прекрасный информационный повод. Готовьтесь к каверзным вопросам!

— Пойду готовиться! Придумывать красивую легенду. Люблю попсу, а на вопрос о музыкальных пристрастиях отвечу: «Вебер, Малер и Шнитке». Люблю Донцову и Маринину, а навру, что без ума от Борхеса и Павича. И так далее. Правильно я поняла приказ «готовьтесь!» — Она засмеялась и ушла к гостям.

— Вы больны? — в лоб спросила его я. — Ищете себе замену на случай… ну, скажем, на «черный день»?

— Буду откровенен: я не хочу, чтобы кто-нибудь… Нет, не то… Чтобы Лидочка за мной горшки выносила. А все к этому идет. Мало того что я на тринадцать лет старше, так еще и здоровьем бог меня обидел. Я не жалуюсь, но факт остается фактом. Медленно разваливаюсь на куски, и начал уже заживо гнить. Вы знаете, что такое диабет?

— Да. Сахара не есть, если случай запущенный — ходить на уколы инсулина. Или самому себе делать в бедро.

— Люди гниют, а потом от них куски смердящие отрезают. Сначала одну ногу по колено, потом — вторую, потом — по бедро… Страшное дело!

— Но ведь она вас любит. Она не оставит вас и не уйдет к другому.

— Она, конечно, нет. Но я… у меня-то этого права никто не забирал. Я не повисну камнем на ее шее. Не сделаю так, чтобы она меня возненавидела. Я все уже продумал. Главное — пристроить ее. Всего-то и требуется — познакомить Лиду с хорошим человеком. Вы мне поможете составить объявление? Дело это деликатное, она ни в коем случае не должна догадаться. Я уже приводил домой пару приятелей, людей вполне достойных и небезынтересных. Она была вежлива, гостеприимна, но смотрела только на меня. Вы заметили, что люди, которые любят друг друга и давно живут вместе, во время общей многолюдной беседы смотрят только на своего родного и все речи адресуют только ему? Хотя возможностей пообщаться наедине у них сколько угодно. Смешно?

— Алешенька, гости расходятся. Пойди проводи Нину Аркадьевну. А я займу место интервьюируемой. — Она улыбнулась мне, но на сей раз глаз эта улыбка не коснулась. — Он заморил вас разговорами. Хотите чаю?

У меня пересохло горло, но почувствовала, что должна сейчас отказаться, чтобы дать ей возможность высказаться. Будет ли еще момент — Бог знает…

— Он просил найти мне… мужа? — Она смотрела в упор, и я едва выдержала взгляд.

— С чего вы взяли? Вы слышали когда-нибудь, чтобы муж жене жениха искал по газетному объявлению? Мы разговаривали о том, как это здорово — двадцать пять лет прожить бок о бок и продолжать любить друг друга. А что вы об этом думаете? А-то у меня интервью однобоким выходит.

— Прожить в счастливом браке можно и пятьдесят лет. Это просто — если любишь. Но все однажды кончается. И тут важно уйти красиво. Так, чтобы тот, с кем ты делил стол и кров многие годы, остался не с разбитым сердцем у разбитого корыта жизни, а продолжал жить, причем счастливо.

— Так вы в курсе?..

— О чем вы?

— Вы знаете, о чем он разговаривал со мной?

— Уговаривал найти мне хорошего мужа. После его смерти. Но это — напрасная трата времени и сил. Не слушайте его. Мне никто не нужен.

— Это пока. Но пройдет время… — Я была растеряна, и не знала, как выкрутиться из щекотливой ситуации.

— Не пройдет. Вот, возьмите, — она сунула мне клочок бумаги. — Он идет, не показывайте ему!

Она встала и пошла навстречу своему «серебряному» мужу.

— Ты обещал мне последний танец! — Они ушли танцевать, а я, воспользовавшись громкой музыкой, суматохой и отсутствием хозяев, выскользнула на улицу.

Рука сама полезла за запиской.

«Умоляю, найдите ему кого-нибудь! Ему нужен хороший уход, а я уже не в состоянии. У меня рак, четвертая стадия. Шансов нет.

Он умеет жить вкусно: любит женщин, хорошо сервированный стол, дорогое вино… Для него важны чистые и тщательно выглаженные рубашки… Крахмальные простыни и цветовая гармония в одежде. И еще. Пусть она хоть чуточку будет похожа на меня. Для него это важно. Не сейчас, а позже, когда меня не станет, — помогите ему. Помогите!»

Шестое чувство

— Ждем еще три минуты — и заходим. Надоело, честное слово. Каждый раз одно и то же! Совести нет… — кипятился Вадим, самый нервный и педантичный из нас.

— Не нуди. Это ж Машка. Небось, с утра ищет пару одинаковых чулок. Или дырку в последний момент на кофточке обнаружила. Или пуговица отвалилась…

— Каждый раз пуговица?

— Кончай! Она уже мчится, я уверена. Ну, опоздаем на пять минут, нам не привыкать… — Ларка, как всегда, пыталась защитить свою подружку, хотя в глубине души гордилась своей пунктуальностью: в конце концов, Вадиму осточертеет безалаберность любимой девушки и он обратит внимание на нее, Лару Гольцеву, которая с третьего класса сохнет по нему. Сохнет молча, но придет, придет ее час. А у Машки, если уж говорить честно, и в самом деле нет совести. Когда трое ждут одного каждый раз, — это начинает приедаться. И раздражать.

Пять минут прошли в тягучем молчании. Вадим закурил которую уже по счету сигарету и шумно вздохнул. В зал вошли все опоздавшие, и те, кто их ждал, и те, кого не дождались, а Машки не было.

— Как хотите, ребята, а я пошла. Кто со мной?

— Я. — Вадим резким движением погасил о заплеванный край урны сигарету и шагнул к Ларе. — Пойдем. Олег, ты с нами?

— Пожалуй, нет. Если б это был кто-то другой… А Марии я доверяю.

— Ну и кукуй тут до скончания века! — Лара была явно задета, хотя любимый мужчина пошел с ней, а все остальное разве имеет значение? Но оказывается, неповиновение любящих больно бьет по самолюбию. — Кстати, именно ты больше всего хотел пойти на этот концерт. И именно ты нас всех подбил. Я к таким вещам сам знаешь как отношусь. Но раз уж я потратила чертову сумму на билет — хотя могла туфли себе купить, и косметику новую, — я пойду.

— Неужели вам не страшно? Ведь Машка опаздывает…

— Брось! Думаешь, с ней что-то случилось серьезное?

— Да с ней-то — конечно, нет. А вот с вами…

Лара покрутила пальцем у виска и, подхватив Вадима под руку, потащила его ко входу.

Олег подождал еще десять минут, потом подозвал съежившуюся от ветра девушку, жалобно кидавшуюся к каждому в надежде на лишний билетик, протянул ей свой билет.

— Сколько я вам должна? — сияя, она вынула из кошелька вдвое, если не втрое больше стоимости билета. — Вы меня так выручили…

— Это еще вопрос… Сумма указана на билете. Но знаете что, милая девушка? Я не советую вам идти. Отправляйтесь в кафе, в магазин, к подружке. Маме своей купите что-нибудь. Не ходите вы на этот концерт сегодня. — Олег протянул руку, чтобы забрать у нее билет, но девушка ловко отдернула руку, бросила на землю скомканные деньги и умчалась. В миг, когда она скрылась в здании, на горизонте появилась Машка.

— Прости, Олежек. Я как всегда… А почему ты один?

— Билет продал. Не хотел идти без тебя.

— Тогда и я продам. Только кому? (Она оглянулась). Даже самые розовые оптимисты разошлись.

— Я дам тебе половину, — Олег поднял комок денег и протянул Маше. Она пересчитала и присвистнула.

— Здесь больше. Все, считаем, что продали и мой! — Она разорвала свой билет на клочки и пустила по ветру. — Ты настоящий друг!

— Ты думаешь? — саркастически усмехнулся Олег. — А может у меня чувство самосохранения развито сильнее? Или память лучше? Что скажешь?

— Пойдем выпьем кофе. Я замерзла…

— Человек, который опаздывает на встречу, где его ждут трое, не может замерзнуть. Разве только, если он не очень спешил.

Машка опустила глаза.

***

— Пойдем отсюда, здесь нет телевизора.

— Как тебе не стыдно, Клацкер?

— У меня опыт богатый.

— Что ж ты их не остановил? Ларочка не дала? Сегодня ее день…

— Меня и так уже принимают за сумасшедшего. Вместо тебя… Так как, остаемся или уходим?

— Уходим.

Они вышли из кафе и юркнули в соседнее, куда менее уютное, но с телевизором.

— Я не считаю себя сумасшедшей, — Машка закурила сигарету с ментолом — и у Олега начался приступ кашля. — Ладно, гашу. Люди ментолом спасаются от кашля, а у тебя — приступы. Так кто из нас — того?

— И Кассандру ты считаешь нормальной? И Вангу?

— Разумеется, нет. Но при чем тут они? Я ничего не предсказываю. Все что с нами произошло…

— …не произошло…

— …не произошло по моей вине — просто дикое стечение обстоятельств.

— Ты веришь в возможность дикого стечения обстоятельств четыре раза подряд? Я — нет.

— В четыре еще верю. Но не в пять.

— Просто нам давно надо разбавить компанию. Пара новых людей — даже один, но пара лучше — оживит наше общение, всколыхнет всех. В любом случае, хуже не будет. А так мы тремся друг о друга восемью боками… Так и до восьми дырок дотремся. И в голову всякое полезет.

— Не увиливай, Машуня, лучше научи.

— Ты что, в самом деле считаешь… — Мария покрутила пальцем у виска. — Ну… что я и сегодня знала и намеренно опоздала? И свою лучшую подругу на смерть послала? И любимого мужчину? Дурак и не лечишься…

— Не кипятись, Машенция. Я математик, и поэтому…

— Ничего себе математик, в такую чушь веришь.

— …и поэтому верю в некоторые чисто математические теории, в том числе и в теорию вероятности. Что было в одиннадцатом году? Америка. Сентябрь. Манхеттен. Торговый центр. Из-за кого мы проторчали час у входа — и остались живы?

— Я не виновата, что таксист не понял мой английский и увез меня черт-те куда.

— Да я не виню тебя, Машенька. Я благодарен тебе. Ты жизнь мне нам спасла. Но — было?

— Было.

— Было… А еще через пару лет что произошло? И тоже, заметь, по твоей вине? Вернее, благодаря тебе?

Маша тяжело вздохнула и потянулась к своим ментоловым, но Олег накрыл ее руку и с силой прижал к столу.

— Бросай уже это гиблое дело. И я с тобой… — Он направился к бару. Маша быстро зажгла сигарету и несколько раз затянулась, и потушила ее, услышав сзади кашель.

— Мы ж договорились…

— Прости. В голову всякое лезет… Ты что так долго?

— Про новости спросил. Все в порядке. И попросил телевизор включить. Без звука.

— Поехали как дураки на Средиземное море отдохнуть, помнишь? — вернулся к прерванному разговору он.

— Скажешь, плохо было?

— Могло быть…. Если бы не ты. Ведь невеста была не твоей подружкой, а подружкой соседки твоей мамы. Нечего нам вообще было делать на этой свадьбе. Ну ладно, пригласили — пошли. И что в результате? Мы в смокингах, мехах и перьях стоим у входа, а Машуня наша сидит в полиции за то, что какому-то козлу показалось, что ты лезла в его карман. Другую бы сразу отпустили. Ларочку, например. А про тебя — поверили. Стоит задуматься!

— Дурачок! Они высыпали на стол содержимое моей сумочки, и я поняла, что и мой кошелек украден. А там — и пригласительные на всю компанию, и общие деньги. Вы же мне их в конверт сунули. Этот вор меня раньше того дядьки обокрал. А они подумали… Ну. Неважно.

— Теперь уже неважно. А когда у них в «Версале» пол провалился — и больше сотни танцующих отправилось в преисподнюю прямо в нарядных одеждах, на сытый желудок и пьяную голову…

Принесли кофе. Маша очнулась.

— Я совсем забыла про кофе. Ничего себе обслуживание? Не дадим чаевых…

— Дождемся новостей — тогда и решим.

— Слушай, Клацкер. Ты ведь тогда не слишком сопротивлялся — когда мы решили отправиться в отпуск в Израиль. Друзей своих повидал, племянника навестил. А теперь хочешь все на меня свалить?..

— Ничего-то ты, Машуня, не понимаешь! Да если б меня кто слушался — мы бы давным-давно или рыб в океане кормили, или сгорели в Нью-Йорке (я уговаривал их не ждать тебя, но они, конечно, не послушались). Да и в Индонезию в тот год отправились бы. Как раз на остров Бали. Я билеты заказывал…

— Вот видишь! Ты!

— Но на самолет-то мы опоздали из-за тебя…

— Не напоминай лучше. Я ведь тогда четко понимала, что не к добру ем эти грибы у Соньки. Так скрутило, что без «неотложки» уже не обойтись было. Сонька вообще в реанимацию попала. Странно, обычные шампиньоны, в обычной баночке… Слушай. Давай пирожное какое-нибудь закажем. Или корку хлеба. Так живот подвело…

— Я уже заказал. Но разве здесь дождешься? Который час?

— Десять. Минута одиннадцатого. Что там, в новостях?

— Я звук убрал. Пойду прибавлю.

Маша закурила сигарету и с отвращением затянулась.

— Опять за свое? — Олег подал ей пирожное. — Знаешь, странная история…

— Что в новостях?

— Да ничего, конечно. Все тихо и спокойно. Как в Багдаде.

— Очень остроумно. Что за история?

— Та девушка… Ну, я же сказал тебе, что продал билет. Так вот та девушка сидит в углу и тоже пьет кофе. А ведь она была так счастлива. Неужели перекупщица? Так ей же продать было некому…

— Может просто она — первый человек в этом мире, который поверил Кассандре.

— И зря, как оказалось. Сидела бы сейчас на своем мюзикле… «Норд… Вест», кажется?

— «Норд Ост», дурья твоя башка. Пошли отсюда.

— А чаевые?

— Обойдется. Пусть в качестве чаевых наши пирожные лопают…

Нежное сердце

Ему нестерпимо хотелось рассказать ей обо всем. Не потому, что он был слабаком и не умел держать язык за зубами, когда это было по-настоящему нужно, — а потому что видел: она на пределе. И если немедленно не вывести ее из этого состояния — может быть поздно. Ее горячее нежное, хрупкое — почти хрустальное! — сердечко просто разобьется. Рассыплется на тысячи сверкающих кристаллов и перестанет биться. Но если он расскажет ей все — исчезнет сказка, то волшебство, которое, он надеялся, поможет ему найти путь к ее сердцу.

Пока он ворочался в поисках решения, зазвонил будильник. А следом за ним — телефон.

— Глеб, телефон! — раздался из спальни недовольный голос матери. — Я уже, кажется, просила тебя поговорить со своей девочкой, чтобы она не звонила до девяти утра и после девяти вечера? Будь добр…

Он, конечно, недослушал.

— Алло, Аленький! С добрым утром!

Ему нравилось называть ее так — «Аленький» — потому что ее имя, Альберта, казалось ему резким, жестким и даже слегка мужиковатым. От него пахло тяжелым табаком, кирзовыми сапогами и терпким мужским потом.

— Ты и правда считаешь его добрым? — она почти плакала в трубку. — Неужели ты не понимаешь, что сегодня уже тридцать первое, а нам негде встречать Новый год? Я полночи крутилась в поисках вариантов. Ты, небось, дрых без задних ног. Для вас, мужчин, праздники — повод лишний раз выпить и от работы отлынить. А для нас это — сказка, волшебство, ожидание чуда… Нам никогда не понять друг друга.

Он промолчал, опасаясь, что если откроет рот, хотя бы приоткроет слегка! — из него посыплются осколки его тайны.

— Почему ты молчишь? Тебе абсолютно все равно, что с нами будет через двадцать, да нет, уже через шестнадцать с половиной часов? Ты не понимаешь, что как встретишь новый год, так его и проведешь? Ты хотя бы разведал, уходит твоя мама куда-нибудь вечером — или дома будет сидеть, как клуша? Намекни, что она еще вполне молодая женщина и сидя дома никогда не устроит своей старости. Нет, так не говори, она может обидеться. Лучше скажи — устроить свою личную жизнь. И даже не так. Найти свое женское счастье. Это действует, я знаю.

— По-моему, она готовит праздничный стол и пригласила своих подружек… — Он кашлянул. — Не переживай, Аленький. Все будет хорошо, я тебе обещаю!

— А я тебе обещаю, что если и на этот раз нам придется всю ночь мерзнуть в подъездах, я поищу кого-нибудь другого. Я понимаю, у тебя долги и денег на рестораны нет, но ведь и я живу только один раз. Я не хочу, чтобы моя молодость прошла в подворотнях, нищете и ожидании благ в будущей жизни.

— Прости меня. — Что он мог ей сказать?

Поняв, что перегнула палку, она опомнилась и сбавила тон.

— Глелик, ты на меня, пожалуйста, не обижайся, просто я в панике. Я купила себе такое платье, в котором даже в троллейбус или «Газель» войти невозможно. Только в Мерседес или Кадиллак — и ехать на бал во Дворец к королю. И туфли — абсолютно прозрачные, хрустальные, как у Золушки. В таких не пойдешь на площадь, к Новогодней елке. Неужели и этот новый год встречать в джинсах и свитере? Она всхлипнула. — Моих тоже не сдвинешь с места. Прилипли к телевизору, ведро салата себе нарезали еще вчера, пельменей налепили — и больше им ничего не надо. Неужели и мы в их возрасте такими будем? Ужас! Ну миленький, Глеличек (так она называла его в порыве нежности, а еще — и когда собиралась о чем-то его попросить) — придумай что-нибудь!? Мне так хочется сказки! Может быть, в последний раз! А поженимся — и тоже будем смотреть «Аншлаг» и грызть семечки, перебрехиваясь по привычке, как пара шелудивых псов. Ну что, веселенькую перспективку я нарисовала? Это чтобы встряхнуть тебя. Так как, ты мне обещаешь?

— Я постараюсь. — Он гордился собой, своей волей, выдержкой, а где-то даже и мужеством.

***

С утра с крыш капало, и он слегка расстроился, но уже после обеда явно похолодало. Начал сыпать мелкий снежок, деревья засверкали на солнце. Все шло как по маслу.

В десять вечера, нарядный и загадочный, с букетом цветов для родителей Али и коробкой конфет для нее (подарком для отвода глаз) он постучал в дверь ее квартиры.

— Ты как хочешь, а я решила быть красивой! Лучше погубить платье и туфли, чем встретить новый год абы в чем и лишить себя шансов быть роскошной дамой в течение всех двенадцати предстоящих месяцев. Ты согласен? — Она поцеловала его, едва совладав с собой, чтобы скрыть разочарование от дешевого и весьма рядового подарка. Были, ох сколько было у нее ухажеров, для которых коробка конфет (плюс фрукты, хорошее вино, безделушка, что-то из дорогой косметики) — обычный подарок, сопровождающий каждую встречу!

— Принцесса, иначе не скажешь! Место такой дамы — хрустальный трон в хрустальном дворце, — и корона из шоколада! Пойдем!

— Ты уже нашел теплый уютный подъезд? — засмеялась она польщенно.

— Самый теплый из всех уютных и самый уютный из всех теплых! — Он поцеловал ее, помог надеть шубку сапожки и торжественно вывел из квартиры.

***

— Куда ты меня ведешь? — удивилась она, когда, вместо того чтобы повернуть направо, к гудящей от многолюдного пьяного гомона площади, Глеб, крепко сжимая ее локоть, направился влево. — Разве мы не идем к городской елке? Там хотя бы весело, люди, песни, танцы, бенгальские огни, а может быть и фейерверк. Окунемся в атмосферу праздника, надышимся им. Хоть так прикоснемся… — но ответа не последовало. И тогда у нее появилась надежда.

— Ты умеешь держать слово? — спросил он строго, и сердце ее забилось.

— Я постараюсь, — прошептала она.

— Пообещай мне, что сейчас крепко зажмуришься, полностью мне доверишься и не откроешь глаз до тех пор, пока я тебе не разрешу?

Из крохотной птички, едва заметной, меньшей колибри, ее надежда вдруг превратилась в огромную галку, нет — в белую цаплю, нет — в громоздкого птеродактиля. Она яростно кивнула, сжала его руку и зажмурилась так, что заболели виски.

— Чуть наклони голову, — сказал он и ввел ее куда-то, где сразу стало тепло и холодно одновременно. — А теперь можешь открыть глаза.

Она помедлила, словно боясь вселенского разочарования, но все же исполнила его просьбу. То, что она увидела, превзошло все ее ожидания. Сказка вошла в ее жизнь в виде крошечного ледяного дворца, не настолько, впрочем, крошечного, чтобы там нельзя было посидеть на роскошном хрустальном троне, съесть порцию королевского мороженого и выпить фужер ледяного шампанского, глядя на пляшущие язычки пламени нескольких витых свечек.

— Эх, жаль, что я не в туфельках! — воскликнула она и прижалась к нему.

— Это мы сейчас исправим. — Глеб достал ее сверкающие туфельки, которые тайком сунул к себе в сумку вместе с шампанским, тремя коробками лучшего мороженого, двумя фужерами и маленькой елочкой, а музыка полилась из его мобильника.

Он открыл бутылку шампанского, как и положено — с шумным хлопком (без которого какой же смысл пить именно шампанское?) — наполнил фужеры и тепло произнес:

— С Новым годом, родная!

— С Новым годом, оглушенная счастьем, прошептала она.

Они выпили, поели мороженого, потанцевали. Поцеловались, конечно. Оказывается, и не в подъезде, не у ободранной батареи, это тоже очень приятно.

— Ну что? — Он взглянул на часы. — Время загадывать желание? Ты готова?

— Готова. — В ее голосе появились странные нотки, а от колючего взгляда, не имевшего уже, как ему показалось, никакого к нему отношения, Глеб даже поежился. Он снова наполнил бокалы, они чокнулись и замерли, проговаривая про себя каждый свое желание. Даже не проговаривая, а представляя его уже в картинах, чтобы помочь небесам сделать все строго по их заказу, без самоуправства.

Он ясно видел теплый дом, огонь в камине, дымящийся борщ на плите, детишек вокруг стола, много, свою беременную жену с вязаньем в руках и себя, возвратившегося с работы и достающего из огромной сумки всяческие вкусности и подарки любимому семейству. А она (мысленно) сидела в роскошном офисе, из окна которого видна была площадь с сотнями маленьких хрустальных домиков — и очередь влюбленных парочек, купивших, весьма недешево, право побыть в таком домике час или два.

Билеты продавал Глеб, с каждой новой тысячей поднимая вверх большой палец, так, чтобы ей из окна теплого офиса было лучше видно. Позволить себе отойти от окна надолго она не могла: этот рохля так и норовил пропустить кого-то из неимущих без денег. А у нее от предчувствия этой глупой его благотворительности сжималось сердце. Ведь оно у женщин такое нежное!

Год Собаки

…До этого дня всё в жизни Поли шло по проторенной колее.

«Если снять на видео мой день с самого утра до момента, когда, полусонная, я выключаю свет, а потом сделать десять тысяч копий, соединить и крутить их одну за другой, или, еще проще, десять тысяч раз крутить видео одно дня, — это и будет моя жизнь: одинокая, грустная, холодная. И только вечерние мечты и приклеенные к потолку звёздочки, оживающие в темноте, делают её чуть более живой…»

Когда бог раздавал дары родившимся младенцам, она была в очереди последней, и ей досталось только это: звёзды на потолке и мечты, которые никогда не сбудутся.

Да, у нее есть крошечная квартирка в четырёхэтажном доме-свечке, где, кроме неё, живут еще трое абсолютно невидимых и почти неслышимых жильцов, которых она никогда не встречала, которые не забегали перехватить сотню-другую до получки и к которым она не ходила даже за солью и пластырем.

Впрочем, пластырей хоть завались на её второй, главной, работе. В аптеке, где белая шапочка скрывала единственную её красоту: роскошные рыжие кудри. А после работы она бежала в соседний магазинчик, где подрабатывала уборщицей. Одинокому человеку кто поможет, если не он сам?

Родных у неё не было. Когда она вышла из детдома, ей как сироте предоставили эту квартирку, чистую, вполне приличную. На разве восемнадцатилетней девушке плюс к подаренной государством квартире не полагались в виде бонуса родители, братик или сестрёнка, бабушка, стряпающая по воскресеньям душистые блинчики, и дедушка, которого все уговаривают бросить курить и не разбрасывать носки?

Поля его бы не ругала. Садилась бы на скамеечку около его коленей, вдыхая запах его прокуренной фланелевой рубашки и грязных носков, как вдыхала запах своих любимых духов, которыми пользовалась, увы, не она, а старший аптекарь Марина Павловна.

«Приду, нажарю картошки, сделаю себе сладкий чай и включу телевизор, — думала Поля, набирая код домофона. — Надеюсь, хозяин собаки с четвёртого этажа вернулся, и его пёс не будет выть и рвать в клочья её сердце.

Легко взбежав на свой третий этаж, она растерянно притормозила: у её двери на коврике (откуда коврик?) лежал маленький белый щенок с закрытыми глазками и пищал мышиным голосом.

— Откуда ты, чудо? — она подняла его и прижала к колотящемуся сердцу. Теперь у неё есть семья!

Поля внесла его в дом и поставила на плиту ковшик с молоком.

«Но ведь ему нужна мама». Кто-кто, а она точно знала, что без мамы маленькому существу плохо и страшно. «Ну и гад же этот сосед: избавился от приплода, а несчастная мама мечется по дому в поисках любимого крохи. Вон как воет!

Набрав в грудь побольше воздуха, девушка выскочила в коридор, поднялась на верхний этаж и постучала, сначала тихонько, а потом — громко и зло.

Дверь никто не открыл, и она вошла. На полу почти у самого порога лежал старик в чёрных мягких очках (такие носят слепые), а около него металась, пытаясь поднять его руку, большая белая собака и выла громко и умоляюще.

— Что с вами? — спросила Поля, присела и взяла соседа за запястье. Пульс почти не прощупывался. Около него валялся пустой пузырёк из-под нитроглицерина.

Она нашла глазами телефон и вызвала «неотложку». Затем побежала на первый этаж и громко постучала.

— Не закрыто, входите! — ответил ей мужской голос.

— Простите, я на минутку, — сказала Поля и вошла.

В инвалидном кресле у окна сидел молодой мужчина, ноги его были накрыты пледом, неухоженные волосы торчали, делая его похожим на небрежно подстриженного дикобраза. Но глаза… карие, глубокие были так хороши, что слова замерли у неё на губах.

— Соседка с третьего этажа? — спросил он и улыбнулся. — Что-то стряслось?

И тут ей стало стыдно за то, что целыми вечерами она жалела себя, зрячую и здоровую, когда рядом страдали люди, у которых была для этого настоящая причина.

— Простите, если помешала. Я бы ни за что… но это срочно. У вас случайно нет нитроглицерина?

— Сердце разболелось? Увы, у меня тут целая аптека, — он кивнул головой в сторону прикроватного столика, но сердце сильно. Чересчур… — он грустно вздохнул.

— Это не мне. Соседу с верхнего этажа плохо. Слышите, собака воет? Я думала, он уехал и бросил её. Ошиблась. Лежит на полу еле живой.

— Скорую вызвали? — спросил он. — Меня зовут Андрей, а вас?

— Поля. Полина, — поправилась она. — Вызвала. Но хотела до приезда…

— А у Надежды Дмитриевны спрашивали? Соседка надо мной.

— Н-нет, я тут до сегодняшнего дня никого не знала. И если б не щенок… Ой, простите, совсем забыла о крохе… Она рванула к двери.

— А у вас есть телефон? — крикнул он вдогонку.

— Никак не обзаведусь, руки не доходят, — соврала она.

— Берите мой. У меня их аж три. Белый хотите или чёрный?

— Не надо, что вы, спасибо.

— Берите. Денег не надо: всё равно без дела валяются. Я позвоню для проверки связи, и вы звоните, не жмитесь. Их оплачивают люди, у которых десять таких домов, как наш, в собственности.

— Правда? Мне так неловко… Тогда лучше белый.

— Последние цифры моего телефона — 8099. Да я сам позвоню. Но вы ведь еще заглянете? Рассказать, как дела у дяди Коли.

— Обязательно!

Когда она вошла в квартиру дяди Коли, там уже хозяйничали медики. Больного положили на носилки и, чертыхаясь, пошли вниз по крутой лестнице. Лифта в их доме не было.

— Ключ на столе, — слабым голосом сказал дядя Коля. — Присмотрите за Клеопатрой и малышом?

— Не волнуйтесь! — почему-то крикнула Поля, словно он был не слепым, а глухим. — Всё будет в порядке.

Проводив машину, девушка медленно поднялась к себе. Молоко убежало. Она налила остатки в бутылочку из-под горчицы, натянула на нее перчатку, проделала в резиновом пальце дырку и сунула малышу. Тот сначала кряхтел и злился, не умея приноровиться, но потом притих и опустошил её за несколько минут.

Дверь скрипнула. Вошла собака и легла у её ног. Поля приложила щенка к маминому соску, тот яростно вцепился губами в пустой сосок — и снова заскулил.

Клеопатра виновато посмотрела на Полину.

— Я всё понимаю, не переживай, — сказала Поля. — Стресс и всё такое… Да и голодала, небось.

Она поднялась.

— Так, остаёшься за старшую. — Она постелила старенькое одеяло в углу и постучала по нему ладонью. — Иди сюда, хорошая моя.

Клеопатра послушно легла, прихватив щенка.

— Поживёшь у меня, пока дядя Коля не вернётся.

— Его увезли? — услышала девушка чужой голос и удивлённо обернулась. В дверях стояла благообразная дама, похожая на состарившегося ангела, и улыбалась. — Я — соседка со второго этажа, Надежда Дмитриевна. Андрюша рассказал мне… Вам что-нибудь нужно? У меня есть полкастрюльки супа на косточках, я сейчас принесу. И полбутылки молока. А еще — горячие пирожки для вас.

— Не стоит, — тихо сказала Поля, так тихо, чтобы её не услышали. И тут же, уже громко, — Несите! У меня тоже кое-что найдется. Вместе чаю попьём.

— А пойдёмте к Андрюше? Он меня позвал и вас просил прихватить.

— Мне надо, наверное, переодеться…

— Да бросьте, мы же свои, семья…

«Семья! У меня есть семья! Дедушка и бабушка, старший брат и собака со щенком. Вот это да! В один миг мечта исполнилась!

— А у вас есть дети, внуки? — спросила Поля.

— Сын в Австралии, больше никого. Мы тут все одинокие. У дяди Коли семья погибла в аварии, а он ослеп. Андрюша — сирота, ни жены, ни детей. Социальные службы помогают, но это же не семья.

— Входите! Чую запах ваших божественных пирожков. Такого пира в свой день рождения я не помню! — Андрей освободил журнальный столик от газет и книг. — Милости прошу!

— Между прочим, у меня сегодня тоже день рождения, — сказала Надежда Дмитриевна.

— Не может быть! — вскричала Полина. — А у меня — завтра! А год какой по гороскопу?

— Год Собаки, — в один голос ответили Нина Дмитриевна и Андрей.

— Ой, и я Собака. Интересно, а дядя Коля…

— И он — Собака. Сорок шестой, как и я. Первые послевоенные дети.

— Вот это дом у нас! Четыре собаки. Нет — пять собак и один щенок, — Поля захлопала в ладоши.

— Ну и кто теперь скажет, что мы — не семья? — Андрей как-то особенно посмотрел на неё.

— И кто же — глава семьи? — лукаво спросила его Поля, чувствуя себя, впервые в жизни, желанной.

— Как кто? — улыбнулся Андрей. — Конечно, Клеопатра. Она нас всех соединила. Кстати, надо дать имя малышу. Это мальчик?

— Не знаю, ещё не проверяла, — сказала Поля и покраснела.

— Так. Поля-Андрей-Надежда-Коля. По первым буквам — Панк. Если мальчик. А девочку назовем Панной. Ведь Коля — это Николай.

И все рассмеялись.

Золотая крыса

— Зря ты обижаешься, Васька, — сказал брат по пути с кладбища. — Отец всё сделал правильно, он хотел…

— Правильно? — взорвался Василий. — Светке — дом, тебе — машину, а мне — шиш с маслом? Это, по-твоему, правильно? И, главное, за что? За то, что все последние дни я таскал за ним горшки и кормил с ложечки, пока вы разъезжали по америкам и франциям? Пока вы…

— Остынь, братишка. Горшки за отцом выносила сиделка, которой платила Светланка. Она же кормила его, купала, обстирывала и следила за тем, чтобы он вовремя принимал лекарства и как можно реже видел тебя — пьяного и агрессивного.

Помнишь, ты чуть его не избил? Больного несчастного старика, который имени-то своего уже не помнил и не мог защититься. От своего любимого сына, между прочим. Думаешь, мы не видели, не чувствовали, что мы с сестрой для него чужие, а любил он только тебя?

— Оно и видно. За это он оставил меня с носом?

Василий схватил брата за галстук и с силой дёрнул вверх.

— Это, по-твоему, любовь?

— Нет, любовь — это когда вокруг свежей могилы места не хватает для желающих проститься. — Брат вырвал галстук и сделал шаг назад. — Тебе за всю жизнь не погубить столько людей, сколько твой отец спас. А ведь ты мог бы стать таким. Ты же отучился в медицинском четыре года. Зачем бросил? Ты можешь ответить, зачем? Мы так гордились тобой…

— Почти пять…

— Что пять? — не понял брат.

— Бросил в конце пятого курса. Меня тошнит от крови, от гноя и рваных кишок… Что мне оставалось? — буркнул Василий.

— От собственной жизни тебя тошнит. От пьянства беспробудного. От баб беспутных. От одиночества. Ни жены, ни детей.

— У меня есть сын.

— Есть, на другом конце света. С чужим отцом. Ты хоть помнишь, сколько Лёньке лет?

— Девять?

— Шестнадцать, братишка. Ему уже шестнадцать. Кстати, когда у твоего сына день рождения?

— Э-ээ… Седьмого мая?

— Почти угадал. Двадцать седьмого. Но не переживай: он-то твоего точно не помнит, потому что поздравлять привык другого дядю, которого называет отцом.

— Она сама меня бросила, — буркнул Василий.

— И правильно сделала. А теперь скажи, зачем тебе дом? Ты его спалишь по пьяни, машину разобьешь. А вот сарайчик — как раз для тебя.

— Хлев, а не сарайчик. Хотя там даже свиней нет.

— Завтра первая появится, — съязвил брат.

— Очень смешно…

— Обустроишь его, побелишь, покрасишь, полы уложишь — и живи себе, радуйся. Если ты ещё способен радоваться жизни. Пора взрослеть, братишка. Тебе тридцать восемь, а ведешь себя, как… восьмилетний.

— Пошел ты! Все вы! И папочка вместе с вами…

— Видимо, я ошибся. Тебе даже не восемь. Три года от силы. Пойдём, поможешь мне перенести ящики с водкой в машину. В кафе люди ждут, слова красивые готовят, плачут… Чужие люди.

— Уволь! Пусть его только самые близкие поминают. А я в хлеву посижу, о жизни подумаю.

— Воля твоя! — Брат резво повернулся и пошёл прочь.

— Если бы, — пробормотал ему вслед Василий.

* * *

Когда машина отъехала, он направился в дом, но ноги не несли его туда, где он прожил тридцать с лишним лет и где не проживёт больше ни дня. Его место — в хлеву, с крысами и мокрицами.

Но войти в дом всё же пришлось. За раскладушкой и постельным бельём. Заодно прихватил припрятанную в туалете бутылку водки, стакан, хлеб и кусок сыра из холодильника. Потом вернулся, перерыл отцовский шкаф в надежде найти другое, правильное, завещание, но волна непрошенного рыдания накрыла его, и он побежал в туалет, чтобы выблевать его вместе со всей своей грязной, пустой и никому не нужной жизнью.

Одежду пришлось менять. Он надел отцовский мохнатый свитер, его спортивные штаны и куртку. Ночью в неотапливаемом помещении будет холодно. Это не хлев, конечно. Он погорячился. Домик, в котором хранились садовые инструменты, а с другой стороны — курятник. Ладно, будет питаться яйцами. Говорят, в них есть все витамины, которые нужны человеку для здоровой жизни. И к водке сырое яйцо — лучшая закуска.

Света в домике не было: очевидно, перегорела лампочка. Сколько раз отец просил его вкрутить новую, но у Василия всё никак руки не доходили.

Он открыл дверь и зажмурился: тонкий луч заходящего солнца прорезал комнату. Посередине, в мышеловке, сидела маленькая крыса, и шёрстка её сияла золотым отливом в этом ярком красноватом луче.

Крыса сипела и смотрела в упор испуганными несчастными глазами.

«Когда это отец поставил мышеловку? — удивился он. — Или это сиделка не смогла отказать подопечному?»

Василий перетащил инструменты к другой стене, освобождая место для раскладушки. Пристроив её, придвинул к себе старую табуретку, которую они когда-то мастерили вдвоём с отцом. Протёр грязным пальцем стакан, до краёв наполнил его водкой, порезал сыр рваными кусками и, отломив горбушку, положил её на стакан.

— Ну, папа, царствие тебе небесное. Спасал людей тут, спасай и там. Тут спасал тела, а там врачуй души. Не все же туда приходят белыми и пушистыми. А значит — ты им понадобишься.

Он потянулся было почти полной бутылкой к стакану, чтобы чокнуться, но осёкся, махнул рукой и хлебнул из горла.

«А ведь Димка прав, — подумал он. — Я мечтал спасать людей, но пока что только губил. Просмотрел болезнь отца, убил ещё не родившуюся дочь. Сволочь я, настоящая сволочь!» Он был пьян в тот день и зол на себя и на непутёвую жизнь, но агрессию выместил не на себе, а на беременной жене. Орал на неё, потом замахнулся, она отшатнулась, оступилась — случился выкидыш. На позднем сроке. Они уже знали, что это девочка, и даже имя придумали — Кристина. Дурацкое, но жена так хотела. В каком-то любовном романе героев звали Лео и Кристи. Сына она назвала Леонидом, а дочку… Дочки, увы, не случилось…

Василий обхватил голову руками и во второй раз за день зарыдал. Завыл, и ему вторил такой же отчаянный глухой вой из середины комнаты.

Господи, с крысой-то что делать?

Он посмотрел на мышеловку. Сияющая золотом крыса смотрела на него в упор обречённо, словно знала, что этот… ей не помощник.

— А знаешь что? Я тебя спасу. Золотых крыс не убивают.

Он освободил табуретку и перенёс мышеловку. «Чёрт, как это работает? Какое ж сердце надо иметь, чтобы такие штуки придумывать? Капканы и мышеловки?

Бедняга… Какая ты красивая в солнечном свете. Я таких еще не видел…

Через полчаса крыса была спасена. Прихрамывая, она шагнула к двери.

— Погоди, поешь сыру.

Он взял самый большой кусок рыхлого сыра и протянул ей. Крыса замерла.

— Не бойся, я не причиню зла единственному существу, которое спас.

Он взял еще кусок и бросил в дальний угол.

— Ты как хочешь, а я ложусь. Голова раскалывается.

Когда черег миг он открыл глаза, на дворе стоял чудный летний день.

«Вот это я дал… Сколько же я проспал? Неделю? Год?»

В углу что-то зашуршало. И тут он вспомнил о ней. Остатки сыра, кроме одного кусочка, исчезли.

«Оставила, значит, благодарна». Тепло разлилось по его телу. И по душе.

— Ну, и чем ты тут шуршись? Какашки закапываешь?

Он подошёл к двери. На полу лежала отцовская куртка, из кармана которой торчал изгрызенный уголок какой-то бумаги.

«Вот оно где, правильное завещание!» Сердце его заколотилось. Увы, это был старый, скорее всего, просроченный лотерейный билет, о котором отец, как и обо всём в последние месяцы, напрочь забыл. Всю жизнь он играл с государством в азартные игры, но так ничего и не понял.

Василий потянул за краешек билета. Вместе с ним выпала старая газета. Он посмотрел на дату: шестнадцатое января. А сегодня? Поздно, даже если бы… А, нет… Сегодня четырнадцатое июля. Два дня в запасе имеется.

Он обтряхнул билет и увидел на обратной стороне надпись, сделанную неровным отцовским почерком «Васе».

Странно… Обычно он не надписывал билеты. Может…

Василий развернул газету — и точно: на последней странице были опубликованы номера выигравших билетов.

Шесть, девять, четырнадцать, двадцать два, двадцать семь и тридцать один. «Ну-ка, а тут у нас что?»

Василий сравнил цифры, и сердце ухнуло, провалившись до самого паха.

«Не обижайтесь, сестричка и братик. Не нужны мне теперь ни двухэтажный коттедж с ржавыми трубами, ни джип, который чихает и кашляет, как столетний старик. Забирайте! Всё забирайте! У меня есть кое-что получше!

«Если каждый день покупать по бутылке водки и прожить, скажем, лет… двадцать Господи, это же больше семи тысяч бутылок получится!

А если… Если вернуться в институт, доучиться и спасать по одной жизни в день, — спасённых будет тоже семь тысяч. Плюс — пять високосных лет. Это — целый посёлок. Семь тысяч пятьдесят! Даже больше: ведь одну он уже спас!

— Эй, ты, Златовласка! — Василий бросил крысе последний кусок сыра. — Бери, пока я щедрый. И не уходи далеко от дома. Там — злобные кошки и жестокие люди. Но ты не бойся: в нашем доме таких не было, нет и никогда не будет!

Серый журавль, золотая синица

(повесть)

И журавль не в облаках,

и синица не в руках…

Глава 1. ВОЗВРАЩЕНИЕ

— Стоп! А где же пальмы? — я отчаянно вертела головой, стараясь в то же время не отстать от Валерки Куплевацкого, мужа Нинон — бывшей однокашницы и подруги. Оба смертельно обиделись, когда я, в свой первый и единственный приезд в Москву за семь лет, позвонила из аэропорта не им, а Кики — моей младшей сестре. Они с мужем жили в десяти минутах езды от Шереметьева. Правда, в однокомнатной квартире, да еще с двумя бассетами.

Сегодня я позвонила Нинон. Во-первых, чтобы реабилитироваться. А во-вторых, потому что ощущала острую потребность выплакаться в жилетку Куплевацких, сшитую (это было проверено неоднократно) из особой слезонепроницаемой ткани.

Зной стоял такой, что спина Валерки двоилась и даже троилась в горячем мареве, воздух был так влажен, словно где-то совсем рядом, метрах в трехстах, урча, лизало московский берег тридцатиградусное Средиземное море.

— Годы тебя нисколько не портят, Лерка. Наоборот. Стильный красавец! Даже седина у тебя какая-то… сияющая. Не всем так везет. А уж о профессорских очках и костюмчике «от Нинон» я вообще молчу. И куда смотрела тридцать лет назад…

— Выделывалась много, вот и просвистела свое счастье.

Тут он не врал. Когда мы познакомились, он Нинку даже не заметил. Ко мне клинья подбивал.

— Куплевацкий, — представился так чинно и чопорно, что я невольно обернулась, ожидая увидеть дам в перьях и мехах и лордов в смокингах, но увидела только Нинку. Она тщательно вылизывала обертку от мороженого, ежесекундно сдувая падающую на нос челку в сторону, и, кокетливо обрамив радужную оболочку своих сине-серых глаз ровненьким кружочком белка, потрясенно смотрела на своего будущего мужа.

— Куплевацкий? — хохотнула я. — Что ж, не всем везет… Ладно, я — Элеонора, можно Лора, а она (я вытолкнула на передний план окончательно лишившуюся вместе с даром речи и всех остальных даров подружку) — Нинон. В просторечии Нина.

— Очень приятно, — медленно сказал он, с обожанием глядя мне в глаза. Его восторженный взгляд машинально, даже как-то нехотя, из вежливости скользнул по Нинке, задержался на мгновение — и больше никогда уже не возвратился ко мне. А весила она тогда, между нами, на четверть больше моего, и волосы ее, жиденькие и паклеобразные, ни в какое сравнение не шли с моими каштановыми кудрями. Что касается ножек, то тут действительно… Но ведь мы обе были в джинсах.

— Признаться, не ожидал увидеть тебя в этом году, — с удовлетворением победителя он оглядел меня, зорким дизайнерским глазом отметил мой простецкий наряд и в душе наверняка в очередной раз поздравил себя за своевременно проявленную дальновидность в выборе спутницы жизни. Нинон давно уже не позволяла себе стиля стареющей хиппи, да и на голове ее порядка было не меньше, чем в голове. Моя прическа и мозги составляли столь же монолитную противоположную пару. Валерка зевнул. Он всегда зевал, когда успокаивался.

— Стряслось что-то?

— Да, в общем, нет. Разве что погода… Такая мерзкая, что даже распад семьи, болезнь дочки и смерть отца не в силах развеять душевного сплина.

— Как… смерть? Еще полгода назад… Даже меньше…

— Ты же знаешь, неприятности тем и страшны, что имеют обыкновение цепляться друг за друга. Словно опоры ищут одна в другой. По отдельности им против удач и хорошего настроения не устоять. А там где собрались вместе три разбитных неприятности, жди шикарного кавалера по имени Несчастье. Осторожно, этот Чероки, по-моему, выпил лишнего! Дай ему обогнать нас! Победить в неравном состязании — мало чести.

— Что с Лизочкой? — Не обращая внимания на мои предостережения, он явно пытался «сделать» Чероки. Я махнула рукой.

— С Лизочкой порядок. А вот у Тошки проблемы с кровью. Отслужила четыре месяца — и комиссовали. Она, конечно, ерепенилась, но смирилась, в конце концов. Устроилась в супермаркет, подработать, а осенью в университет будет поступать. Если здоровье позволит.

— А раньше что врачи думали, когда в армии девчонку брали? И где ты была? Била тревогу? — Куплевацкий умел вцепиться как клещ.

— Да я не предполагала, что это так серьезно. Подумаешь, прыщи по телу, сонливость, слабость… Температура, правда, скакала и аппетит исчез, но у влюбленности — почти те же признаки. И потом… — я махнула рукой, — ты же помнишь, какая из меня мама? Если в одной точке встретятся сорокоградусная температура ребенка и мизер с одной прорехой, — ждать придется ребенку.

— Не наговаривай на себя! Дети души в тебе не чают.

— Ваши кенгурята тоже из сумки носа не казали.

— До первой попытки. А теперь — ищи свищи…

— Кто б говорил… Вина ждете?

— А как же…

— Зря. Я нагружена под завязку. Да и опоздала в дьюти фри.

— Не похоже на тебя. Убегала, что ли, от кого?

— Почти… От себя.

— Напрасная затея. Первый, кто встретил тебя на этой земле, был не я. Ты! Та, от которой ты хотела улизнуть.

— Знаю. От себя не скроешься.

— Это точно. И слава Богу. Иначе мир был бы похож на огромную колбу с чокнутыми броуновскими частицами.

— И так похож. А кроме этого — еще на ленту Мебиуса. Только одни все время на внешней, светлой, стороне оказываются, другие — то там, то здесь, а третьи…

— Да нет у листа Мебиуса второй стороны.

— Теоретически. А практически — какой отрезок ни возьми — всегда есть и низ и верх… — Лора закурила и протянула пачку Куплевацкому.

— Не курю и тебе не позволю. А ну, гаси сигарету! Здесь я распоряжаюсь! С какой это стати я к тебе более снисходительным буду, чем к себе и к Ниночке?

— Не хочешь же ты сказать…

— Именно. Пожертвовала своими прихотями во имя здоровья своего благоверного. Моего, то есть. Прихватило три года назад… Мы тебе всего не говорили.

— Не стыдно? Друзья, называется… Может, я лекарство какое достала бы. Или связи свои в кардиологии подняла.

— Связи? Разве что с небом… Себе помогла? Ребенок болеет… Да и… Что с Аркадием Леонидовичем стряслось? Тоже сердце?

У Лоры, как всегда при упоминании имени отца, что-то подкатило к горлу, и на глаза навернулись слезы.

— Не сейчас, Лер, хорошо? После поговорим.

— Я восхищался им, ты это знаешь. Когда умирают такие люди, я понимаю, что человек действительно смертен. А значит и я…

— Ты что — сомневался?

— Конечно. И ты. Все. Ведь могло быть, что Бог в качестве эксперимента сделал кого-то бессмертным? Так почему не одного из нас?

— Входите! — Нинон вышла из ванной в роскошном атласном халате, снимая с челки последние две бигуди. Лицо ее было покрыто плесенью очередной травяной маски, руки — в толстом слое крема, так что поцеловать ее мне пришлось в плечо, прямо в клюв атласного красно-сине-желтого попугая.

— Где своих потеряла? Зачем пожаловала?

— Папу похоронила, а пожаловала, чтобы не потерять остальных.

— Кого это… остальных? — еле выдавила из себя Нинка. Она любила моего папу подозрительной тихой любовью. — Каких остальных?

— У Тошки что-то в крови нашли, — пришел мне на помощь Лера. — Надо будет поднять все наши связи. А еще подружка твоя любимая с Котькой Сведенским разошлась.

— Этого следовало ожидать. После Чагина ты, миленькая моя, ни с кем не уживешься. Впрочем, не расстраивайся. На этих двоих класс наш не кончается. Еще девять попыток у тебя есть.

— Десять, у нас же было тринадцать мальчишек, ты забыла? Барцев умер, но остальные-то… Да и твоему мужу наверняка наскучило ежеутренне видеть твои мешки под глазами…

— Куплевацкий не в счет! Руки прочь от моего мужа! — Нинон, наконец, завершила обряд очищения, и я смогла по-человечески ее обнять и поцеловать. — Что у Ильи Антоновича, конечно, сердце? — шепнула она.

— Рак кожи. Там это — обычная история. Развивается стремительно, порой человек даже боли не успевает почувствовать, как уже умер. Родинку его помнишь? На том же практически месте, что и у меня… И у Тошки такая, только — чуть ближе к уху.

— Ты подозреваешь…

— Типун тебе на язык! У компьютера надо меньше сидеть, да горячее хотя бы раз в неделю есть. Хотя, знаешь, в жару о супах и борщах даже подумать страшно. Окрошка или свекольник — ещё куда ни шло, но эта фифа окрошку терпеть не может, а от свеклы ее, сама знаешь, еще с детства тошнит.

— У меня тоже с кровью проблемы были в ее возрасте. Организм не успевает за ростом. Метр восемьдесят, небось, уже чирканули на косяке? — крикнул из кухни Валерка.

— Еще полгода назад. Я уже не дотянулась, пришлось ей самой… Послушайте, у вас в доме что, волшебник завелся? Запах из кухни просто сногсшибательный!

— А как же? Только не у нас — а в доме напротив. В ресторанчике новом, — опять высунулся Куплевацкий. — Раньше я хоть изредка лакомился Ниночкиными пирожками, а теперь…

— Лакомился… Помню я пирожки твоей Ниночки. Им легко было придумывать названия. «Яблочный камень», например, или «Подпаленный недопрей»…

— Змея! — поцеловала меня Ниночка. — Зато вспомни, в какой компании ты ела этот… недопрей! Каких мужиков на смотрины к тебе собрала, а ты полвечера со Сведенским в шашки прощелкала.

— Все, Нинон! Теперь я буду слушаться только тебя!

— Тогда бегом на вокзал — и дуй в Купавну, к Чагину.

— Даже ужином не накормите?

— Если поедешь мириться к Чагину, и ужином, и завтраком накормим, и еще с собой узелков надаем. Только имей в виду: его видели в компании очаровательной брюнетки лет восемнадцати-двадцати. Причем, не раз! А, кроме того, он летом пропадает на Тамани, в экспедиции археологической. Храм Афродиты ищут. Слышала о таком?

— О храме слышала, о брюнетке тоже: не думайте, что ваш телеграф самый быстрый. А вот о пристрастии Чагина к черепкам старинным слышу впервые. Рада, честно говоря, что у него дело появилось. А вот когда у мужика есть в жизни дело, к нему начинают слетаться всевозможные блондинки и брюнетки всех возрастов. Так что все закономерно.

— А тебе бы, конечно, хотелось, чтобы все эти годы он омывал черепки слезами тоски по своей упорхнувшей половине? Сама-то времени не теряла! Я не Сведенского имею в виду!

— Это кто же тебя просветил? Это у кого же язычок такой некороткий?

— Кое-кто из наших общих знакомых…

— Ясно, он еще и трепач! Если бы я чуть хуже играла в шашки, вся моя жизнь сложилась бы иначе.

— Если бы у тебя мозгов было чуть больше! Лерочка, нам уже можно подтягиваться?

— Еще две минуты, — иезуитским голосом проскрипел Куплевацкий. — А вы, чтобы времени зря не терять, позвоните Алешке Чагину. Разведайте почву!

— Оказывается, есть еще порох в его пороховнице, — постучала пальцем по голове Ниночка.

— Моах, — машинально поправила я.

— Что? — не поняла Нинка.

— На иврите моах — это мозг. Я всегда говорю или «Есть еще моах в моаховнице!» или «…коах в коаховнице». А «коах» — это сила.

— Сильна, — с уважением покачала головой Нинон.

— Где у тебя телефон?

— На столике. Радиотелефон. Ты правда хочешь Чагину звонить?

— Мне туда надо поехать. Неудобно без звонка…

— Давай я позвоню. Разведаю что да как…

Ниночка взяла телефон, жестом приказала мне сесть рядом с собой и набрала номер.

— Лешенька, солнышко, здравствуй. Сколько лет, сколько зим! Да, это я. Узнал? Это только голос, а на улице встретишь — мимо пройдешь. Заматерела малость, — почти не соврала Нинка, постукивая пальцами по гладкому молодому лицу и встряхивая темными, без единого седого проблеска, волосами. — Что? Нет, давно что-то ничего не было… Я вот что, Чагин. У меня есть кое-какие дела в Купавне. Ты не против, если я у тебя остановлюсь на денек-другой? Скорее всего, завтра. Не очень стесню тебя или… твою даму? — Нинка подмигнула мне и показала большой палец. — Хорошо, Лешенька. Вы там особо не суетитесь: со мной, сам знаешь, хлопот немного. — сказала Нинка, которая спала только на льняных простынях в полосочку, ела только из фаянсовых тарелок, чихала от малейшей пылинки и была занудной вегетарианкой. Лицемерный тип, представители которого дома едят мясо, рыбу, яйца и все прочее, а на людях превращаются в ярых овощеедов и мясоненавистников. — Все, пока! Остальное при встрече! Нет-нет, не звонила и не писала. Им, иностранным небожителям, не до нас, простых российских смертных. Да, ты прав… До встречи! — Она швырнула трубку. — Ну как не употребить пару-тройку крепких русских выражений? Семь лет уже как жена ему ручкой сделала, а он все еще никем, кроме тебя, не интересуется. Не о дочках, заметь, спросил, и не о Валерке, лучшем своем друге…

— С Лизочкой и Тошкой они по Интернету общаются.

— Не защищай! Я обиделась.

— А что он сказал… про даму?

— Ага, заело? Сказал, что у нее покладистый характер, что она прекрасная хозяйка и всегда рада гостям.

— Хозяйка… Так и сказал?

— Так и сказал. Готовит, говорит, — пальчики оближешь. Шьет, в доме все сияет, у него все рубашки выглажены, носки заштопаны. Это днем! А ночью она превращается в огненный смерч! Ласковая, услужливая, молчаливая…. — Нинку понесло.

— Это за полторы-то минуты ты узнала? Из которых сорок секунд речь шла обо мне?

— Не веришь — сама завтра увидишь! — фыркнула Нинка. — Послушай, Куплевацкий. Ну сил ведь больше нет! Урчит все внутри от голода. И это я еще перехватывала кое-что, а гостью нашу мы вконец заморили.

— Милости просим к столу! — торжественно произнес Валерий. Повторять ему не пришлось.

— А вы-то как? — спохватилась я после того как, сытно и изысканно поужинав, мы расположились на их новом полукруглом диване и более полутора часов проговорили о моих делах.

— Тоже зигзагообразно, — переглянулись они, — только амплитуда пиков не такая сумасшедшая, как у тебя, — уклончиво пробормотала Нинон.

— Как сказать… — не согласился с ней Лерка.

— Я чувствую, что от меня скрывают важную информацию. Будете продолжать молчать — начну угадывать.

— Валяй. Если повезет — в первой сотне вариантов найдешь верный. В последней десятке… — Произнося это, Куплевацкий так светился, что мне ничего не оставалось как угадать с первого раза.

— Честь безумцу, который навеет… Посмотрите на себя в зеркало! Вам внуков возить в колясочке пора, а не… Если в Книгу рекордов Гиннеса собрались, в рубрику: «самый поздний ребенок», — то оставьте надежды. Есть какая-то то ли малагасийка, то ли непалка… Кстати, когда я училась в Литинституте, за год примерно до изгнания, на первый курс поступил один замечательный осетинский поэт, так вот он родился у своих родителей, когда матери было восемьдесят пять, а отцу — сто пять. Если я не перепутала чего-то…

— Мы уже попали в Книгу рекордов за то, что столько лет умудряемся не поссориться с тобой, — обиделась Нина.

— Не обращай на нее внимания, она просто завидует! — обнял ее Куплевацкий. — Свистушка! Себе жизнь испортила, Лехе Чагину, Сведенскому Котьке, теперь вот за нас принялась. А глазки так и шарят в поисках новой жертвы…

— А между прочим, твой Юрик Ласкин овдовел, твой Жорка Овсиевич развелся, да и твой Гарик Маргулян вернулся из Штатов, причем Лидию оставил тамошним ценителям русских красавиц. — Верная Ниночка пересела ко мне и прижалась к плечу.

— Гарик развелся с Лидой? — подскочила я. — Может и…?

— И не мечтай! Крепкая советская семья, дети, дача, все чин по чину. Ишь как глазки засверкали, ты глянь, Куплевацкий! По-моему, Левушка тоже тебя забыть не может.

— А кого может? — ни с того ни с сего взъярился Валерий. — Представляешь, Элинька, — он единственный звал меня так, и мне это было безумно приятно, потому что так звал меня только отец, когда я была малышкой и еще не родилась его любимица Кики, — этот психоаналитик, то есть, в переводе на нормальный русский язык, любитель рыться в анальных отверстиях души, — свел их всех с ума. Чуть что — «У меня депрессия, пора навестить Монахова». А этот чертов Монахов вводит их в транс — а потом трахает во все отверстия… души. Приходит вся зареванная и начинает плести про то, что ее троюродный дед…

— Прекрати! — Нинка закрыла ему рот ладонью. — Ревнуешь, так и скажи. Только случай не тот. Я бы, пожалуй, влюбилась, не век же куковать с таким бирюком, как ты! — но более верного мужа, чем Левушка, я еще не встречала. И тебе, Лорка, не обломится. Не мечтай!

— У меня других хлопот полон рот.

— Вот и хлопочи… подальше от Левушки. — Нинка встала и сладко, с хрустом, потянулась. — Все! Глаза слипаются. Вы как хотите, а я иду спать. И вам советую. Утро вечера мудренее…

— Не люблю утра. Нужно что-то решать, действовать… куда-то бежать. А вечер — в полном твоем распоряжении. Хочешь — лежи в ванне со свечкой и коньяком, хочешь — смотри до рассвета телевизор или болтай по телефону. Никто уже ничего от тебя не потребует. В том числе и самый строгий судья — твой внутренний голос.

— Как знаешь. Я ни на чем не настаиваю, только подниматься придется рано. Лерочка согласился подбросить тебя в Купавну, но — не позже семи. В одиннадцать у него лекция.

— Нет, вы посмотрите на них! Все за меня решили, все распланировали. А если у меня дела срочные? И не в Купавне, а здесь, в Москве? — возмутилась я.

— Самое твое срочное дело — устроить свою личную жизнь! Тогда, поверь мне, все остальные проблемы сами собой рассосутся. Чао! — Нинон махнула рукой и удалилась такой спокойной и величавой походкой, а Куплевацкий проводил ее таким любящим счастливым взглядом, что мне расхотелось и болтать, и смотреть телевизор, и принимать ванну.

Глава 2. В КУПАВНУ

— Как хотите, а я с вами! Опасаюсь оставлять капусту наедине с козой, — Нинон плюхнулась на соседнее сиденье.

— Вилок-то, небось, подгнивший и давно уже безвкусный! — я благодарно сжала ее пальцы.

— Возможно, только кое-кому и такого не досталось.

— Имей в виду, я поеду сразу в институт, крюк из-за тебя делать не буду, — проворчал Куплевацкий.

— Ничего, прогуляюсь, — ласково обронила эта сумасбродка.

— Поэтому вы и дружите столько лет, что обе… чокнутые.

— А мы и не скрываем, правда, Лелик? — она прижалась ко мне теплым боком, и на душе у меня сразу стало радостно и спокойно.

— Ч-черт бы ее побрал, эту рухлядь! — разозлился Куплевацкий.

— Это ты верно подметил, — промурлыкала Нинон. — Не молоденькие уже. Но ведь и ты, между нами, тоже далеко не юноша…

— Все время что-то мешает, — не слышал ее Лера. — Квартиру покупали, потом мебель, в Париж съездили. Тут как раз дети выросли: то им позарез нужно, это… Теперь вот… пополнения ждем. А мул наш железный стареет, кашляет, фыркает, стучит и вот-вот совсем загнется. Да еще и в самый неподходящий момент!

— Он нам сейчас накаркает! Аппетит-то у твоего старичка — будь здоров! Жрет бензин, как молодой.

— Так о том и речь! К старости у всех машин булимия начинается. Вернее, алкоголизм бензиновый. Тебе хорошо рассуждать: ты не за рулем. Элинька меня понимает!

— Меня тоже в основном возят. И тоже все время ворчат…

— Лизочка сдала на права? — осторожно спросила Нинка. Я поняла, в чью норку сует она свою лисью мордочку.

— Давно. Еще до первой свадьбы. — Я отвернулась к окну, в душе наслаждаясь тем, как за моей спиной на изумленном Нинкином лице ползут вверх невидимые брови, скашивается набок рот и вылезают из орбит глаза.

— А… сколько их всего было?

— Официальных? — На третий заход пошли…

— Их нравы, — ехидно провозгласил Куплевацкий. — Впрочем, при такой матери странно, что дети вообще умудрились вырасти.

— У меня, между прочим, было меньше мужчин, чем у… — я вовремя осеклась.

— А как ты вообще здесь оказалась? — перевела разговор на безопасные рельсы Нинон. — Одна дочь болеет, другая к свадьбе готовится. Самое время быть рядом с ними. А ты деру дала…

— Наоборот, я их выручаю. Я здесь не просто так, а с миссией: совершаю свадебное путешествие. Чужое…

— Послушайте, девчонки, вы меня с ума сведете! 0 чуть не поперхнулся новостью Валерий.

— Не мы, а Лелька, и не тебя — а нас обоих, — пробормотала Нина. — А ну-ка, давай, выкладывай! Я ей жениха собралась подыскать, а она уже в свадебное путешествие отправилась. Колись! Может, нам машину разворачивать нужно, а не Чагину голову морочить? И кто же счастливый молодожен? А главное — где он? Неужто уже сбежал?

— А ты думала? — вставил свое твердое слово Куплевацкий.

— Говорю вам, чужое. Чужое путешествие. И свадьба должна была состояться не моя. Говорю вам, у Лизочки третий заход. Только собрались пожениться — бах, беременна. Решили сначала выпустить ребенка в свет. Во второй раз у жениха отец с инсультом слег перед самой свадьбой. Снова перенесли. А сейчас свадьбу сыграть успели (кстати, чудом, потому что новое чадо на носу — в прямом и переносном смысле). Ну, а спутешествовать не получилось. Его с работы не отпустили, да и ей лучше дома посидеть. О душе подумать. Вот я их и выручаю. Сонечку они тем родителям на месяц отдали, меня сюда спровадили, а сами проводят медовый месяц.

— Не переживай! Мы и тебе медовый месяц устроим! Хочешь, с Чагиным, хочешь — с кем-нибудь из твоих прежних ухажеров.

— У Чагина глаза на лоб полезут, когда он всех нас увидит!

— А кто сказал, что увидит? Мы и из машины не выйдем. У тебя ключ-то есть?

— В нашем месте пошарю. Жену можно может поменять, а вот привычки… — Я не на шутку разволновалась и уже ругала себя маленьким язычком за то, что поддалась на эту абсолютно бессмысленную авантюру.

Ключ легко вошел в замочную скважину и так же легко повернулся. Я проскользнула внутрь — и чуть тут же не выскочила в коридор. Это была не наша квартира. То есть, конечно, наша — тот же номер, та же дверь, и даже замок, но внутри… Не одна, и не десять — десятки мелких и крупных женских вещичек, бигуди, шляпки, шарфы, косметики на целую гримерную. Раньше он этого не переносил, а теперь не пожалел денег на специальный столик, на котором были беспорядочно разбросаны тени для век, кремы и маски, тушь нескольких оттенков, маникюрные ножнички, лак для ногтей, губная помада, щипчики для бровей другие хитрые приспособления, назначения которых я не знала.

Говорят, что одни мужчины меняют старых жен на точно таких же новых, а другие — на полную их противоположность. Чагин оказался из вторых. Его жена, а может дама сердца, была моим антиподом. И дело не только в моем пренебрежении к чрезмерному самоукрашательству, но и в том, какой тип он избрал на этот раз. Стены были увешаны фотопортретами пышноволосой красотки в экзотических шляпах с вуалью, экзотических нарядах. «Ай, да Чагин! Ай, да сукин кот!», удивилась я и слегка расстроилась. Одна из нас видит в нем не то, что есть на самом деле… Неужели это не она?

— А ключ-то ты зачем оставила? — ахнула пораженная Нинка. Моя милая верная Нинка. Я знала, что она непременно уговорит Куплевацкого чуть-чуть подождать. А вдруг мне понадобится вернуться? За тем и поехала…

— Мне все сказали эти портреты. Кстати, если автор он, — у него есть будущее в фотоживописи. Говорила я ему: не зарывай талант в землю!

— Ага, — хмыкнула Нинка. — А сама в это время… лопаточку ему в руки совала, и рядом рыла, руками, чтобы побыстрее и поглубже…

— Думаешь, буду возражать?

— Просто тебе это не выгодно. Во-первых, жить негде, так ведь? А во-вторых, ужин намечается клевый. Царица полей в окружении спелых овощей!

— Про царицу не спрашиваю, но кто эти спелые?

— Увидишь! Для них ты будешь таким же сюрпризом, как и они для тебя. Все согласны, я всех уже пригласила! — Нинка помахала перед моим носом мобильником. Это только ты думала, что едешь надолго, а я давно в курсе…

— Мне-то могла сказать? — вспылил Куплевацкий. — Я за каким, извините, хреном в такую даль зазря машину гонял?

— Человек должен был убедиться. Точку поставить. Пока не поставлена точка в одном предложении, не начать нового…

Глава 3. ВЕЧЕРИНКА

— И гранат еще купи! Я забыла вписать.

Куплевацкий заглянул в длинный список заказов, тяжело вздохнул и вышел.

— Я такой салат научилась делать! Берешь один гранат, рис, свежий огурец…

— Послушай, как тебе удалось так правильно и красиво прожить жизнь? То есть, первую половину жизни? Все кубики ровно прилажены, дети благополучные, муж до сих пор не надышится тобой, нормальная квартира, машина, работа. Летом — дача, зимой — соленья, по выходным дети приходят или вы к друзьям… Вы ведь и друзей не растеряли. Несколько звонков — и компания в сборе. А это значит, что все рады в ваш теплый дом попасть. У меня же все кувырком, все! Ты считаешь, это — судьба? Или я сама в своих неудачах виновата?

— Безусловно, мне в свое время повезло. И дело не в том, что Лерочка на меня глаз положил, а не на тебя. У него тоже характер дай боже: ты бы ни за что терпеть не стала того, что я терплю — и помалкиваю. Он — золотой муж, и прекрасный отец, но невероятный зануда. Просто загрызть его хочется временами. Но разница между нами в том, что я пережидаю вспышки занудства, а ты бы пустила в ход клыки.

— Пустила бы…

— Все начинается с мелочей. Знаешь же: посеешь поступок… и так далее… Достань еще картошки, мне кажется, не хватит для оливье трех. Нас же такая орава соберется. Или вот что. Я сама с салатами разберусь. А ты иди приведи себя в порядок. Ярмарка женихов откроется уже через полтора часа. Ты должна быть во всеоружии! Мы им покажем класс!

— А давай, я уеду к сестре, а вы тут попируете? Не настроена я на многолюдные сборища, честное слово. Да и Кики рада будет…

— Хочешь, чтобы меня Куплевацкий убил? Полдня бегал по магазинам ради иностранной гостьи, а ты — в кусты? Про Кирку она вспомнила. Скажи, что струсила. Дикарка чертова. Седины своей стесняешься, которую, кстати, мы сейчас в два счета спрячем. Морщинок? Так ведь и они все не помолодели. У Юрки лысина, Левушка арбуз проглотил, Гарик весь седой. Правда, все так же красив. Даже лучше стал с годами.

— О вас с Куплевацким ты ничего не сказала… — я вздохнула.

— Меня беременность молодит: она всех красит и молодит. А Лерка столько ворчит, что у него времени на старение не остается. И вообще — кончай базар. Что за комплексы в этом возрасте? На комплименты напрашиваешься? Так не дождешься! Потому что ты из тех, кого учит не пряник, а палка! А ну, дуй в ванную! Я краску разведу, поколдую над тобой. Дошинкую только морковь и докрошу лук.

Верно говорят: нет выбора — берешь то, что предлагают. Есть выбор — начинаешь копаться, и в конце концов останавливаешься на худшем. Или превращаешься в некоего небезызвестного осла, который лопнул от нерешительности, находясь между двумя копнами сена. А ведь у него их было только две…

Гарик Маргулян и в самом деле был неотразим. Он был земным воплощением мужчины моей мечты. Как всегда, с иголочки одет, подтянут, галантен. Каждой даме он преподнес по розе, но это были не наспех купленный и разобранный на штуки стандартный букет, а символ, произведение искусства, по типу, цвету и стилю подходящее только той конкретной даме, которой он его, поклонившись и поцеловав руку, вручил. К моему величайшему удивлению, мне досталась не вялая сизо-бурая замухрышка, а тонкая чайная роза с ярко-оранжевыми вкраплениями посередине лепестков — словно язычки пламени, спрятанные до поры в прохладе бутона.

— Элеонора, ты великолепна! — провозгласил он, и я поняла, что действительно великолепна. И стала таковой в реальности! То есть, к месту шутила, была весела и раскованна, много танцевала, уделила внимание всем, в том числе и двум незнакомым дамам, которых привели с собой Левушка Монахов и Юрик Ласкин. Жена Левушки показалась мне несколько отстраненной и холодноватой, а с Натальей — дамой Ласкина — мы быстро нашли общий язык на почве равнодушия к диетам, посвятив этой неблизкой нам обеим теме не менее получаса.

Я была царицей бала, мужчины наперебой говорили мне комплименты и приглашали танцевать, а перед моими глазами стояли портреты роскошной молодой дамы на стенах нашей с Чагиным квартиры, туалетный столик с женскими штучками и аккуратные разноцветные петельки на банных и кухонных полотенцах.

— Ниночка сказала мне, что у тебя проблемы. Не хочешь прийти на сеанс? Разумеется, бесплатно? — Левушка оглядывал меня слишком смело для человека, которого сопровождает жена. — Завтра в семь, устроит? Как добраться, Ниночка объяснит.

— Пока я сама с собой не разберусь, мне никто не поможет.

— Стандартное заблуждение. Пока проблему не озвучишь — ее и не увидишь. А сама с собой ты ее явно не станешь озвучивать. Приходи, вместе голову поломаем. На худой конец — просто поболтаем. Не знаю, как ты, а я соскучился!

— Ты, Левушка, соскучился по той Лельке, семилетней давности, веселой и легкомысленной, а я изменилась.

— Да что ты говоришь? Тем более интересно: это будет первый случай в моей довольно богатой практике, когда человек сумел измениться за такой короткий срок и в таком уже возрасте, — засмеялся Монахов. — Глядишь, диссертацию на твоем материале напишу. — Левушка обнял меня и долго не отпускал.

— Имейте совесть, при живой-то жене… — Нинка явно взревновала.

— Ты женился на своей пациентке? Из неизлечимых? — съязвила я, пользуясь случаем.

— Я же не виноват, что все они в меня влюбляются? Но! — Он поднял палец. — Только во время сеанса. В реальной жизни все смотрят сквозь меня, вот как ты сейчас. Поэтому я и заманиваю тебя на сеанс: может, там стены гипнотизируют пациентов?

— Поживем-увидим! — Я подвела его к жене и вручила Левушку ее заботам. Ко мне тут же подскочил Жора Овсиевич.

— Лора, ты помнишь, что я был твоим первым поклонником? — Жорка не врал. Когда нам было лет по восемь, мы жили с ним в одном дворе, и каждое утро по пути в школу он заходил за мной. Он был очень галантным кавалером: завязывал мне шарф, застегивал сапожки и, конечно, нес портфель. Но я была слепа и все годы смотрела в другую сторону. По глупости схлестнулась с Чагиным — и потеряла всех своих верных рыцарей.

— Ты всем нам жизнь испортила. — Георгий явно хлебнул лишнего. — Я имею в виду одиноких. Если бы ты не поторопилась и сделала правильный выбор, Чагин жил бы сейчас с Томочкой Михельсон, которая была влюблена в него, у нас с тобой росли бы замечательные овсиевичата, моя Зоя грела бы Гарика Маргуляна в Штатах… ну и Левушка нашел бы чем заняться с пышногрудой Лидочкой Маргулян, в девичестве — Полозовой.

— Уже и не Маргулян.

— Вот и я о том же. Но ты вильнула хвостом — и разрушила этот кукольный домик.

— Именно, кукольный… Да и не я это. Кому-то там, высоко наверху, зачем-то понадобилась вся эта неразбериха. Пути господни неисповедимы… Может, он затеял все это только для того, чтобы у моей Лизочки родился сын, или даже внук, который прославит имя Всевышнего в своих стихах, музыке, проповедях… Или твоя правнучка приблизится к великой истине и откроет ее людям… А что несколько поколений из-за этого будут несчастливы в личной жизни — для Вечности сущие пустяки. Ничтожная плата за крупную, астрономическую удачу в будущем.

— Думаешь, до нас там хоть кому-то есть дело? — Жора полез за сигаретой, но Куплевацкий коршуном налетел на него и зашипел.

— Не здесь, не при Ниночке! Я столько лет уговаривал ее взойти на третьего, что не позволю травить ядами. Шагом марш на кухню! А лучше — в коридор!

— Пойдем в коридор? — потянул меня из комнаты Овсиевич.

— Оставь ее! Ты иди травись, а Лелечку нам оставь. Мы ее тоже много лет не видели. — Юра взял меня за руку. — Потанцуем?

— А твоя дама не будет против?

— Сейчас спросим. Ты не против?

— Да я-то тут при чем?

— Когда ты рядом, для меня перестают существовать все остальные женщины. — Он поцеловал мне руку и вывел в круг.

— Дайте человеку поесть! — Нинон подала голос. — Вы в промежутках кусочничаете, а Леля голодная. Комплиментами вашими сыт не будешь, верно, Лелик? — она подмигнула мне, и в тот же миг у меня в животе громко забурлило. — К тому же, кое-кто забыл о сюрпризе!

— Ты умница! У меня совсем из головы вылетело. — Я бросилась в кухню. На пороге обернулась. — Все сядьте за стол, будем…

— …играть в фанты? Чур мой первый!

Нет, Юрочкина дама мне определенно нравится. Меня вообще привлекает в людях застрявшее в них детство.

— Сейчас нас навестит гадалка Мария-Магдалина Четвертая! — провозгласила Нина.

— Имя можно было бы и получше придумать, — буркнула я, когда она вошла в кухню. В смысле — более соответствующее ситуации.

— Мне что первым пришло на ум… — прикусила язык Ниночка. — Чем тебе помочь?

— Блюдо побольше, но плоское у тебя есть?

— Найдется. — Ниночка полезла в шкаф и извлекла то, что было нужно: огромное блюдо, с серо-золотыми птицами по краешку. — Вот!

— Птицы какие-то диковинные…

— Это из-за цвета. А на самом деле — обычные журавли и синицы. Только журавли тут серые, а синицы золотые.

— Бога-атое воображение у художника. Впрочем, это всего лишь блюдо. Складывай и неси пирожки, а я чайник с чашками организую, — я легонько подтолкнула ее к двери.

— Не рановато чай предлагаем? — обернулась на пороге подружка. — Подумают, что намекаем… — Не дождавшись ответа, она величественно подняла блюдо над собой и вошла в зал под громкие восклицания и аплодисменты гостей.

— Сейчас каждый из вас напишет на листочке свое желание — и свернет бумажку в трубочку. Затем по очереди вытаскиваете пирожок, разламываете и достаете сюрприз. А я его трактую. И только после этого мы сравниваем, совпадает ли предсказание с желанием. Начали!

Этот фокус я показывала на каждом новогоднем празднике и на днях рождения детей и друзей, потому что всегда он пользовался успехом. И сегодняшнее представление не было исключением. Даже в деликатных ситуациях — когда женатый человек доставал из пирожка колечко или пожилая дама соску — я находила такую трактовку, что человек был доволен и считал, что получил четкий ответ по поводу загаданного им желания. На сей раз повезло и мне. В моем пирожке оказался ярко-оранжевый колокольчик физалиса с крохотным морским камешком внутри. Когда я формовала этот пирожок, я загадала, что тот, кому он достанется, в очень скором времени будет счастливым. Но… Только в том случае, если не будет говорить жизни «нет».

— Что это значит, — заинтригованно спросил Гарик. — В ответ на что ты не должна говорить «нет»?

— Я должна принимать любое предложение, которое мне поступит. Даже если очень не хочу, всей душой протестую против него. То есть, чудо ждет меня там, где я меньше всего ожидаю с ним столкнуться.

— Считаем, что первое предложение поступило. Выходи за меня замуж! Мы столько лет знаем друг друга, что нам нет нужды проверять отношения на прочность. — Гарик победоносно оглядел народ.

— Завтра ты приходишь в семь ко мне на прием! — прервал его ликование Левушка.

— Ты выбросишь все свои старые джинсы и свитера и оденешься, как женщина! — Это Нинон.

— Ты звонишь сейчас Чагину и признаешь, что была неправа! — Включился в игру и Куплевацкий. Как же без него?

— Ты не будешь никого слушать и удерешь сейчас со мной из этого вертепа, — воспользовавшись общей эйфорией, жарко шепнул Жорка.

— Хотите, я вас выручу, — улыбнулась Левушкина Катерина. — Выполните мое предложение — и будете свободны от остальных.

— Каким же образом?

— А вот каким. Я предлагаю вам наплевать на все поступившие предложения и делать только то, что вам самой кажется разумным.

— В таком случае, я отправляюсь спать. Это кажется мне сейчас самым разумным. Спокойной ночи! — И я удалилась. Ума не приложу, почему я тогда сбежала. Что-то меня расстроило, а что — не знаю.

Когда все разошлись, я встала и помогла Ниночке убрать со стола. Но она демонстративно со мной не разговаривала. Я тоже молчала.

— А что досталось мне — никому не интересно. Ведь я разломила свой пирожок после твоего триумфа, — процедила, наконец, она.

— Запомни, дорогая: я все всегда вижу и замечаю. Тебе достался маленький замочек. Будет у тебя девочка! Мальчик это ключик.

— Разве был пирожок с ключиком? — засияла Нинон.

— Его вытащил твой муж. Так что либо ключик, либо замочек вам гарантированы и не позднее, чем в ноябре. Кстати, это Скорпион. Так что не имеет значения, мальчик будет или девочка: в любом случае нахлебаетесь!

— Как будто сама не Скорпион!

— О том и речь…

— Ох, и хитрющая! Вот где твое настоящее призвание! Народ вокруг пальца обводить — и деньгу на этом зашибать. И вот еще чего я не пойму. Семь лет ты в разводе — и все без мужика. Сведенский не в счет. А сюда приехала — и очереди выстраиваются до самой Купавны: все желают зарегистрировать с тобой отношения, и немедленно. Как это понимать?

— Гарик пошутил, это ясно. А больше предложений не поступало. Не преувеличивай. И потом… выйти замуж — не напасть, замужем бы не пропасть. Сама понимаешь, характер мой, и без того не из легких, с годами не улучшается. После разрыва со Сведенским я два года жила одна, и так мне это понравилось, что теперь я свое одиночество променяю только на идеальный союз.

— Ну, значит прокукуешь до глубокой старости одна. Идеальным может быть только одиночество. Стерильное, ровное, монотонное. Как это еще дочь твоя мужа нашла, при такой-то матери?

— Так благодаря матери и нашла.

— Да ну?

— Говорю тебе. История забавная. Давай напоследок чайцу хлебнем, я тебе расскажу про Лизочку.

Запах душицы согревал душу, а вкус зверобоя усыплял в ней зверя. Куплевацкий уснул, мы с Ниночкой сидели в кухне, наблюдая, как комары тщетно пытаются добраться до нас сквозь зеленую противомоскитную сетку на форточке.

— Не засыпаешь еще? — вежливо спросила я. Пусть бы только попробовала ответить, что засыпает.

— Обычно в это время — да, но не сегодня. Ты же знаешь, я люблю твоих детей. Мне все про них интересно. Так что там за история? — Заморгала она слипающимися глазами и зевнула с таким хрустом, что мне стало жаль ее.

— А может завтра поговорим? Беги спать, а я тут посижу, покурю, пока Куплевацкий спит, о жизни подумаю. Не волнуйся: дверь закрою — дым в окно улетит. — Я уговаривала ее почти искренне.

— В один прекрасный день твоя старшая дочь привела в дом молодого человека и сказала: это он. Так?

— В один прекрасный день моей тихой и домашней старшей дочери надоело отвечать по телефону многочисленным поклонникам ее младшей сестры, что Тоши нет дома, и она нагрубила самому назойливому из кавалеров. А тот, вместо того чтобы обидеться, пригласил ее на свидание. Тошка с ним по Интернету познакомилась, живьем они не виделись и лишь пару раз созвонились.

Он говорит Лизе, а вы кто? Она отвечает, сестра. Он ей — давайте встретимся? Она — давайте.

— А ты-то тут при чем?

— Он пригласил ее приехать к нему в общежитие. Обещал показать университет, сводить в студенческий клуб. Она задергалась — и ко мне, за советом.

— Представляю себе, что ты можешь посоветовать молоденькой девушке в такой ситуации, — Нинка с шумом втянула в себя горячий чай.

— Если бы это было лет шесть назад, я бы была категорически против. Сказала бы, что девушки не ездят на первое свидание к молодым людям в общежитие. Что встречаться надо на нейтральной территории, а лучше — дома у девушки, в присутствии родителей. Что мужчина по натуре охотник, а девушка дичь, ну и прочую подобную чепуху. Так я, кстати, и по сей день думаю…

— Для меня это не новость.

— Знаешь, если бы она не обратилась ко мне за советом, а просто собралась поехать, — я бы высказала все, что по этому поводу думаю. Но она сама металась, и я поняла, что ребенок ждет от меня не сентенций, а помощи.

Ну, я ей и сказала. Я бы, говорю, ни за что не поехала. Мне бы гордость не позволила. Но где я с этой своей гордостью сижу? Правильно, у разбитого корыта. Так могу ли я давать советы другим? Мне со своей бы личной жизнью разобраться…

Гарантий, говорю, тебе никто не может дать. Тебя могут унизить, изнасиловать, даже убить. А может быть это — твоя судьба и твое счастье. И всю жизнь ты будешь сожалеть о том, что не рискнула.

Она поехала. Вернулись они на другой день вдвоем. Приятный парень, интеллигентный, воспитанный. Потом, месяцев через пять, они признались мне, что как только увидели друг друга, сразу поняли, что это навсегда. Вот так! И от меня иногда бывает польза…

— Эх, эту бы запоздалую мудрость тебе относительно себя самой применить, — Нинон встала и встряхнулась, как сеттер перед прыжком. — Я валюсь с ног. И ты не засиживайся. — На пороге обернулась и сонным голосом проскрипела. — Можешь обижаться, но я бы свою дочку ни за что не отпустила.

Глава 4. УТРО В СОСНОВОМ БОРУ

— Это уж слишком! — Что-то холодное больно ткнулось мне в ухо. — Ни свет ни заря им требуется Элеонора. Черт знает что!

— Алло! — проскрипела я.

— Ты уже не спишь? — нагло прокричал Ласкин. — А то я разбудить боялся.

Я глянула на часы. Боже мой, половина шестого! Прав Валерик, иначе как наглостью это не назовешь.

— Что ты, золотой. Конечно не сплю. В это время еще даже не ложатся…

— Ну, прости. Я идиот, но когда ты узнаешь, зачем я звоню, будешь рада. Через десять минут спускайся вниз: едем в лес. Говорят, боровиков и подберезовиков — косой коси. Ничего не бери: у меня бутерброды, два термоса с чаем и кофе, яблоки, корзинка для тебя. Даже шапочка. А вот об обуви стоит позаботиться: в длительных походах это… сама понимаешь. Не злись! Жду. — И он положил трубку.

Через полтора часа мы уже сидели на поваленной осине, пили горячий кофе и рассматривали содержимое наших полных корзин.

— Хоть ты и сукин сын, но я тебе благодарна. Целую вечность не ходила по грибы. По такие грибы. Там в феврале бывает урожай маслят и нескольких видов рядовок, но разве сравнить… А чего ты даму свою не взял? Ту, вчерашнюю? Симпатичная, улыбчивая… Она бы нам не помешала.

— Ты забываешь, что сегодня вторник. Рабочий день. Это у меня выходной: по вторникам я не оперирую, — и ты свободна. Как жаворонок, который вьется между небом и землей, ищет себе пристанища — да так и свалится однажды замертво. Вот тогда все и определится: тельце в землю попадет, душа небу достанется.

С Лешкой Чагиным уже виделась? Встретил его как-то в кафетерии нашем, на Шверника. Лет пять назад, может четыре. Весь серый, поникший… Взгляд затравленный…

Чего, говорю, киснешь? Делом займись! Всю дурь из башки мигом вышибет. Не могут в одном черепке приятельствовать дело и дурь. Что для тебя важнее, то и победит. А бабы они как бабочки. На дело — одни слетятся, на дурь — другие. Тебе каких, говорю, надо?

— И что? — встрепенулась я.

— И ничего. Ноль реакции…

— Такие налетели — что даже тебе не снились! Фотомодели! Красотки! Спасибо тебе, Юрочка! — я погладила Ласкина по щеке. Он неуклюже ткнулся губами в мою ладонь.

— Мне-то за что спасибо?

— Кто знает, может этой словесной пощечиной ты его и спас. Встряхнул, из трясины вытащил… По мне, небось, тогда тоже прошелся?

— Не без этого. Я и сейчас тебе прямо скажу: ломать не строить. Подумай об этом на досуге. Годы летят, останешься у разбитого корыта. А воздыхателям здешним не верь. Сегодня они вьются вокруг тебя, потому что ты — заморская птица, а завтра, когда ты станешь банальной местной вороной, от этих щелкоперов следа не останется. Новых жар-птиц полетят искать.

Писать, небось, бросила? Быт засосал? Признайся!

— Быт засосал, но писать продолжаю: надо же чем-то от быта заслоняться. Но — все еще в стол. Девять пьес, два романа, десятки рассказов — и все в стол.

— Ничего глупее не слышал. Издательства задыхаются без рукописей, театры дохнут без новых пьес, а она столы засоряет. Умно, ничего не скажешь! Да лучших времен для пишущих еще не бывало! Лапу ведь сосешь, а могла бы миллионы грести…

— А ты знаешь, сколько каждый год книг только в России выходит? Тридцать тысяч! Руки опускаются. При всем желании не прочтешь…

— И на хрена тебе все читать? Ладно, это не разговор. Так и до абсурда дойти можно. Художникам картины писать незачем, музыкантам — симфонии и оперы, поэтам поэмы, режиссерам — фильмы ставить, кулинарам — торты печь… Но с другой стороны, много тебе попадается книг, от которых дух захватывает и хочется жить по-другому, и крылья вырастают? То-то! На каждую дрючку есть своя Жучка! Вот для этой Жучки и стоит упираться за письменным столом, унижаться в приемных театров и издательств, выбивать, упрашивать, очаровывать…

— И что же ты, такой умный, в кишках всю жизнь копаешься?

— Да потому что подпусти к кишкам дурака, он их узлом завяжет и скажет, что так и было. Вставай, Жучкина надежда! Нас ждут великие дела! — Он протянул мне руку, я поднялась, припала к его груди и всласть наплакалась, так, что посветлела и покрылась соленой росой не только моя душа, но и Юрочкина рубашка.

Больше в этот день мы не проронили ни слова. Молча резали грибы, молча перекусили, молча сели в машину и вернулись домой.

— Зайдешь? — спросила я.

— Ты что, меня же Куплевацкий убьет за утреннюю наглость. И будет прав. Но согласись, что украв у него час сна, я подарил тебе целый день счастья! Неужели одно другого не стоит?

— Спасибо, Юрочка! Век тебе этого дня не забуду! — Я поцеловала его.

— А я — тебе, — растроганно пробормотал он. — Если что с кишками — милости просим на стол!

— Уж лучше вы к нам!

Дома никого не оказалось.

Я перебрала и почистила грибы, сварила суп и наполнила себе ванну. Чувства переполняли меня и лезли из всех щелей, словно пена из ванны под мощной струей воды. Благодарность Юрику за вовремя сказанные слова, за Чагина, благодарность Куплевацким за кров и стол, благодарность незримой Жучке за то, что она терпеливо ждет, когда же, наконец, я вспомню о ней и займусь главным делом своей жизни: из живительной слюны своей души спряду крепкую нить будущей книги и заставлю издателей купить ее у меня для десятков, а может и сотен ожидающих жучек.

Впрочем… Даже если их окажется всего две или три, — я все равно буду биться за них до конца.

…Как всегда, вода, омывая мое тело, исцеляла и душу. Свечка в уголке ванны, чашечка кофе с коньяком и пена до потолка — вот все, что мне нужно для счастья. Почти все. Когда я жила Там, я беседовала с небом, плавая в море или, в холодные дни, сидя на камне и глядя вдаль, туда, где соединяются море и небо и где — я точно это знаю — живет Бог. Когда солнце чересчур раскалится, он кладет его на ладонь и опускает в прохладное море, а утром подбрасывает из глубины, и оно, чистое и младенчески свежее несется по извечной своей дуге, согревая мир и даря ему надежду.

Но это — Там. А здесь мне достаточно ванны. Стоит погрузиться в теплую воду — как Он тут. Я не стесняюсь Его, потому что Он не имеет пола. Как врач или родитель грудного младенца. Он выпивает мою отрицательную энергию и наполняет живительной светлой силой любви и творчества. Ванна — это невидимый супермаркет, где постоянно проходит акция: десять сюжетов по цене одного! За одну «банно-прачечную» процедуру я вешаю на тоненькую веревку своего мозга несколько новых идей, фиксируя их прищепками коротеньких записей, чтобы не унес ветер, — либо переворачиваю влажной стороной вверх прежние, повешенные накануне. А иногда мысленно превращаю свою жизнь в увлекательный сюжет — или, наоборот, сюжет примеряю к своей жизни…

Что является первотолчком, уловить невозможно. Что-то… Нечто… Выпал камешек из кармана джинсов — и я вспомнила о физалисе во вчерашнем пирожке.

«Не говори жизни «нет!» Но ведь это безрассудство! В «нет» столько же возможностей спастись и погибнуть, сколько и в «да». А тогда какой же смысл… Почему лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть? Потому что в первом случае ты точно знаешь, о чем жалеешь, а во втором можешь только предполагать. «Да» — это жизнь, возможно, ведущая к смерти. А «нет» — это сама смерть…

…На вечеринке ей попался пирожок с камешком в физалисе. Или не так. Она вытащила у шарманщика на рынке бумажку с предсказанием. Хотя… Какой сейчас шарманщик? Лучше вот как… Она попала в компанию подружек, которые гадали на Крещение. Написали предсказания, свернули в трубочки — и она вытащила это: «Не говори жизни «нет».

В тот же вечер кто-то позвонил в дверь. Она подошла, глянула по привычке в дверной глазок — и увидела молодого человека затрапезного вида. На цыпочках отошла от двери. — Не говори жизни «нет!!!» — гудело в ушах. — Не говори…

— Кто там? — опасливо.

— Откройте на минуточку. Не бойтесь! — Голос приятный.

— С чего вы взяли… — Открыла. Взгляд не нахальный. Одет прилично. Лохмы торчат, но это, может, от ветра?

— У вас не найдется стаканчика? Хотя бы пластмассового? (Ага, вот все и прояснилось…)

— Сейчас принесу, только подождите в коридоре. — Захлопывает дверь перед носом. — «Почему если появляется на моем пути мужчина, так обязательно бомж или алкоголик?» — Вот вам стакан. Возвращать не нужно.

— А… Простите, пожалуйста…

— Поняла. Дайте попить, а то так есть хочется, что и переночевать негде, верно? Не на ту нарвались! (НЕ ГОВОРИ ЖИЗНИ «НЕТ»). Ну, хорошо. Что вам еще? Водки у меня нет. Из закуски только колбаса заветренная. Если вас устроит…

— Мне бы… от сердца что-нибудь. Корвалол, валокордин или валидол. Прихватило… (И в самом деле правая рука его прижата к груди).

— Ох, простите, ради бога. Я подумала… Входите! — Широко раскрыла дверь.

А дальше — варианты. Либо он оказался Тем Самым Главным Мужчиной, о котором она мечтала всю жизнь. Но это банально. Либо — наоборот. Она его впускает, он остается на ночь, не обязательно в качестве любовника. А наутро она обнаруживает, что он исчез, все ценное прихватил с собой, а кроме того, она понимает, что влюбилась. Рыдания, проклятья, обеты…

Снова варианты. Она звонит в милицию, и по приметам его находят. Составляется акт, приглашают понятых, и в качестве понятого появляется новый сосед из квартиры напротив, о котором она и понятия не имела. Красавец, успешный бизнесмен или нищий художник — неважно. Любовь, счастье и так далее.

Еще вариант. Она с ним встречается, а сама все время думает о том. Жизнь их сводит снова, и оказывается, что он — не вор, а…

Чушь собачья. Остается только имена придумать. Она — Лусия Эсмеральда ди Каприо, а он Хосе Антонио душ Сантуш Аламейда… Дожила!!!

Вернуться к версии про таинственного соседа-понятого? Или к еще более ранней: она видит, что ее обвели вокруг пальца и обчистили, сидит в центре бедлама и а) — хохочет; б) — рыдает; в) — кричит, глядя куда-то в потолок: «И все равно больше никаких «нет!!!» И если кто-то опять позвонит в дверь…

Кстати, кажется, звонят. Причем, не только в дверь…

Вошла Нинон и схватила трубку.

— Да, Левушка. Сейчас. Я напомню ей, не волнуйся. В семь? Будет как штык! Пока!

— Без меня меня женили, — обиженно пропела я.

— А тебя только так и можно. Чтобы ты сидела в это время в другой комнате. Или даже квартире. А еще лучше — на другом конце света! Ты ела? Пахнет умопомрачительно!

— Ждала вас. Не зря Ласкин перебудил весь дом: грибов и впрямь до чертиков.

— Приставал, признайся? — Зрачки Нинон пронзили меня до костей.

— Дождешься! А если серьезно — я ему страшно благодарна. Он очень тонкий и чуткий человек, рядом с таким мужчиной приятно просыпаться по утрам. Тепло и надежно.

— Возможно. Но сам он предпочитает каждое утро обнаруживать в своей постели новую даму. Иди есть и собирайся к Левушке.

— Я хотела сегодня…

— В вашей «пекарне» пекут сюжеты в любое время суток.

— Я не только пеку, но и продать хотела бы. При нашей «пекарне» существует «булочная»…

— В «булочную» без санкнижки не примут. Вот и сходи за ней к Левушке. Пусть поставит тебе диагноз. Что-что, а ставить дамам диагноз он умеет.

— Как я посмотрю, все у тебя — сексуальные маньяки. Плохой признак. Сама-то ты давно у Монахова в гостях была? Тебе поставили диагноз?

— Ничего ты, дурочка, не понимаешь, — торжественно произнесла Нинон и положила руку на живот. — Мне наплевать на них, я за тебя переживаю. Не хочу, чтобы ты снова слезы по ночам лила. Чтобы снова ошиблась…

— Знаю я, для кого ты меня бережешь. Для Чагина! Только зря это. Слишком мы разные. И потом… Каждый успел впустить в каморку своей души нового жильца.

— Если ты фотомодель эту имеешь в виду, то это чушь. Мираж! Фотомодели — не Лешкин стиль. Он человек благородный, тонкий, глубокий. Ему и спутницу подавай соответствующую… — Ниночка всегда грудью вставала на защиту Чагина.

— Знаешь, тонкость и порядочность — прекрасные качества. Но мне нужны еще чувство юмора и широта взглядов. А, кроме того, позитив в душе.

— Хороша! Накакала ему в душу, сбежала, не убрав за собой, — а теперь позитива ищешь? Широты? Да чем шире поле, тем сильнее можно его загадить. Столько куч наложить, что продыху не будет… Скоро, по твоей милости, его душа съежится и превратится в шагреневую… фигу. И все равно эта фига будет смахивать на тебя. Даже тогда… Суп потрясающий! Брось свое бумагомарание и займись кулинарией. Вот твое настоящее призвание! — Нинка застонала от восторга. — Ешь скорее — и беги сушить волосы. Уже без четверти шесть, а тебе еще добираться…

Глава 5. СМЕХ И СЛЕЗЫ

Рабочий день у Левушки заканчивался в семь, но у кабинета еще сидели две дамы.

— Входи! — обрадовался он, увидев меня.

— Но ведь… я же позже пришла, — заколебалась я.

— Входи, говорю тебе. Их я уже принял. Это мои фанатки. Караулят. Не могу же я их выставить. Пусть их… сидят.

— Бывшие пациентки? — ревниво спросила я.

— Конечно, — удивился вопросу Монахов. — Мне поклоняются только… — он покрутил пальцем у виска. — Другое дело, что они все сидят на «игле» по имени Доктор Монахов. Я ничего не делаю намеренно, но что-то, очевидно, происходит непроизвольно. Каждая вторая признается в любви, каждая третья приходит не потому, что ее что-то беспокоит, а — на свидание.

— Вот уж не ожидала, что наш Левушка Монахов будет пользоваться таким бешеным успехом у дам.

— Обидно слышать…

— Да нет, ты не подумай… Просто на Тарзана или Казанову ты…

— Знаю. Не тяну. Хотя, между нами, если бы захотел — любая в городе стала бы моей! Даже ты!

— Даже такая рухлядь, как я?

— Даже такая звезда, как ты!

— Спасибо. Звезда у нас — ты! А я — так, подзвездок…

— Что это значит?

— Пыжусь, тянусь вверх, хочу дотянуться до истинных звезд, а они потому и звезды, что не знать об этом не знают и знать не хотят…

— Так. Ты со мной провела сеанс психотерапии, повысила мою самооценку. Теперь — моя очередь заняться тобой. Садись в кресло и постарайся расслабиться.

— Ну и денек! Утром расслабилась в сосновом лесу, днем — в горячей душистой ванне, и вот теперь, вечером, — в кресле у психотерапевта. Такая горяченькая пациентка, думаю, еще сюда не заглядывала. Верно, Левушка?

— Всем тут кажется, что их случай уникальный. Это, во-первых. А во-вторых, я уже не Левушка, а доктор Монахов, Лев Рафаэльевич.

— Помню я, Левушка. Ноутбук свой так назвала. Ты же знаешь, я все очеловечиваю, иначе мне тепла не хватает. За какие-то там успехи по драматургической линии я получила компьютер — в подарок от тамошнего департамента культуры. Вернее, не сам компьютер, а деньги на покупку.

Выбирали мы его с Тошкой тщательно: хотелось, чтобы «лицо» у процессора было не только умным и добрым, но и интеллигентным. А когда установили его дома — имя само пришло: Лев Рафаэльевич! Он цвета морской волны, а внизу такая «бородка» темно-бирюзовая и дисководы, как очки. Другого имени и быть не могло.

— Говорю же, диагноз. Но вообще-то спасибо. Не ожидал! Ты, конечно, с ним разговариваешь? Делишься тайнами, проблемами, хвалишь и журишь его? И называешь при этом Львом Рафаэльевичем… Мог ли я о большем мечтать?

Я протянула руку, чтобы шлепнуть его по загривку, но он строго погрозил мне пальцем.

— Пациентка Чагина, будьте серьезнее!

— Чагина, — хохотнула я. — Даже уже не Сведенская. Вернулась к своим истокам. Теперь я снова Журавлева.

— За тобой не угнаться!

— Кстати… Элеонора Монахова… Звучит?

— Со мной этот номер не пройдет, — сурово произнес он. — Да и есть уже одна Монахова. И этой-то больше чем надо… Закрой глаза, расслабься! — В голосе его зазвучали металлические нотки.

— А где же шарик хрустальный? Я столько о них наслышалась, что когда по телевизору показывают психотерапевта, который держит в руках такой шарик, — даже если это художественный фильм, а значит липовый врач и липовый шарик, — я быстро переключаю канал или закрываю глаза. Ну его к черту, этот гипноз! Кроме того, Нинон предупредила меня…

— Знаю я, в чем они меня подозревают… Тем не менее, даже если это так, она время от времени ходит сюда, «глотнуть монаховки». А Куплевацкий просто ревнует, только и всего.

— Нинка тоже всякие страхи мне про тебя рассказывала. Тоже, видно, ревнует. Хорошо устроился, Монахов. Прямо какие-то гладиаторские бои из-за тебя происходят… Победителям венки лавровые надевают, проигравших бросают львам на растерзание. А кто у нас тут Лев? Тоже ты. Вот я и говорю — славно устроился.

— Разминка окончена! — Левушка захлопал в ладоши. — Вот тебе карточки с самыми разными картинками. Твоя задача — внимательно смотреть на каждую и медленно откладывая ее в сторону, переходить к следующей. Вот и все. Руку давай сюда. — Он взял меня за запястье левой руки. Упражнение было таким простым, что мне стало скучно. — Хорошо. А теперь я буду произносить слова, а ты постарайся представить то, что я называю. Руку не убирай!

— Скажи, что просто захотел подержать меня за руку!

— Не отвлекайся, Лора! Идет серьезный эксперимент. «Окно, месяц, кошелек, зеркало, кенгуру, пианино, крыса, нож, фиалка…»

Казалось, перечню не будет конца.

— Ты издеваешься надо мной?

— Крыса! Что связано у тебя с крысой?

— С какой крысой? Оставь меня в покое! Эти эксперименты — для твоих дурочек-фанаток, меня не проведешь!

— Напрягись, Эличка! От этого, возможно, зависит твое будущее!

— От крысы? Ты смеешься?

— Думай, думай… Кто-нибудь важный для тебя родился в год Крысы? Ты в гороскопы веришь?

— Только в то, что касается Скорпионов. Осечек не было. А Крысы… Нет. Ничего такого…

— Вот и сейчас твой пульс скакнул. О чем ты вспомнила? Ответь, даже если тебе кажется, что это ничего не значащее воспоминание.

— Ну… Ту крысу вспомнила, которая… — Я вздохнула.

— Пульс бешеный. Что за крыса? Не ты врач, не тебе судить, что важно, а что второстепенно. Выполняй то, о чем я тебя прошу. В данный момент я прошу тебя рассказать мне об этой крысе!

— Хорошо. Только это не то, что ты думаешь…

— А я ничего не думаю, — разъярился Левушка. Я видела его таким впервые в жизни. Даже испугалась слегка… — Я жду!

— История странная, может быть даже смешная…

— Не давай оценок! Просто рассказывай.

— Ради одного этого стоило приехать сюда — чтобы увидеть тебя разъяренным. — Я не договорила. Что-то твердое и холодное соскользнуло с моей щеки и шлепнуло по губам. Будь я не я, или Левушка не Левушка, — я сказала бы, что это была поскользнувшаяся пощечина. Я вскочила.

— Прости, мой хороший. — Он поднес к губам мою руку. — Не надо было… Я не хотел. Не обижайся: это — такой метод приведения пациента в форму, а не попытка оскорбить тебя. Умоляю, расскажи. Ты и представить себе не можешь, как это для тебя важно.

— Ладно. Прощаю. Но больше, прошу, не дерись. Я мужьям этого не позволяла…

Он молчал и умоляюще смотрел на меня.

— Лет шесть назад мы с Тошкой и Лизочкой снимали небольшую квартирку в старом районе Тель-Авива. Было жаркое лето. Нечем было дышать — да и незачем: наш кот Казик убежал из дома — и шансов на его возвращение, кажется, не было. За несколько дней до его исчезновения я обнаружила в ванной комнате нечто странное. Рядом с тазиком, где он справлял нужду, появились маленькие горошинки, скорее семечки. На другой день — то же самое. И на третий. Я убираю — они появляются. Всякое в голову лезло. А когда Казик исчез, — и это появилось снова, я поняла, что частный туалет нашего любимца превратился в общественный. Только кто именно пользовался им без спросу, понять пока не могла. А потом увидела ее. Это была…

— Крыса! — вскричал Монахов и вскочил с места. — Это была та самая крыса?

— Успокойся, иначе я вызову бригаду со смирительными рубашками. Желательно тремя, потому что двух тебе не хватит. И вообще, я начинаю тебя бояться. Еще до начала терапии распустил руки. К чему еще готовиться?

— Я абсолютно спокоен, продолжай…

— Надеюсь, — недоверчиво буркнула я. Мне не хотелось возвращаться к той давней истории, потому что тяжело вспоминать о преданных тобой близких, особенно если их больше нет. Но отходных путей Монахов мне не оставил.

— Она была умницей. О туалете я уже сказала. То же касалось и еды. Она ела только из блюдечка и только то, что я ей предлагала.

— Ты хочешь сказать, что… собственноручно подкармливала крысу. Обычную, серую, с голым хвостом?

— И серую, и с голым… Но обычной ее нельзя назвать. Если бы где-нибудь рядом жил дрессировщик крыс, я не сомневалась бы, что наша Крэсси — мы дали ей имя — актриса его театра. Она не очень боялась людей, быстро понимала, чего от нее хотят, была не нахальной и вполне дружелюбной.

— Ее съел ваш новый кот? — не выдержал Левушка.

— Хуже. Все было куда хуже…

— Ты полюбила ее?

— Тогда мне казалось, что нет. Она меня забавляла — и только. И лишь потом… когда я…

— Ты ее убила, верно? Она стала тебе мешать? — вскочил Левушка. Не надолго же его хватило…

— Она была слишком коммуникабельной. У нее оказалось столько родственников и друзей, она была такой щедрой и гостеприимной, а наш дом она уже считала своим…

— Вы ведь тоже считали его своим, хотя всего-навсего снимали там квартиру.

— Ты прав… Разница только в том, что мы платили за свое временное жилье, а она — нет. Если, конечно, считать платой груду бумажек с напечатанными на них ликами президентов, а не аккуратненькую кучку сухих симпатичных какашек в одном и том же месте практически в одно и то же время.

Они приходили ночью, прогрызали пакеты с крупами и мукой, но главное — очень сильно шуршали и не давали нам спать.

— И этого оказалось достаточно…

— Да. Я — живой человек, утром мне на работу, детям в школу… Мы не могли позволить себе не спать ночью. И потом, этому не видно было конца. Становилось только хуже.

— Ты отравила ее?

— Неужели это так важно? — вскипела я. — Отравила. Забила. Задушила. Неужели способ имеет значения?

— Колоссальное. Дай себе выговориться. Облегчи свою душу, если хочешь, чтобы язвы зарубцевались, наконец.

— Сначала мы поставили мышеловку. Ночью она захлопнулась, а когда я, страшась и презирая себя, включила в кухне свет, я увидела кровь на крышке мышеловки. Крэсси сидела метрах в полутора от нее, на голове ее были глубокие кровавые борозды, ровненькие и идеально параллельные. Она в упор смотрела на меня, но в ее взгляде не было ненависти, только боль и недоумение. Она не верила, что я способна на такое. — Я заплакала. Левушка сжал мне плечо и молча умолял продолжать.

— Мне стало стыдно. Я дала ей сыра и ушла спать. Спала как убитая. А следующей ночь ее гости устроили настоящую оргию. Я обратилась к знакомым за помощью. Мне сказали: купи коробочку с клеем, разведи — и поставь в центре кухни. Они наступят туда — и приклеятся. А потом ты поймаешь их.

Всю ночь мне казалось, что кто-то пищит и просит о помощи. Я выскакивала в кухню — но никого не видела. А утром коробочка пропала. Тот, кто попался в нее, утащил ее за собой.

Теперь он будет перегрызать себе ногу, — в ужасе думала я. — А вдруг это не кто-то чужой, а наша Крэсси? Ей за что такие страдания?

И снова кошмарная ночь. И новая пытка. «Насыпь ей в блюдечко алебастр и залей молоком. Она съест — и подохнет!» — научили меня. Я так и сделала. А когда вышла утром в кухню, Крэсси сидела на холодильнике, тяжело дышала и смотрела на меня. Уже совсем другим взглядом… Она уже не строила иллюзий в отношении меня.

Два дня она там сидела. Я давала ей еду и питье на пальце. Она практически не ела, вяло и мало пила. Судя по всему, ей было очень плохо. Я подарила своей любимице самую изощренную по жестокости смерть. Но и этого оказалось мало. Я не могла смотреть на ее мучения и позвала соседа убить ее. Ударить по голове — и избавить от страданий. Он согласился. Но, видимо, не был, в отличие от меня, профессиональным убийцей. И промазал. Потом еще, и еще… Она бегала из угла в угол, пытаясь спастись от того, что являлось для нее самым большим благом. На девятый раз она затихла. — Я зарыдала, громко, надрывно. Левушка гладил мои плечи, а я била его кулаками в грудь, пока не иссякли силы.

— Жду тебя послезавтра в это же время, — сказал он, когда я успокоилась.

— Ни за что! — ответила я. — И вот еще что… Никогда больше не попадайся мне на глаза!

Глава 6. НОВОСТИ

— Тебе пришло письмо из Англии! — ласково пропела Нинон, — едва я вернулась домой. Очевидно, этот гестаповец уже успел позвонить ей и предупредить о моем неадекватном состоянии.

— Из театра? — встрепенулась я.

— Не знаю. Написано по-английски, а я, ты же помнишь, в немецкую группу записалась. Из-за Витьки Пивоварова. Теперь Витюша шесть языков знает и весь мир объездил, а я ничего, кроме гутен моргена и хенде хоха уже не помню.

— Ярек, — обрадовалась я и включила компьютер. — Погоди, это… не от него. Я думала — мой американский дружок объявился. Что же это тогда? — Лицо Нинон с фотографической точностью отражало мое недоумение.

— Послушай. Это из лондонского театра!

— Поздравляю… — По голосу подруги я поняла, что она не знает, радоваться она должна или сочувствовать мне.

— Рано. Это всего лишь ответ на мой запрос. Пьесу я еще не посылала. Но все равно удивительно: так быстро ответили?! Читаю и перевожу.

«Dear Eleonora Juravleva!» — Это тебе переводить не нужно?

«Thank you for your email enquiry about script submission to the Royal Court…»

Так. Благодарим, признательны и так далее. А что насчет перевода?

«I’m afraid we are unable to read your play in the original language…» Прочесть на русском языке ее не смогут… Сожалеют… «We look forward to receiving your play.» Ждут и верят. «Your sincerely»… и так далее. Ясно. Фактически отказали. Ничего, поищем другие пути. Все равно чертовски приятно, что не проигнорировали. Не то что наши. Месяца за два до этого я отправила электронные послания в несколько моих любимых здешних театров, и — ничего. А мне и нужно-то два слова: «Пьесы получили. Понравится — свяжемся». И все. Англичанам я написала девятнадцатого августа, назавтра получила ответ. Пусть отказали, но этот отказ вдохновил меня больше, чем иное согласие…

— Не расстраивайся! Все будет хорошо. Главное — верить.

— Стараюсь. Но на голодный желудок не всегда получается…

— Ой, прости! Ты же рано обедала, — засуетилась Нинка. — Есть жаркое, салат, огурчики солененькие…

— А суп грибной… кончился? — я затаила дыхание.

— Со дна кастрюли кое-что наскребешь. Твоё счастье, что у Куплевацкого от грибов ор в животе, а я дважды уже прикладывалась. Вкуснотища! — Она налила мне полную тарелку супа, щедрой рукой положила сметану и села напротив меня, подперев щеку.

— Только сейчас понимаю, как сильно я по тебе соскучилась! Оказывается, для этого нужно было надолго расстаться…

— А чтобы смертельно возненавидеть друг друга, нужно всего лишь чуть дольше прожить под одной крышей, — засмеялась я.

— Можно задать тебе интимный вопрос? Американский друг — это… друг или приятель? — Ниночка явно намеревалась отвлечь меня от горестных воспоминаний, связанных с визитом к Монахову. Интересно, он сам ей позвонил или она забеспокоилась?

— Как раньше говорили, товарищ по переписке. — Я улыбнулась. Мне было приятно вспоминать об одном из самых ярких событий в моей тамошней жизни. — Банальнейшая история. Он дал объявление, а я откликнулась…

— Ни за что не поверю. Ты, наша миссис Гордыня и мисс Неприступность в одном лице — позвонила мужчине по брачному объявлению? — Нинка расхохоталась своим потрясающе мелодичным грудным смехом. — Это уже после Сведенского — или в промежутке между мужьями? А может… адюльтер? Не поэтому Котенька Сведенский от тебя ноги сделал? — Она заговорщицки толкнула меня плечом.

— О чем ты? По сравнению с Яреком Сведенский — лишь проходной эпизод в моей жизни.

— Даже так? И я впервые об этом слышу? — Нинон обиделась.

— Сейчас ты поймешь, что рассказывать было не о чем. Да и… больно. Пойдем на диване удобно расположимся? Ноги затекли. Неси сахарницу и хлеб, а я принесу чай и пирожки. Была такая злая и голодная, что купила в кафетерии… Бог даст — не отравимся. Куплевацкий дрыхнет?

— Его еще нет.

— Загулял?

— Не похоже. Хотя и предупредил, что ночевать не придет.

— Ну и нравы в вашем семействе! Впрочем… Кому нужна замужняя старая беременная женщина? — Я поцеловала Нинку в нос.

— Если уж на молодую и свободную никто не зарится, — она кивнула в мою сторону, — таким как я надо сопеть в тряпочку…

— Злоботычествуй! Придет и мой час.

— Имей в виду, я спать захочу через десять минут. Не тяни резину. Просто умираю от любопытства. Лелька Журавлева первая позвонила незнакомому мужчине… С ума сойти! — Ниночка явно была шокирована.

— Не позвонила, а написала. Там не было телефона. Вернее, был, но американский, а я девушка небогатая. Да и — тут ты права — звонок… это уже слишком! Я никого специально не искала, объявления читала просто из спортивного интереса. Это зацепило. Что-то внутри щелкнуло — и замочек закрылся, как на наручниках.

В одном еженедельнике прочла, вырезала и отложила. Через неделю — там же — снова прочла. И снова импульс подавила. А в третий раз села к клавиатуре.

Захотелось щелкнуть его по носу. Кураж почувствовала. У него в объявлении было написано, что он битый идеалист, то есть неисправимый. В женщине ищет душу, юмор, оптимизм, интеллект. Не возражает, если у нее есть дети, не испугается ее неустроенности… В возрастные рамки я тоже пролезла, правда у же со скрипом. Была там в конце еще одна фраза, на которую я не обратила внимания: что-то насчет тонкой талии, округлых бедер, женственных линий…

— М-да… — проскрипела Нинон, критически оглядывая меня. — По линии округлых бедер ты еще проходишь, а что касается талии…

— Ничего, зато я идеально подошла ему по линии неустроенности и обремененности детьми. И, кстати…

Меня прервал звонок телефона.

— Иди, это, наверное, Лера. — Подтолкнула я Нинку.

— Тебя, — с недовольной миной она протянула мне трубку и красноречиво показала сначала на часы, а потом — для наглядности — зевнула.

Это была Джемма. То есть, на самом деле ее звали Татьяна, но иногда псевдоним так приклеивается к человеку, что порой съедает настоящее имя. Нас было четыре подружки. Скорее, приятельницы, которых судьба свела не за соседними партами в школе или вузе, а во время подработки на социологических опросах. Мы были разного возраста, социального статуса, материального достатка и интеллектуального уровня, но — однажды соединившись в общем деле — уже никогда не предавали нашего братства. Если, конечно, не считать моей долговременной отлучки.

Мы встречались четыре раза в год: в дни рождения каждой из нас. Как правило, в кафе. Иногда у меня дома, пару раз — у Джеммы-Татьяны и по разу у Вирджинии-Таськи и у Жозефины-Марины Петровны. Мое кодовое имя было Сибилензия. Я была «замужем» за богатым греком Мыкисом и звалась, соответственно, Сибилензией Мыкис. Едва кто-нибудь произносил это имя, начинался неудержимый хохот. И даже сейчас, едва она произнесла: «Привет, Сибилензия!» — как мы обе захохотали и несколько минут не могли остановиться.

— Завтра у нас что? — хитро спросила Татьяна.

— А что у нас завтра? — Но внутренний календарь перелистал листочки, и остановился на девятом сентября. — Ох, я совсем забыла… Марина Петровна?

— Не совсем еще конченный человек, — удовлетворенно хмыкнула Джемма. — Завтра в шесть ждем тебя в Купавне. На сей раз у Жозефины дома. У нее юбилей, оказывается. Я и не знала…

— Будет полно гостей? — Я начала готовить пути к отступлению.

— Не надейся! Только наша четверка. Не хотели звать тебя, бессовестную, да Жозефина настояла. — С богатыми греками, говорит, всегда так. Пока не сунут руку в реку — не узнают, почем фунт лиха!

— Можешь мне поверить: я уже сунула. По локоть отхватили эти ваши хваленые раки. От вывиха клешни лечатся в Склифосовке…

— Так-таки по локоть? Я рада. Значит, не будешь завтра выделываться. Чкалова два, в шесть вечера. Не забудь! — Она замешкалась с трубкой, и я положила первая.

— Про подарок спросить забыла… А, ладно! Купят сами, а я денежку отдам. Ты уже спишь?

— Смотрю я на тебя: ничуть не изменилась. Как где праздник или балдеж — ты первая, а на дело времени не остается. Ты зачем приехала? Хвосты кобелям крутить? Дружков-подружек развлекать? Или дело, наконец, сделать? Разорвать порочный круг: перо-бумага-зеленое сукно? Только графоманам не интересно, прочтет кто-нибудь их творения или нет…

— Им-то как раз и интересно… «Картина девятая. Входят поселяне и поселянки…» — Нинон засмеялась. У меня здорово получалось подражать горе-драматургине Раневской в чеховском рассказе. — А мне надоело прошибать головой стену.

— Одну-единственную крошечную шишку ты называешь прошибанием стен? Да ты еще не пробовала по-настоящему! Все времени не выкроишь между вечеринками и девичниками…

— Я, между прочим, в свадебном путешествии! Имею право на медовый месяц…

— Знаешь, как называется медовый месяц в одиночку? Отправиться в свадебное путешествие можно и одной. Весь фокус в том, чтобы вернуться вдвоем. Это и парам-то не всегда удается.

В Нинке явно умерла учительница.

— Вот именно. А насчет глобальных целей и задач ты не переживай. Я мечтаю не посредственность пристроить в этом мире, а родить гения, понимаешь? Написать великое произведение. И пишу его всю жизнь. Просто ты этого не видишь. И никто не видит. И не увидит, возможно. Но мне наплевать! Я пытаюсь — и это главное.

Во мне постоянно идет спор героев, они ссорятся, мирятся, открывают истины, заблуждаются… Делают глупости… Мне остается только фиксировать все это. И удивляться.

Знаешь, я в детстве очень любила смотреть на звезды. Ночами могла не сводить с них глаз… И все время мне казалось, что кто-то смотрит на меня с неба… А когда однажды из меня посыпались стихи, ты помнишь это время? А потом — уже там, в Израиле, — рисунки. И какие! То же с пьесами, рассказами. Все это приходило не по одиночке, а именно как разовый выплеск… Я поняла тогда, что там, наверху, кто-то действительно есть. Сидит себе и время от времени швыряет вниз горстями талантливые идеи, образы, звуки… Ему все равно, кто их поймает, но я-то точно знаю: они достаются тому, кто сидит у окна, или в лесу, или в пустыне — и смотрит в небо. Он рассчитывал на художника, но тот валяется пьяный или играет в карты, а я вся в звездных мирах. Мне и достается чужой дар…

— Счастливая ты, Лелька! Завидую! А мы с Валериком бездари. И плодим бездарей. И этот, наверное, — она кивнула на свой живот — будет бездарем… И ничего, живем…

— А ты научи его смотреть в небо. Остальное он сам сделает!

— Я тебя предупреждала, что захочу спать? В твоем распоряжении пять минут. Постарайся уложиться! Ты написала ему, и что он?

— Ответил, что я победила. Что он получил десятки писем, но мое было бесспорно лучшим. Ну… мы с тобой и не сомневаемся: ведь это — единственное, что я умею в этой жизни. Письмо было и в самом деле потрясающим. Знаешь, как я умею писать, когда настроение есть. А тут меня аж било всю, когда я изощрялась в ядовитых шутках и издевательских намеках. Ему, видно, только того и надо было. Тут же позвонил, завалил письмами. Прислал и фото. Интереснейший мужик, только хмуроват. Я так ему и написала: вашему лицу не хватает улыбки. И послала свои фотографии, причем выбрала лучшие, сама понимаешь. И — молчок. Ни ответа, ни привета… А через полтора месяца — записочка коротенькая, вместе с моими фотографиями. Мол, я хмурый, а ты вообще не в моем вкусе.

Может, обиделся на последнее послание? По телефону он сказал мне, что работает врачом, занимается трансплантацией органов. Ну, я и ляпни: «А не для того ли вы дали объявление, чтобы на него слетелись молодые здоровые дамочки, а вы их — чик-чик, на отдельные органы покромсаете. Денежки-то немалые…»

— От дура… — Нинка гулко постучала пальцем по голове. Врач. Трансплантатор. Интересный мужик. Запал на нее… А она — чик-чик… — она изобразила щелканье медицинских ножниц. — Как это еще он не послал тебя?

— Послал… Нет, мы еще общались какое-то время, пока не встретились.

— Не поняла? — С Нинки слетел весь сон. — Ты ездила в Штаты?

— На какие шиши? Он приезжал. У него родители живут недалеко от Иерусалима…

— А, так он… из ваших?

— В некотором роде. Как и я — наполовину. Первое свидание прошло комом. Мы не четко договорились, и ждали друг друга в разных местах. Я дама гордая, ты это знаешь. Больше десяти минут самого короля Испании ждать не буду. Ушла. А он четыре часа прокукарекал. Рассвирепел… Думала, никогда больше его не услышу. Но он остыл, видно, и около полуночи звонит.

Назавтра встретились, но на его лице было написано глубокое разочарование, даже… брезгливость некоторая. Посидели пару часов в кафе, как культурные люди. Пообщались… Я подарила ему обещанный рассказ, он мне — веер из сандаловых пластинок. Я потом их жгла в минуты тоски. Запах потрясающий! Но тоску именно этот веер не разгонял, а усугублял. Упустила такую птицу… Он — мой человек, я это чувствую…

— Был бы твой — разглядел бы тебя. Тем не менее, вы общаетесь?

— Уже больше шести лет. Он рассказывает мне о детях, о своих женщинах…

— Не женился? — мстительно усмехнулась преданная Ниночка.

— Не нашел подходящей. С бедрами и талией…

— Небось, считаешь, что упустила журавля? А я тебе так скажу: он даже не синица. Индюк поганый… Но ты тоже хороша! Он тебя фактически послал, еще тогда, до встречи, — а ты все надеешься на что-то, цепляешься… Я бы ему такой скандал закатила — век бы помнил!

— Да за что? За то, что я не в его вкусе? Если из-за этого рвать отношения с дорогими людьми, — одна останешься.

— А то ты у нас не одна! И вообще… Из-за нескольких лишних сантиметров в объеме талии от такой женщины отказаться…

— Талии он не видел. Ему остального хватило…

— Тем более! Ты такая… миловидная… иногда…

— Иногда… Иди спать! Я еще полчасика в ванне полежу. Подумать надо…

— Опять? Ты же днем принимала ванну?

— Днем я работала А теперь надо отдохнуть, расслабиться. Свечка еще там?

— Где ж ей быть? Коньяк в серванте. Спокойных грез и перспективных сюжетов! Ты не долго?

— Минут сорок. Завтра у меня будет длинный день. Мне точно не дадут уснуть Вирджиния, Джемма и Жозефина…

— Татьяна, Анастасия и Марина Петровна, — закатила глаза Ниночка.

— Запомнила! Мне бы твою память…

— Мужиков надо чаще… целовать, тогда и память будет.

— Учту. Спокойной ночи!

— И тебе…

…Как-то очень уж это банально: случайный человек постучал, именно к ней, да за сердечными каплями, а не за микстурой от сифилиса… Нужно придумать ситуацию, когда она загнана в угол. Обстоятельствами, характером собственным… И вынуждена ломать себя…

Интересно, знает ли Чагин, что я в Москве? Если знает… Неужели ему это уже безразлично? Уже бы позвонил… Может, не знает? Но ключи остались на видном месте. Не надо было их оставлять. Опять поддалась импульсу… Обиделся, наверное. А могла и та их спрятать. Намеренно или машинально. Опять я предпочла отступление прямой схватке. Нельзя все время говорить жизни «нет».

…А что если ситуацию усложнить? Никаких случайностей: они всегда подозрительны. Выходной день. Она развезла уборку. Звонок. Можно нам с приятелем забежать к тебе на минутку? У тебя нет дел в городе на часик-полтора? (Подруга. Она тебя тоже как-то раз выручала). Ой, нет, прости! Только не сегодня! У меня страшный кавардак, и угостить нечем. Холодильник вымыла…

— Нам ничего этого не нужно. Побыть полчасика вдвоем — и все. Ну, пожалуйста!

— Я сказала — нет! — Положила трубку. А в ушах: «Не говори жизни «нет»! «Не говори жизни «нет»!

Черт с ними. Набираю номер. Ну, хорошо. Я согласна. Но учти: идти мне некуда. На улице ливень. Включу на полную громкость телевизор — и плотно закрою дверь. Это все. Устраивает — милости просим. Обещаю ни разу не выйти, чтобы не ставить его в неловкое положение. Я его знаю?

А дальше — физалис. Они случайно сталкиваются в кухне, вспыхивает чувство, подруга мирится с мужем, а у героини с героем — хэппи лав с хэппи эндом…

Или самой позвонить Чагину? Не попадались ли, мол, ключи. Выронила где-то, не помню… Но ведь трубку может взять она. «Коша, это тебя. Дама. Скажи, что уже поздно, и мы легли… Пусть перезвонит утром!»

Не надо было этого делать. Завтра буду в трехстах метрах от собственного дома, и не смогу войти… Глупо!

Глава 7. ТУРБУЛЕНТНАЯ ЗОНА

— При такой везучести — и все еще одна!

Я вскочила и протерла глаза. Нинон, в короне из каких-то странных папильоток с разноцветными веревочками, сидела за столом и вбивала в свое лицо желто-зеленую студенистую гадость.

— Утро доброе! До зари, что ли, в ванне нежилась? — спросила она и улыбнулась. — Вставай, счастье свое проспишь…

— Который час?

— Десятый. Пятьдесят шесть минут десятого. Это тебе приятнее слышать, чем без четырех одиннадцать? — у Ниночки было явно отличное настроение.

— А что случилось? Куда опаздываем? — в тон ей, игриво пропела я.

— Я никуда, а за тобой через час Гарик Маргулян заедет. Сопроводить вызвался! Там у него дела, а обратно — как выйдет.

— Обратно я утром поеду.

— Как выйдет, я сказала. Не загадывай…

— Ты какая-то странная. Есть новости?

— А то, что за тобой сам Гарик Маргулян заедет, самый завидный жених в классе, для тебя не новость? Богач, красавец, умница… По-моему, он не шутил тогда, на вечеринке. Намерения у него серьезные.

— Скажи, что я тебе надоела, и ты готова сбыть меня с рук первому встречному кавалеру. Запомни, это вы умирали по Маргуляну, мои глаза смотрели совсем в другую сторону.

— Не напоминай! — она брезгливо встряхнула руками, словно сбрасывая мерзкую нечисть, приклеившуюся к пальцам. — Какой срок отбывает твой Кутыржин?

— Мачо тоже иногда попадают за решетку!

— Только не Маргулян! И вообще… Что это я тебя уговариваю? — Она подала мне телефон. — Звони, отказывайся…

— Он меня только через загс в Купавну повезет? Другой дороги нет?

— Знаешь что, дорогая? Прав Левушка: ты все еще любишь своего Чагина. Куплевацкий давно мне это твердит, да я все посмеиваюсь. А теперь понимаю. Ведь точно! Свет клином на Чагине сошелся, поэтому у тебя с другими мужиками ничего не клеится.

— Чушь! Я о нем за семь лет семи раз не вспомнила. Обо всех скучала: о тебе, о Левушке, о Стасике и Марике твоих, о кошке Дуське, даже о Юрке Ласкине. А о Чагине — нет. Да и он, кажется…

— Кофе убежал, — она кинулась в кухню, я — вслед за ней. Как я и предполагала, никакого кофе на плите не стояло. Что-то происходит вокруг меня, но что? Этого я пока не понимала…

— Сейчас только двенадцать, а мне к шести, — выговорила я Гарику стоя у машины. — Поезжай по своим делам, а я на автобусе приеду. На всякий случай запиши телефон Марины Петровны. Сможешь захватить назад — буду благодарна. Только, скорее всего, я останусь там до утра.

— Садись, я тоже не спешу. Думаю, молодые и красивые эпикурейцы найдут чем занять три-четыре часа, подаренные небесами. Особенно если это мужчина и женщина… — Гарик галантно распахнул дверцу машины и подал мне руку. — Прошу!

Что мне оставалось делать? На самом деле я даже обрадовалась, потому что и торчать между небом и землей три часа не хотелось, и тащиться на метро до Измайловского парка, а там на экспрессе в Купавну не очень соблазняло.

— Выбирай любой ресторан, я тебя приглашаю! — торжественно произнес он и протянул мне карту ресторанов Москвы.

— А просто погулять в парке — слабо? Если захочешь угостить даму — купишь мороженого. Я уже забыла вкус здешнего пломбира.

— Там — менее вкусное?

— Там всякое, но, на мой взгляд, лучше московского не бывает. Тебе тоже пришлось заново ко всему привыкать? Или в Штатах, как в Греции, все есть?

— Если ты думаешь, что я там катался как сыр в масле, — ошибаешься. Хлебнул, будь здоров. Там наши режиссеры, и актеры, и писатели, кстати, и художники, и музыканты никому не нужны. Свои-то через такие тернии пробиваются…

— Ничего, когда лоб изранен терниями, на шрамах потом лучше и крепче держится корона.

— Не знаю, не испытал. Тяжести короны, а не рвущих кожу шипов. Нет, кое-кому везет. Примеры есть. Стоит только попасть в нужную колею, и ты уже плавно скользишь по масляной реке счастья упругой головкой дорогого сыра. Но в том-то и фокус, что в самом начале все они кажутся твоими, а значит ведущими прямиком в рай… Я мчался впереди всех, а к финишу первыми всегда приходили другие. Знаешь, надоело быть Крошкой Цахесом.

Ты не думай, я сдался не сразу. Если бы я был лягушкой, попавшей в кувшин с американским молоком, — я бы не утонул, я барахтался бы до тех пор, пока не сбил масло. И я, очевидно, сбил его, только этого никто уже не увидел: крышка была пригнана слишком плотно, и я задохнулся.

— Ты же не один барахтался, рядом с тобой была Лида.

— Она была не рядом, а на мне. А когда представился случай пересесть на более крепкую зеленую пупырчатую спинку, она незамедлительно это сделала. Я не жалуюсь, просто ты спросила — я ответил. Америка — великолепный сепаратор: всем найдет точное место. Вот и нас с Лидочкой оприходовала: мне досталась нижняя левая ячейка, а моей жене — верхняя правая. Можно ли было удержаться рядом?

У вас со Сведенским, как я понимаю, та же история? Иначе почему он там, а ты — здесь?

— У нас со Сведенским другая история, — жёстко ответила я. — Нас уже там кинуло друг к другу, у обоих была иллюзия какого-то особого родства: слишком многое нас связывало в прошлом. У вас одна лягушка барахталась, другая сидела у нее на спине, — а у нас обе сидели и ждали, когда вторая заработает лапками. Злились друг на друга, стыдили, дулись, упрекали. Эту бы энергию — да в масло…

— М-да… Неизвестно еще, кому лучше.

— А сейчас тебе кажется, что у нас с тобой одинаковое прошлое и в светлое будущее нам нужно идти рука об руку. Это заблуждение, Гарик! Свой путь каждый должен искать сам, и тогда, если очень повезет, однажды впереди мелькнет идущая тебе навстречу или тихо поджидающая тебя на камешке твоя, только твоя, счастливая судьба.

Я споткнулась и вдруг поняла, что мы уже не в машине, что бродим по начинающему желтеть Измайловскому парку и крепко держимся за руки.

— Ты, конечно, права! Нас с тобой выбросило отсюда, когда наше время еще не пришло. А вернулись мы уже к шапочному разбору. Но жить-то надо? Что скажешь?

— Скажу жить! Бить лапками в нашем новом кувшине. До конца. Масло — значит масло. Холодное дно — значит, так тому и быть. Но барахтаться! У нас с тобой есть одно важное преимущество, Маргулян: мы битые! А за одного битого — сам знаешь сколько небитых дают!

Мы сидели на небольшой деревянной скамейке и блаженно смотрели в небо.

— Хочешь, я расскажу тебе одну вещь… Я этого никому еще не рассказывала. И, может быть, никогда уже больше не расскажу… — Голос мой дрогнул. Гарик благодарно сжал мою руку.

— Я, как и ты, символистка. Знамения, вещие сны, парады планет, предчувствия, разговоры с небом, сочетания цифр, имена — все это имеет для меня значение.

Я загадываю желания в новогоднюю ночь, жгу бумагу и лью воск в воду в Крещение, праздную в душе все существующие праздники всех народов, в том числе и религиозные. Я могу назвать своими и Рождество, и китайский новый год, и Рамадан, и еврейский Пурим, и новый год племени сиу-сиу. Я словно прикасаюсь к огненному шару всеобщей радости и единения этой страны, нации, религии… Я становлюсь ими, а они — мной. И в сердце не остается места для вражды и ненависти.

Прошлым летом мне было очень плохо. Все созданное моими руками, рушилось. Я потеряла себя, со всеми перессорилась. Впала в депрессию. Дети за меня боялись… Я начала подумывать о самом страшном… В таком состоянии я спасалась только морем. Пришла и в этот тяжелый час.

Сначала до изнеможения брела по воде вдоль берега, потом упала без сил, а когда пришла в себя — увидела, как прямо передо мной бьется, борясь с хаотичными потоками воздуха, небольшая темная птица. Она отчаянно била крыльями, но оставалась на том же месте. Я была заворожена этим зрелищем. Эта птичка напомнила мне… меня. И я загадала. Как ей удастся справиться со стихией, так и мне — с моими проблемами. Вырвется она — и я вырвусь. Только как? Каким способом? Что я должна делать?

Она теряла силы. Поток был сильнее ее… И тогда, сложив крылья, она камнем кинулась вниз. Ударилась о волны и резко рванулась вверх и вбок. И одураченная стихия отступила. Это знамение и было ответом на мой молчаливый вопрос. Хочешь вырваться из тисков обстоятельств и взлететь — не бойся упасть и больно удариться. Порой это твой единственный шанс спастись! Пройди через все, упади на самое дно, ударься — и вырвись из пут… Не гибели надо бояться, а потери себя. Именно это грозит разрушением личности, а в итоге — неминуемым поражением…

И тогда я поднялась, стряхнула с себя песок — и отправилась в туристическое агентство заказать себе билет в Москву. Этому научила меня мужественная птица. Не сдаваться!

— Зимородок? — без тени насмешки изрек Маргулян. — Зависает в небе, высматривая рыбу, а потом кидается на нее камнем, если повезет, выхватывает, нет — снова ждет своего часа. Но это я так. Ты спросила у Неба и получила ответ. Это главное.

…До Купавны мы с Гариком доехали в полном молчании.

Глава 8. ДОЧКИ-МАТЕРИ

— Что вас там, за кордоном, в холодильнике всех держат? Зинаида тоже приехала, соседка, — словно и не было двенадцати лет. Румянец во всю щеку, ни одной новой морщинки, глаза горят как у молодой… Теперь вот эта красавица! — Татьяна вертела меня, как ханукальный волчок, и прицокивала языком.

— Оставь ее, сглазишь! — прикрикнула на нее Марина Петровна.

— Я сглаза не боюсь. Ведь что такое сглаз? Тайное пожелание всяческих напастей, прикрытое патокой фальшивого комплимента. То есть — желание сбить со счастливца благостную уверенность в том, что все у него замечательно. А я уже и через все напасти прошла, и давно не считаю, что поймала Бога за бороду…

— Ты прошла через все напасти? — возмутилась Тася. У нее не было ни одной неправильной черты ни в лице, ни в характере, и, тем не менее, именно она — единственная из нас — имела проблемы сразу с двумя поколениями родных людей: матерью и дочерью. И именно она никогда не была замужем. Такие идеальные, как правило, от рождения обречены на неудачу. — Лизочка твоя прекрасно устроена, младшую бог талантами осыпал… Может быть, слишком щедро, тяжело из-под их груза выкарабкаться, но когда получится — а получится! — все у нее будет хорошо. И знаешь почему? Потому что росла в благополучной семье. Обе они. Это важно. Мне, видно, всем женщинам в нашей семье, на роду написано слезами умываться всю жизнь…

— О себе и матери ты можешь так говорить, а Валюшку не программируй! Она вырвется из вашего черного круга, только надо помочь ей, а не каркать над ухом… — Марина Петровна любила Настасью, но постоянно тыркала и учила жить, хотя сама эту науку освоила на троечку с минусом.

— Послушайте, господа дамы, мы еще не выпили, а уже ссоримся. Что к концу вечера будет? — Я позавтракала рано, а пирожок и мороженое, которые мы с Гариком братски поделили, давно уже испарились из памяти моего обжористого желудка. — Есть хочется!

— Ну и садимся! Кого нам, собственно, ждать? — Татьяна выглянула из кухни. — Мариночка Петровна, утку вынимать?

— Мне кажется, рано. Давайте сядем, выпьем-закусим, а потом и горячее кстати будет.

— Как скажете! — Татьяна сняла белый кружевной фартучек и сразу стала выглядеть куда менее нарядной. — Элеонора, разливай!

— Уже! — засмеялась я. Я была профессиональным виночерпием, так как у всех моих мужей синхронно тряслись руки (очевидно, жизнь с такой стервой как я стремительно сгрызает и паутинные ниточки, и толстые жгуты мужских нервов. Хотя… По сравнению с кое-кем из присутствующих я была сущей ангелицей, в том числе и по отношении к мужьям).

Ели и пили так сосредоточенно и тихо, словно копили силы для предстоящего тяжелого разговора. Ради этого, собственно, и собрались. Есть вещи, которые можно рассказать только людям, с которыми видишься не чаще двух-трех раз в год.

К чему непременно сведут разговор четыре абсолютно разных женщины, даже если начали его с Хиндемита, Брейгеля и Шопенгауэра? К непослушным детям, несносным мамам-свекровям и невозможным мужьям. Ну и еще о Боге могут поговорить. Тоже не всегда справедливом.

— Нет, вы только представьте себе! — Марина Петровна вся пошла красными пятнами: то ли от вина, то ли от возмущения. — Просто уму непостижимо! Семидесятилетняя женщина приходит к дочери на ягодный юбилей. Помогая на кухне, рассказывает о том, что ей сделал предложение молодой интересный мужчина, а за столом, перед десятком гостей, произносит тост: «Желаю тебе, доченька, женишка в этом году. Пусть старенького, пусть завалященького, но — женишка!»

Я ей: «Да почему же, мамочка, тебе — молодого и крепкого, а мне — старого и никудышного?» А она отвечает: «Дак ты у нас тоже… поскребыш.» Я — поскребыш! Единственная дочь, родилась, когда матери было всего двадцать четыре. Поскребыш! А она — девятая дочка у старых родителей — не поскребыш. Она — благополучная. Всю жизнь жила под папиным крылом, умудряясь при этом давить каблуком на его голову, — а когда папа умер — нашла себе молодого и благополучного. Но мне такого не желает…

Мы с тобой обе Лошади, говорит, у нас и доля лошадиная. А в голову не возьмет, что она — игрушечная лошадка, которую нежат и холят, а я — тяжеловоз с повязкой на глазах, впряженный в мельничное колесо. Никакого сочувствия, никакой жалости… Мать! И внучке своей она счастья не желает. Чувствую я, говорит, что ты тоже, как и мать твоя, с пьяницей схлестнешься! И будет он тебя лупить и голышом по дому разгуливать! И детей не жди: чувствую я, бесплодная ты! — Это она говорит девочке, которой еще двадцати нет. Что скажете? Честное слово, позавидуешь сиротам.

— А вот этого не надо! — Татьяна вскочила. — Разные есть сироты. У одних нет одного родителя, их тоже зовут сиротами. У других — ни отца, ни матери. Но есть и такие, как я. Никого на всем белом свете! Ни-ко-го! Гладышева я не беру во внимание, потому что он только усугубляет мое чувство сиротства.

Никого! Да я вам сто раз рассказывала. Старший брат много лет назад погиб, младшая сестра — на моих руках от пневмонии умерла. У отца сердце остановилось, мать девять лет была парализована, я ее с ложечки кормила. А когда умирала, сказала мне, очевидно, в приступе «благодарности» в кавычках. Я, говорит, ухожу, но ты не радуйся! Я буду приходить к тебе и пугать! И ведь приходила! И пугала!

— Не выдумывай! Уж ты-то, разумный человек…

— Гладышева спроси! Он ни во что не верит, ни в Бога, ни в черта, ни в привидения. Подлез ко мне ночью под бочок: «Там птицы какие-то светящиеся летают по комнате!»

— А ты поинтересовалась, сколько он вылакал перед сном? Во время белой горячки и не такое привидится… — С видом старой алкоголички, всякого повидавшей в жизни, изрекла Настасья. — Вот у нашего соседа…

— Не пил он. Да я и сама слышала несколько раз… У нас в углу фикус мамин любимый рос. В квадратной кадке деревянной. Она его всегда подкармливала удобрениями, нас с Диночкой ругала, что забываем полить. А когда умерла — ночами мы слышали звук в углу, где раньше фикус был. Будто кто-то воду льет на то место. Он и в самом деле быстро зачах. То ли просто по ней скучал…

Выбросили мы фикус вместе с кадкой, поставили туда тумбочку с телевизором, а ночью она его сбросила на пол. Потом еще раз. Пришлось переставить в другое место.

— Странно… За что она так к тебе?

— Она первого мужа своего любила. От которого у нее сын родился. А когда муж умер, свекровь прокляла ее и все ее будущее потомство. Никому из вас счастья не будет, сказала. И внуков у тебя никогда не будет. Ладно бы пригрозила, что она их не увидит, так ведь нет же: никогда не будет! Так и вышло. Сережка умер, не оставив детей, Диночка — вообще молодой девочкой. А я… — Она заплакала. — У меня давным-давно все вырезали… Последняя веточка в роду. Сухая…

— Все! Хватит о грустном! — Захлопала в ладоши Татьяна. — Теперь пусть нам иностранки о своих иностранных мужьях и детях расскажут. Изменщица! Предала наше безмужнее братство!

— Можете успокоиться. Я опять разведенка.

— Браво! — Татьяна снова захлопала в ладоши, но уже по-иному.

— Постыдись! — шикнула на нее Марина Петровна.

— А иностранные дети столько же здоровья уносят, сколько и здешние. Все было. Я себя на таких мыслях ловила, что если бы… Словом, любить надо — тогда на все совсем иначе смотришь. А если повезет — а еще лучше сам к этому руку приложишь — и сохранишь в уголке души кусочек, крохотный осколочек детства, — вообще горя знать не будешь. Лишнего горя… Но это я так сейчас говорю… Стоит меня поперек шерсти погладить, легонько даже, — я все эти прописные истины забываю — и в бой! С кем? С самыми любимыми и дорогими: с собственными детьми… Победа при любом исходе поединка достается нашей кошке, которая всегда болеет против всех. Такая уж она у нас. Филантропка в кавычках…

— А я думала, там все по-другому… — облегченно вздохнула Настасья.

— И там, и на другой планете. Думаю — и в другой галактике все одинаково. Любовь, ненависть, равнодушие… Откуда в Космосе взяться другому, если мы в себе не будем культивировать добро?

— Красиво рассуждаешь! Заслушаешься! И Чагин твой сейчас с радостью бы тебя послушал.

— Ему и без меня есть кого слушать…

— Ты врачей, что ли, имеешь в виду? Или медсестричек из онкологии? Которые за ним блевотину убирают после химиотерапии? — Татьяна никогда прежде не позволяла себе подобного тона.

— Замолчи! — оборвала ее Марина Петровна. — Тебя как человека просили…

— Подождите! — У меня моментально пересохло в горле. — Вы что, хотите сказать..

— Сказала уже! Хотя ее умоляли держать язык за зубами…

— Кто умолял?

— А! — Марина Петровна с досадой отмахнулась. — Теперь уже неважно. Плохи дела, Лорочка. Чагину твоему не выкарабкаться…

— Я ничего не понимаю… — Я и в самом деле ничего не понимала. Не могли Куплевацкие скрывать от меня… И Левушка не мог, и Гарик… И не знать они не могли: лучшие друзья все-таки. Наверное, это ошибка. И есть какой-то другой Чагин, однофамилец Алешки…

— Где он? В Ногинске?

— Нет, в Москве… Вчера его друг приезжал и забрал его. Ключи вот мне оставил. Алексей попросил.

Я схватила ключи, это были мои, с брелочком из тигрового глаза, — и бросилась вон из квартиры. На пороге остановилась, чтобы крикнуть этим клушам все, что я о них думаю, но горло опять перехватило, я махнула рукой и выскочила вон.

Когда я распахнула дверь в нашу с Чагиным квартиру, я подумала, что меня глупо и жестоко разыграли. Те же дамские вещицы, разбросанные по комнате, тот же туалетный столик, заваленный кремами и помадами, те же фотографии роскошных дам.

— Спокойно, — приказала я себе. — Не пыли. Ты уже однажды это сделала. Пора снять себя с пьедестала и возвести на него кого-нибудь более достойного. Или уж, во всяком случае, больше в этом нуждающегося.

Меня всю колотило. Левая щека горела, словно кто-то невидимый влепил мне заслуженную мною звонкую и болезненную пощечину. Вот когда я поняла, что имел в виду Христос, когда говорил: «Подставь другу щеку». Где он, этот хлестун? Приди, вот тебе моя вторая щека. Правая! И снова левая! А потом опять правая! Левая! Да хлестче, больнее! Так чтобы кровь из глаз брызнула! Таких только так учить…

Я раскрыла холодильник. Яйца, консервированные овощи, супы в пакетиках, пельмени в морозильнике. Никаких следов другой женщины.

Я подошла к портретам, вгляделась. Практически все были мои. Только Алексей поколдовал над ними в компьютерной дизайнерской программе. Там шляпку приделал, стильную, кстати: из тысячи в шляпном магазине я выбрала бы именно эту. Тут — вуаль и меховой воротник, там — очки от солнца, дымчатые, меняющие цвет. И вот эта королева с маленькими принцессами — тоже я. Здесь на нас — летящие шелковые юбки, а в реальности мы шли с дачи, усталые, веселые, чумазые, в затрапезных нарядах…

— А почему мы были такими счастливыми? Нас и в самом деле просто распирало от счастья… Что такого могли мы в этот момент видеть, чтобы так светиться? — Только фотографа. Чагин неожиданно появился на дачной тропинке со своим фотоаппаратом — и сделал несколько снимков. Три. Я все их помню. Один — исподтишка, когда мы его еще не видели. Второй — когда его увидели девчонки, а я смотрела в небо. И третий — этот. На первом — три усталых рожицы, на втором одна задумчивая, две счастливых и на третьем — три сияющих: увидели!

Я открыла шкаф и достала несколько семейных альбомов с фотографиями. Быстро перелистала. Вот я — школьница. Вот — на выпускном вечере. На свадьбе — естественно, без жениха. Потому что жених фотографировал. Рождение девчонок — опять я и они, а он с фотоаппаратом. Юбилеи, праздники, поминки… И везде только я, Тоша и Лиза. Иногда мои родители или, реже, — его родственники. Только Алешки нет ни на одной фотографии. Он хотел окружить себя нами, а я…

Где телефон? Ну, Нинка, держись у меня… Молчит. К нему, наверное уехали… А куда? Где-то была Левушкина визитка… Вот! Слава Богу. Девять пять один… Когда он приглашал меня на сеанс? Завтра! Я ему устрою сеанс. Тоже не отвечает. Ясно. Все верные друзья сидят у постели умирающего друга, а его жестокая черствая жена… бывшая… пьет вино в компании одиноких подружек и проклинает свою несчастную судьбу. Для полной картины не хватает только телеграммы о том, что Сведенский от тоски перерезал себе горло.

У меня заломило сердце. Раньше лекарства были в кухонном шкафчике. Точно! Все осталось как было. Десятки лекарств, названия которых ничего мне не говорят… О! А это что на дне банки? Моя прощальная записка. Через три минуты я вышла из этого дома, как я думала, навсегда.

«… Они жили долго и счастливо и умерли в один день. Она — в сточной канаве, покрытая струпьями и язвами, он — на другом конце света в роскошном доме, укрытый шелковым одеялом и окруженный безутешной родней. Счастливо, Чага!»

А чага — это вид лишайника, прилепившегося к высокому мощному дереву. Одно из них так стремилось ввысь, что и не заметило ничтожного нароста на своем стволе, хотя, возможно, именно в этой презренной чаге и находился главный источник его мощи и силы.

Расставшись с Чагиным, я никогда уже не была такой беззаботной и легкомысленной, такой ослепительно счастливой. А он, наверное, никогда уже не был так подавлен и несчастен.

— Куда же они все подевались? — Я протянула руку, чтобы поднять трубку телефона, как он зазвонил.

— Алло! Алеша?

Но это была Марина Петровна.

— Леля, тебе сейчас какой-то Гарик звонил. Спрашивает, едешь ты в Москву или остаешься?

— Еду! — закричала я. — Конечно, еду! Пусть подъезжает к нашему подъезду — он знает! — а я уже спускаюсь! Привет!

— Вот так, — после двадцати минут безмолвной гонки, произнес Маргулян. — Человек предполагает, а Бог…

— Это наше всеобщее заблуждение. Оттого мы все и несчастны. А на самом деле это Бог предполагает, а располагает не он! Располагает каждый из нас, смертных. Лично! Я поняла, почему для Левушки так важно было заострить мое внимание на той злосчастной крысе. Потому что все мы друг для друга крысы. И Чагин — та моя крыса, и Сведенский, и дети, и кошки… Страшнее всего тот, кто легко приручает других. Его путь усеян трупами и трупиками тех, кто не вовремя подвернулся им под ногу. И остановить его победное шествие по жизни может только тот, под чью огромную беспощадную ногу ненароком попадет он сам…

— Только не грызи себя! Сейчас это ни к чему. Лучше соберись с силами: кажется, тебе они скоро понадобятся… — Гарик помолчал. — Ты не думай: я тоже только что узнал. Кстати, у моего брата было такое же. Сделали операцию, живет по сей день.

— Сколько лет назад его прооперировали?

— Полгода, — пробормотал Маргулян. — Но были случаи…

— Не успокаивай меня. Я хорошо запомнила урок моего отца: умирает только тот, кто уже готов умереть. Кому незачем больше жить. Кстати, и заболевают, как правило, именно такие. Но я обещаю тебе, я тебе обещаю… — Я горько разрыдалась на плече у Гарика и больше не проронила ни звука.

Глава 9. УРОКИ ЛЮБВИ

— Я все знаю. Садись! — Левушка подтолкнул меня к креслу и налил из графина воды. — Ты зря переполошилась! Рядовая операция, две трети мужчин через месяц напрочь забывают, что у них была проблема!

— А остальные?

— Остальные? — Монахов пожевал губами. — Через неделю! Да если хочешь знать, я сам через это прошел. И что? Жив-здоров!

— Они даже слушать меня не захотели. Долбят одно: в реанимацию вход воспрещен! Я говорю: я его жена! А они мне: и вы? Сколько же у него жен?

— А ты хотела, чтобы он монахом десять лет прожил? Мучайся теперь! Думаешь, ему легко было пережить твой фортель с Котькой Сведенским? Понервничал, вот и… Ты же знаешь: все болезни — от нервов.

— Хочешь сказать, что это моя вина? Из-за меня у него рак?

— Не произноси этого слова. Не рак, а… опухоль. Аденома. Не привлекай злых эгрегоров к его диагнозу.

— Пусть думают, что у него свинка? Или коклюш? Не пори чуши! Похвалишь — сглазишь. Посетуешь — привлечешь нехороших… эргеров?

— Эгрегоров. Нечто вроде ангела-хранителя и его антипода в одном лице.

— Тебе тоже делали операцию?

— Полтора года назад.

— И как ты потом приходил в себя?

— С моей Катюхой это несложно. Она мне пальцем не давала пошевелить, а когда уже можно было — жестко следила за тем, как я соблюдаю режим. Я и курить тогда бросил, и часть пациентов передал другому врачу… Всех денег не заработаешь, а жизнь одна… Лешке труднее будет: у него нет такой Катюхи. — Левушка отвел взгляд. — Эту болезнь только любовью лечат. Я, конечно, не знаю, насколько сильно его эта… новая… любит. Если и она башку ему морочит, туго парню придется.

— А я? Я для этой роли не гожусь? — робко прошептала я.

— Сиделки? Смеешься? Для этого нужно столько любви, столько терпения… Ты не потянешь! — Монахов явно издевался надо мной. — Любовь — это тонкая наука.

— Вот ты и научи меня. Ты же у нас психотерапевт? Считай, что получил нового пациента! Сколько ты, кстати, берёшь за сеанс? Как бы моя давешняя крыса не превратилась в золотую.

— С тебя — ничего! А любить научить невозможно. И уж точно не тебя.

— Не созрела?

— И это тоже. Но дело не в этом. Я могу научить пациента выражать любовь, по микроскопическим признакам угадывать ее в другом человеке, даже манипулировать этим чувством. Но научить самому чувству я бессилен.

— А может человек любить — и не знать об этом?

— Боюсь тебя огорчить… Как правило, не только сам влюбленный прекрасно знает о своей любви, но и все вокруг. Между нами, ты и Сведенского не любила. Я даже не уверен, что… Ответь честно, ты хорошая мать?

— Я тебя поняла… Но это же не безнадежно? Научи меня, Левушка, миленький, научи! Вразуми! Ты же умный, ты знаешь, что нужно делать, чтобы он не умер. Я этого не перенесу!

— Ну хорошо. Я попробую. Не знаю, правда, похвалит ли меня за это Алексей. Может, у него совсем другие планы.

— Я стукнула его кулаком в грудь. — Впрочем, тебе моя наука в любом случае не помешает. Не Чагину, так, может, Котьке обломится. Или… Гарику? Он, по-моему, не прочь?

— Это уже урок или все еще издевательство?

— Зришь в корень! Уроки любви напоминают серию упорядоченных издевательств. Над собой, над своей гордыней, самомнением, комплексами. Над черствостью, слепотой и глухотой… Вот уж не думал, что мне придется давать уроки самой тонкой и проницательной девочке в классе. Самой интуитивной, творческой, независимой. Причем, заметь, я буду учить тебя тому, чему меня самого научили не преподаватели университета, не великие психоаналитики и психиатры, а моя малообразованная и простоватая Катюха. Спроси сегодня любого нашего одноклассника, помнит он Катю Малышеву из класса «Б». Боюсь, ни один не вспомнит! А потом спроси «бэшников», помнят ли они Лорочку Журавлеву: все закричат: «А как же! Звезда! Гордость школы! Разве ее забудешь?»

И что? Не Катька берет уроки любви, а ты, и не у меня, а у нее, у Катьки!

— Ты, кажется, злорадствуешь? — Я встала.

— Сядь! — Жестким голосом профессионала, приступившего к работе, осадил меня Монахов. — Все равно вернешься с полдороги. У тебя уже нет выбора. Вся твоя дальнейшая жизнь зависит от того, насколько точно ты усвоишь мои уроки…

— Прости. — Я села. — Спину прямо, руки на колени?

— Сейчас я буду задавать вопросы, а ты, не задумываясь, отвечать! — Зычно оборвал меня Монахов. Когда невысокий толстенький Левушка входил в роль Великого Мага и Чародея от психологии, он становился выше ростом, втягивал в себя живот (иначе как объяснить его непостижимое исчезновение?) — и даже его весьма уже заметная плешь наверняка терялась в пышной шевелюре, но, к сожалению, под белой шапочкой доктора этого не было видно.

— А-то я когда-нибудь думала над тем, что говорю, — тихой скороговоркой выпалила я — и быстро прикрыла глаза, потому что мне показалось, что Левушкина ладонь снова слишком стремительно приближается к моей щеке. Слава Богу, обошлось…

— Назови мне пять ярчайших признаков любви!

— Плохой аппетит, бессонница, перепады настроения… Ну что еще… Замирание сердца при виде объекта любви и…

— Не останавливайся!

— И… дрожь!

— Ясно. Если это было действительно так, в мире не строили бы гостиниц и театров, бассейнов и заводов. Одни сплошные психиатрические больницы. Плотными рядами вдоль дорог, по сорок кроватей в каждой палате. Все, что ты назвала — это признаки влюбленности, то есть, в некотором роде, болезни, которая излечивается свадебным маршем сама знаешь чьим. Ну и… временем. К любви все это не имеет отношения.

Теперь скажи, было у тебя такое с Чагиным, Сведенским или еще с кем-нибудь из твоих мужчин?

— В школе я умирала по каждому второму, в институте — по каждому двадцатому, а там… — я неопределенно махнула рукой, так как определенно я всегда махала не в ту сторону. — Там такое я испытала только по отношении к американцу, с которым мы виделись ровно один раз.

— То есть за Чагина, а потом за Сведенского ты вышла замуж без любви, так?

— Ну, почему… Хотя… Спала я крепко и ела за троих, даже когда между нами возникали недоразумения. Но точно не дрожала, не покрывалась пятнами, не умирала от беспокойства, когда они не приходили в назначенный час. Я была уверена, что с ними все в порядке и что их чувства ко мне незыблемы.

— Была ли эта твоя уверенность причиной, по которой ты их оставила? — гремел надо мной голос доктора Монахова.

— Н-не задумывалась как-то. Пожалуй… Знаешь, скучно, когда человек неспособен выкинуть фортель.

— Поговорила бы ты на эту тему с большинством моих пациенток, у которых каждый день — фортель. Сегодня — повестка из милиции, завтра потеря денег, послезавтра увольнение… Я не говорю уже о фингалах и посторонних дамах в брачной постели. Тебя Чагин бил?

— С ума сошел?

— А зря! Про Сведенского я не спрашиваю: слабак. А вот Чагин мог бы пару раз… Надо пригласить его на сеанс психотерапии, поучить кое-чему. Все те женщины, о которых я тебе говорил, приходят сюда не за тем, чтобы с моей помощью освободиться от мужа. Найти в себе силы подать на развод и выдержать эту нашу экзекуции до конца. Им нужны силы, чтобы терпеть дальше. Им в голову не приходит, что можно найти себе другого мужчину, непьющего, небьющего, без фортелей. Они любят этого. И они-таки действительно любят этого. Но, смею тебя уверить, не покрываются пятнами, не дрожат, нормально едят — если, конечно, он не пропил все до последней горбушки. Спят они, конечно, неважно: сначала ждут, что вот-вот заявится, а потом — пока угомонится. Некоторым нужно детей защищать от его ярости, а то и похоти. Но и эти, понимаешь? И они не хотят развода.

— Просто им некуда уйти, наверное?

— Если бы на тебя и твоих детей каждый день с потолка сыпались каленые иглы, ты оставалась бы в этом доме из-за того, что некуда уйти? Знаешь, что я тебе скажу? В Бога русский человек мало верит. Раньше верил, теперь — нет. Вот ты — полукровка, которая должна была бы разрываться между двумя богами, — веришь. А они — нет. И я — нет. А Катюха моя тоже верит. Она никогда ни о чем не беспокоится. Потому что точно знает: как бог захочет, так и будет. Когда она бывает в церкви, ей в голову не приходит о чем-то Его просить. Зачем? Он наверху, ему виднее, к добру или к худу то, чего она сейчас так страстно хочет. Ты — вообще птичка библейская, которая порхает с цветка на цветок и не заботится о хлебе насущном. Будет день, будет и пища.

Знаешь, раньше русские были муравьями. Они усердно молились, по воскресеньям посещали церковь, били поклоны. Крестились, венчались, соборовались. Но не верили. Потом стали стрекозами. Теми, крыловскими. Авоськами. Я делю людей на «авосек» и «небосек». Авоськи живут как живется и о завтрашнем дне не беспокоятся. Им кажется, что вот-вот что-то упадет на них с неба. А небоськи твердят: «небось, не упадет» — и пашут как проклятые.

— Ты так говоришь, как будто я никогда в жизни не работала. А у меня, между прочим, двадцать лет непрерывного стажа!

— У меня — двадцать два, но я — пахарь, а ты — попрыгунья.

— Чеховская или крыловская?

— Библейская. Знаешь, иногда я тебе завидую. Ты позволяешь себе жить так, как тебе хочется. Поняла, что тебе скучно на этой работе, или неприятно целый день проводить в обществе дурака и зануды, — и ты подаешь заявление. Ты можешь позволить себе уйти в никуда, оставить должность, зарплату, социальные блага и гарантии. Я уверен, ты ни разу в жизни не волновалась по поводу предстоящего сокращения, ведь так?

— Я же понимала, что не то так это все равно найду.

— Ты можешь позволить себе бесконечно откладывать на завтра неприятное или хлопотное дело, в робкой надежде, а то и в наглой уверенности, что оно само как-нибудь «рассосется». И ведь рассасывается. У тебя. Но не у меня. А почему? Потому что ты смешишь Бога своей верой в него. Ну, правда, как не оправдать такое вселенское доверие? Если бы действительно существовал сглаз — я в это категорически не верю, — то именно ты была бы покрыта язвами и гнойниками, у тебя выпали бы все волосы и зубы… У тебя. А не у королевы Англии, у которой все есть. Потому что дворцы, золото, кареты, даже корону можно отнять, а твое богатство — нет.

— Так… Я тебе урок правильной жизни дала, а как насчет урока любви? — У меня безумно поднялось настроение. Может, потому что мне сказали то, что я и так про себя знала? — Давай к делу? Народ в приемной томится…

Левушка вышел из кабинета и через полминуты вернулся, улыбаясь.

— Уже не томится!

— Ну вот, а говоришь, что не позволяешь себе…

— Усвоил урок! Чего и тебе желаю.

— Я вся внимание! — Я улыбнулась.

— Когда ты так улыбаешься, я начинаю скотски завидовать и твоим детям, и твоим мужьям, и всем мужчинам, которые имеют счастье часто видеть тебя. Даже тем, через кого ты переступила, не оглянувшись…

— Спасибо. — Я скромно потупилась.

— К делу. У тебя бывало так, что, глядя на птицу, ты сердилась, что она не умеет плавать?

— Нет, конечно.

— Или что рыба не летает? Что Лев не щиплет травку? Что конь не ест овец?

— Хватит издеваться, Монахов!

— Правильно я понял, что даже сама мысль об этом кажется тебе издевательской?

— А тебе не кажется?

— Послушай, Леля, мы так никогда не закончим. Тебя боженька накормит в любом случае, а моя Катерина поставит душистое жаркое в холодильник и ляжет спать.

— Ох, как хочется жаркого… Даже из холодильника…

— Это хорошо. Не будешь тянуть время. А что люди очень отличатся друг от друга, ты веришь? Куда больше отличаются, чем лев от лошади и окунь от соловья?

— К чему ты клонишь?

— Орлу, летающему над горными хребтами, нечем гордиться, а гиене, поджидающей падали, нечего стыдиться. Они такие. И любить их надо такими, какие они есть.

— И гиену?

— А ты научись не думать о гиене как об абстрактном представителе животного мира. Помнишь, ты рассказывала мне о крысе?

— Ты опять?

— Прости, к слову пришлось. Но согласись, что после того как ты ее полюбила, тебе неважно уже было, голый у нее хвост или нет, разносит она заразу или не разносит. Ведь так?

— Примерно…

— А теперь представь себе, что у тебя под ногами пищит маленький несчастненький гиенёнок. Ты его единственная надежда, иначе он просто погибнет. Ты берешь его на руки, прижимаешь к груди, несешь домой, кормишь из бутылочки, кладешь с собой спать. А главное — даешь имя. Допустим, Прошка. Или Тришка.

— И шью ему кафтан.

— И кафтан шьешь, когда холода наступают. Представила?

— Более чем…

— А теперь скажи, ты готова простить ему такую мелкую слабость, как пристрастие к падали?

— Сама буду забивать лосей, выдерживать трупы в тепле, потом мелкими кусочками скармливать лапочке Прошке. Или Тришке…

— Я серьезно!

— Я — тоже…

— Ну тогда ты и сама все знаешь о любви! — Монахов снял шапочку.

— Скажи лучше, что домой рвешься, к горшочку с жарким?

— А я и не скрываю. Напоследок — пара советов. Ты в детстве читала книги из серии «Жизнь замечательных людей»?

— Запоем. Мне всегда было безумно интересно определить, в какую именно минуту из кокона моли рождается великолепный махаон.

— Значит, не дура. Эти книги в дураке рождали комплекс неполноценности, а в мудреце — убивали его. Эйнштейн хватал двойки по математике, Наполеон был низкорослым, у Гоголя — нос до подбородка, Бетховен глухой, Гомер слепой. Но разве для нас это имеет значение? Нет, конечно. Окажись они рядом с нами в эту минуту, мы всей душой полюбили бы их. Защитили бы от невзгод, любовались бы их недостатками. Что же мы делаем с близкими людьми, которые в реальности нуждаются в такой безоглядной любви? Ты ведь любишь Чагина, за что же ты его столько лет мучаешь?

— Я? Люблю Чагина?

— Не меньше, чем он тебя. Это все знают.

— Что ты хочешь этим сказать? — Я аж подскочила.

— Я уже все сказал. Твой Прошка нуждается в тебе сейчас, но запомни: и ты нуждаешься в нем не меньше! В его любви к тебе, а главное — в твоей любви к нему! Хочешь быть счастливой — помни о Прошке! Он сидит в каждом из нас…

— Потому что все мы — падаль? — Я улыбнулась и поднялась.

— Потому что все мы нуждаемся в любви и все, все без исключения, ее достойны! — Он вытащил сотовый телефон.

— Катюхе звонишь?

— Куплевацким. Просили сообщить, когда мы освободимся, они курицу в духовку поставят.

— В честь чего?

— Чагиных давно не принимали у себя.

— Что значит… Чагиных? Ты хочешь сказать…

— Алексей уже там. В больнице оставаться нет смысла, а домой тоже не поедешь: еще четыре сеанса химии осталось. Ждут нас!

— Как? И ты со мной поедешь?

— Все приглашены. Гарик, Жорка, мы с тобой, Екатерина моя с горшочками, Чагин, Нинкины родители, ну и — мальчишки их, конечно!

— И все это — ради нас с Чагиным?

— При чем тут вы? Нинка сына родила. Пока ты стены в онкологии подпирала.

— Вот это прыть! Утром еще за птичкой залетевшей охотилась, и на тебе…

— Вот и поймала! Великан, почти четыре кило!

— Жаль… Она так девочку ждала…

— Еще десять месяцев подождет. А Алешка уже родился!

— Они его… Алексеем назвали?

— Собирались — Лорочкой, но решили, что в наше смутное время мальчик с именем Элеонора будет иметь проблемы!

Я щелкнула его по носу — и в сопровождении только что народившегося месяца мы помчались по мокрому шоссе навстречу всей стае: журавлю в небе, синице в руках и жареной курице в духовке…