Пролог

Советское государство и право до застоя

На руинах Российской империи большевики организовали новое Советское государство с целью построения коммунистического общества. Власть большевиков активно осваивала такой источник власти, как право, конечно же, наряду с насилием и суггестией. Право рассматривалось исключительно как социотехнический инструментарий для создания нового общества, а отнюдь не для гармонизации уже сложившихся общественных отношений. Это был весьма смелый эксперимент. Вместе с тем после первых декретов советской республики, написанных под руководством В. И. Ленина, уже в 1920-х годах были приняты базовые документы – кодифицированные акты советского законодательства.

Одновременно с систематизацией советского законодательства большевики активно развивали Право катастроф[1], которое носило директивный характер, основывалось на классовом подходе и было нацелено на выживание и укрепление большевистского государства. Такое право использовалось в качестве главного инструмента управления всеми процессами, оно предполагало террор с целью подавления эксплуататорских классов и неугодных элементов, утверждало господство государства в экономике, политике и в повседневной жизни граждан.

Позитивное право, созданное в 1920-е гг., просуществовало на бумаге без принципиальных изменений до начала 1960-х гг. Долголетие объяснялось не столько качеством принятых законов, сколько способностью власти и правоприменителей легко игнорировать те правовые нормы, которые при сложившейся конъюнктуре оказывались неудобными. Для решения возникающих проблем использовалось упоминаемое Право катастроф.

Небрежное отношение властей к базовым принципам позитивного права оставалось характерным признаком советского правопорядка на протяжении всей его истории.

Частное право в стране отсутствовало, поскольку государство присутствовало везде, а в экономике существовала только социалистическая собственность – государственная, кооперативная, собственность общественных организаций, а также личная собственность, обеспечивающая ограниченные законом потребности граждан. Экономика была построена на принципе планирования всего и вся.

В общем, к середине 60-х гг. XX века государственный корабль, управляемый Коммунистической партией Советского Союза, находился в хорошем состоянии, шел вперед – навстречу бурям (светлому будущему).

Значительная часть советских граждан по-прежнему верила в это будущее, тем более что руководитель пообещал наступление рая на земле через какие-то 20 лет. Кроме того, воодушевляли выдающиеся достижения советской науки и техники в области ядерной энергетики и ракетостроения. Удалось запустить первый искусственный спутник Земли и отправить в космос первого космонавта. На дворе была уже середина XX века.

К сказанному следует добавить несколько слов о системе управления Советского государства, которое только за прошедшие 50 лет пережило уже две управленческие революции.

Первая управленческая революция случилась в ходе Октябрьского переворота и заключалась в практически полном изничтожении царской бюрократии и замене ее на советскую. Идея В. И. Ленина заменить государство на отряды вооруженных рабочих довольно быстро исчерпала себя, и большевики приступили к созданию социалистического государства, а значит, и советской бюрократии, ибо наличие государства как такового в любом его виде неизбежно предполагает и существование особого управленческого аппарата и его структур. Объективность этого процесса подтверждена ходом исторического развития как России, так и всего мирового сообщества.

Существует масса исследований, классифицирующих бюрократов. Мы в своих работах делим бюрократию на патримониальную – преданную начальству и не очень обращающую внимание ни на дело, которому она служит, ни на подчиненных и людей, с которыми приходится общаться по долгу службы, и ответственную – отвечающую перед людьми, законом и начальством прежде всего за результаты своей деятельности.

В России бюрократия вообще и патримониальная в частности возникла при Петре I, а идея превратить ее в ответственную – при Александре I.

Вряд ли большевикам было известно уже существовавшее тогда представление об ответственной бюрократии. В конце 10-х гг. XX века для большевиков любой бюрократ был гадом ползучим, кровососом и буржуазным недобитком. Тем не менее функциональный и иерархически отлаженный механизм управления, действующий на основе правил, сформулированных в законодательстве, пришлось все-таки в 1920-е гг. создавать. Во многом поэтому большевики вынуждены были озаботиться созданием советского позитивного права[2].

Ленинский идеал бюрократии был весьма далек от идеала, выработанного для демократических правовых государств. Скорее он был его полной противоположностью[3].

Изначально советская система госуправления формировалась если не из кухарок, то из людей, явно не приспособленных к управленческой деятельности. Вплоть до 1953 г. управленческая система страны была полностью открытой в кадровом смысле: попасть в нее было легко, выпасть – еще легче. Особенно в ходе борьбы Государства и Революции, включая массовые репрессии[4]. Поэтому неудивительно, что советская бюрократия в большинстве своем была патримониальной и состояла исключительно из порученцев, нацеленных на исполнение конкретных приказов начальства. Роль суверена, издающего безусловные директивы, поначалу принадлежала лидерам революции, а затем была узурпирована «вождем всех народов» И. В. Сталиным[5]. Отрицательные стороны, присущие любой бюрократии, проявились в полной мере с момента возникновения системы управления Советским государством, напугав угасающего Ленина[6]. Особенно наглядно они проявились в ходе борьбы бюрократов с революционерами.

Таким образом, советская бюрократия по структуре и содержанию своей деятельности к 1953 г. не имела ничего особенного социалистического. Зато весьма специфичными были методы управления этим механизмом со стороны правящего режима. Власть использовала исключительно мобилизационные способы управления. Заниматься воспитанием бюрократических кадров не было никакой возможности, поэтому не оправдавших доверия заменяли другими.

Для управленцев социальный лифт работал особенно активно. Это было время головокружительных карьер и их эпических крушений. Сталинским режимом практиковалась жестокая система ротации кадров. Бюрократы постоянно находились под угрозой лишения социального статуса, а то и жизни из-за профессиональных ошибок, вмененной нелояльности режиму или в результате интриг коллег.

Соратники вождя незадолго до его смерти сами ощутили холодок из гулаговской братской могилы, не то потеряв доверие, не то поняв, что заметно проигрывают молодым образованным кадрам. Придя к власти, они первым делом запретили органам госбезопасности собирать информацию о членах ЦК КПСС и других высших руководителях, а также применять любые меры наказаний (аресты, расстрелы) к коммунистам без согласия их парторганизаций.

Партийные и советские лидеры, руководители промышленности и сельского хозяйства мечтали спокойно работать в рамках должностных обязанностей и полномочий, не опасаясь крутых изменений своей судьбы по независящим от них причинам.

С приходом коллективного руководства в 1953 г. началась вторая управленческая революция, нацеленная на перевод системы управления из режима мобилизации в режим стабильного функционирования, характерного для ответственной бюрократии. Прежде всего управленцам были даны гарантии личной безопасности. Кнут в виде репрессий в отношении нелояльных и нерадивых бюрократов и террора в отношении населения был отвергнут. Сделано это было отнюдь не на законодательном уровне и даже не в рамках Права катастроф, а на неформальном, понятийном уровне. В результате энтузиазм масс, за который ошибочно принимали страх перед террором и репрессиями, растворялся в воздухе.

Хрущев, запустивший эту самую бюрократическую революцию и передавший все рычаги управления страной в руки партийного аппарата[7], полностью отрешиться от мобилизационного стиля управления не смог. О безмятежной жизни при шебутном Никите управленцам оставалось только мечтать: в случае особо громких провалов или подозрения в нелояльности можно было скатиться в самый низ социальной лестницы.

Ставя перед аппаратом недостижимые цели, раскручивая многочисленные политические кампании и постепенно входя в роль диктатора, Никита Сергеевич сильно утомил абсолютное большинство не только бюрократов, но и партийных руководителей разного уровня, за что и был свергнут[8].

Выступая с позиции критики сталинской системы управления, называвшейся «разоблачение культа личности Сталина», Хрущев апеллировал к раннереволюционным лозунгам, провозглашал «возврат к ленинским нормам внутрипартийной жизни», вызывая тем самым призрак Революции. В качестве основного мотивационного лозунга было провозглашено построение коммунизма в ближайшее время.

Драйвером движения к коммунизму должна была стать масштабная социальная программа[9] в виде стройной системы мер по обеспечению насущных материальных и духовных потребностей всего населения. Предполагалось, что рост благосостояния советских граждан будет обеспечиваться прежде всего за счет централизованного распределения различных социальных благ среди трудящихся, а не по итогам их трудовых успехов.

В результате ряда очевидных провалов в экономической и социальной сферах в период оттепели лозунг ускоренного построения коммунизма выглядел все более сомнительно и в итоге превратился в свою противоположность, став, по сути, демотиватором. Раз советское политическое руководство взяло на себя ответственность за обеспечение материального благополучия всех членов общества, то им, этим членам, остается лишь дождаться обещанного, а надрываться на работе нет смысла, поскольку все равно всем будут давать по потребностям. Эти настроения были характерны как для поколения победителей, так и для значительной части молодежи.

Таким образом был запущен весьма парадоксальный процесс трансформации тоталитарного государства из мобилизационного в демобилизационное. Сплоченное войной советское общество становилось все более разделенным. Советские люди все меньше доверяли государству, откровенно лгавшему своим гражданам, а в окружающих видели конкурентов, претендующих на те же социальные блага, что и они.

Понятно, что эти процессы не носили одномоментный характер, а развивались в течение всего периода застоя. Об этом мы и попытаемся рассказать в настоящей книге.

Глава 1

Обретение власти

§ 1. Путь во власть Леонида Брежнева

Революционные и военные потрясения в нашей стране не только уничтожили десятки миллионов человек, но и вынесли на поверхность самых разных персонажей, которые, пройдя невзгоды, выжили, встроились в разнообразные социальные процессы, проходящие в стране, и неплохо приспособились. Став опытными политиками и бюрократами, они пошли во власть. У них была основательная поддержка, особенно у тех, кто прошел Великую Отечественную войну.

Одним из наиболее известных политиков того поколения стал Леонид Брежнев (1906–1982). Понятно, что произошло это после того, как он возглавил партию и государство, но и до этого времени (октябрь 1964 г.) он уже был широко известен как среди партаппаратчиков, так и среди населения.

Именно Леонид Ильич в силу своего партийно-государственного положения приложил руку к кадровому наполнению системы управления Советским Союзом. Так что высший орган управления страной в период застоя вполне уместно называть брежневским Политбюро. Оставляя в стороне спор о роли личности в истории, отметим только, что личность руководителя весьма заметно влияет на сотрудников его организации. А личность была примечательная.

Леонид Ильич Брежнев родился 19 декабря (6 декабря по старому стилю) 1906 г. в селе Каменском Екатеринославской губернии. В 1936 г. населенный пункт переименовали в Днепродзержинск – в память о создателе ВЧК Феликсе Эдмундовиче Дзержинском (сейчас город Каменское Днепропетровской области Украины). А Екатеринослав в 1926 г. стал Днепропетровском – в честь реки Днепр и революционера, советского партийного деятеля Григория Ивановича Петровского. В школе Леонид учился как все, зато был невероятно общителен, участвовал в многочисленных мероприятиях. В пятнадцать лет он поступил на завод кочегаром, потом стал слесарем. Он не мог долго заниматься одним делом и сидеть на одном месте.

В 1923 г. Леонид Брежнев поступил в Курский землеустроительно-мелиоративный техникум. Там его приняли в комсомол. Окончив техникум в 1927 г., молодой специалист год поработал землеустроителем в Грайворонском уезде Курской губернии. В 1928 г. он женился на Виктории Петровне Денисовой. У них родились двое детей – Галина (1928 г.) и Юрий (1933 г.). В 1928 г. Брежнев получил назначение на Урал. Далее его биография пестрит многими должностями в разнообразных регионах необъятного Советского Союза.

Советский социальный лифт, больше похожий на огромную воронку, быстро поднимал Леонида по карьерной лестнице. Партия, поняв его желания и возможности, бросала его с одного ответственного участка деятельности на другой, из одного региона Советского Союза в другой. Брежнев трудился на Урале, Украине, в Молдавии, Казахстане и снова на Украине, а впоследствии в Москве. Первоначально на ниве землеустройства и металлургии, затем на советских и партийных должностях, работал даже в сфере образования (1933, 1935–1936 гг.).

С ноября 1935 г. по октябрь 1936 г. Брежнев по военному призыву учился в Чите, а затем служил политруком танковой роты школы младшего комсостава. В 30 лет Леонид вернулся на Украину и возглавил Днепродзержинский металлургический техникум, но ненадолго. Дальше – советская и стремительная партийная карьера, прерванная войной. Последняя его довоенная должность – с марта по июнь 1941 г. – секретарь Днепропетровского обкома КП (б) Украины по оборонной промышленности.

Сразу после начала Великой Отечественной войны, 28 июня 1941 г., Л. И. Брежнев ушел на фронт. Занимался политической (идеологической) и организационной подготовкой солдат и офицеров. При этом, по многочисленным свидетельствам, неоднократно участвовал в боевых действиях. Дослужился до звания генерал-майора (ноябрь 1944 г.). Летом 1945 г. возглавлял политическое управление 4-го Украинского фронта. Участник Парада Победы на Красной площади 24 июня 1945 г.

После войны партийная карьера молодого и опытного фронтовика пошла в гору еще быстрее. Кадровые бреши, образовавшиеся в результате войны и репрессий, нужно было восполнять надежными людьми. К таковым, безусловно, относился и Леонид Ильич.

Сталинский послевоенный период Брежнев прошел от первого секретаря Запорожского обкома КП (б) УССР (август 1946 г.) до секретаря ЦК КПСС (октябрь 1952 г.) и кандидата в члены главного партийно-государственного органа страны – Президиума ЦК КПСС.

После кончины «вождя народов» коллективное руководство, произведя серьезную перетряску партийного аппарата, исключило Брежнева из кандидатов в члены Президиума ЦК КПСС и секретарей ЦК КПСС.

Однако Н. С. Хрущев не забывал «своих людей», а Брежнев, безусловно, был свой – они вместе работали на Украине. Хрущев всегда покровительствовал Брежневу. С марта по май 1953 г. Леонид Ильич успел поработать в политорганах Военно-морских сил и Минобороны.

Во время освоения целины Хрущев, вспомнив организационные способности и, возможно, землеустроительный опыт Брежнева, отправил его поработать вторым секретарем (1954 г.), а затем и Первым секретарем ЦК Коммунистической партии Казахстана (1955 г.).

В 1956 г. Брежнев возвратился в Москву и был назначен секретарем ЦК КПСС, а с 1957 г. он снова в главном органе страны – Президиуме ЦК КПСС. Леонид Ильич бодр, весел, убедителен, всячески демонстрирует свою преданность партии и особенно ее Первому секретарю Н. С. Хрущеву. Ему 50 с небольшим, и он в кругу избранных со сложившимися традициями, интригами, возможностями и рисками. В этой среде Леонид Ильич быстро освоился, поскольку по природе своей был человеком добрым, отзывчивым, всегда подставлял плечо, любые поручения руководства выполнял и вовремя докладывал.

Накануне 15-летия Великой Победы, 7 мая 1960 г., участник войны Брежнев был избран Председателем Президиума Верховного Совета СССР (ВС СССР) – главного законодательного органа страны. Через год он первый раз стал Героем Социалистического Труда.

В октябре 1964 г. все были против Хрущева: армия, КГБ, партия (как ЦК, так и обкомы), профсоюзы, комсомол, воспитанники Никиты Сергеевича и даже часть его родственников. Хрущев был снят со всех постов и отправлен на пенсию. На будущее партия решила не совмещать руководство партии и правительства, видимо, считая, что это и есть разделение власти.

Л. И. Брежнев стал Первым секретарем ЦК КПСС, А. Н. Косыгин – Председателем Совета Министров СССР (СМ СССР), Н. В. Подгорный возглавил Верховный Совет СССР, и далее по списку.

Взобравшись на вершину партийной пирамиды, Леонид Ильич обнаружил там не покой и стабильность, а необходимость срочно укрепляться и окапываться на достигнутых высотах. Термин «застой» на самом деле мало подходит к первым годам правления «нового коллективного руководства». В этот период была осуществлена масса реформ и контрреформ. Большинство из них было направлено на реорганизацию системы госуправления с целью ее стабилизации.

На ноябрьском Пленуме ЦК КПСС 1964 г. партийно-государственный монстр – Комитет партийно-государственного контроля (КПГК), представлявший опасность для партийного аппарата всех уровней и сыгравший существенную роль в свержении Хрущева, был преобразован в Комитет народного контроля. Будучи сильно разбавлен этим самым народом, он перестал быть потенциальным орудием для будущих борцов за руководящие посты в партии. Один из организаторов отставки Никиты Сергеевича – А. Н. Шелепин – лишился должностей Председателя КПГК и заместителя Председателя Совета Министров СССР, оставшись секретарем и кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС. Всем было ясно, что Брежнев убирает на вторые роли человека, который мог претендовать на высший пост в партии. Причем сделано это было без шума и пыли, так сказать, в рабочем порядке[10].

Так называемая комсомольская группа (комсомольская фронда), состоявшая из бывших руководителей комсомола, работавших в ЦК ВЛКСМ в период руководства комсомолом Александра Шелепина[11], была разогнана в 1967 г. Леониду Ильичу явно не нужны были такие активные конкуренты за власть, как бывшие комсомольцы. Шелепина в 1967 г. из ЦК перевели руководить советскими профсоюзами. Других «комсомольцев» отправили из Москвы, в том числе на дипломатические должности.

На том же Пленуме 1964 г. было покончено со всеми хрущевскими реформами партаппарата. Прежде всего был восстановлен так называемый территориально-производственный принцип построения партийных организаций и их руководящих органов. Выстраивалась вертикаль: ЦК – обком – райком. Каждый из этих уровней обладал всей полнотой партийной власти с немалыми и государственными полномочиями на своей территории – в республике, крае или области, в районе. Партийные комитеты производственных колхозно-совхозных управлений были преобразованы в сельские райкомы партии. Тем самым восстанавливался контроль партии над экономикой.

Партийный аппарат всех уровней, от ЦК до райкома, вмешивался в производственные и управленческие вопросы, практически никак напрямую не отвечая за результаты деятельности хозяйствующих субъектов и последствия выполнения данных им рекомендаций. А Орготдел ЦК подменял зачастую не только хозяйственные органы, но даже и отраслевые отделы ЦК КПСС[12].

В сентябре 1965 г. на Пленуме ЦК КПСС было объявлено о прекращении существования совнархозов и восстановлении отраслевых министерств.

Все эти изменения были утверждены на XXIII съезде КПСС, который проходил с 29 марта по 8 апреля 1966 г. Брежнев не стал следовать герою анекдота о трех конвертах[13] и валить все проблемы на предыдущее руководство. В отчетном докладе Брежнев говорил главным образом о событиях 1964–1966 гг. и о задачах партии, но не стал подвергать разбору и критике деятельность Хрущева, и его имя фактически не упоминалось ни в докладе, ни в выступлениях других ораторов. Гробовым молчанием была обойдена тема культа личности Сталина.

Зато Леонид Ильич осудил «частые перестройки и реорганизации партийных, советских и хозяйственных органов», осуществлявшиеся его предшественником. Эти перестройки, по мнению Брежнева, «как правило, сопровождались неоправданной перестановкой и сменяемостью кадров, что порождало у работников неуверенность, мешало им проявлять в полной мере свои способности, создавало почву для безответственности». Брежнев подверг критике и те положения Устава КПСС, принятые на XXII съезде КПСС, которые требовали обязательной сменяемости части партаппарата[14]. Слова Брежнева о необходимости изъятия из Устава норм, регулирующих сменяемость аппарата, были встречены аплодисментами[15]. Это решение впоследствии обусловило беспрецедентную несменяемость бюрократии на руководящих постах в партийном аппарате, министерствах и ведомствах.

Президиум ЦК КПСС был переименован в Политбюро ЦК КПСС, а Брежнев стал Генеральным секретарем. Некоторые увидели в этом чуть ли не реабилитацию сталинизма, но это было не так. Политбюро как коллективный орган управления возникло в первые месяцы революции и сыграло важную роль в переключении рычагов управления страной с Советов на партаппарат. Именно в этом смысле и виделось руководству очередное переименование высшего партийного органа, а отнюдь не в смысле возврата к декоративной роли Политбюро при Сталине.

Руководство партии в годы застоя было более коллективным, чем прежде. В силу своего характера, да и памятуя о незавидной участи Хрущева, Брежнев постоянно созванивался с членами Политбюро, советовался, часто уступал им, не хотел никого обижать, балансировал интересы и мнения[16].

Леонид Ильич был человеком добрым, незлобивым и не мстительным, однако, забрав бразды правления, никогда не разжимал кулаки, держа власть, как он думал (или ему внушало окружение), в своих руках до последнего вздоха. Что из этого получилось – увидим в следующих главах.

§ 2. Рождение номенклатуры

Наверное, Политбюро могло служить площадкой учета и согласования интересов различных социальных групп советского общества, которых члены этого ареопага представляли. Понятно, что эти интересы были многочисленны и разнообразны и найти общий баланс было непросто.

Вместе с тем были настроения, которые разделяли все без исключения члены Политбюро. Это были интересы системы управления – бюрократии, от которой давно имелся социальный заказ – как можно дальше уйти от тоталитарной системы управления, чреватой произволом со стороны непосредственного начальника, а также явной неадекватности этой схемы управления в условиях изменявшегося советского общества и усложнявшегося социалистического хозяйства.

Начала деятельности высшей партийной бюрократии были поняты ею, в первую очередь исходя из жизненного опыта. Считалось, что несменяемость кадров, будучи панацеей от постоянных ротаций чиновников, позволит стабилизировать государственную систему управления. Важным шагом в приближении к этому стала гарантия сохранения социального статуса для управленцев, что сильно обосабливало бюрократию от остального общества.

Это не был понятный профессиональный, закрепленный в законе наем. Все было решено опять-таки на понятийном уровне: возникла и закрепилась традиция в духе «мы своих не бросаем». Руководящая должность фактически стала рассматриваться как собственность (вотчина) чиновника. Не обязательно конкретная должность, а должность соответствующего уровня вообще. Директор завода (не важно, какого именно), министр (не важно, какого министерства), завотделом ЦК (любого) и т. п.

Мало сменяемый кадровый состав руководителей низшего и среднего уровней стал основой стабильности государства, обеспечивающей его устойчивое функционирование. Такой порядок существует и сейчас и в некоторых странах условного Запада называется «глубинным государством». В Советском Союзе он получил название «номенклатура».

Понятно, что при таких обстоятельствах вертикальная мобильность среди чиновников, особенно молодых, стремилась к нулю, поскольку вершина власти была плотно закупорена геронтократами. Зато горизонтальная мобильность была очень высока, поэтому номенклатура постепенно росла вширь за счет создания все новых должностей, нередко под конкретную персону. Если в 1936 г. на весь СССР было 20 министерств, то к 1985 г. было 100 министерств и ведомств союзного уровня и 500 министерств и ведомств республиканского уровня. К началу 1954 г. административно-управленческий аппарат в СССР составлял 516 тысяч человек, а уже к 1987 г. его численность возросла почти в три раза[17].

Другим механизмом обособления бюрократии стало введение образовательного ценза. Чтобы занять высокую должность, требовалось закончить Высшую партийную школу, Академию народного хозяйства, Дипломатическую академию или Академию общественных наук. Людей с улицы в профессиональные управленцы почти не брали. Поступить в эти учебные заведения можно было только по рекомендации достаточно высокого уровня, как правило – не ниже ЦК компартии союзной республики. В отличие от обычных людей, высокопоставленные чиновники имели все возможности посодействовать своим детям в получении соответствующего образования и дальнейшей карьере.

Номенклатура не только увеличивалась количественно, но и изменялась качественно. Наблюдательные граждане подмечали, что крупный номенклатурный работник всегда одет в добротный костюм, отличается осанкой, прической: «…Как-то вдруг сразу появлялись некие благородные залысины, как бы подчеркивающие незаурядный ум их владельца. Менялась манера разговаривать, слушать собеседника и даже сам взгляд… Сформировавшиеся к концу 70-х годов кадры высшего уровня были сильны главным образом в управленческой дипломатии, маневрировании на паркете высоких кабинетов, установлении связей с вышестоящими чиновниками. Время специалистов прошло. Началось время карьеристов. Все больше начинались цениться не знания, умение глубоко разобраться в сложной обстановке и предложить правильные пути выхода из нее, а умение понять, чего хочет начальство, умение быстро и четко исполнить то, что тебе поручено, даже если в этом поручении нет никакого смысла и пользы для дела»[18].

При внешней схожести ответственной бюрократии и номенклатуры на самом деле они различаются кардинально. Для первой характерно различие между профессиональной и политической бюрократией. Профессиональные бюрократы не должны испытывать влияния политической борьбы, но ответственны за реализацию политических решений. Именно стремлением оградить профессиональную бюрократию от политического влияния объясняется принцип ее отделения от политики и в некоторой степени даже от общества. При этом ротация политических бюрократов в демократических странах происходит на регулярной основе в зависимости от итогов парламентских или президентских выборов. Именно этот факт придает этой системе управления необычайную эффективность и способность к прогрессирующему ее наращиванию.

В СССР при наличии политической монополии КПСС этот механизм начисто отсутствовал. В номенклатуре профессиональные и политические управленцы сливались: вся номенклатура, с одной стороны, была профессиональной, а с другой – политической. Членство в КПСС для статусных бюрократов было обязательным. Слияние партийной и государственной бюрократии началось практически с первых дней Советской власти и было обусловлено стремлением обеспечить легальную легитимность правящему режиму[19].

Борьба партийного и государственного аппаратов за статус суверена в соответствии с каноном известного аттракциона «борьба нанайских мальчиков» всегда заканчивалась демонстрацией факта, что оба «мальчика» есть части одной сущности. На уровне пропагандистской риторики сувереном обычно объявлялась партия, однако все понимали, что речь идет не о многомиллионной организации, а о вполне компактной и сплоченной группе чиновников, которая и вырабатывает безусловные директивы, оформляемые затем в рамках Права катастроф решениями партийных форумов или постановлениями правительства.

К концу застоя это стало очевидно. Народ активно измывался над эвфемизмом «партия». Широко распространились соответствующие анекдоты, присказки типа: «народ и партия едины, раздельны только магазины».

Что касается низового уровня партии, на котором обитало большинство ее членов, то каких-либо привилегий по сравнению с беспартийными гражданами коммунисты не имели. Партийные организации предприятий, учреждений, колхозов и т. д. не имели партийного аппарата, деятельность парторгов и членов партийных бюро осуществлялась на общественных началах.

Они выполняли три функции:

Во-первых, поддерживали марксистско-ленинскую веру путем осуществления регламентированных ритуалов: партсобрания, собрания производственных активов, демонстрации (1 мая и 7 ноября), субботники и прочие активности.

Во-вторых, поддерживали соответствующих руководителей в их многотрудной управленческой деятельности посредством мобилизации сотрудников на трудовые подвиги путем организации соцсоревнования и прочих мер морального поощрения.

В-третьих, осуществляли предварительный отбор кандидатов в управленцы, сумевших проявить лояльность и организаторские способности при выполнении партийных поручений. Например, трудно было стать директором завода, не проявив себя в качестве члена, а лучше – секретаря парткома.

Каких-либо дискуссий в духе 1920-х гг. в парторганизациях не происходило. Всяческая критика руководящих партийных органов считалась свидетельством недовольства существующим строем с вытекающими отсюда последствиями. Делегаты съездов, партконференций и других партийных форумов назначались из числа номенклатуры и были способны лишь изображать массовку.

Таким образом, вторая управленческая революция не только не приблизила советскую бюрократию к демократическому идеалу, но и заметно отдалила от него. Вместо аполитичного механизма управления, инвариантного для любой идеологии, номенклатура превратилась в самодостаточный класс, озабоченный исключительно собственными интересами.

Присвоив себе статус суверена и оборвав обратную связь не только с населением, но и с партийной массой, номенклатура начисто лишилась тормозов. Никто не преследовал бюрократов, как Иосиф Виссарионович, не дергал по разным пустякам, как Никита Сергеевич. Конечно, граждане писали жалобы в ЦК, Верховный Совет и другие инстанции, но речь шла лишь об «отдельных недостатках», которые иногда даже исправлялись. Бюрократия сама намечала для себя цели и сама их пыталась реализовать, ставя, как правило, во главу угла удобство и необременительность собственного существования.

Система государственного управления СССР законсервировалась в собственных представлениях о действительности, где якобы все идет как надо, в правильном направлении, весь советский народ живет счастливо и единодушно поддерживает мудрую политику ЦК КПСС и лично дорогого Леонида Ильича Брежнева. Говорить иное, сообщать, что имеются и другие мнения по поводу этой «мудрой» политики, считалось политической незрелостью и близорукостью.

Подобно царевне в хрустальном гробу, номенклатура впала в безмятежный сон, не подозревая, что рано или поздно какой-нибудь царевич разбудит ее, и пробуждение будет совсем не таким приятным, как в сказке.

В условиях безответственности и безнаказанности не преминули проявиться негативные свойства, имманентно присущие бюрократии. Стала расползаться коррупция, появились номенклатурные кланы, стремившиеся сделать жизнь своих членов еще более сытной и комфортной. Как было сказано в известном кинофильме «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика»: «”Жить, как говорится, хорошо!” – “А хорошо жить еще лучше!”»[20]. Партийная или государственная должность стала рассматриваться как возможность пользоваться государственной собственностью в своих интересах.

Номенклатурные кланы в республиках Союза стали центрами латентного накопления факторов политической дестабилизации, сыгравших важную роль в последующем распаде СССР.

В начале 1970-х в результате последовательной кадровой политики группировка Брежнева – ее еще называли днепропетровским кланом[21] – фактически получила контроль над ЦК КПСС. Естественно, для членов этого сообщества Леонид Ильич был безусловным лидером, можно сказать, отцом родным. Он был олицетворением той самой стабильности, к которой стремилась номенклатура, не желавшая прерывать свой золотой сон и боявшаяся любых перемен.

То ли от неземной любви к вождю, то ли повинуясь вековому рефлексу чинопочитания, ближайшие соратники Леонида Ильича развернули пиар-кампанию по возвеличиванию Генерального секретаря. В апреле 1973 г. на Пленуме ЦК КПСС Н. В. Подгорный выступил с речью, в которой неустанно восхвалял Генерального секретаря. Зал трижды взрывался аплодисментами. Затем М. А. Суслов произнес льстивые слова насчет «Генерального секретаря ЦК нашей партии товарища Леонида Ильича Брежнева», а в резолюции Пленума ЦК впервые записали: «под руководством Центрального Комитета нашей ленинской партии, его Политбюро и лично товарища Леонида Ильича Брежнева». Это положило начало безудержному восхвалению Брежнева. С той поры ни одно партсобрание – от Пленума ЦК до рядового на низовом уровне – не обходилось без славословий в адрес Брежнева[22]. Соратники обвешивали его высшими государственными наградами, как новогоднюю елку игрушками.

Думается, что кроме эмоций имели место и прагматические соображения. Леониду Ильичу была навязана роль аватара Политбюро, которое на самом деле и было реальным руководителем страны.

Пытаясь наделить Брежнева легитимностью харизматического типа как выдающегося государственного деятеля, другие члены Политбюро могли рассчитывать, что отблеск этой легитимности падет и на них, и в какой-то мере на всю номенклатуру как порождение кадровой политики Генерального секретаря. И вообще, требовалось знамя, под которым номенклатура могла бы сплотиться.

Между тем Леониду Ильичу одной харизматической легитимности было недостаточно. Требовалась еще легальная, которую дает высокий государственный пост, особенно если учесть участившиеся контакты Брежнева с руководителями ведущих западных стран, для которых Генеральный секретарь был всего лишь лидером правящей партии, не более того. Выбор пал на знакомый Леониду Ильичу пост Председателя Верховного Совета СССР – формально высшую государственную должность. 16 июня 1977 г. Брежнев был избран Председателем Президиума Верховного Совета СССР.

Таким образом, Леонид Ильич стал легитимным во всех отношениях лидером СССР. Вот только его здоровье стало ухудшаться еще с 1974 г. Сказывались застарелые болезни сердца и центральной нервной системы. Брежнев начал превращаться в беспомощного старика. Одной из причин, способствующих болезни Брежнева, были многочисленные семейные неприятности.

Теряя способность аналитического мышления, быстроту реакции, Брежнев все чаще и чаще не выдерживал рабочих нагрузок, сложных ситуаций. Происходили срывы, которые скрывать было уже невозможно. Их пытались объяснять по-разному – нарушением мозгового кровообращения, сердечными приступами, нередко им придавали политический оттенок. Брежнев терял способность к самокритике, что было одним из ранних проявлений его болезни, связанной с активным развитием атеросклероза сосудов мозга. Окруженный толпой подхалимов, он все больше и больше веровал в свою непогрешимость и свое величие, стал меньше обращать внимания на реакцию окружающих[23].

Считается, что Леонид Ильич неоднократно просился на покой, однако члены Политбюро отпускать его не желали: для них пребывание Леонида Ильича у власти в любом состоянии автоматически означало и продолжение их пребывания на занимаемых должностях[24].

Руководство партии и правительства продолжало работу над имиджем своего лидера как энергичного и мудрого правителя посредством пропагандистского аппарата и средств массовой информации. Но по телевизору все хорошо видно, так что страна знала, что Брежнев тяжело болен и физически нетрудоспособен. Таким образом, дискредитации подвергался не только сам Леонид Ильич, но и его окружение и система государственного управления Советской страной в целом.

«Все в стране были возмущены, когда Брежнева под руки водили к трибуне. Мы все были возмущены, когда он не мог слова выговорить. <..> Но трагедия заключалась в том, что мы видели в жизни одно, а комментарии по телевидению, радио и в прессе были другие. Нас всех, видно, считали набитыми дураками. Вот так и подорвался авторитет власти…» – возмущался Н. И. Рыжков[25].

Если Сталина боялись, над Хрущевым смеялись, то над Брежневым тихо издевались. Его называли мелким политическим деятелем эпохи Аллы Пугачевой, потешались над его кустистыми бровями, мало разборчивой дикцией и явными проблемами с когнитивными способностями.

Когда 10 ноября 1982 г. Леонид Ильич скоропостижно скончался, мало кто из советских граждан горевал. Казалось, бесконечный «день сурка» скоро закончится, начнется другая жизнь.

Многие полагают, что Брежнев, если бы ушел в середине 1970-х, когда распад его личности только начался, а стабильность не сменилась застоем, остался бы в истории страны успешным лидером, много сделавшим для разрядки международной напряженности и придавшим некоторое ускорение советской экономике.

Может, это и так. Изменило бы это судьбу СССР? Сложно сказать. Да и не в Брежневе было дело. В условиях всеобщей нацеленности на демобилизацию революция окончательно потерпела поражение, предыдущая система управления перестала действовать успешно, а наиболее эффективная модель ответственной бюрократии не могла существовать в СССР в силу политической монополии КПСС, отсутствия реального разделения властей. Мог ли кто-то, заменив Брежнева, перевести страну на демократические рельсы, ввести многопартийность и основать правовое государство? Вряд ли. К этому не были готовы ни элита, ни общество. Потребовалось более 10 лет все нарастающей обиды за державу, за себя и близких, чтобы революционная ситуация созрела.

Глава 2

Экономическая реформа

§ 1. Косыгинская реформа

Говоря о реформах, носящих чьи-то имена, полагаем, надо оговариваться, поскольку реформы, осуществляемые в государстве без активной поддержки главы государства, невозможны. Поэтому, когда мы говорим о преобразованиях Сперанского или Столыпина, мы должны понимать, что были в первом случае Александр I и Николай I, во втором случае – Николай II, нравятся они кому-то или нет. Понятно, что идейными и организационными моторами были реформаторы, но без поддержки первых лиц даже начало преобразований было невозможно. То же самое касается косыгинской реформы, осуществляемой, когда страной руководил Брежнев.

Леонид Ильич и Алексей Николаевич недолюбливали друг друга, поскольку являли слишком разные типы личностей: один – сибарит, а другой – трудоголик. К тому же Брежнев всю жизнь комплексовал из-за скудости своего образования. Однако непререкаемый авторитет Председателя Совета Министров СССР не оставлял иного выбора, как поручить ему реализацию экономической реформы. Брежнев никогда не лез в вопросы экономики, как, впрочем, и во многие другие.

Алексей Николаевич Косыгин родился в 1904 г. в Петербурге в семье токаря минно-торпедного завода «Лесснер» Николая Ильича Косыгина. После Гражданской войны Алексей окончил кооперативный техникум, где, по его же признанию, преподавали лучшие экономисты Ленинграда. Затем он долго работал в Сибири на различных руководящих постах в расцветших в эпоху НЭПа кооперативах. Самое бурное в экономическом плане десятилетие в довоенной истории СССР, когда страна вовсю оправлялась от тяжелой Гражданской войны, Косыгин провел в гуще происходящего. Он приобрел обширные знания в математике и получил бесценный практический опыт в коммерции.

В 1930-м Косыгин вернулся в Ленинград, поскольку коллективизация, развернувшаяся в Сибири, означала дезорганизацию кооперативного движения. В Ленинграде он поступил в текстильный институт. Массовые чистки 1930-х гг. способствовали приходу на ответственные посты молодых инженеров и управленцев, которые сформировались как личности и получили образование после революции. Этим первым советским технократам особенно доверял Сталин. Одним из ценных кадров новой формации был Косыгин. В 1937 г. он стал директором прядильно-ткацкой фабрики, а уже в 1938-м – председателем Ленинградского горисполкома.

В начале 1939 г. Алексея Николаевича назначили наркомом текстильной промышленности, а в апреле следующего года, всего в 36 лет, он стал заместителем Председателя Совнаркома СССР Вячеслава Молотова. В 1941-м Косыгин сохранил свою должность и после того, как руководство правительством принял Сталин.

В годы Великой Отечественной войны Косыгин руководил эвакуацией основных заводов оборонной промышленности из Харькова, Москвы и других городов на восток страны. Беспрецедентная в истории массовая эвакуация позволила быстро создать на Урале, в Сибири и Средней Азии мощную военную промышленность.

Косыгин являлся одним из инициаторов строительства знаменитой Дороги жизни по льду Ладожского озера для спасения от голода населения Ленинграда. В связи с приближением линии фронта к Москве осенью 1941 г. Государственный комитет обороны принял решение об эвакуации из столицы и области наиболее важных предприятий, и этой работой тоже пришлось руководить Косыгину.

В начале 1948 г. Алексей Николаевич заступил на пост министра финансов СССР. Он начал с повышения оптовых цен на промышленную продукцию и снижения ставок налога с оборота потребительских товаров.

Косыгин был тесно связан с так называемой ленинградской группой, репрессированной в конце 1940-х гг.[26], так что вероятность попасть под каток репрессий была для него высока. По словам Бориса Бацанова, помощника Косыгина, его начальника спас от беды сам Сталин. Получив от Лаврентия Берии и Георгия Маленкова обширный компромат на министра, он переслал его фигуранту с резолюцией «объяснить дело». Косыгин явился к Сталину и подтвердил подлинность собранного против него материала. Однако «вождь народов» по каким-то причинам решил не трогать своего заместителя. По убеждению Бацанова, «он вообще имел виды на Косыгина и близко держал его к себе по экономическим вопросам»[27].

При Хрущеве Косыгин возглавлял Министерство промышленности товаров широкого потребления, с 1957-го служил заместителем Председателя Совета Министров, в 1959-м стал председателем Госплана. Косыгин с самого начала неодобрительно относился к созданию совнархозов, и вообще они с Хрущевым расходились во взглядах на развитие советской экономики. Не удивительно, что в октябре 1964 г. Косыгин поддержал тех, кто выступил за смещение Никиты Сергеевича со всех постов.

В середине 60-х гг. XX века произошел сдвиг мировоззренческой ориентации значительной части граждан от революционной романтики к ценности свободы потребления, и эти изменения не могли остаться без внимания партийных идеологов. «Все во имя человека, все для блага человека» звучало на радио и телевидении, пестрело в газетах и на плакатах. Вместе с тем были большие проблемы с воплощением этого лозунга в жизнь. Сельское хозяйство лежало на боку, зерно и многие продукты питания все больше закупались за границей. Сотрудники национализированных промартелей составляли ядро теневой экономики, а потому «стоит прийти в воскресенье на рынок, так что только можно встретить, начиная от резинок и кончая автомашинами, все совершенно новые вещи свободно перепродаются»[28] по заоблачным ценам.

Кроме того, уже трудно было не замечать, что советская экономика все больше отстает от западной в плане освоения достижений научно-технической революции. Резкое снижение рождаемости прямо указывало на необходимость повышения производительности труда в свете грядущего сокращения трудовых ресурсов. Решить эти назревшие проблемы должна была новая экономическая реформа, получившая название по имени Председателя Совета Министров СССР Алексея Николаевича Косыгина.

Содержательно косыгинская реформа была гораздо ближе к неудавшимся преобразованиям Маленкова[29], нежели к ленинскому НЭПу. Это и неудивительно, поскольку базовые принципы этих двух реформ имели один и тот же источник – работы Н. А. Вознесенского. К тому же действовавшие на тот момент Конституция 1936 г. и Основы гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик 1961 г. начисто отрицали наличие частной собственности в СССР.

Незадолго до своего смещения в августе 1964 г. Хрущев согласился на испытание системы, предложенной Е. Г. Либерманом[30], на двух текстильных фабриках – московской «Большевичке» и горьковском «Маяке»[31]. Это была попытка применить к экономике СССР теоретические положения польского экономиста О. Ланге, автора книги «Теория воспроизводства и накопления» (1961). Норматив рентабельности, который определялся как прибыль в процентном отношении к фондам, выдвигался в качестве одного из основных критериев в оценке работы предприятия. Предприятие поощряется в зависимости от достигнутого уровня рентабельности, чем он выше, тем больше денег предприятие может отчислить в свои фонды и распоряжаться ими по своему усмотрению.

Аналогичные проекты экономических реформ в это же время разрабатывались в ГДР, Венгрии и Чехословакии[32].

Косыгинская реформа стала логическим продолжением этих наработок. Реформу разрабатывали упоминаемый нами профессор Е. Г. Либерман, а также академики В. С. Немчинов и С. Г. Струмилин, А. М. Бирман и другие экономисты и финансисты. Оставляя на пьедестале священных коров марксизма-ленинизма – запрет частной собственности и рынка, а также плановое ведение хозяйства, им пришлось признать товарный характер социалистического производства, а значит, и универсальный характер пресловутого марксистского закона стоимости, с чем, например, был категорически не согласен в свое время Сталин[33]. Это позволило выбрать в качестве ключевых интегральных показателей экономической эффективности предприятий такие возмутительно рыночные понятия, как прибыль и рентабельность. Многих это пугало. Они опасались, что хозрасчетные отношения неминуемо вызовут расшатывание существующей системы властных отношений и породят значительную разницу в уровне жизни населения, а в итоге приведут к нежелательным последствиям для всей партийно-политической системы.

Не удивительно, что реформа встретила серьезное сопротивление. Например, «Н. В. Подгорный, занимавший тогда должность Председателя Президиума Верховного Совета, отнесся к концепции реформирования скептически: “На кой черт нам эта реформа? Мы что, плохо развиваемся, что ли?” Н. В. Подгорный напористо отстаивал свою точку зрения, заявляя, что лучше надо готовиться. После его выступления мнения членов Политбюро разделились: некоторые полагали, что в нашем обществе условия для реформы еще не созрели»[34]. Многим было понятно, что для успеха реформы недостает двух существенных условий – согласия в верхах и наличия высокоразвитого производства, чем могли похвастаться отнюдь не все предприятия в стране.

Модернизация системы производственных отношений началась после сентябрьского Пленума ЦК КПСС 1965 г., на котором руководство страны сформулировало цели преобразований и положило начало переходу к министерской системе управления. Совместное постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 4 октября 1966 г. намечало программу реформы.

Начали, естественно, с полной реорганизации прежней системы управления промышленным производством страны путем ликвидации всех совнархозов и воссоздания 10 общесоюзных и 17 союзно-республиканских министерств, которые должны были обеспечить единую научно-техническую политику и технологический прогресс. Для этого пришлось в очередной раз вносить изменения в Конституции СССР и союзных республик[35].

Сама же суть реформ была оформлена не законодательно, а директивно – в рамках Права катастроф – в системе постановлений ЦК КПСС и Совета Министров СССР[36]. Кроме всего прочего, это позволяло свернуть реформы в любой момент.

Новые права хозяйственных субъектов были закреплены в Положении о социалистическом государственном предприятии, утвержденном Советом Министров СССР постановлением от 4 октября 1965 г. за № 731. Число обязательных показателей деятельности предприятий сводилось к минимуму. Параллельно с сохранением валовых показателей производства вводились новые: стоимость реализованной продукции (чтобы побудить предприятия не выпускать продукцию, не пользующуюся спросом), общий фонд заработной платы, общая сумма централизованных капиталовложений.

Предприятия могли оставлять в своем распоряжении некоторую долю (10–12 %) полученной прибыли и формировать собственный фонд развития, из которого они могли без всякого разрешения чиновников приобретать новое оборудование, строить жилье для своих сотрудников и вообще повышать уровень их социального обеспечения, а также повышать им заработную плату путем ежегодного премирования по итогам хозяйственной деятельности. С тех пор появилось устойчивое выражение – тринадцатая зарплата.

Другим модным словечком стал «хозрасчет», на который авторы реформы обещали перевести все промышленные предприятия. Согласно нововведениям, основные фонды предприятий оставались в государственной собственности, а предприятия должны были вносить за них государству арендную плату. Топливо, энергию и сырье предприятиям предстояло покупать самостоятельно, что должно было стимулировать их экономить ресурсы и сырье. При этом устанавливались долговременные экономические нормативы и налоговые платежи, определяющие взаимоотношения с госбюджетом: плата за фонды, рентные платежи, нормативы формирования фондов развития и экономического стимулирования.

Оказалось, что недавно принятое союзное гражданское законодательство удивительным образом подходит к этим инновациям. Видимо, не случайно разработку Основ гражданского законодательства возглавлял Д. С. Полянский[37] – активный участник группы А. Н. Косыгина. Проведение реформы потребовало внесения изменений и в другие отрасли советского законодательства, например в жилищное, трудовое и колхозное, но об этом мы поговорим в дальнейшем.

Планировалось провести реформу в два этапа. Первый этап был связан с переходом на новые условия планирования и экономического стимулирования отдельных предприятий промышленности и некоторых отраслей народного хозяйства – строительства, транспорта, бытового обслуживания. Они отличались сравнительно высокой рентабельностью, стабильным финансовым положением, хорошими перспективами развития.

На втором этапе, который так и не был фактически завершен, предполагалось, что и остальные экономические субъекты будут переведены на новые условия работы.

В январе 1966 г. в качестве эксперимента на систему хозрасчета перешли первые 43 крупных промышленных предприятия в 20 городах страны. Эксперимент оказался удачным, и положения реформы были распространены на целые отрасли и сектора народного хозяйства. К концу 1970 г. на новые принципы хозяйствования перешло большинство промышленных предприятий, на долю которых приходилось 95 % прибыли и 93 % общего выпуска промышленной продукции.

В ходе реформы был осуществлен ряд крупных хозяйственных проектов (создание Единой энергосистемы, внедрение автоматизированных систем управления, развитие гражданского автомобилестроения и пр.). Высокими были темпы развития жилищного строительства и социальной сферы, финансировавшихся за счет средств предприятий.

В отношении сельского хозяйства косыгинская реформа в целом повторяла реформу Маленкова. Для колхозов и совхозов были снижены плановые показатели. Закупочные цены повышались в 1,5–2 раза, а сверхплановые поставки должны были осуществляться по повышенным ценам. С колхозов и совхозов списывались долги, а цены на технику и запчасти снижались. Для колхозников трудодень был заменен ежемесячной гарантированной оплатой деньгами и продуктами по нормам, действовавшим в совхозах. Снова вернулись к стимулированию развития личных подсобных хозяйств, садовых и огороднических товариществ горожан.

На развитие сельского хозяйства было выделено 76 млрд руб., что составило сумму вложений за предшествующие 20 лет. Укрепилась материально-техническая база сельских хозяйств, возросла их энерговооруженность. Система органов управления сельским хозяйством была упрощена: министерства производства и заготовок сельскохозяйственных продуктов союзных республик были преобразованы в министерства сельского хозяйства, территориальные производственные колхозно-совхозные управления упразднены, восстановлены структурные подразделения исполкомов местных Советов, ответственные за сельскохозяйственное производство. Колхозам и совхозам ненадолго была предоставлена большая самостоятельность, совхозы предполагалось перевести на полный хозрасчет.

Косыгинская реформа позволила успешно выполнить восьмой пятилетний план развития народного хозяйства страны, увеличить выпуск готовой продукции на 50,5 %, объем национального дохода – на 41 %, а производительность труда – на 37 %. Объем сельскохозяйственного производства за годы восьмой пятилетки вырос на 21 % против 12 % в предыдущую. За 1966–1970 гг. крестьяне собрали почти на треть больше зерновых, чем в предыдущее пятилетие.

Это была самая успешная пятилетка за все годы Советской власти, поэтому восьмую пятилетку иногда называют золотой. Тем не менее косыгинская реформа была свернута.

§ 2. Крушение реформ

Зеленые ростки рынка, помещенные в агрессивную среду планового хозяйства, не только быстро вянут, но и порой превращаются в собственную противоположность.

Введение прибыли как обобщающего экономического показателя, по мысли организаторов, должно было стимулировать оптимизацию производства, внедрение достижений науки и техники, повышать производительность труда. Вместе с тем переоснащение производства предполагало его временную остановку и недовыполнение плана, что для директоров было смерти подобно. Гораздо проще было увеличивать прибыль за счет роста себестоимости продукции, поскольку рентабельность определялась как фиксированный процент от нее. Чем выше были материальные затраты, тем больше было оснований для получения более высокой цены, что, естественно, вело к расточительству производственных ресурсов и росту розничных цен. И не только предприятий, но и отраслевых министерств, что привело к росту инфляции и разбалансировке планового хозяйства.

Руководители стремились не вкладывать средства в развитие производства, а тратить прибыль на повышение оплаты труда. При этом они по-прежнему получали государственную помощь, пользовались централизованным снабжением. Так что повышать производительность труда за счет внедрения новых технологий также было нереально.

Предприятия решали эту задачу за счет сокращения избыточного персонала, поскольку штаты были повсеместно раздуты. Понятно, что рано или поздно рост производительности труда остановится, а то и начнет снижаться, когда численность сотрудников достигнет оптимального значения. А начальство-то наивно верило, что рост будет продолжаться до бесконечности. А главное – массовое высвобождение работников вызвало из небытия жупел безработицы, которой советское руководство боялось больше всего, поскольку понятия не имело, что с ней делать в условиях отсутствия рынка труда и почти нулевой мобильности трудовых ресурсов.

Так называемое материальное стимулирование на практике оказалось фикцией, поскольку предприятия не могли самостоятельно определять заработную плату, так как должностные оклады и ставки устанавливались централизованно, а за счет премий, в соответствии с нормативными документами, нельзя было выплатить более 50 % от должностных окладов. Должностной оклад, например, начальника планового отдела составлял всего 120 рублей, а рядового экономиста – 80 рублей. За экономию сырья и материалов рабочим выплачивалось всего 50 % стоимости сэкономленных материалов.

Цены на все в СССР были фиксированными, что никак не могло сочетаться с самостоятельностью предприятий, поскольку одни отрасли (преимущественно связанные с военно-промышленным комплексом (ВПК)) были заведомо прибыльными, а другие (горнодобывающая промышленность, некоторые химические производства, металлургия, пищевая промышленность и т. д.) – заведомо убыточными. Была предложена новая система цен, которая должна была вступить в действие с 1 июля 1967 г.[38] Однако это предложение наткнулось на партийную установку неизменности цен, за которой скрывалось понимание начальством важности отраслей (так называемые группы «А» и «Б»), их влияния на решение важнейших задач Советского Союза. Понятно, что легкая и пищевая промышленность в число приоритетов не входили.

Но главной причиной неудачи косыгинской реформы было нарастающее противодействие ей со стороны консервативного крыла партийного аппарата, опасавшегося, что экономика может выйти из-под партийного контроля, а это поставит под сомнение сущность социалистического строя[39]. В реальности этих опасений высшее руководство СССР убедилось на примере событий в Чехословакии в 1968 г.

Становилось все более очевидным, что основные положения экономической реформы не реализуются. Новый метод управления не получил своего дальнейшего развития. Более того, происходило усиление административных методов управления производством, ранее признанных ошибочными. Сказав «а», союзное руководство не хотело говорить «б», а именно продолжить приведение производственных отношений в соответствие с задачами развития производительных сил, чтобы первые не становились тормозящим фактором для развития страны. Например, так, как это сделал Дэн Сяопин в Китае примерно в то же время[40].

Однако советское руководство не то что пойти на такое, но и помыслить об этом не могло. Реформа была подвергнута резкой критике со стороны влиятельных советских экономистов. Они прямо ставили в вину А. Н. Косыгину и его команде реформаторов непростительные уступки империалистам, заигрывание с Западом, предательство идей социализма, перетаскивание на советскую почву чуждых идей конвергенции.

Бюрократы сталинской генерации не знали и не хотели знать никакого другого социализма, кроме сталинского – с его полным изничтожением рынка и частной собственности, с удушающим всякую инициативу планированием всего и вся. Поэтому параллельно была подавлена попытка проведения реформ в Чехословакии[41]. В Политбюро совершенно не осознавали того, что от успеха пражских реформ зависит не только дальнейшая судьба Чехословакии, но и самого Советского Союза, не говоря уже о Совете экономической взаимопомощи и Варшавском договоре.

Фактический отказ от проведения экономической реформы был зафиксирован в декабре 1969 г. на очередном Пленуме ЦК, где в итоговом постановлении вновь был сделан акцент на привычные командно-административные рычаги управления народным хозяйством страны и, как водится, заявлено о необходимости усиления борьбы со злостным нарушением государственной и трудовой дисциплины, а также о необходимости максимального использования всех резервов производства, усиления режима экономии и т. д.[42]

Резко увеличилось количество плановых показателей, в том числе и натуральных – интеллигенция это называла «в тонно-километрах надоев чугуна». Стали устанавливать задания по росту производительности труда, чего в процессе реформы не было.

Фонд заработной платы жестко привязали не к объему товарной продукции, а к численности работников предприятия, так что сокращение численности работников автоматически уменьшало и фонд зарплаты. Сокращать избыточный персонал стало невыгодно.

Сельское хозяйство уже не могло дышать без шефской помощи городских предприятий, учреждений и организаций, на которую во время уборочной страды отвлекалось до 20 % всего активного населения страны, что, по сути, означало возврат к трудовой мобилизации. При этом происходили огромные потери урожая[43], несмотря на привлечение горожан на овощебазы в зимний период для устранения подгнившей продукции.

На уровне действий за заунывными заклятиями повышать эффективность социалистического хозяйства не было ничего, кроме мелочного контроля и опеки хозяйственных структур, вмешательства партийно-советских органов в повседневную жизнь предприятий. Экономика СССР оказалась нереформируемой без смещения с пьедестала священных коров марксизма-ленинизма.

Впрочем, некоторые завоевания косыгинской реформы обрели долгую жизнь – вплоть до распада СССР. Например, тринадцатая зарплата, которая стала не столько наградой за труды, сколько гарантированной прибавкой к жалованию, также исчислявшейся на основе уравнительного принципа. И хозрасчет сохранился, но был настолько зарегулирован, что от его рыночного смысла ничего не осталось.

Более того, некоторые положения реформы даже нашли отражение в тексте Конст