Глава 2

Утро ознаменовалось страшной вонью – кого-то из жуликов, пытавшихся обобрать пьяных пассажиров, зарезали, подобно скоту. Отмывать внутренности, почти жарящиеся под палящим солнцем, экипаж не спешил, и я предпочел провести день в задней части корабля близ штурвала – благоволящий пути ветер дул в спину, унося прочь едкие ароматы.

После полудня на палубе наконец появилось сияющее золотыми узорами лицо. Увидев красочное зрелище, которое рано или поздно приковывало внимание всех пассажиров, Вивиан едва не лишилась чувств. Отыскав меня за спинами других скрывающихся от нечистот зевак, она приблизилась и с такой силой врезалась в борт, вдыхая свежий воздух, что едва не исполнила недавнее желание капитана.

– Разве наемным убийцам не приходится видеть подобное? – недоуменно поинтересовался я.

– Вонзить нож в сердце или всадить стрелу меж глаз – не то же самое, что раскидать кишки по всему кораблю! – поежилась она. – Надеюсь, Нетрикс не отправит к нам сирен, узнав, что здесь можно полакомиться мертвечиной.

Я усмехнулся. Обычно – особенно во время дальних путешествий – о морской богине говорили с куда большим почтением. Молодую девушку, потопившую корабль благодаря невероятной ненависти к укравшему ее жениху, считали покровительницей волн из-за безусловной власти, что она имела над моряками: голоса ее сирен сводили мужчин с ума, а штормы захлестывали громадные галеоны с той же легкостью, что и ракушки, втоптанные в песок на пляже. Находясь в пути, ей пели оды и приносили дары, а сетовать на ее поведение смели лишь добравшись до берега – там, где капли ее владений не сумеют добраться до недовольных.

Особо впечатлительным Нетрикс виделась сидящей на камне близ берега, с мертвенно бледной кожей, волосами из водорослей и одеждой из волн, но пока ни один из очевидцев не подтвердил, что в тот момент был трезв.

* * *

Как только шхуна причалила к берегу Тэлфорда – несмотря на два острова, встретившиеся чуть раньше, столичный удостаивался первой остановки, – люди засновали из стороны в сторону, подняв волну неясного беспокойства. Одни перетаскивали вещи с места на место, другие разбирались в порядке выплат карточных долгов, а третьи восторженно перекрикивались, указывая на приближающуюся сушу. Я отвлекся от случайной книги, найденной в выделенной мне каюте, и устало взглянул за борт.

И ничего не увидел.

Весь остров оказался обнесен стеной такой высоты, что все, что за ней виднелось, – солнцеобразный шпиль замка и цепляющиеся за него облака. Причал был вынесен за пределы королевства, но длившийся лишь сотню шагов пирс неизбежно утыкался в гладкую каменную кладку; никто не входил в город без ведома постовых. Впрочем, лишь безумец решился бы сделать это, зная, что за неприступным ограждением поселилось целое семейство виверн.

Учитывая всеобщее воодушевление, я остался в замешательстве. Стена внушала некое благоговение, но лишь пару мгновений, следом за которыми приходила куда более постоянная скука – в однообразном зрелище не было ничего привлекательного. Как только послышался стук борта о дерево причала, люди бурным потоком хлынули с корабля. Они не спешили к стенам, вместо этого столпились в середине причала, будто нашли слиток золота, замеченный задолго до схода на берег, и пытались разодрать его на тысячи мелких кусочков.

Мы с Вив переглянулись. Я не видел, чтобы прежде при ней были хоть какие-то вещи, но теперь она затягивала на бедрах многочисленные ремни с ножнами, отделами для дротиков и прочими убийственными аксессуарами. За ее спиной вырисовалась накидка из плотной темно-коричневой ткани – точь-в-точь такой же, как ее кожа, – и с золотыми узорами, напоминающими о том, что Вив почитала бога любви.

Почувствовав необъяснимую нужду тоже привести себя в порядок, я заправил волосы за уши, а затем, не дождавшись, когда попутчица закончит затянувшуюся подготовку, сошел с корабля.

Толпа начала стремительно редеть. Один за другим появлялись гвардейцы в полной экипировке, словно где-то на поле боя открылся портал, ведущий на тэлфордский причал. Выстроившись в шеренгу и перегородив нам путь, рыцари замерли. Я вскинул брови. Если моему присутствию не рады, можно было бы заявить об этом куда менее воинственно.

– Разойдись!

Стоящие посередине подданные столичного острова сделали шаг вперед и в сторону, образуя небольшой проход, и из-за их спин показалась массивная фигура местного правителя. Ростом он превосходил каждого из воинов, а лик его обрамляла густая копна серебристых волос, ослепительно сверкающих в свете солнца.

Не золото. Серебро.

Губы короля расплылись в пленительной улыбке, отчего и без того точеные черты стали острыми. Он глубоко поклонился, и я испытал прилив удовольствия: в том, что правители так почитали Верховных, было что-то до жути приятное.

– Рад приветствовать вас, госпожа Моро, – обратился он к выпорхнувшей вперед наемнице.

Вивиан присела в наигранном реверансе, ничуть не скрывая издевки.

– Я никогда не была госпожой, ваше величество.

– Как же прикажете вас называть?

– Учитывая сумму, что вы пообещали, можете звать даже словами, которые не принято произносить в приличном обществе.

Ее невинная провокация ничуть не смутила правителя, и он, коротким движением зачесав волосы назад, приглашающе указал в сторону городских ворот.

– Пожалуй, я выберу Вивиан.

– Как пожелаете, ваше величество, – кивнула наемница, следуя в указанном направлении. Проходя мимо нового господина, она на мгновение замедлилась и шепотом добавила: – Но у вас всегда есть возможность передумать.

Я едва сдержался, чтобы не закатить глаза, и вместо этого плотно сжал губы. Манера флиртовать со всем, что движется, когда-нибудь сыграет с ней злую шутку.

Одного взгляда на короля оказалось достаточно, чтобы ощутить, как леденящий душу ужас вонзает в меня когти. Прежде я не робел ни перед кем, будь то превосходящие в размерах соперники или могущественные правители, способные, несмотря на отсутствие магических способностей, щелчком пальцев растереть меня в порошок. Но светло-голубые глаза этого человека напоминали о том, что мир может рухнуть в одночасье по воле одного лишь разбитого сердца, и это не добавляло желания находиться к нему так близко.

– Ваш приезд крайне польстил мне, – вновь склонил голову король. – Я смел лишь мечтать, что на мою просьбу откликнется кто-то из Верховных.

– Порой мечты имеют свойство сбываться, – холодно ответил я.

Интересно, другие члены Гептагона вели себя с ним иначе?

Король сделал еще несколько шагов вперед так, чтобы нас разделяло расстояние, равное вытянутой руке. Чуть красноватая от постоянного общества солнца кожа делала его похожим на драчуна, пропускающего одни и те же удары, однако массивные мозолистые руки говорили о весьма сносном навыке работы с мечом. Я чувствовал себя крошечным кустом в тени векового дерева, так сильно он нависал надо мной.

– Есть ли у вас особые предпочтения в том, как к вам обращаться? – ухмыльнулся он.

Король протянул мне раскрытую ладонь, и я, пожалев, что не надел перчатки, пожал ее. Плечи невольно содрогнулись.

– Просто Эгельдор.

– В таком случае, зовите меня Фабиан, – отозвался он, убирая руки за спину. – Титулы утомляют.

Я кивнул и, сделав вид, что заинтересован своими ножнами, поспешил отвести взгляд. Я так старательно избегал имени короля с момента возвращения, не произнося его ни вслух, ни в мыслях, что звук его отозвался неприятным всплеском холода, ручьем пробежавшего по спине. Я слышал его множество раз. Оно звучало в устах умирающих учеников, в испуганных криках глашатаев, въедалось в бумагу посланий и документов, а следом всегда шли кровь, боль и проклятия. Под ласковым тэлфордским солнцем, пусть и в окружении дюжины воинов, король не выглядел злодеем.

Однако именно это и пугало больше всего.

Впрочем, неужели мне не приходилось иметь дел с негодяями? Лишь они и бывали моими клиентами. Никто не звал печально известного Верховного ради добрых дел; его приглашали, чтобы оборвать жизнь, прервать беременность, разорвать нить обещаний и клятв, порой – чтобы оттянуть момент старения, но никогда – ради спасения души или успокоения совести. Люди не мечтали о жизни в божественном городе, ибо знали, что их грехи не смоет никакое покаяние. Чем от них отличался солианский король? Лишь тем, что мне известны грехи его будущего, но прошлые поступки покрыты тьмой тайны.

Не произнеся более ни звука, правитель островов развернулся и двинулся к городским воротам, и я, глубоко вздохнув и расправив плечи, последовал за ним. Охранники шли рядом, образуя для короля и его гостей коридор, защищающий их от восхищенных прохожих. Одна девушка, юная простолюдинка с грязными от сажи руками, так упорно пыталась дотянуться до правителя, что гвардеец без тени сожаления сбросил ее с причала. Никто не обратил на это внимания.

Тяжелые, высотой в четыре человеческих роста ворота распахнулись так легко и плавно, словно их мог сдвинуть с места даже порыв ветра. Взору открылся ничем не примечательный город. Я видел десятки, если не сотни таких же. Выложенные камнем дорожки: главная вела к дворцу, а остальные полнились многочисленными домиками, мастерскими, конюшнями и тавернами. Разноцветные крыши, расположенные, насколько я мог судить с земли, без какого-либо рисунка и логики, стояли едва ли не друг на друге, так что из окна одного дома можно было легко дотянуться до соседнего. Горожане этим, безусловно, пользовались: между домами тянулись веревки для сушки белья, которое в некоторых местах сменялось засоленной рыбой, а кое-где виднелись горизонтально уложенные лестницы с несложным механизмом и тележкой, позволяющей передавать вещи без необходимости спускаться.

Дворец тэлфордского правителя выглядел еще более несуразно, чем хаотично устроенный город. Казалось, будто каждый, кто когда-либо сидел на местном троне, считал своим долгом увеличить территорию обители вширь или ввысь. Разные цвета и фактуры камня значительно умаляли благородность, которой должно дышать подобное здание. Не говоря уже о том, что местные короли расходились в архитектурных предпочтениях. Нижний этаж выглядел строгим, имел простые формы, прямоугольные окна и состоял из крупных камней светло-серого цвета, уже успевших покрыться влажным отблеском мха. Второй этаж, очевидно, достраивался куда более тонким ценителем: мелкий темный камень, витражи, закругленные углы и заложенные основания для башен, которые при жизни ему, судя по всему, не удалось довести до конца. Все последующие правители изо всех сил старались внести свой вклад: повсюду виднелись словно случайно появившиеся пристройки и ряды камня. И лишь самый последний из них – полагаю, Фабиан или его отец – надстроил целых два этажа, увенчав свое произведение роскошным золотым шпилем. Впрочем, несмотря на нелепый вид, замок был весьма примечательной разновидностью памятника ушедшим королям.

На мгновение за обителью призраков прошлого мелькнуло скромное здание храма.

Задумавшись, я не заметил, как отклонился от заданного стражей курса и оказался на пятьдесят шагов правее входа во дворец.

– Как вам город? – прогремел король, обрушив тяжелую руку на мое плечо.

– Как и все прочие, – без энтузиазма ответил я.

– Полагаю, вас уже ничто не сумеет удивить.

Вивиан, как и всегда бесшумная, возникла передо мной и состроила гримасу, призванную, очевидно, спародировать мое выражение лица.

– Я хотел обсудить ваше жалование в замке, – продолжил король, решив не заострять внимание на жесте Вив. – Но если у вас есть желание прогуляться, то буду краток. Вивиан, вам, как и обещал, я буду платить по пятьдесят тысяч мирр.

– Ежегодно? – уточнила она.

– Ежемесячно.

Наемница даже не попыталась скрыть ликования.

– Гептагону я пообещал, что поддержу развитие Ателлы, но ничего не упомянул о жаловании для чародея, ведь не знал, чьей помощи меня удостоят, – объяснился король, повернувшись ко мне. – Тридцать тысяч мирр вас устроит?

Я хотел возмутиться, что труд Верховного не может стоить меньше, чем девчонки с парой кинжалов, но промолчал и кивнул. Если от мира останутся лишь руины, деньги мне будут ни к чему.

Получив подтверждение, король откланялся и пожелал нам приятного дня. Я смотрел ему в спину, чувствуя, как желание бросить в нее проклятие доходит до предела.

– Не кажется ли вам тщеславным называть валюту в честь себя, господин Миррин?

Фабиан остановился и отрепетированно развернулся на пятках.

– Так ее назвал мой дед. Его тщеславия хватит на многие поколения вперед.

– Доводилось слышать о нем. Еще жив?

– К счастью, давно стал кормом для червей, – невозмутимо улыбнулся он, а затем, заметив округлившиеся глаза проходившей мимо служанки, пожал плечами. – Неприятный был человек.

Вив окликнула меня, и я проследовал за ней на усаженную вишнями аллею, не попрощавшись с королем.

Люди не говорили о родных похожим образом, в особенности о находящихся во владениях Краарис. Богиня смерти не выносила плохих слов о тех, кого взяла под крыло, и непременно наказывала неугодных живых при помощи болезней или мора, как бы случайно заглянувшего на скотный двор. Ревностный палач с лицом добродушной старушки – так описывали облик небожительницы писания, сохранившиеся со времен ее жизни среди людей. Она ни мгновения не сомневалась, прежде чем снести голову с плеч, ибо видела, кто истинно нечестив.

Если король не боялся подобных слов даже в мимолетной беседе с малознакомым чародеем, то его родственную связь с богами стоило давно объявить безусловной истиной.

* * *

Вечером, когда я обошел лавки всех городских травников в надежде, что увижу в них хоть сколько-то стоящие ингредиенты, на одной из улиц меня поймал стражник. Он так поторапливал по пути в замок, что едва не касался коленом моего зада; я стерпел, но в деталях запомнил его безобразное лицо, чтобы в следующий раз высказать все проклятия, что тогда обжигали язык, молясь выбраться наружу.

Двери в зал совета распахнулись, и две дюжины лиц тут же нетерпеливо обратились ко мне.

– Вашим гвардейцам стоит поучиться манерам, – буркнул я.

Свободных мест за столом не оказалось, и я подошел к королю, встав по правую сторону от него; Вив, стоявшая напротив, едва сдержала смех при виде моего недовольного лица. Еще чуть-чуть, и моя благосклонность к юной южанке обратится немилостью. Терпеливость не была одним из моих пороков.

Фабиан, увлеченно перебиравший бумаги, удостоил меня ответом лишь спустя минуту в полной тишине:

– Любезность не входит в список их обязанностей.

Один из мужчин за длинным овальным столом заливисто засмеялся, следом – еще несколько, и так, пока каждый член совета не взорвался оглушительным хохотом. На лице короля, однако, не мелькнуло и тени улыбки. Вид его был напряженным, словно над ним нависло грозовое облако, готовое разразиться градом молний.

– Ваше чувство юмора, ваше величество, выше всяких похвал! – пытаясь отдышаться, заявил тучный мужчина.

– Не согласен, – отозвался Фабиан, не поднимая глаз. – Разве мы шутили, Эгельдор?

Я вздрогнул, не ожидав, что он обратится ко мне, но ни на миг не промедлил с ответом:

– Ничуть.

И без того краснокожий мужчина побагровел, и рука с платком, прежде усердно смахивающая пот со лба, обессиленно опустилась. В зале вновь повисла тяжелая, давящая тишина. Участники совета испуганно переглядывались, ожидая гнева правителя, но он лишь задумчиво замычал, проведя пером по вызвавшей сомнения строке.

– Гидеон, что это?

Худощавый, ссохшийся мужчина в очках оглушительно отодвинул стул и поспешил к правителю. Я сделал два шага назад, чтобы освободить для него место, но в знак благодарности казначей лишь неестественно быстро кивнул, взглянув на меня краем глаза. Фабиан указал на заинтересовавшую его цифру, и мужчина гулко сглотнул, очевидно, осознав свою вину.

– Проблемы со зрением – это серьезно, Гидеон, – медленно произнес король, поднимаясь на ноги. Взгляд, которым он одарил казначея, окончательно впечатал того в каменный пол. – Сходи к лекарю. А если снова ошибешься с расчетами, я лишу тебя глаз.

Старик едва сумел дождаться, пока правитель протянет ему бумаги, после чего дрожащими руками выхватил их и в ту же секунду исчез из виду. Фабиан положил ладони на стол, опираясь на него, и, каким бы исполинским ни был предмет мебели, я готов был поклясться, что на мгновение король, перевесив, оторвал его от пола.

– Прежде чем я отпущу вас, прошу, внимательно взгляните на людей за моей спиной, – медленно произнес король, не оборачиваясь. Все члены совета послушно вытянули шеи. – Я не нуждаюсь в толпе охраны, что вы мне навязали. Пусть остаются в замке. Их неуклюжесть лишь усугубит ситуацию, если опасность покушения действительно существует. Вивиан, – смакуя ее имя, протянул король, – стоит сотни облаченных в железо гвардейцев.

Наемница, довольная достойным представлением, игриво подкинула один из метательных ножей, болтающихся на поясе. Занеся руку за голову, она сделала вид, будто собирается бросить его, и тот краснокожий мужчина, что затеял смехотворный акт лести, гулко сглотнул. Взгляд Вив был прикован аккурат к артерии на его шее.

– К тому же опасность минует, как только разойдется слух, что при дворе Тэлфорда отныне служит один из Верховных. Найдя способ разобраться со взбесившейся виверной, остров станет не только неприступным, но и внушающим ужас тем, в чьих умах пробежит хоть мысль о его захвате.

Представление не показалось мне впечатляющим, и я создал иллюзию, развернувшуюся посреди стола. Выдумывать образы не пришлось – все их я видел в последние дни мира, который покинул, – но все же понадобилось исключить из них фигуру благородного правителя островов. В остальном все осталось прежним: мелькающие в небе виверны, искры алого пламени и трепет в глазах людей. Если не знать, что в самом деле происходит, зрелище может показаться весьма заманчивым.

Когда один из членов совета завизжал от метнувшейся в его сторону искры, я заставил иллюзию исчезнуть.

– Ваше сиятельство, это было… – Мужчина попытался скрыть испуг за выражением восторга, но напряженно сдвинутые брови предательски помешали актерской игре. – …Потрясающе!

Король обернулся, будто проверяя, как я отреагирую на высокопарное обращение. Я едва заметно кивнул, намекая, что за это не стоит никого наказывать. Когда-то в детстве я выдумал, будто был потерянным сыном графа, и эта фантазия шлейфом слухов проследовала за мной сквозь года. По крайней мере, так рассказывали – воспоминания давно перестали быть для меня ценной валютой, если не содержали текстов заклинаний или рецептов зелий.

Фабиан глубоко вздохнул и, рухнув в кресло, потер глаза костяшками пальцев.

– Прочь.

Советники, каждый из которых выглядел еще более жалким, чем предыдущий, засеменили к выходу из зала. Я дождался, пока тошнотворные ароматы их тел растворятся в горячем, маслянистом запахе свечей, и занял место, показавшееся мне наименее зловонным. Король был неподвижен, как древняя статуя – столь же мощный и безразличный, – и лишь глаза его беспорядочно двигались под кожей век.

– Ваше… Фабиан, – еле сумел выдавить я. – Подскажите, не найдется ли в замке свободной комнаты без окон? Многие ингредиенты для снадобий не любят солнечный свет, и…

– Прочь, – прорычал он.

– Позвольте, я…

– Убирайтесь. – Губы его двигались почти незаметно, как бы нехотя, но взрыв, произошедший внутри него, обдал меня жаркой волной недовольства. – Оба.

Мне хватило самообладания, чтобы сдержать гнев и в этот раз, но лишь потому, что я знал: испытывать благодушие солианского короля – плохая идея.

Тристрам наверняка с достоинством терпел его выходки, Холден пресмыкался, как делал это и с директором Ателлы, а Томико и Лорелея, скорее всего, очаровывали его, сами того не замечая… Я же не обладал ни одним из тех качеств, какими могли похвастаться другие чародеи.

Как бы я ни старался и что бы ни стояло на кону, терпеть неуважение было за пределами моих возможностей.

Глава 3

Мне выделили на удивление просторные покои, хоть я и предпочел бы спать на кушетке в лаборатории, спрятанной от солнечных лучей где-нибудь глубоко под землей. Помимо кровати с раздражающе помпезным балдахином – который я, впрочем, беспощадно содрал, – письменного стола со стулом и скромного шкафа, в комнате было лишь окно, выходящее на самую скучную часть Тэлфорда – пустующую и ослепительной зеленью упирающуюся в исполинскую стену.

За весь день, следующий за собранием, я ни разу не понадобился королю, и это было мудро с его стороны. Мое недовольство его поведением ожидаемо не утихло, как только я покинул зал совета. Перед сном я красочно представлял, как руки смыкаются вокруг его шеи и жизнь медленно вытекает из него, сопровождаясь хриплыми вздохами и бессильными содроганиями. Пришлось пообещать себе, что я постараюсь найти иное решение проблемы. Сила богов могла проснуться в любой момент, и прямая угроза жизни – самый очевидный способ ее спровоцировать.

Смахнув пелену фантазий, я написал краткий отчет для Кьяры – интересно, посвятила ли она в свои опасения оставшуюся часть Гептагона? – и, создав крошечный портал, бросил конверт на стол, стоящий по ту сторону. Из ее кабинета в комнату проник аромат безнадежности и застарелых идей, и я поспешил спрятаться под одеяло, сбегая от его отголосков.

Третий день на островах – и по совместительству третий день месяца Миохра – начался с оглушительных криков радости. Шторы, сносно прячущие от утреннего света, не стали преградой для звука, и я, вырванный из спокойного сна без видений, едва сдержался, чтобы не заставить людей на улицах замолчать. Подойдя вместо этого к окну, я обнаружил, что обычно пустующее поле вдруг запестрело красочными лавками и нарядами, а солоноватый воздух наполнился не только криками, но и музыкой, зазывающей людей на ярмарку. Почувствовав, как внутри зажегся крошечный огонек интереса, я заглянул в шкаф – одежда в нем появилась лишь благодаря местным слугам и паре воспоминаний, по которым я воссоздал оставленные в Ателле наряды, – и снял с вешалки самое яркое, что сумел отыскать. Кроваво-красный костюм выглядел весьма подходящим, чтобы вписаться в ураган красок, бушующий на улицах. Дополнив его угольно-черной рубашкой, я взглянул на себя в мутноватое зеркало, висящее на внутренней стороне дверцы шкафа. Чего-то чудовищно не хватало, и я заправил волосы за уши, внимательно вычисляя недостатки образа.

Коснулся шеи кончиками пальцев, чтобы создать несколько тонких цепочек, а затем – ушей, и их обвили рельефные змейки из черненого серебра. Я любил вид золота, но старался избегать его соприкосновения с моим новым лицом – оно ему чрезвычайно не шло.

Оставшись довольным зрелищем в отражении, я звучно захлопнул дверь и покинул покои.

Подумав, что пришла пора рассмотреть хотя бы часть внутреннего убранства замка и его обитателей, я преодолел желание сократить путь и пошел пешком. К моему удивлению, несмотря на творящийся снаружи переполох, дворец был столь пуст, что звук шагов отзывался оглушительным эхом, а холод, исходящий от стен, пробирался под кожу. Мне встретился лишь один человек – худощавый мальчишка, чье лицо было так плотно завязано бинтами, что он едва ли мог разобрать, куда идет.

Как только я покинул обитель солианских правителей, меня обдало волной жара и сухости, вмиг прогнавшей дрожь, вызванную неприветливым замком. Сотни глаз тут же обратились ко мне, но, не узнав в вышедшем человеке короля, мгновенно потеряли интерес. Я отметил, что у местных простолюдинов нет вкуса.

У подножия замка пестрели горы даров – цветы, свежевыкованное оружие, дары земли и морепродукты, готовые вот-вот стухнуть под палящим летним солнцем. Я едва сумел найти свободную дорожку, чтобы спуститься в город. Сосчитав ступени, обнаружил, что их в точности столько же, сколько и в любом храме – семь, – и самомнение семьи Миррин неприятно меня позабавило. Если верить слухам, к божественному роду принадлежал вовсе не отец нынешнего короля, а власть в этих землях всегда переходила по мужской линии. Впрочем, судя по количеству подношений, люди были готовы вознести любого, кто восседал на троне и притом не отправлял их в далекие земли, чтобы погибнуть без веской причины.

Ярмарка встретила меня яркостью мечтаний, теплом дружбы и звоном смеха, окатив эмоциями, как разъяренное море скрывает под пеной камни у берега. Отовсюду лились музыка и запахи, а люди танцевали прямо между торговыми рядами, будто праздновали нечто куда более значительное, чем приезд странствующих торговцев и циркачей, но я, бесконечно оглядываясь, так и не сумел понять, что.

Добравшись до разноцветного купола, в котором держали привезенных на остров животных, я нахмурился. Разделить удовольствие горожан я, как ни пытался, не сумел. Многочисленные львы, тигры и верблюды выглядели замученными, будто их не кормили месяцами, в то же время истязая тренировками, а птицы, хоть и отлично чувствовали себя в тэлфордском климате, ютились в унизительно тесных клетках. Один из попугаев, однако, не разделял участи собратьев – он свободно передвигался под куполом, перепрыгивая с одного восторженного зрителя на другого. Его ярко-голубое оперение мелькало перед глазами так часто, что хотелось зажмуриться, но, потеряв его из виду, я знал, что вскоре почувствую хватку надоедливого животного на себе.

– Кирри, – представился он звонким, дребезжащим голосом, вцепившись в мое правое плечо. – Кирри хороший.

– Кирри получит по пернатой голове, если не перестанет копаться в моих волосах.

– Кирри любит монетки, – продолжил он. – Кирри хороший.

Холодный клюв коснулся моей шеи, и я вздрогнул. Споры с попугаями не входили в мои планы на день, к тому же отвечать ему казалось бесполезным, поэтому я согнал птицу с плеча. Однако вместо того чтобы испуганно взмахнуть крыльями, пернатый вцепился в мою ключицу, как раз туда, где висели цепочки, пройдя насквозь через созданную мной иллюзию.

Если бы чародеи могли создавать драгоценности из воздуха, то давно сидели бы на цепях у самых жадных представителей человечества.

– Кирри! – завопил попугай, запутавшись в моих волосах. – Кирри! Кирри!

Из-за вольера со львом выбежал мужчина в полосатых цирковых штанах. Покрытая толстым слоем волос грудь была испачкана чем-то похожим на рвоту, и я совершенно не удивился, что странствующие артисты успевают напиться до беспамятства еще до наступления полудня. Я схватил птицу, хоть ладони едва хватало, чтобы удержать ее упитанное тельце, и с нескрываемым пренебрежением протянул хозяину.

– Если учите питомцев воровать, – намеренно тихо и равнодушно произнес я, такая манера пугала людей пуще прочих, – то учите и правильно выбирать жертв.

Отсутствие даже проблеска разума в глазах циркача лишило меня всякой охоты отдавать ему попугая, и я, развернувшись на пятках, направился к выходу из шатра. Кирри бесконечно повторял свое имя. Его хозяин пытался следовать за мной, но делал лишь шаг за время, в которое я успевал сделать двадцать. Оказавшись на улице, я нашел ближайшего торговца с горячей едой – несмотря на летний зной, он жарил в чане с маслом какую-то разновидность местной выпечки – и вручил ему птицу.

– Прожарьте посильнее, – посоветовал я, делая голос настолько громким, чтобы слова долетели и до нерадивого хозяина. – Кажется, он еще дергается.

Неразборчивый пьяный стон за спиной и раскрытые в изумлении глаза торговца чуть умерили мой пыл, и я покинул внезапно образовавшийся цирковой квартал.

Прогулка по ярмарке затянулась до самого заката. Хотя жителям Тэлфорда и приезжим артистам нечем было меня удивить, всевозможных уголков с представлениями было так много, что я даже не заметил, как потратил весь день, пытаясь взглянуть на каждое хотя бы краем глаза. Мне не встретилось ни одного знакомого лица – ни короля, ни Вивиан, ни кого-либо из совета, пусть я и едва их запомнил. Вероятно, выходить в люди было не в их обычаях, а я не в том положении, чтобы осуждать их за это. Я и сам гулял по улицам, лишь чтобы узнать побольше о столице Солианских островов и о том, какие эмоции их правитель вызывал у народа. К сожалению, ценных сведений горожане не раздавали. Казалось, будто они действительно всем довольны – что практически невозможно и не встречается ни в одном городе мира – или настолько запуганы, что на самом деле поверили в исполняемые роли счастливых, ни в чем не нуждающихся подданных.

Крадущееся к горизонту солнце скрылось за городскими стенами. Мне вдруг подумалось, что вид за ними сейчас невероятен. Всмотревшись в тех, кто расхаживал по стенам, наблюдая за происходящим в Тэлфорде и за его пределами, я заинтересовался, как они туда добирались. Нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы разглядеть на стенах подъемные механизмы – удивительно, что прежде я их не замечал. Но двигались они так медленно и выглядели так ненадежно, что совсем не удовлетворяли моей потребности как можно скорее оказаться на вершине. Решив рискнуть – так, будто не занимался этим ежедневно, ради эксперимента смешивая в лаборатории несовместимые компоненты, – я постарался максимально ясно представить гладкую поверхность стены, вид на ярмарку с высоты птичьего полета и доспехи постовых стражников, а затем открыл портал и, пока уличные зеваки ничего не заметили, быстро шагнул на ту сторону.

Волны, на которых расслабленно качались последние лучи солнца, были слабыми, едва заметными. Воздух там ощущался по-иному, не так, как в низине: был свежим, колким, резким. Чувство безграничной свободы и холода в конечностях оттого, что вокруг были лишь метры пустоты, высоты и океана, сначала показалось эйфорией, но затем горизонт покачнулся, и это же чувство сковало тело тысячью цепей.

Портал принес меня на самый край стены, и я занял весьма устойчивую позицию, но, закрывшись, он высвободил некоторое количество энергии, и в сочетании с порывом ветра этого оказалось достаточно, чтобы я получил предательский толчок в спину. Разумеется, я бы не позволил себе стать кровавым пятном на прибрежных камнях. Открыл бы портал в первое попавшееся место, не находящееся на подобной высоте, – это помогло бы отделаться несколькими ушибами и сломанным носом. Но даже мгновение в свободном падении лишало тело привычного контроля, за который я так отчаянно цеплялся.

Впрочем, в этот раз прибегать к магии не пришлось – чья-то рука схватила меня за ворот рубашки, сдавив горло, и откинула назад. Пейзаж перед глазами резко изменился, явив взору лишь однотонное персиковое полотно, а затем – крайне довольное юное лицо.

– Чуть летать не научились!

– В Тэлфорде никто не слышал о манерах? – скривившись, бросил я и, проигнорировав протянутую руку, поднялся.

– Не до манер, ваше сиятельство, когда видишь, как дорогой гость короля летит с обрыва, – почесав затылок, замялся парень.

Насчет юности я погорячился. Когда свет упал на его черты, я разглядел и морщинки в уголках глаз, и светлую щетину, и застарелые шрамы, в изобилии встречавшиеся на всех открытых участках кожи, кроме лица. Там красовалась лишь одна блестящая полоска, повторяющая очертания брови, но находившаяся чуть выше, словно кто-то промахнулся, желая лишить его зрения.

– Представься.

– Тобиас Эллсворт, ваше сиятельство, – отчеканил стражник.

– Воевал, Тобиас?

– Все верно, ваше сиятельство, – кивнул он, будто намеренно пытаясь вывести меня из себя повторением титула, раз уж я посмел указать на его непочтительность. – Покорял семь из одиннадцати островов.

– Отчего не остальные четыре?

– Был ребенком, ваше сиятельство.

Я отвернулся, намекая, чтобы стражник помог мне отряхнуть спину. Ждать, пока до него дойдет смысл жеста, пришлось около двух исключительно мучительных минут, после которых он с такой силой ударил меня по спине, что выбил из легких весь воздух.

– Переборщил, ваше сиятельство?

– Замолчи, ради всего святого, – закашлялся я.

Движения стражника стали такими нежными, словно он и вовсе меня не касался. Не скрывая недовольства, я поспешил удалиться, но постовой увязался следом, раздражая тяжелым дыханием и с трудом сдерживаемым желанием заговорить.

– Настырный, – протянул я. – Чего плетешься за мной?

– Выполняю свою работу, ваше сиятельство.

Я сжал губы, чтобы не выпалить нелестную характеристику его качеств, и обратил взор к городу. Отсюда он выглядел намного лучше, чем с земли: не казался таким беспорядочным и нелепым, а красочные шатры и разгорающиеся костры придавали ему особый праздничный шарм. Люди сверху казались пылинками, танцующими в последних лучах солнца и жадно поглощающими мгновения в их тепле, а замок – строгим надзирателем, исполинской тенью крадущим возможность насладиться началом месяца Миохра.

Тобиас смотрел на родные земли так, словно испытывал по ним страшную тоску, находясь в далеких, чужих краях, в то время как ему требовалось не больше часа, чтобы спуститься со стены и присоединиться к толпам пирующих.

– В честь чего праздник?

Стражник взорвался хохотом, но уже через секунду сделал вид, что тому виной чудовищный приступ кашля, и прикрыл рот рукой. Он уставился на меня с изумлением, словно я, обезумев, предложил спуститься вниз без всякого снаряжения, чтобы втайне от начальства выпить с прочей стражей.

– Вы же шутите?

– Почему все на островах считают, что я похож на шута?

Тобиас замахал руками, открещиваясь от причастности к этому мнению, и полминуты бормотал что-то невнятное, прежде чем выдать связную фразу.

– Разве вас не пригласили на представление в замке, ваше сиятельство?

– Разумеется, пригласили. – Всегда, когда приходилось лгать, чтобы скрыть задетое самолюбие, я чуть задирал подбородок. – Но не учли моей дурной привычки не дочитывать записки.

Тобиас истерично закивал, как будто тоже негодовал, почему во внимание не взяли столь важную черту характера долгожданного гостя. Он еще раз оглядел усеянные лавочками улицы – на этот раз больше с теплотой, нежели с грустью – и, засунув левую руку в карман брюк, через силу озарил лицо учтивой улыбкой.

– В третий день Миохра на островах празднуют день рождения короля Фабиана, – пояснил он, направив взгляд на замок. – Король великодушно радует город ярмаркой, несмотря на близость фестиваля в честь Дня Солнца, а люди взамен приносят к его дому дары, чтобы поблагодарить за службу островам.

– А ты, я смотрю, не слишком впечатлен подобной традицией, – почти с укором заметил я. Слова постового звучали так, словно он выплевывал их, что совсем не вязалось с умиротворенным выражением лица. – Недоволен правлением династии Миррин?

– Что вы, – наигранно протянул Тобиас. – Мы с королем в прекрасных отношениях.

– И поэтому, пройдя войну, ты не с почетом гуляешь по коридорам замка, а торчишь на стене?

– Я слишком труслив, чтобы летать на вивернах, но очень хотел посмотреть на город с высоты, – уклончиво ответил он, подмигивая. – И король исполнил мою мечту.

Если бы мне подмигнул кто-то другой, я бы, вероятно, без раздумий лишил его глаза – фамильярность по отношению к Верховному была недопустима. Однако что-то в его словах заставило меня сдержаться. Тонкая нить неприязни, ведущая с вершины стены до тронного зала, едва не ускользнула, но я успел вцепиться в нее обеими руками, впечатывая в память имя стражника и его лицо. Благоговейный восторг тэлфордского народа перед правителем лишал надежды узнать что-то из темных моментов его прошлого, но Тобиас, обиженный воин, отдавший королю все, а в ответ получивший лишь шрамы, возвращал мне злорадное предвкушение неожиданных открытий.

В приличном обществе сплетников осуждали, стараясь не поднимать важные и личные темы в их присутствии, но я обожал их всей тьмой своей души. Содержание слуха не имело значения – реакция на него говорила о человеке в сотни раз больше. Не сосчитать, скольких богачей я заставил удвоить прописанное в контракте жалование, потому что те ненавязчиво путали двери своих покоев со спальнями чужих жен. Впрочем, не все из них действительно этим занимались. Страх того, что подобное мнение разойдется в народе, а отрицание лишь усугубит ситуацию, работал даже лучше, чем истинное нежелание попасться. Больше всего их пугали разъяренные мужья, на чью собственность они посягали. Неверность женам их при этом беспокоила мало.

Солнце спряталось за бесконечностью волн, и розовые оттенки, ласково окрашивающие небо, вскоре обратились холодными фиолетовыми мазками. Люди, как мотыльки, стягивались к разбросанным по городу кострам, а воздух на стене резко приобрел неприветливые морозные нотки, что показалось странным в начале лета, но легко объяснялось близостью океана. В замке, за одним из выходящих на запад витражных окон, вдруг вспыхнул свет.

– Кажется, вам пора, ваше сиятельство, – крикнул Тобиас, от которого я, в раздумьях разгуливая по стене, успел оторваться. – Представление вот-вот начнется.

– Увидимся, настырный, – ответил я, оглянувшись.

Не понимая, в какую из комнат надо попасть и как выглядит большинство из них, я перенесся в холл на первом этаже. Не знаю, удачей ли было то, что торжество расположилось именно там, но возник я прямо посреди наспех возведенной сцены в окружении ослепительно ярких декораций.

– Ваше появление всегда обязано быть эффектным?

Голос короля прозвучал откуда-то сбоку, и, прежде чем обратить к нему взгляд, я неторопливым движением откинул волосы за спину и заправил их за уши. Я так хотел указать ему на свое превосходство, все еще злясь за инцидент на заседании совета и, разумеется, то, что он сотворил в мире, откуда я родом, что мысль об унизительно пыльном сюртуке заставляла крепко сжимать челюсти.

– А вы предпочли бы упрятать меня в подземной лаборатории, скрыв от чужих глаз? – прищурившись, задал ответный вопрос я. – Ах да, совсем забыл! Никакой лаборатории вы мне так и не предоставили.

Король усмехнулся, отсутствием раздражения лишь больше меня раззадорив. Он проследовал к единственному ряду для зрителей, но садиться не стал – остановился около стульев, что стояли в самой середине, и приглашающим жестом указал на один из них.

– Всему свое время, – произнес он, чуть пожав плечами. – Поверьте, я отношусь к вам с безмерным уважением и благодарностью за то, что вы откликнулись на мою просьбу. Прошу, присаживайтесь.

Спускаясь со сцены, я обратил внимание, как пристально за мной наблюдали: актеры, выглядывающие из-за штор, гости короля, упивающиеся возможностью находиться с ним в одной комнате, и даже прислуга, разносящая игристое вино. Одна из девушек застыла как раз у подножия помоста, и я, схватив с подноса два продолговатых бокала – в целях экономии их наполняли лишь наполовину, – перелил содержимое одного во второй, после чего отдал пустой сосуд служанке. Звон стекла о железо подноса вернул ее к реальности, и она тут же ринулась обслуживать прочих гостей.

Опустившись на предложенный стул, я не спешил отвечать королю, вместо этого сосредоточившись на содержимом бокала. Аромат вина оказался чудесным – свежим и сладковатым, будто летний ветер, ранним утром потревоживший усыпанную цветами поляну. Пузырьки прокатывались по языку, чуть покалывая, а сливочное послевкусие нежно согревало возникшую после напитка прохладу. Я оказался приятно удивлен местной винодельней и мысленно пообещал себе с особым пристрастием исследовать погреб замка.

Король сел рядом. Его нога плотно прижалась к моей: Фабиан обладал весьма внушительной фигурой, в то время как скромные стулья, выставленные ровной шеренгой напротив сцены, совсем не предназначались для людей таких размеров. Бежевые брюки из темно-коричневого льна – местный зной заставлял жалеть, что у меня не было таких же, – оказались достаточно тонкими, чтобы я содрогнулся, ощутив тепло кожи виновника торжества.

– Мне не следовало так разговаривать с вами, – понизив голос и наклонившись к моему уху, произнес он.

Я вскинул бровь, сделав самое саркастичное выражение лица, на какое был способен.

– Неужели?

– Меня мучают головные боли, – признался он так тихо, что его шепот пощекотал мое ухо. Я с трудом сумел сдержаться, чтобы не дернуться и не оскорбить щедрого правителя. – Порой из-за них теряю всякий контроль.

Я гулко сглотнул, но поднял бокал, делая вид, что причиной тому был игристый напиток.

– Быть может, в честь праздника я решу для вас эту проблему.

Король кивнул и, удовлетворенный достигнутой целью, выпрямился, обратив взор к сцене. Гости принялись рассаживаться, и места`, что они занимали, крайне красноречиво повествовали об их близости к короне. Богатейший из герцогов, о чем кричал его покрытый камнями и золотом наряд, расположился слева от властителя островов, и до самого конца представления горделивая улыбка ни на мгновение не сходила с его лица. Казначей сел чуть поодаль – на четвертый стул от короля, а приезжие купцы, чьи загорелые лица не отмылись после дня на ярмарке, расселись по краям ряда.

Свет стал постепенно затухать, концентрируясь вокруг сцены. Заиграла музыка – тревожная, дребезжащая, пробирающаяся под кожу и холодными когтями впивающаяся в вены, но оттого лишь более завораживающая. Игра актеров впечатляла чуть меньше, но порадовала проработкой сценария. Представление, преподнесенное королю в качестве подарка, состояло из небольших историй, повествовавших о том, что сделал каждый из Семерых, чтобы люди заклеймили их богами.

Труппа не могла и вообразить, что играет в обители потомка одного из них.

Первой жительницей божественного города стала Редрами – воительница, объединившая вокруг себя тех, кто никогда и не помыслил бы драться плечом к плечу. Желание девушки отомстить захватчикам, разорившим ее деревню, было столь велико, что, вселяя в души безоговорочную веру в победу, заряжало любого на ее пути. На помощь ей подоспел даже король, некогда владевший захваченными землями, но не сумевший их защитить. В той битве Редрами удалось не просто совершить возмездие, но и голыми руками задушить виверну – из-за неудачного костюма этот момент в спектакле был, пожалуй, слабейшим. Девушке с алыми волосами и двуручным топором по сей день молились в моменты страха и триумфа.

Второй сюжет посвятили богу любви – очевидному фавориту Вивиан и всех прочих дам. Исполнитель роли Лейфта отличался поразительным сходством со своим прототипом: те же светлые волосы, крепкое тело и изящное лицо, украшенное золотыми узорами. Юноша принес себя в жертву, пытаясь защитить любимую, хоть та и упорно не отвечала ему взаимностью. Впрочем, его поступок не остался незамеченным: возлюбленная будущего бога раскаялась, что отвергла столь прекрасного человека, и, став жрицей, принялась петь о его подвиге в каждом храме, что ей удавалось посетить. Вскоре имя Лейфта было на устах у каждого, и люди, прослышав об обычае того украшать себя золотом, проявили недюжинный интерес к прежде непопулярному металлу.

– Разве не чудесно? – вздохнул герцог. Может, он и не питал искренних чувств к Лейфту, но без золотых украшений не делал и шага. – Какая история!

– Не согласен, – холодно отозвался король. – На его месте я не стал бы лишать себя жизни из-за призрачной надежды на чью-то любовь.

Если бы не безразличный тон, я бы решил, что спектакль заворожил Фабиана, сумев впечатлить искушенного зрителя. Однако взгляд, который он не спускал со сцены, не изобиловал эмоциями, и я так и не сумел понять, солгал ли король.

– А как же завет Лейфта: «Любви ради преодолевай, и за это воздастся тебе»? – ухмыльнувшись, процитировал я Семиглавие. – «Не жечь мосты, а строить их сердцам, что ищут путь друг к другу».

Но король решил ответить цитатой из другой части Семиглавия – о Редрами:

– Я предпочитаю «бороться, пока не сгинешь, – и восстать». От Лейфта я пока далек.

Что ж, если любовь прежде не касалась его сердца, вскоре это, к сожалению, навсегда изменится.

Третьим в Эмеррейн вошел Коддар – ныне бог правосудия, при жизни – судья в небольшом городке на востоке Большой земли. Облик мальчишки, едва не сбившего меня с ног из-за закрывающих взор бинтов, наконец-то обрел смысл. При встрече мысль о том, что он пытался воплотить в жизнь образ самого беспристрастного из вершителей судеб, не мелькнула даже на задворках разума. Коддару были безразличны титулы и богатства подсудимых, но их деяния он никогда не упускал из внимания. Законы в те годы были весьма своеобразны – например, за самоудовлетворение на Востоке полагалась казнь через повешение, – и все же страсть, с которой Коддар следил за соблюдением правил, не осталась незамеченной богами.

Орос прославился уже через три зимы, не дав людям привыкнуть к фразе «год от Третьего Вознесения». В местной труппе не нашлось актера, чья кожа могла хотя бы приблизиться к шоколадному оттенку, и для схожести исполнителя роли бога искусств измазали чем-то, по виду походящим на грязь. Вивиан, наблюдавшая за происходящим из-за спины короля – с момента приезда она не покидала его ни на минуту, – выразительно хмыкнула.

История Ороса – одна из двух, что не омрачалась какого-либо рода трагедией, а полнилась лишь любовью и восторгом. Бог искусств не брал денег за свои картины, ибо писал их лишь из искреннего желания, и, возможно, поэтому каждая из них становилась прекраснее, чем предыдущая. Пел Орос исключительно дома – ни один король так и не сумел заманить его на свой пир, – из-за чего стены его жилища едва не трещали под натиском гостей. В Эмеррейне не хватало чего-то столь же чистого и прекрасного, и завистливый поклонник, по своей ли воле или небожителей, отправил талантливого мужчину развлекать богов.

Отрывок пьесы, посвященный Нетрикс, вышел у труппы хуже всего. Они оказались в плену собственных декораций – крошечные корабли не внушали необходимого благоговения, а то, как менестрель пытался изобразить шум волн, звучало до омерзения жалко. Впрочем, девушка, олицетворявшая богиню морей, весьма убедительно сыграла отчаяние, и, надеюсь, потому аплодисменты гостей звучали столь оглушительно.

Ощущение чужого взгляда пощекотало сознание, и я намеренно неторопливо повернулся к королю. Он с насмешкой смотрел на мои ладони, не бившиеся в экстазе восторженных оваций, и будто ожидал дальнейших действий. Неужто он думал, что из-за недовольства отрывком постановки я взбешусь, заставив актеров пожалеть о том, что они появились на свет?

Впрочем, многие истории, повествующие о годах моей жизни, носили именно такой характер, и винить в этом правителя Солианских островов не имело смысла.

Я не удостоил Фабиана ответным жестом. Тот прикусил нижнюю губу, на короткое мгновение задержав взгляд на моих глазах.

Сюжет о Миохре не пестрил подробностями – это была добрая история о земледельце, сумевшем спасти множество деревень от голодной смерти, и ей не хватало драмы. Исполнена она все же была недурно, и толстяк, олицетворявший бога плодородия, заметно повеселил высокородных зрителей.

Последней из Семерых к богам вознеслась Краарис. С началом рассказа о ней весь свет, кроме трех свечей на сцене, потух, а по полу в холл закрались влажные клубы дыма. При жизни от взора богини смерти, как и после нее, не ускользал ни один грешник, какой бы безобидной старушка ни казалась случайным прохожим. Атмосферу представления намеренно сделали гнетущей и вязкой, в воздухе витал гнилостный, землистый запах, и я разочарованно вздохнул, поняв, что аромат вина в моем бокале безнадежно испорчен. Актеры показывали охающим зрителям бесконечные казни, совершенные Краарис под покровом ночи: ее жертвами становились даже преступники, которые не были осуждены, ведь после смерти Коддара мир не видел более беспристрастного суда. Однако, как гласят легенды, ни один невинный не погиб от ее руки.

Зал взорвался аплодисментами, надеясь на окончание несколько затянувшегося представления, но на сцену вышли новые актеры, и образы их ничуть не напоминали обитателей Эмеррейна. Изящная светловолосая девушка спустилась с корабля и, сняв накидку, продемонстрировала зрителям подвенечное платье, а сопровождавший ее грузный мужчина прочитал высокопарную речь о том, как важно сделать из дочери достойную женщину и отдать ее в руки правильного супруга. Затем на сцену вышел юноша в отвратительном седом парике – даже краем глаза я отчетливо увидел, как скривился при виде него король, – и мужчина пал пред ним ниц, умоляя взять его дочь в жены. Юноша, кратко взглянув на гостью, мгновенно согласился. Затем – сцены помпезной свадьбы, рождения детей и многолетнего совместного правления.

Если бы я не видел этого выражения прежде – лениво опущенных век и сжатых в тонкую полоску губ, – решил бы, что король попросту заснул, как только показали попытку театрального прочтения его будущего.

Под звуки яростных аплодисментов актеры откланялись и покинули сцену. Их заменил мужчина в расслабленной одежде, но с тщательно, даже щепетильно закрученными усами, контрастирующими с волосами на лысеющей голове. Музыка резко затихла.

– Его величество прожил еще один чудесный год, – звучно заговорил, вероятно, драматург, приведший труппу в замок. – Его отец не смел и помыслить, что к тридцати четырем годам его величество сумеет сделать столь многое. Однако острова покорены, а это значит, что перед его величеством отныне стоит новая цель.

Пальцы короля барабанили по ноге при каждом вежливом упоминании его титула.

– Мы рады наконец играть в этом чудном замке и особенно счастливы, что имеем честь поздравлять его величество с праздником его рождения, – продолжил драматург, поклонившись перед этим так, что едва не просунул голову меж тонких ног. – И, разумеется, с предстоящим бракосочетанием.

Фабиан вымученно улыбнулся. Вокруг него витали облака нетерпения, словно он изо всех сил мечтал прервать приторную речь, не в силах выслушивать очередные небылицы. Мне казалось странным, что он с таким пренебрежением относится к скорому прибытию невесты. Вероятно, дело было в том, что король думал о свадьбе как о вынужденном дипломатическом жесте.

И не знал, насколько все переменится после их первой встречи.

Встав с места, Фабиан поклонился, молчаливо благодаря за щедрый подарок, а затем повернулся к гостям торжества.

– Нас уже заждались на пиру, – произнес он, указывая на широкую лестницу. – Прошу, пройдемте.

Люди засеменили к выходу, словно животные, испуганные видом опасного хищника. Король даже не попытался спрятать недовольство, и потому приглашение, призванное уладить ситуацию, лишь накалило обстановку.

Я невольно усмехнулся, и это не ускользнуло от взора Вивиан.

– Хихикает он, – грозно бросила она, ударяя меня по плечу. Ее рука оказалась удивительно тяжелой. – Если ему что-то не нравится, он становится невыносим. Сделай с этим что-нибудь!

– Если он искал того, кто будет его развлекать, следовало отправить за фокусником, а не за Верховным, – невозмутимо ответил я, глядя на наемницу через плечо. – К тому же тебе вовсе не обязательно говорить с ним, в каком бы настроении он ни был.

Наклонившись к моему уху, она бросила взгляд на короля, занятого приглашением труппы на пир.

– В том и дело, что меня подмывает сказануть какую-нибудь гадость.

Актеры, едва дослушав, так быстро юркнули за кулисы, словно те виделись им единственным спасением. Фабиан устало проследовал к лестнице, совершенно позабыв, что один из самых главных – и дорогостоящих – гостей все еще сидел на своем месте, и Вив, поджав губы и бросив на меня многозначительный взгляд, поспешила за ним. Я не стал тратить силы на портал, но не последовал примеру наемницы. Задержавшись сначала в холле, где наблюдал за разбором декораций, а потом – в многочисленных коридорах, я непочтительно опоздал на пир.

Это не помешало мне продегустировать все вина, что подавались на празднике: одна крайне услужливая девушка подошла сразу, как я появился среди гостей, и предложила целый поднос разнообразных напитков. Я предложил ей оставить его на ближайшем столе и справиться о моих вкусах через час. К кисловатым и хлестким винам отлично подошел вяленый инжир – его в Тэлфорде было больше, чем воды в океане, – а к тем, что оказались покладистее, мне подали полупрозрачные ломтики засоленной свинины.

К моменту моего прибытия все речи уже были сказаны, подарки – вручены, а маски приличия – сброшены, и потому в темных углах и закутках, коих в немыслимо огромном тронном зале было множество, люди прибегали к различным способам удовлетворить потребности. Кто-то справлял нужду, не переживая о реакции короля на порчу его имущества, кто-то пристраивался к опьяневшим и ставшим развратными дамам, а кто-то нашел силы лишь расстегнуть штаны и вручить полномочия в чужие руки – в прямом и переносном смысле. Такие пиршества мне были хорошо знакомы, а потому безрассудность богачей ничуть не изумляла – я всегда ждал от них худшего.

Вскоре зрелище начало утомлять, и я, подбадриваемый зашкаливающим в крови алкоголем, принялся искать тех, кто подошел бы в качестве жертвы для невинных шалостей. Грузной даме в затянутом до скрипа корсете я распустил завязки, и грудь, прежде поднятая чуть не до подбородка, потянула ее к земле. Стоявший напротив мужчина отпрыгнул от нее, словно та вздулась, готовясь взорваться, и, лишившись всяческой учтивости, нырнул в проходящую мимо компанию. Впрочем, и оттуда ему пришлось бежать: несложным заклинанием я заставил облако тошнотворных запахов укутать их плотным одеялом, хоть и не знал, сделал ситуацию хуже или лучше – от местной знати и без того несло потом, рыбой и невежеством.

Как только мой взгляд зацепился за симпатичное юное существо, порхающее по залу в обрамлении длинных каштановых кудрей, взор заслонило строгое лицо стражника в полной экипировке. Он не был похож на гвардейца или постового – их форму я уже запомнил, – и все же, судя по нашивке в виде солнца, состоял на службе у короля.

– Ваше сиятельство, – обратился мужчина хриплым голосом, склоняя голову. – Его величество приказал отвести вас к виверне.

– Сейчас? – разочарованно протянул я, ставя бокал на стол. – Но я ведь только нашел способ развлечься!

– В это время Ниррити спокойнее всего, – терпеливо пояснил стражник. – И с наименьшей опаской примет нового дрессировщика.

Я несколько удивился, что у виверны столь изысканное имя – обычно им, как и прочим животным, давали нелепые клички вроде Черныш или Искорка, – но не выдал изумления, согласившись, что в начале ночи наша встреча пройдет лучше всего. Если позволить виверне жить в своем ритме, засыпать она будет, когда солнце достигает зенита, а просыпаться вместе с тем, как луна окончательно вступит в свои права, и именно в момент пробуждения она наиболее восприимчива и беззащитна.

Подземелье, бравшее начало в самом сердце замка, оказалось замысловатой паутиной тоннелей, забравшейся в каждый уголок столичного острова. Мы шли по темным лабиринтам так долго, что я потерял счет времени и поворотов и не без удовольствия подумал, что в следующий раз в обитель легендарного зверя мне поможет добраться магия. В такие моменты я любил ее больше обычного, впрочем, и без того питая к ней очевидную слабость. Лишившись ее, я едва ли представлял бы значение.

Один из поворотов, ничем не отличающийся от десятков предыдущих, привел нас к крошечной железной двери, и мне пришлось сложиться вдвое, чтобы втолкнуть тело в комнату.

– Чтобы у нее было меньше путей отхода, – ответил стражник на витающий в воздухе вопрос. – Для организации полетов есть другой ход.

– Разумеется, не менее потайной?

Мужчина хмыкнул, и звук этот разошелся по темноте дрожанием испуганного эха. Я не видел ни единой стены – факел в руке моего спутника тревожно подрагивал, и свет не дотягивался до каких-либо поверхностей. Я уже сложил пальцы в необходимом жесте, как вдруг стражник что-то шепнул, заставив меня замереть.

Желто-зеленые глаза виверны распахнулись, устало уставившись на нежданных гостей. По мере пробуждения по ее телу разливалось легкое свечение: во тьме возникали очертания, вспыхивали ярко-желтые вкрапления, рассыпанные по бокам и спине животного, а из ноздрей валил шквал искр, как будто кто-то старательно стучал камнем о камень в безуспешной попытке развести огонь.

В факелах не было нужды.

Кожа виверны переливалась в созданном ею же свете – бордовая, как выдержанное вино и глаза, что я ежедневно видел в собственном отражении. Ничего в ее поведении не говорило об агрессии, а потому не внушало страха. Но, лишь заслышав ленивый перезвон сдерживавших животное цепей, стражник сделал шаг назад, спиной вжимаясь в стену и заставляя обратить к нему лицо.

– Прячьтесь!

Я не успел спросить, что послужило причиной его испуга, лишь увидел огненную лавину, надвигающуюся со стороны виверны. Слова слетели с губ, руки взмыли в воздух, выставляя барьер, и спустя мгновение меня обдало жаром от волны огня, скользящей по невидимой преграде. Мой спутник шумно выдохнул, испытывая, очевидно, недюжинное облегчение, однако доставлять ему подобное удовольствие не входило в мои планы.

– Что за, забери Краарис твою душу, «прячьтесь»? – разъяренно воскликнул я, стараясь удержаться на ногах. – Куда тут, по-твоему, можно спрятаться?

– Почем мне знать? – испуганно ответил он, стирая капли пота со лба. – Вы же из нас двоих чародей!

– Я могу и снять часть барьера.

Предупреждение стражник воспринял верно, и впредь губы его размыкались только для ответов на мои вопросы.

Покончив с приветственным ритуалом, виверна, разве что не причмокивая, вновь устроилась на своем месте, и свет ее тела стал постепенно затухать. Подождав, пока ее безразличие не станет до конца очевидным, я снял защитное заклинание и сделал несколько шагов к ней.

– Ниррити, значит? – ласково позвал я.

Тяжелые веки виверны угрожающе быстро поднялись, и я, восприняв это как проявление категоричного недоверия, тут же остановился.

– Не злись, красивая. Я тебя не обижу.

Готов поклясться, что, прежде чем отвернуться, животное презрительно фыркнуло.

– Скоро мы вновь увидимся, – убаюкивал ее я. – И я надеюсь на чуть более радушную встречу.

В ответ прозвучало тихое сопение, и я, подав спутнику безмолвный знак открыть дверь, вернулся в сети подземелья. Их влажная прохлада после всепоглощающих объятий огня показалась подарком богов, и несколько минут я молча следовал за стражником, наслаждаясь гнетущей атмосферой туннелей.

– Как давно она перестала подчиняться наездникам? – наконец спросил я.

– С тех пор как унесли ее детенышей, – ответил мужчина, но, ощутив нависший над ним груз ожидания, добавил: – Где-то с начала зимы.

– И что же вы делали, чтобы ее усмирить?

– Чего только не делали! – тяжело вздохнул он. – И голодом морили, и детенышей убить грозились, и кололи-резали ее, и…

– Отчего же просто не залезли к ней в пасть?

Стражник, не ожидавший такой реакции, чуть сбавил шаг. Виверны ревностно охраняют свои владения, раздирая в клочья всех, кто посмеет к ним приблизиться, и применять к одной из них перечисленные методы воспитания виделось мне наихудшей идеей. Особенно учитывая привязанность женских особей к своему потомству.

– И как вы умудрялись летать на ней прежде…

– Так и не летали, – почесал затылок стражник. – Нашли ее беременной уже, полудохлой. Успели только выходить да выкормить.

– Неудивительно, что она так рада вас видеть.

Весь оставшийся путь, который из-за глубоких размышлений прошел на своих двоих, я перебирал в памяти рецепты успокоительных снадобий, отыскивая среди них те, что обладали бы достаточной силой для подавления воли исполинского животного. Ингредиенты для них требовались специфические – например, драконья трава росла лишь на далеком острове Снеодан в компании руин и давно забытых скелетов. Но я знал места и людей, при необходимости способных помочь.

Также в мысленный список попали и составляющие обезболивающего снадобья, которое я по глупости пообещал королю. Не хватало еще, чтобы он возомнил меня своим личным лекарем, что взмахом руки может избавить его от всех болезней.

Мне многое под силу, даже испытал на себе вивернов яд, и все же мысль о подчинении солианскому королю вызывала рой леденящих мурашек, марширующих вдоль позвоночника.

* * *

Глава 4

Проснулся я, очевидно, слишком поздно – тени на каменном полу были совсем короткими. Однако спал глубоко и спокойно и считал глупейшим из поступков без необходимости пренебрегать этой роскошью.

Ярмарку под окном старательно разбирали. Люди бегали с досками и тканями в истеричных попытках закончить к концу дня, а цирк уже почти полностью перебрался на корабль – телеги с многочисленными клетками двигались в сторону городских ворот. В воздухе витал аромат светлых намерений и многообещающих начинаний, и я не сразу понял, что эти нелепые надежды исходят от меня.

В дверь постучали. Не отрываясь от созерцания отвратительно благополучного дня, я разрешил войти. Скрип двери, три тяжелых решительных шага, пауза, хлопок двери о раму – и тишина.

– Простите за визит без предупреждения, – прозвучал тихий голос короля. Его интонации полнились робостью и мягкостью, что, надо заметить, совсем ему не шло.

– Но уже перевалило за полдень, и я не подумал, что вы…

– Обнажен? – уточнил я. Сон в одежде доставлял множество неудобств, и я избегал его даже на самых неприглядных постоялых дворах, если мог найти там чистую простынь. – Разве за дверьми своих покоев я не могу заниматься чем вздумается?

– Я бы не посмел отобрать у вас это право.

– В таком случае вас смущает вид моего тела?

– Нет. Хоть оно и заметно отличается от того, что я прежде о нем слышал. – Король улыбнулся одним уголком губ, прогоняя неожиданно возникшее смущение. Теперь он смотрел с вызовом, будто проверяя, как долго сможет не спускать с меня глаз. – По воле случая я видел множество мужчин, и немногие обладали подобным изяществом. Большинство из них, как и я, за годы войн и тренировок превратились в неуклюжие скалы, которые волны уже не в силах сгладить.

Чтобы продемонстрировать безмятежность и безразличие, наигранное или нет, король сложил руки на груди и прислонился плечом к выступу стены. Сегодня его образ не был таким расслабленным, как в день торжества, хотя рукава свободной серой рубашки и торчали из-под плотного жилета из черной кожи, украшенного ремнями и тиснением в виде солнца с двенадцатью лучами на груди.

Я потянулся к шелковому халату, небрежно кинутому на стул прошлым вечером, и взглянул на короля с укором за испорченное утро.

– Позволите задать вопрос?

– Задавайте хоть каждую минуту, если мое жалование от этого не уменьшится, – фальшиво улыбнулся я.

– Почему вы отказались от служанок?

Я вскинул брови. Ожидал, что он спросит о чем-то личном или по крайней мере относящемуся к делу – например, об усмирении виверны, о том, смогу ли я сделать соответствующее зелье, если невеста его не полюбит, или о том, скольких детей я убил своими руками, – а потому, завязывая пояс, несколько секунд молчал.

– Даже если первое время обращать на них внимание, вскоре они станут не более заметными и живыми, чем картины на стенах, – объяснился я нехотя. – Не люблю, когда портреты смотрят в спину, а стены отращивают уши.

Фабиан, поджав губы, понимающе кивнул. Я продолжал ходить по комнате: заглянул в шкаф, распустил хвост и расчесал волосы, полюбовался свечением камней, что в солнечном свете сверкали на пальцах. Король стоял, наблюдая за мной, как затаившийся охотник за пасущимся олененком.

– Ответный вопрос?

Я резко остановился, окинув собеседника волной непонимания.

– Вы молчите, но будто потому, что не позволяете вопросу соскользнуть с губ, – играючи произнес он. – Прошу, говорите. Кретины из совета могут бояться меня сколько угодно, но знаменитому душегубу страшиться нечего.

– Какое самомнение, – протянул я, и король искренне рассмеялся, отчего его взгляд, однако, не стал менее требовательным. Как бы я ни пытался избежать продолжения разговора, он все еще ждал от меня вопроса. – Собрались на охоту?

Я указал на высокие сапоги, жадно обхватившие его икры, и Фабиан глубоко вздохнул, поняв, что провокация не привела к желаемому результату. Иногда мне казалось, что ему совершенно не было до меня дела – как и до того, за что он собирался мне платить, – но порой его интерес пылал ярче, чем следовало, и он отчаянно пытался узнать меня, прикрываясь внимательным отношением к особенному гостю. Я видел его открытую, светлую улыбку, но чувствовал совсем иное – то, как по коже карабкается липкий взгляд и в воздухе расползается черный туман замыслов, о которых король, вероятно, еще даже не подозревает.

– Нет, но дельце предстоит не менее грязное, – уже с меньшим энтузиазмом произнес он. – Я подожду в коридоре, но прошу поторопиться. Мы нашли место для вашей лаборатории.

* * *

Как я и ожидал, выделенная под опыты комната оказалась спрятана в одном из многочисленных ответвлений подземной сети тоннелей, но далеко уходить не пришлось – мы едва успели спуститься, как уже отыскали нужную дверь. Грязь, которую упомянул Фабиан и которую я счел фигурой речи, означавшей нечто бесчестное, оказалась вполне реальной. Неосторожно переступив порог, король увяз в ней по щиколотку. Помещение по размеру было вдвое меньше моей нынешней спальни, но это к лучшему. Лабораторию в Ателле я ненавидел именно из-за необходимости тратить драгоценные минуты на попытки отыскать ингредиенты на тянущихся к потолку стеллажах.

– Мы находимся прямо под кухней, поэтому не так давно здесь был потоп, – пояснил король, отступая в коридор. – Но неполадки устранены, и если вы сочтете это место подходящим, я пришлю людей разобраться с беспорядком.

Влажная почва забурлила, и облака зловонного пара взмыли в воздух, сначала скопившись в плотный шар, а затем пролетев над нашими головами, чтобы рассеяться в нескольких метрах от ближайшего поворота. Я ступил на ставшую твердой землю и взглянул на Фабиана из-под полуопущенных век, как делал он сам, когда был чем-то недоволен.

– Что ж, – невозмутимо пожал плечами он. – Забыл, что вы так умеете.

– Похоже, ваши представления о силах Верховных весьма скудны.

– Вещи тоже принесете сами?

– А вы хотите заменить мною всех слуг?

Усмехнувшись, Фабиан коротким движением зачесал волосы назад и зашагал по темным коридорам так быстро и бездумно, словно мог отыскать выход с закрытыми глазами. Я предпочел короткий путь и быстро скользнул в портал, едва услышав брошенное на прощание: «Увидимся за ужином».

Наши словесные перепалки забавляли меня ровно до тех пор, пока я не вспоминал, что именно кроется за непостоянством короля. Уверен, дамам он нравился – чередование обольстительной улыбки и холодного взгляда заставляло их думать, что лишь с ними строгий правитель может быть искренним. Но я знал, сколь опасной станет его любовь, когда он по-настоящему ее испытает.

Заветный день неумолимо близился, и я с головой зарылся в безуспешные попытки придумать, как сбить короля с намеченного судьбой курса. Искушение действовать быстро, беспроигрышно и неумолимо пожирало, но я выдерживал его натиск – в основном благодаря высокой вероятности еще большей неудачи. Прежде я не имел дел с обладателями божественной крови, как, впрочем, и не верил в их существование, а потому не мог предсказать реакцию солианского короля. Любое действие, будь то подмешанная в снадобье отрава или наложенное заклинание, могло обернуться преждевременным проявлением сил и приблизить конец всего живого, если совершить его необдуманно.

Холдену стоило поведать мне все, что он успел узнать при дворе переменчивого короля. Даже желая скрыть свои намерения от Гептагона, он знал, что мне не избежать его участи, – в конце концов, я оставался единственным, кто еще не попытал удачи, – и потому обязан был помочь.

Впрочем, удивляться не стоило: почти все Верховные вспоминали о заботе, лишь думая о самих себе, и ни за что не позволили бы другому присвоить свои заслуги. Разница состояла в том, что я не прикрывался показательной добродетелью, отполированной желанием казаться лучшим человеком, чем был на самом деле. Да и разве можно назвать нас людьми? Порой казалось, что сердце мое не билось, занимая место в груди лишь потому, что ждало, пока его кто-нибудь вырвет. Я не знал, что может заставить его очнуться от затянувшегося сна. Вещи, что я творил, ведомый жаждой денег и безразличием к чужим жизням, не вызывали у него никакой реакции. А учитывая все, что было известно о других чародеях, я не был в этом одинок.

И все же я пытался остановить солианского короля, хоть и не знал, делаю это лишь ради себя или нет.

День я провел за бесконечными скачками в пространстве. В путешествиях по миру, коих в моей жизни было немало, я успел побывать почти во всех королевствах. Пожалуй, моя слава забавным образом обошла только жителей Солианских островов, и потому в этих землях не находилось для меня заказов. Во всех прочих я бывал по несколько раз в год, и почти любое из них могло похвастаться определенным набором ценных ингредиентов. Бранхолл – сушеными скорпионами и отборными ядами, Офлен – чудодейственным порошком, получаемым из икры местных рыб, а Кетрингтон – целыми полями полезнейших трав. Ни одна лавка в мире не была способна собрать все необходимые компоненты, потому силы пришлось вычерпать до дна, и я едва сумел вернуться в Тэлфорд, избежав полного – и весьма унизительного – истощения магии.

Спустившись в подземелье, я обнаружил, что лабораторию привели в приличный вид: несколько стеллажей, длинный высокий стол, множество колб, ступок и даже крошечные бутылочки с пробками для готовых снадобий – в них я видел особое очарование. На стенах появились крупные грубоватые канделябры и подставки для факелов, если возникнет необходимость в более интенсивном источнике света. Разложив все приобретенное по местам – моя система хранения была отработана и выверена до мелочей, – я окинул комнату взглядом. Несмотря на то, что в ней появилась мебель, она все еще выглядела до безобразия пустой и бездушной. Я не ценил людские души по большей мере потому, что знал: у богачей они неизбежно гнили из-за жадности, а у бедняков – из-за зависти. Но места, лишенные свойственной лишь им атмосферы, никогда не бывали мне милы. Я приметил, где пустота особенно бросалась в глаза, и, собрав оставшиеся крупицы силы, расставил недостающие предметы: бутылки вина, свечи, книги и свитки, а также небрежно разбросанные нити золота и серебра. Металлы чудно смотрятся среди древностей и затхлости.

Кьяра, будучи одним из наставников, от которых невозможно скрыться, многократно упрекала меня в злоупотреблении бытовой магией. «Ею промышляют лишь глупцы и бездарности, – твердила она. – Неужто ты считаешь себя одним из них?» Однако ее провокации никогда не производили того эффекта, которого она так страстно добивалась. Я ни на мгновение не прекращал пользоваться тем, чем меня наградили усилия и пережитые страдания. Кьяру не беспокоило то, каким образом чародеям доставалась сила, – ее ученические времена давно перестали казаться реальными, безнадежно растворившись в мириадах воспоминаний, – а потому она не испытывала ни капли уважения к тем, кто пытался заполнить возникшую в душе дыру.

Смутные воспоминания о детстве, проведенном в стенах Ателлы, комом встали в горле, и я мучительно прокашлялся, прогоняя их.

Принявшись за составление снадобья, я почувствовал, как тьма прошлого постепенно высвобождает меня из объятий. Зельеварение всегда отвлекало от нежелательных мыслей. Средство от головной боли, которое я пообещал королю, было одним из простейших – его готовили даже лекари, заметно менее образованные, чем чародеи, – но я несколько изменил его формулу. Теория состояла в том, что головные боли солианского правителя не были следствием духоты, солнечного удара или чрезмерного увлечения вином, а происходили из куда более интересного источника – крупиц божественных сил. Свидетельства о потомках богов были редкими и, как мне кажется, преувеличенными, ибо всегда основывались на поверхностных представлениях о природе того или иного бога. Дальним родственникам Редрами приписывали фантастическое владение оружием, светящимся праведным огнем, Ороса – чарующий голос, заставляющий следовать их воле, Нетрикс – управление стихией воды, и прочие небылицы. Хоть я и не знал, к чьему роду принадлежал нынешний король Тэлфорда, но, какой бы силой ни обладал, он определенно подавлял ее.

Заклинаний, что я мог бы наложить на созданное снадобье, было два: для углубления сна божественных способностей или для их полного, взрывного пробуждения. Второй вариант манил, позволяя ускорить раскрытие мучившей меня тайны, однако первый давал не только возможность подумать над наилучшим методом борьбы с королем, но и вероятность завоевать его доверие. Проникнув в ближайший круг, куда он без малейших раздумий меня впускал, я обнаружу слабое место, удар по которому он не сумеет перенести.

Сверху послышался девятикратный звон колокола, и я, спрятав бутылек в карман брюк – на этот раз я учел солианскую погоду и ограничился лишь ими и приталенной бордовой рубашкой, – направился к выходу из подземелья. Король начинал ужинать ровно в девять.

Прибыв в столовую, я обнаружил ее удручающе пустующей. Еще мгновение, и я бы счел это глупой насмешкой, которая обернется не в пользу того, кто решил ее провернуть. Однако следом в нос ударила зловонная волна, что могла принадлежать лишь человеку, весь день проходившему в груде многослойных гвардейских доспехов, а секунду спустя образ дополнил тяжелый, грубый голос.

– Король принял решение провести сегодняшний вечер по-особенному, – прогремел он. – Позвольте отвести вас к нему, ваше сиятельство.

Я кивнул, с удивлением отметив, что стражник не принялся хватать меня за руки, как приговоренного к казни преступника. По крайней мере, у всех прочих это намерение либо выливалось в действие, либо отчетливо читалось в выражении лица.

Мы поднялись на третий этаж и, повернув в правое крыло, остановились около двери, ничуть не отличавшейся от остальных. Гвардеец приоткрыл ее, коротко поклонился и едва ли не бегом отправился к лестнице. Я мог поклясться, что видел, как тряслись его колени.

Покои короля оказались более просторными, чем мои, но мебель в них стояла та же, если не считать узкого книжного шкафа, покрытого толстым слоем пыли. Из интерьера выбивался лишь расположенный посреди комнаты круглый обеденный стол, предназначенный в лучшем случае для троих человек. На скатерти поблескивали два набора столовых приборов. За спиной короля, опираясь на колонну кровати, неподвижно стояла его изящная новообретенная тень, сверкающая золотыми узорами на лице.

– Можешь идти, Вивиан, – обратился к наемнице солианский правитель.

– Уверены? – усмехнулась она, с вызовом глядя мне в глаза. – Если кого и стоит бояться, то…

– Можешь идти.

Пожав плечами, Вив упорхнула из комнаты, по пути намеренно задев пальцами тыльную сторону моей ладони, из-за чего я непроизвольно вздрогнул.

– Как и всегда, – хмыкнул я, пытаясь скрыть реакцию. – Подозревающая.

– В этом и заключается ее работа. Присаживайтесь, Эгельдор.

Пока я устраивался за столом, укладывая салфетку на колени – отвратительное правило знати, ведущей себя как младенцы, – король услужливо наполнил мой бокал, лишь затем обслужив себя.

– Слышал, вы большой любитель вина, – произнес он, прорезая тишину чуть хриплым голосом. – Советую попробовать это. Выращено на юге Тэлфорда, в виноградниках, что мой дед засаживал лично.

– Тот самый, что был неприятным человеком?

– Но отличным виноделом.

Я поднес к носу бокал, полный янтарной жидкости, и наполнил легкие ее ароматом. Терпкий, вяжущий, искрящийся нотками абрикоса и печеного яблока. Кислота вкуса смягчалась оттенками меда и бисквита.

– Выдерживали с косточками и кожурой в глиняных сосудах? – уточнил я, покручивая бокал и направляя его на свет закатного солнца. – Слышал о такой технологии, но пробовать приходилось лишь однажды. Признаться честно, тот день я вспоминаю без удовольствия.

– Надеюсь, этот вечер произведет на вас лучшее впечатление.

Стол накрыли за минуты до моего появления, от некоторых угощений все еще шел пар. Все они представляли собой закуски, предшествующие основному блюду, и я переложил несколько рулетиков из овощей с молодым сыром на свою тарелку, попутно оглядывая обитель короля.

– Если вас интересует, почему я выбрал для ужина именно это место, то я решил, что это будет справедливо, – завел беседу король. – Раз уж я побывал в вашей спальне, стоило отплатить вам тем же.

– Тогда почему на вас столько одежды?

Он усмехнулся, чуть тряхнув головой, и несколько серебристых прядей упали на его лицо, скрывая взгляд, в котором я тщетно пытался что-либо разглядеть. Король невозмутимо наслаждался яствами, изредка поглядывая в сторону окна: закатное солнце, как и всегда, вырисовывало на небе чарующей красоты сюжеты. То, как легко он включался в разговор и следом тут же терял интерес, настораживало. Мне доводилось встречать толстосумов, внимание которых удерживать получалось лишь с помощью фокусов и похабных шуток, но Фабиан не был похож ни на одного из них. Я молчал, ожидая ответной колкости, но, опустошив бокал, сам нарушил затянувшуюся паузу.

– Я придумал ответный вопрос. Позволите?

– У вас удивительно дрянная реакция, – заметил король, прищурившись. – Воин из вас вышел бы никудышный.

– Именно поэтому я привык сражаться иначе, – ничуть не смутился я, наполняя бокалы. – Так позволите?

Фабиан думал над ответом неприлично долго, и я видел, как пляшут искры на дне его усталых глаз. Казалось, все в родном замке ему настолько наскучило, что в этой жизни он был счастлив моему прибытию – надеялся, что хоть кто-то сумеет ему возразить. Бояться его не было причин, и ничего в его поведении или чертах характера не указывало на тирана – по крайней мере без знаний о будущем, которых никто, помимо меня, не имел. И все же подданные испытывали искренний, неподдельный ужас лишь от мысли, что могли сделать что-то неугодное королю.

– Разумеется.

– Почему при дворе нет должности личного советника? – поинтересовался я, отправляя в рот несколько искрящихся рубиновым светом зерен граната. – Прежде я не встречал королей, что полагались лишь на себя. Советники, как правило, образованны и мудры, а в случае ошибки могут взять на себя часть вины, чтобы оправдать вас перед народом. Не иметь подобного человека неразумно.

– Не согласен, – отрезал он. Из его уст эти слова приобретали особенный вес. – Я способен самостоятельно отвечать за свои действия и их последствия. К тому же, как ни прискорбно признавать, в моих землях нет достойного человека для этой роли.

– Намерены ли вы рано или поздно отыскать его?

– Вероятно, уже отыскал.

Я скривился.

– Оговоренные условия не предусматривали помощи в управлении островами, – возразил я. – Лишь с виверной, обезумевшей после разлуки с потомством.

Король горделиво улыбнулся, как будто я, глупый и наивный, ожидаемо клюнул на его приманку. Он схватил с тарелки девять зерен граната. Их количество ничуть не заинтересовало бы меня, если бы он не отправлял их в рот по одной, испытывая мое терпение, и без того бывшее на пределе.

– Признаться честно, мне плевать на Ниррити, – беззаботно пожал плечами он. – Будет чудесно, если вы сумеете с ней справиться, но вырастить детенышей покладистыми куда легче, чем переубедить оскорбленную мать. Истинное намерение я скрыл под тонким слоем чернил.

– Мне вернуться за посланием, чтобы разглядеть его самому, или вы изволите объяснить?

– Разве не должны вы считать его без всяких слов?

Мои зубы едва не заскрипели от силы, с которой я сжимал челюсти, но, осушив очередной бокал, я натянул учтивую улыбку.

– Действую в ваших же интересах, – пояснил я. – Обычно людям не нравится, когда я лезу в их головы.

Король хмыкнул, будто это чувство было ему чуждо. От продолжения беседы нас отвлекли раскрывшиеся двери: слуги замелькали перед глазами, унося едва тронутые блюда и заменяя их новыми. Привычные для островов морепродукты здесь готовили множеством любопытных способов, чтобы знати не надоел знакомый вкус, но их разнообразие ничуть не интересовало главного представителя привередливых богачей – взгляд короля зацепился за блюдо из жареных в ароматном масле гребешков, и он, как голодное животное, едва не зашелся слюной.

Слуга принес три бутылки вина, на вид ничем друг от друга не отличающихся, и Фабиан, вновь с легкостью переключив внимание, со знанием дела рассказал мне о преимуществах того или иного сорта винограда и о том, с какой едой они лучше всего сочетаются. В результате он отказался от необходимости выбирать и приказал оставить все три, увеличив число бокалов на столе, чтобы я мог не только попробовать благородные напитки, но и сравнить их.

– Как по мне, к гребешкам лучше всего подходит это, – поделился мнением король, покручивая в руках бокал с полупрозрачным зелено-желтым вином, обладающим сильным цитрусовым ароматом. – Это блюдо – одно из моих любимых, но после него я всегда мучаюсь от чудовищной сыпи.

– Полагаю, избавить вас от этого неприятного симптома – еще одна из моих таинственных обязанностей?

– Если будете так добры, – кивнул он, после чего отправил в рот один из гребешков и с наслаждением прикрыл глаза. – Хоть я и не слышал, чтобы кто-то описывал вас этим словом.

– Поверьте, Фабиан, – я произнес его имя едва ли не по буквам, все еще с нежеланием привыкая к его звуку, – все, что вы обо мне слышали, – беспощадное преуменьшение. Особенно учитывая, что до недавних пор я никогда не бывал в ваших землях.

– И что же говорят там, где имели честь лицезреть необычного Верховного?

Казалось, король надеялся, что я поведаю ему о своих злодеяниях – расскажу заготовленную историю, лишающую смертных сна и спокойствия, и это предвкушение увлекало его. Лед его глаз будто таял под натиском пылающего интереса.

– Что угодно, но это никогда не касается чужих невест, – загадочно вздохнул я. – Вашей причиной обратиться к Гептагону стали опасения по поводу предстоящего брака?

Фабиан мгновенно помрачнел, и взгляд его потух, словно никогда прежде не зажигался. Он одним глотком опустошил бокал, а затем уставился на столь же безликое небо, ставшее однородно лиловым, как только солнце окончательно скрылось за городскими стенами. Мне хотелось схватить его за плечи и потрясти, чтобы он признался в горячих чувствах к невесте и не тратил время, которого у меня не было. Гнев вскипал, заставляя кровь приливать к лицу. Я почувствовал, как щеки покрываются румянцем. Пара движений пальцами – и холодный ветерок, взявшийся из ниоткуда, охладил мой пыл.

– Стал бы я тревожить Верховных, чтобы обольстить женщину?

– Тем не менее я в двух шагах от вашей постели, а вы все еще одеты лишь из-за упрямства, не давшего вам в полной мере выполнить свои же условия.

Взгляд короля прожигал во мне дыру, но полнился чувствами, отличными от моих. В нем плескались раздражение и нетерпимость, которые в отношении меня он, вероятно, зачастую сдерживал. Коснувшись салфеткой уголков губ, король бросил ее прямиком в тарелку, после чего встал с места и подошел к окну, принявшись настойчиво разглядывать выученный наизусть вид.

– Вам пора.

Каждое, даже самое мелкое, движение короля кричало о том, что он мечтал поскорее от меня избавиться, а потому, когда его приказ прорезал тишину, я уже вытаскивал из кармана бутылек со снадобьем.

– Если решитесь, примите это с утра.

– Зовете меня трусом? – без эмоций произнес король, не оборачиваясь.

– Доверяя мне свое здоровье, вы подвергаете себя небывалой опасности.

– Всякое начинание – риск, Эгельдор, – возразил он. – Я бы не покорил острова, если бы не умел просчитывать варианты развития событий.

Я взглянул на спину собеседника – широкую, спрятанную под легкой тканью, подвижную от глубокого дыхания – и возжелал вонзить в нее нож, ясно представляя, как плавно лезвие прорезает плоть, ставшую твердой и неподатливой за годы воинской славы.

– Спасибо за ужин, Фабиан.

Двери за спиной распахнулись. Стоящая в коридоре стража чуть погремела доспехами, но быстро пришла в себя, стараясь не выдать испуг. Встретив Вивиан, возвращавшуюся с кухни – крошки вокруг рта выразительно на это намекали, – я бросил на нее тяжелый взгляд.

– Ты права, – произнес я, завидев, как ее пухлые губы растягиваются в самодовольной улыбке. – Он невыносим.

Путь до моих покоев был коротким и все же показался наполненным чудовищно раздражающими мелочами. Смешок стражника за спиной, скрип ремней на одежде Вив, ветер, завывающий между неплотно уложенными камнями, – каждая мелочь выводила из себя, заставляя пальцы до боли сжиматься в кулаки. Я успел позабыть, что выманить мой гнев так просто. Многие десятилетия он спал в самой темной комнате сознания, вытесненный благоговением, что люди испытывали при упоминании Верховных, и их беспрекословным повиновением моей воле. Король Солианских островов, однако, испытывал меня. Его вежливость и щедрость оставались лишь звуками, слетающими с губ, и буквами, выведенными на бумаге, заставляя слова расходиться с делом.

Я подошел к хорошо знакомой двери, но не стал открывать ее – вместо этого шагнул через портал в таверну, вопреки возражениям Кьяры возведенную на окраине Ателлы. Чужаки, приехавшие, чтобы просить чародеев о помощи, находили там горячую еду, ученики школы – подработку, пока не имели права публично пользоваться магией, а я знал, что если захочу вновь сломать кому-нибудь нос, то найду за одним из столов того, кто неоднократно, хоть и без удовольствия, становился моей мишенью.

Отыскать в толпе короткие светлые волосы Холдена не составило труда: как и всегда, они были окружены множеством длинных локонов. Девушки из близлежащего Кетрингтона часто заглядывали в заведение, чтобы добиться заветного знакомства.

– И сложно было справиться с той… сущностью?

– Вы не поверите, миледи, – нарочито вежливо прошептал он, заставляя девушек приблизиться. – Но она сама забралась в мой сосуд.

Я не слышал начала разговора, однако миловидные лица его собеседниц приобрели столь похотливые выражения, что я поморщился, не желая представлять, аллюзией на какие сексуальные утехи могла быть эта фраза.

Завидев мой пышущий яростью лик, Холден вылил на девушек содержимое пинты в попытках встать с места.

– Что на этот раз? – измученно выдавил он. – Я не брал твоих снадобий!

– Ты…

Впрочем, мне нечего было ответить – в этом мире он не делал того, в чем я так отчаянно желал его обвинить, – но и пережить эту эмоцию самостоятельно я оказался не в силах. Новое тело было слабее, чем то, с каким я родился и в каком вырос, а потому я старательно избегал драк. Но низменное желание столкнуть костяшки с чьим-нибудь лицом все равно порой вспыхивало в венах, с бешеной скоростью растекаясь по телу.

Я испытал истинное наслаждение, когда из носа Холдена упало несколько алых капель, а его взгляд окрасился разрушительным чувством, подобным моему. Губы непроизвольно растянулись в улыбке. Чародей бросился на меня с рыком, но я без труда увернулся; эль лишил его остатков ловкости, что еще можно было отыскать на трезвую голову. Лишь Холден был настолько прост и груб, чтобы продолжать драку на кулаках, когда под кожей искрится магия Верховного. И лишь я настолько нуждался в боли, чужой или собственной, чтобы привести себя в чувство. Лишь эти прикосновения мог вытерпеть.

Азарт сражения подогревали посетители таверны, хоть их невежество и манило меня обратить силу против них.

– За белобрысого!

– Так они оба…

– Ну тогда за длинного!

– По росту или по волосам?

– Ставлю ползолотого!

Холден тщетно пытался поймать меня, но я бесконечно уворачивался, выматывая громоздкое тело. Как только его дыхание стало частым и прерывистым, я направил кулак ему в живот, и чародей упал на колени, закашлявшись. Упоение от открывшегося вида переполняло душу, заставляя тьму в ней волноваться, грозя перелиться через край. Я гулко сглотнул и, взяв соперника за волосы, наклонился к его уху.

– Снова проиграл, – поддразнивал я, вдыхая стальные нотки крови, украшавшей его лицо. – И кому!

– Что тебе нужно, Эгельдор? – устало взмолился чародей. – Я надеялся, что мы не увидимся, пока солианский король не перестанет нуждаться в твоих услугах.

– Чтобы ты лучше выполнял свою работу.

Я резко отпустил его и, взглянув на недавно окружавших Холдена девушек, приветственно им поклонился. Кто-то из них пронзительно захохотал, а едва способный на связные предложения голос из-за спины торжествующе воскликнул: «Ха-а-а, выиграл!»

Холден не поднимался с колен, удивительным образом сдержав всплеск непонимания, очевидно возникшего после моего упрека. Однако открыв портал в покои на островах, я ощутил, как по спине, подобно змее, ползет холод предчувствия. Тело само шагнуло вправо, спасаясь от невидимой опасности. В мгновениях от левой руки пролетела сверкающая стрела: сгусток огненной магии добрался до замка династии Миррин, оставив на месте письменного стола пепелище и несколько жалких щепок. Я обернулся и, лишь на секунду задержавшись в таверне, пожал плечами.

– Нечестно играешь, обиженный.

– Беру пример с тебя, – проворчал Холден вслед.

* * *

Глава 5

Лето на Солианских островах казалось беспощадным, но мольбы земледельцев, ежеминутно плачущих над погибающим под солнцем урожаем, все же добрались до слуха небожителей. Власть над природными явлениями не приписывали какому-то конкретному богу – считалось, что нечто столь простое и естественное под силу любому из них, – но в это время года люди забывали о том, что существовал хоть кто-то помимо добряка Миохра. Разумеется, если по воле королей и Редрами их родные не погибали на поле боя.

Дожди не прекращались ни ночью, ни днем, и плотная завеса не позволяла разглядеть ничего дальше вытянутой руки. В замке было настолько влажно, что даже стены покрывались испариной, заставляя несчастных слуг не выпускать из рук тряпки, а воздух в подземелье делался столь тяжелым, что исправить это могла лишь магия. Это сыграло мне на руку: на протяжении двух недель почти никто не спускался в темные тоннели, а осмелившиеся все же были не настолько храбры, чтобы мешать моей работе.

Я наведывался к виверне дважды в день, в периоды ее наименьшей и наибольшей активности, но приемы раз за разом не становились теплее. Попытки испепелить – этап отношений, который мы давно прошли, – превратились в проявления неутолимого голода и жажды мести. Я тысячу раз демонстрировал, что не трогал ее потомство, и дважды она даже вдыхала мой запах, чтобы убедиться в этом, но все проблески сознания с ее стороны рано или поздно кончались пастью, клацающей в сантиметре над моей головой.

Привычная магия, даже исходящая от Верховного, не имела на виверн никакого воздействия. Эти существа населяли мир задолго до появления людей, появившись, если верить исследователям, едва ли не раньше драконов. И хоть их осталось не так много, они все еще были заметно сильнее всех людских изобретений, а вымирание и истребление драконов пережили без особого труда. Для того чтобы пробить их толстую шкуру, недостаточно силы луков, копий и арбалетов, а для подчинения их сложноустроенного разума не хватало заклинаний, которым учили в чародейских школах.

К счастью, я давно перестал быть учеником.

В очередной раз вернувшись в лабораторию, спрятанную от чужих глаз в подвале Ателлы, я глубоко вдохнул. Холодный воздух, свободно гуляющий по ее просторам, показался мне долгожданным глотком свежести, пусть и изобиловал плесневелыми оттенками. Ощущение необъяснимого счастья быстро разрушил резкий удар по порядку, который я тщательно хранил: книги на полках оказались переставлены, травы – перемешаны, а несколько колб – разбиты. Я внимательно оглядел комнату, не понимая, зачем было обращаться с ней столь безжалостно. Если кто-то пытался найти в ней нечто спрятанное, то наивно было полагать, что я оставлю ценные вещи на видном месте. Впрочем, вероятно, кто-то захотел пополнить запасы зелий, но оказался слишком неумел, чтобы сделать это как следует, – и этим кем-то мог быть любой из чародеев, находившихся этажами выше.

Я направился к дальнему, самому темному углу лаборатории. Там, в стене, за запечатанным магией камнем хранились записи, которые не должны были попасть в руки случайных гостей или временных хозяев этой комнаты. Некоторые из них Кьяра вручила мне лично, зная, как трепетно я отношусь к разного рода редкостям и ценным документам; некоторые я отыскал сам, скитаясь по миру как до становления одним из Верховных, так и после, принимая сведения взамен золота в качестве оплаты. Невзрачная стопка бумаг, пожелтевших и хрупких от времени, содержала различного рода информацию: способы убийства Верховных, варианты жесточайших магических пыток, которым можно подвергнуть человека, заклинание Вуарре, чудом всплывшее в моей памяти в другом мире… и сведения о подчинении воли виверны.

Лист казался пустым: в целях безопасности на каждый из них я накладывал чары, не позволяющие видеть следы чернил. Но, коснувшись его, я или любой другой Верховный ощущал, как содержимое впитывается в кожу, направляясь прямиком к разуму. К несчастью, силы шестерых из нас были неравны, и даже если бы я сумел защитить тайны записей от Тристрама или Томико, то до уровня Кьяры дотянуть не смог бы. Впрочем, она не имела права проникать в мою голову, а потому не нашла бы то, что я прячу, без уверенности в том, где следует искать.

В воображение проник образ капающей с руки крови. Казалось, будто я провел по ладони лезвием, затем сжал ее в кулак, чтобы усилить поток, и держал руку вытянутой перед собой, несмотря на возникшую дрожь. Прямо под окровавленной ладонью расположилась виверна, распахнувшая пасть и с жадностью и упоением наполняющая желудок вязкой железистой жидкостью. Я с нетерпением вглядывался, ожидая, что перед глазами пронесутся текст заклинания, череда сложных приготовлений и выматывающий ритуал, чтобы привязать виверну, заставив ее считать меня хозяином, но образ рассеялся, а каменная стена напротив не сулила ничего, кроме грядущей насмешки над чародеем, бездумно в нее уставившимся.

– И все? – разочарованно выпалил я.

– Мне стоило привести весь Гептагон?

Я беззвучно выругался, подавив инстинктивное желание вздрогнуть. Лорелеи, и без того невесомой и воздушной, будто подсвеченное солнцем облако тумана, часто не было там, где лицезрели ее лик. Мастерица иллюзий в совершенстве овладела способностью пребывать в нескольких местах одновременно. Отличить ее телесное воплощение от проекции удавалось не всегда – звук ее шагов в обоих случаях был почти неслышен, – и лишь прикоснувшись, а делать это смели немногие, можно было подтвердить свои догадки.

Я не спеша запечатал тайник, вернув заветный лист на место, и отправился к книжному шкафу, в котором возжелал немедленно навести порядок.

– Что вы тут устроили? – причитал я, разглядывая корешки. – Неужто успели истощить мои запасы?

– Ты не оставил нам ни капли зелья для Посвящения, хотя должен был сделать его задолго до отъезда. Я устала напоминать, – с укором произнесла Лорелея. – Больше оттягивать нельзя. У нас появились новые ученики.

Дыхание сперло, и я гулко сглотнул.

– Много?

– Двенадцать.

– Двенадцать? – переспросил я, закашлявшись не то от удивления, не то от витавшей в воздухе пыли. – Вы что, лишили деревню целого поколения?

– Близ Кетрингтона есть дом на отшибе. Их нашли там запертых, голодных, еле живых… – В голосе Лорелеи слышалась жалость. Однако она знала, через что придется пройти этим детям, и все равно обрекала их на это, так что подобные чувства должны быть ей чужды. – Отец ушел на охоту и не вернулся.

– Даже если сейчас вы мните себя спасителями, позже они…

– Они не вспомнят, Эгельдор.

– На их месте я предпочел бы не забывать.

Чародейка опустила взгляд, но не потому, что стыдилась принимаемых Гептагоном решений, а лишь чтобы изобразить поражение, призванное закончить обсуждение. Любой спор с моим участием неизбежно затягивался до рассвета. Около полувека назад Гептагон – на одном из тех советов, что я намеренно пропустил, – внес в устав школы новый пункт: «Прошедшие Посвящение да получат силу, не отягощенную болью потерь и страданий, да будут их души счастливы и свободны». Более отвратительного проявления самолюбия нельзя было и придумать: совет подвергал детей такому, через что был способен пройти не каждый взрослый, а затем забирал у них возможность помнить, чем они заслужили свои силы. Ученики считали, что дар им вручили боги, а учителя – их безгрешные посланники. Однако я помнил каждое мгновение своих мучений и ни за что не позволил бы кому-то отобрать их у меня.

– Глава недовольна, что ты отчитался лишь раз.

Я открыл портал, ведущий в тэлфордскую лабораторию, и напоследок оглянулся на Лорелею. Она была неподвижна, но образ дрогнул, словно связь с телом на мгновение ослабла.

– Мало того что она не сочла этот разговор достаточно важным, чтобы явиться самой, даже ты не соизволила притащить в подземелье свое чудесное тельце, – раздраженно процедил я, и руки чародейки начали лихорадочно поправлять юбки, словно она пыталась скрыть свои очертания от моего взгляда. – В следующий раз не утруждайтесь. Я сообщу, когда что-нибудь отыщу.

– Но, Эгельдор…

Ее слова потонули в треске стягивающихся краев пространственного разлома.

* * *

Ателла, 678 год от Седьмого Вознесения

Чародейская школа была странным местом. Я радовался тому, что меня вытащили из болот Офлена, где я едва не сгинул с голода, но прижиться в этой каменной громадине оказалось непросто. Ученики моего возраста, как оказалось, уже умели бегло читать, тогда как я видел буквы только на вывесках всевозможных лавок и уж точно не знал, как складывать их в слова на бумаге. Я снова был белой вороной, но отныне не умником среди неучей, а наоборот.

В первую же ночь я попытался сбежать. Во вторую ограбил какого-то ученика постарше, который спал в соседней комнате, потому что проснулся от боли в животе и по привычке списал ее на голод. А в третью впервые задумался о том, чтобы остаться.

Компания из нескольких учеников – они были чуть старше, но к учебе приступили в этом же году, на пару месяцев раньше, – приняла меня под крыло. Объяснили, каким учителям лучше беспрекословно подчиняться, а у каких можно похулиганить, понадеявшись на их благосклонность. Рассказали, где находятся кабинеты, – приходилось запоминать, какой по счету от лестницы была та или иная дверь, чтобы не выдать то, насколько плох я в грамоте. Я не мог поверить своему счастью: у меня появились друзья, это ли не чудо? Прежде меня обходили стороной: боялись болезней, что я, как уличная крыса, мог переносить, и стыдили за то, что матушка не наградила меня красотой. Даже ребенком я был людям не мил, и вдруг – друзья.

Мне следовало заподозрить, что что-то не так.

– На зельеварении бывает интересно, – подбодрил Холден, заметив, как я замялся перед входом в кабинет. – Можно что-нибудь взорвать!

Я кивнул, уже смелее переступая через порог.

– И читать там нечего, – буркнул он за моей спиной.

Я едва набрался сил, чтобы не оцепенеть, и занял место за столом у дальней стены. Конечно, он знал о моей слабости. Нужно быть слепым, чтобы не заметить.

Его приятели дружно загоготали.

Холден был лидером этой скромной группы и определенно желал большего. Все усилия он направлял на то, чтобы поставить себя выше прочих, и со временем это все больше бросалось в глаза: мелкие упреки других в том, в чем он хорош, постоянные насмешки, громкие речи и заразительный смех. Он собирал людей вокруг себя сознательно, но делал вид, будто это происходит естественно – их просто притягивает его сила, мощь которой не ставилась под сомнение. Когда-нибудь все откроют глаза и поймут, что жилистые ноги Холдена болтаются на их плечах.

Но мое время еще не наступило. Тогда я все еще был слеп.

Преподаватель степенно и старательно объяснял нам порядок действий – травинка за травинкой, корешок за корешком. Занятие меня увлекло. В Офлене я иногда ночевал у дома лекаря и часто засматривался, как он создает снадобья. Что-то в словах Верховного казалось смутно знакомым, что-то я уже определенно слышал, а чему-то учился, открывая в себе прежде незнакомую жажду знаний. К концу занятия, когда преподаватель принялся оценивать результаты учеников, я не мог бороться с воодушевлением, испытываемым при взгляде на получившееся зелье. Казалось, вот оно, никакой грамоты и слов, только ловкость рук – то, что нужно! И учитель разделял мой восторг.

– А вы умел, юноша! – прогрохотал он, придерживая внушительный живот. – И правда новичок?

Я смущенно потупил взгляд.

– Учись, Холден! – Верховный прозвучал строго, словно устал повторять одно и то же. – Даже новенькие тебя обходят.

Все в классе захохотали, кто-то толкнул меня в плечо в знак одобрения, но я смотрел лишь на нового друга, и тот был совсем не рад сравнению. Наверное, даже счел его оскорблением. Разве тот, кто не мог даже прочесть название трав в рецепте зелья, смел быть лучше него? Смел ставить под сомнение его превосходство? Я не хотел этого, но от меня это и не зависело.

После занятия Холден сделал вид, что ничего не произошло, и общался со мной как обычно, пусть другие ребята и посматривали на меня с несвойственным им прищуром. Я ощущал нечто странное, угрозу, исходящую от вечно улыбающихся голубых глаз, и весь день избегал Холдена, ссылаясь то на расстройство живота, то на желание позаниматься, однако ближе к ночи он все же меня нашел – перехватил по пути из умывальни к общей спальне.

– Эгельдор, подожди, – окликнул он меня, будто не поджидал за углом. Я увидел его еще на подходе к умывальне и потому нарочно там задержался. – Ты чего, прятался от меня?

– Нет, – твердо ответил я. – А что?

– Хотел поговорить.

– Говори.

Холден вскинул брови. Верно, не ожидал такой реакции от мальчишки, что поначалу едва складывал слова в предложения, но я был не так прост, как заставлял всех думать. Так уж вышло, что обычно люди меня отталкивали – понадобилось чуток притвориться невинной овечкой, чтобы проникнуть в чей-то круг. Но раз уж и это перестало работать так скоро, видно, следовало вернуться к более привычной манере. Быть ненавидимым за то, что остаешься самим собой, не так обидно, как когда прилагаешь усилия для обратного.

Холден, видно, тоже бросил сдерживаться.

– Еще раз выкинешь что-то подобное, и вся школа будет думать, что у тебя какая-нибудь дурная болячка, понял? – Он почти шипел, приблизившись ко мне вплотную. – Тебя вышвырнут, чтобы всех не заразил.

– Попробуй лучше учиться, обиженный, тогда учителя и тебя заметят.

Холден со свистом втянул воздух, но не нашел слов достаточно едких, чтобы перекрыть мои, и врезал мне так сильно, что я рухнул на пол и съежился от звона в ушах.

– Не смей так говорить с тем, кто по праву рождения выше! – прошептал он, пиная меня в живот. – И обращайся ко мне «ваше благородие»!

Я едва успевал хватать ртом воздух, но зачем-то выдал в ответ:

– А ты ко мне – «ваше сиятельство».

Холден рассмеялся низко, злорадно, будто ждал, что я попытаюсь солгать о своем происхождении, и получил то, чего желал.

– Ну конечно! – Еще раз пнул, выбив из легких весь воздух. – Мы еще посмотрим…

В коридоре послышались тяжелые шаги, явно принадлежавшие кому-то из старших, и Холден мгновенно скрылся за углом, оставив меня лежать на холодном камне. Когда госпожа Томико подняла меня на ноги и спросила, кто со мной это сделал, я не ответил. Не потому что не хотел выдавать Холдена – скорее был слишком занят мыслями о том, как однажды ему отомщу. К тому же… это моя первая драка с чародеем! Будущим, правда, но кто знает – может, когда он станет известным, за историю об ущемленном самолюбии мне неплохо заплатят? Такие сведения в цене у лазутчиков вроде тех, для кого в Офлене я воровал письма. Впрочем, если доживу, наверняка и не вспомню об этом мелком задире.

В Ателле слишком сильно чувство общности: дети вместе едят, спят, учатся, даже мысли в их головы закладываются одни и те же, и оттого они становятся похожими на стадо. Да и Верховные сидят в здании школы веками, объединяя силы для обучения студентов, хотя мне казалось, что их задницам так просто теплее и безопаснее.

Быть одиночкой – значит отделять себя от всех. Но все иначе, когда люди ограждаются от тебя сами.

Глава 6

Порой мы виделись с королем беспрестанно, по несчастливой случайности встречаясь в разных уголках замка и города, но иногда он исчезал, и я не находил его даже при желании это сделать. Впрочем, он всегда о себе напоминал: каждый раз, стоило покинуть покои через дверь – так, чтобы это заметили слуги и стража, – на письменном столе, который молча заменили после инцидента с Холденом, возникала бутылка вина. Чаще – янтарного, впечатлившего меня за ужином в королевских покоях, изредка – других, но обязательно с запиской, советующей подходящие к ним блюда. В основном в них упоминались многочисленные яства из ненавистной мне рыбы, а потому я, как истинно неблагодарный гость, их игнорировал.

Создавалось впечатление, что король попросту не желал меня видеть – что странно, учитывая размер моего жалования, – и я задумался, не сделал ли своим зельем его боли еще хуже. Впрочем, сомнения развеял запыхавшийся стражник, ворвавшийся в мои покои с таким свистом, словно был стрелой, выпущенной из лука.

– Господин! – едва дышал он. – Прошу, как можно скорее проследуйте за мной к причалу!

– Меня отправляют домой? – усмехнулся я.

Стражник побелел, посчитав, что я всерьез допустил возможность такого обращения с Верховным.

– Нет-нет-нет! – запричитал он. – Прошу, поспешим, иначе эта кудрявая мелочь оттяпает мне причиндалы!

– О, это она может.

– Господин!

– Что ж, разнообразия ради можно и поспешить.

Дождь, к счастью, прекратился, но размытые дороги не способствовали скорому прибытию к нужному месту. Ветер был влажен и тяжел, отчего на кожу будто бы липло все, что обычно пролетало мимо незамеченным, – пыль, запахи, заботы простого люда.

Стражник увлеченно объяснял, что Вивиан – разумеется, по просьбе короля – еще два часа назад приказала подготовить меня к визиту на пристань. А когда выяснилось, что приказ пропустили мимо ушей, пригрозила лишить несчастного всего, что ему дорого. Бескомпромиссная и властная, она будто всегда обладала подобными полномочиями, и потому любые истории казались лишь очередной страницей в хронологии ее приключений. Учитывая род деятельности Вив, в этом не было ничего удивительного: верша судьбы, о компромиссах размышлять не приходится.

Солнечные лучи скромно выбирались из-за облаков, пытаясь осветить путь приближающемуся к острову кораблю. Даже после недель в пути, наверняка полных штормов и неурядиц, судно выглядело величественно и опрятно, словно паруса и флаги перед прибытием сменили на выстиранные и отглаженные. Корабль не походил на тот, что привез к берегам Тэлфорда меня: на нем не было простых обывателей. Он совершенно точно плыл с целью доставить одного конкретного гостя короны.

На причале тоже не было ни единой лишней души: четверо стражников, исполинская фигура короля и крошечная на его фоне Вив. Даже тот, что так стремился привести меня ради отчета наемнице, при первой же возможности юркнул за ворота, спрятавшись в городе. На меня никто не взглянул, и я молча занял место рядом с Вивиан.

– Что ты с ним сделал? – шепнула наемница, чуть оборачиваясь.

– Вив, – ласково протянул король. – Я же просил вести себя как леди.

– Вы наняли меня не для этого, ваше величество.

Правитель островов не закатил глаза и не вспылил, лишь по-доброму усмехнулся, принимая укол правды от подчиненной. Только сейчас я заметил, насколько светлым было его лицо. Дурная погода, обычно усиливающая чьи бы то ни было головные боли, казалось, ничуть на него не влияла: ясный взгляд, мягкие черты, плавная речь. Выходит, божественные силы все же пытались прорваться к его сознанию, и мое снадобье их подавило.

Я сделал короля добрым и покладистым, чтобы он как подобает встретил будущую жену – с удовольствием и предвкушением.

Это и есть тот момент, когда все пойдет наперекосяк?

Пассажиры корабля начали сходить на берег, и я оказался поражен, с какой точностью театральная труппа подобрала актрису на роль ноксианской невесты. В какой-то момент даже подумал, что это был один и тот же человек. Но все же у приехавшей леди была куда более крепкая фигура – из-за частых переездов актеры весьма скверно питались, зачастую и вовсе обходясь бурдюком вина, в то время как благородной даме не пристало беспокоиться о недостатке хорошей еды.

Создавалось впечатление, что девушка не переставляла ноги – фрейлины словно подносили ее к нам дуновением сладко пахнущего ветра. Я бесцеремонно вглядывался в ее лицо в отчаянных попытках вспомнить, как звучало ее имя. Наверняка я слышал его не раз: в новостях о свадьбе, которую, без сомнений, обсуждали во всех тавернах; в болтовне членов Гептагона; в разговорах слуг с момента прибытия на Солианские острова. Однако буквы в памяти перепутались, будто не желая вставать в нужном порядке.

– Ваша светлость, – король наклонился, чтобы поцеловать руку невесты, которую та предусмотрительно протянула, – счастлив приветствовать вас на моих землях.

– Рада наконец увидеть вас, ваше величество. Мне порядком поднадоели искусно выведенные вами буквы.

Несколько мучительно долгих секунд они смотрели друг другу в глаза, и все это время в моей голове возникали события недалекого будущего. Возжелав прервать эту пытку, я сделал два шага вперед и, несмотря на угрожающий лязг гвардейских доспехов, дернувшихся вслед за мной, низко поклонился.

– Моя невеста, госпожа Иветт Дюваль, – без толики раздражения представил король. – Иветт, перед вами один из Верховных. Эгельдор любезно согласился служить при моем дворе, а потому какое-то время вы будете часто с ним видеться.

Взгляд Иветт не покидал лица короля, даже когда он говорил о ком-то другом. При упоминании высшего чародейского чина ее бровь чуть дернулась – вероятно, не так в ее представлении выглядели сильнейшие мира сего, – но отвернуть головы от жениха она по-прежнему была не в силах. Казалось, Иветт не раз представляла эту встречу: каждое движение выверенное и четкое, словно где-то существовал задокументированный порядок действий при встрече с будущим мужем и она заучила его наизусть.

Что бы я ни сказал, это выглядело бы как жалкая попытка заполучить внимание незаинтересованной женщины, а потому я вернулся на свое место в стройном ряду приближенных солианского короля.

Фрейлины кружили вокруг Иветт, словно бабочки вокруг самого желанного цветка. Я все ждал, когда в поле зрения появится садовник, но с корабля более не спустилось ни одной знатной персоны, лишь слуги с бесконечными сундуками будущей королевы. Если родители, сумевшие подобрать такую партию, не контролировали каждый сделанный дочерью шаг, их договоренности с королем, вероятно, прочнее любых уз. Быть может, свою часть сделки они уже выполнили, и дело оставалось за ним.

Я приглядывал за будущими молодоженами еще несколько дней и едва не умер со скуки. Виделись они нечасто, но всякий раз, стоило им столкнуться в коридоре, Иветт выглядела ослепительно прекрасно, а Фабиан был бесконечно галантен. Казалось, о надежде на то, что в этот раз их союз удастся разрушить, можно забыть, однако затем что-то неуловимо изменилось, и уже на следующий день король Солианских островов вновь стал собой. Полуопущенные веки, раздраженно сжатые губы, нетерпимость к длинным, бесполезным речам – он с трудом выдерживал даже полуминутный обмен любезностями. Снадобье закончилось, но он не спешил просить меня о новой порции.

Потому, получив приглашение на завтрак в саду, я решил, что это было идеей Иветт.

– Мы заждались, – беззлобно пропела она, когда я приблизился к расположившемуся между деревьев столу. Теперь ее взгляд жадно изучал мой лик. – Эгельдор, не так ли?

– Все верно, ваша светлость.

Я чуть поклонился, но невесте короля этого оказалось недостаточно – она настойчиво протягивала руку. По правилам приличия мне полагалось аккуратно обхватить ее пальцы своими, чтобы затем коснуться их губами, но от одной лишь мысли об этом у меня возникали рвотные позывы. На мне не было перчаток.

Я стиснул зубы и потянулся к Иветт, но Фабиан оказался быстрее – меж ее пальцев вырос врученный им розовый бутон. Забавно, что он уже смел ее ревновать.

– На Солианских островах чудный климат, не так ли? – облегченно выдохнул я, устраиваясь на стуле. – Но где же вы достали этот цветок, Фабиан? Я не видел ни единого цветника, ни в королевских имениях, ни в других частях Тэлфорда.

– Наш мир беспорядочен и жесток, и вам это известно куда лучше меня, – пробормотал король, отправляя в рот кусочек пышного блина в ягодном соусе. – Лишь чуть упорядоченный хаос – вот и все, на что мы можем претендовать.

Я не знал, намеренно ли он проигнорировал второй вопрос, но переспрашивать не стал.

Иветт показалась в тот день чересчур растерянной: взяв подаренный королем цветок, она несколько минут мучилась с тем, чтобы куда-нибудь его пристроить, а взгляды, что она бросала на жениха, стали кроткими и неуверенными. Неужели, вернувшись к привычной для себя манере общения, он отбил у Иветт желание связывать с ним жизнь? Впрочем, сам Фабиан взволнован не был – он неспешно завтракал, наслаждаясь угрюмым утром.

Секундное усилие, и в воздухе возникла крупная бабочка, похожая на всполох огня. Насекомое присело на руку Иветт и даже стерпело, когда та провела кончиками пальцев по бархатной поверхности крыльев.

– Это восхитительно! – воскликнула она, как только иллюзия растворилась в воздухе. – Как вы узнали, что я в восторге от бабочек?

– О, это было несложно. Вы молоды, ярки и впечатляющи, а еще подолгу разглядываете цветы, будто надеясь в них что-то найти, – пожал плечами я. – Более того, на днях я слышал, как вы делились этой страстью с фрейлинами.

Иветт зашлась звонким смехом. Фабиан, стараясь быть незаметным и не оскорбить чувства невесты, приложил палец к виску и чуть прищурился.

– А я уж было подумала, что вы меня вспомнили, – вздохнула Иветт с улыбкой. – Впрочем, и я не сразу вас узнала.

– Мы встречались?

– Мне было одиннадцать, и, если с годами воспоминания не обросли небылицами, тогда вы проделали похожий трюк.

– Прискорбно, что с тех пор вы не нашли иного способа впечатлить женщину, – усмехнулся король.

– Вы правы, ваше величество, – натянуто вежливо ответил я. – Пожалуй, стоит подумать над новыми фокусами.

Я попытался вспомнить, что не так давно делал на Ноксианских островах, но выходило из рук вон плохо. Иветт было не больше двадцати: совсем юная нежная кожа, мягкие светлые волосы, глаза цвета лунного света. Столь обезоруживающая красота быстро утекает сквозь пальцы, а потому ясно, что влияния взрослой жизни она на себе еще не испытывала. За последнее десятилетие я бывал в ее землях трижды, но ни одно из путешествий не оставило в памяти следа. За прошлое я старался не держаться и считал это преимуществом – меня не тяготили ни боль утрат, ни муки самобичевания, ни стыд. Все, что я когда-либо делал, подернулось дымкой и исчезло в анналах истории, сбросив груз ответственности с плеч. По крайней мере, так мне казалось.

– Вы, как и всегда, очаровательны, ваша светлость, – произнес я, чтобы возникшее между мной и королем напряжение поскорее сгинуло в небытие. – Даже серость этого дня не способна умалить ваше сияние.

– А вы, я посмотрю, как всегда милы и доброжелательны, – буркнул король, закрывая лицо кубком.

Иветт вздрогнула от интонации короля так сильно, будто получила удар хлыстом. Интересно, какое средство от боли давали ему в других жизнях? Неужели даже при условии, что он вел себя как последний мерзавец, их с Иветт любовь крепла с каждым днем? Впрочем, судя по реакции ноксианской невесты, от безусловных взаимных чувств их все еще отделяло множество препятствий.

– Ваше величество, – робко протянула Иветт, – позволите задать вопрос?

Король хмыкнул, что сложно было расценить как ответ. Иветт все же решилась продолжить.

– Почему вы никогда не упоминали, что ваши волосы полностью седы? Не то чтобы это было важно, и все же…

Фабиан вскинул брови, будто был удивлен, что не предупредил об этой детали.

– Я выгляжу так с тех пор как мне стукнуло одиннадцать и настолько привык, что считал это общеизвестным фактом. Неужели родители не рассказывали вам обо мне?

– Лишь о вас и твердили, – опустив взгляд, прошептала Иветт.

Я не мог сказать, что испытывал к ней симпатию – ее красота не имела для меня значения, а последствия прибытия в Тэлфорд ужасали, – и все же непонятное недовольство поведением короля кольнуло разум. Это было хорошим знаком. Я почти почувствовал, как поднялся ветер, оповещающий об открытии новой двери возможностей.

– Не обращайте внимания на его выходки, – пропел я, чуть наклоняясь к уху Иветт. – Его величество встал не с той ноги. Не желаете отправиться на небольшую прогулку? Завтрак был очень плотным…

Иветт метнула на короля вопросительный взгляд, будто ей требовалось его разрешение, но тот не думал одаривать ее и толикой внимания – махнув рукой, уставился вдаль, словно рядом не находились два словоохотливых собеседника. Завитки утреннего тумана венчали лик Фабиана мрачным нимбом, делаясь физическим выражением его молчаливого недовольства. Иветт кивнула. Я подставил локоть, за который она тут же жадно ухватилась, и мы проследовали по дорожке в глубь так называемого сада.

– Прежде он вел себя иначе, – задумчиво прошептала Иветт. – Неужели передумал?

– Король не делится со мной душевными терзаниями, – ответил я, мысленно добавив «к счастью или к сожалению». Не знал, насколько этот подход меня удовлетворял. – Но сомневаюсь, что он достаточно глуп, чтобы отказаться от столь прелестной невесты.

Щеки Иветт залились краской. В первую встречу она показалась мне настойчивой и твердой – такой женщиной, что достигает цели любой ценой, притом не позволяя любопытным взглядам зевак оценивать ее саму, – однако не только король изменился в течение последних дней. Ее пальцы едва ощутимо сжимали ткань моего сюртука, чтобы Иветт могла оставаться как можно ближе. Плечи чуть дрожали – холодный туман оседал на ее коже мириадами мелких капель, заставляя одетую не по погоде леди желать скорейшего возвращения во дворец.

– Полагаю, прогулка была не лучшей идеей, – произнес я, меняя направление движения. – Король урежет мне жалование, если его долгожданная возлюбленная сляжет с простудой по моей вине.

Иветт заискрилась улыбкой, стоило мне намекнуть на глубокие чувства Фабиана, и шаг ее вдруг стал легче и быстрее, в точности как в день прибытия – она плыла, окрыленная мечтами о счастливом будущем в роли королевы, которое проведет в объятиях седовласого великана. Предтечи будущих событий рождались прямо на моих глазах, и я бесконечно ловил себя на мысли, что и сам подталкивал будущих молодоженов на путь, подход к которому должен был заколотить всеми досками, что смог бы найти. Впрочем, я просто избрал другую тактику. Мои предшественники наверняка пытались рассорить влюбленных, но всем известно, что запретный плод неописуемо сладок. Я подошел к делу иначе. Лишь доверие способно уничтожить сомнения в правоте моих суждений. Нужно только не упустить момент, когда оно станет достаточно ощутимым, чтобы им воспользоваться.

В тот день я пропустил визит к виверне – полагал, она не слишком расстроится – и вместо этого взглянул на то, как тренируют ее детенышей. Неожиданным решением оказалось держать их не под землей, а в простом амбаре на окраине острова – по соседству в таком же обитали коровы и свиньи, – пусть их тонкие шеи и были плотно обняты железными ободами, не позволяющими сделать лишний шаг. Виверны размером с лошадь выглядели комично. Все их величие неминуемо растворялось, когда они кусали друг друга за хвосты, пытаясь отобрать еду. На мать они походили мало – слишком игривые и послушные, к тому же окрас заметно отличался: полностью черные тельца украшали красные полосы и хаотично разбросанные капли охры.

С теми, кто вскоре заставит весь мир бояться силы Солианских островов, обращались заметно лучше, чем с Ниррити. Удивительно, что Фабиан сумел нанять столь умелых укротителей – во всем мире таких, пожалуй, не нашлось бы и дюжины, – но даже им не удалось хоть как-то повлиять на заточенную в подземелье красавицу. Это едва ли вселяло надежду на успех. Так или иначе, с вдохновляющими речами на пороге открытий и подвигов меня и прежде никто не встречал.

Покинув амбар в глубокой задумчивости, я поднял голову к небу. Стена, защищающая Тэлфорд от глаз чужаков, раздражающе закрывала часть обзора. С земли люди на ее вершине казались тусклыми точками, только более пухлыми, чем прежде: ветер на такой высоте наверняка пробирает до костей, заставляя с каждым днем увеличивать количество слоев одежды. Не до конца уверенный в последней мысли, я решил испытать касание природы на себе.

С помощью портала я возник в двух метрах от того места, с которого однажды чуть не шагнул в бездну. Тобиас издал истошный крик, но лишь когда пространственный разлом уже полностью затянулся, а я навис над его ухом.

– Дрянной же ты, должно быть, воин, – усмехнулся я, вспоминая слова короля о скорости моей реакции. – Я успел бы убить тебя раз пять, пока ты не заметил моего присутствия.

– Господин… да вы… да что ж вы… – лепетал постовой, схватившись за грудь и едва успевая дышать. – Когда так пугают, и самому можно сгинуть!

Тонкие пряди его светлых, даже розоватых волос попа`дали на лицо и принялись тревожно взлетать с каждым выдохом.

– Успокойся, впечатлительный.

Я уселся рядом с ним на край стены. Ощущение пустоты под ногами приятной щекоткой пробежалось по спине. Пустой риск всегда был моей страстью.

Тобиас не знал, как себя вести, и постоянно оглядывался: вероятно, не желал, чтобы кто-то из старших по званию увидел его прохлаждающимся во время дежурства, или же не хотел, чтобы его заметили в моей компании.

– Ты многое знаешь о нашем славном правителе, не так ли? – завязал разговор я, доставая из внутреннего кармана трубку и набивая ее табаком.

– Все время на войне я бился с ним рука об руку.

– Приму это за «да», – хмыкнул я. – Его величество, как знаешь, не разговорчив, если только не начинает беседу сам…

– О-о-о, так было не всегда, – вдруг расхохотался Тобиас. – Раньше его невозможно было заткнуть.

– И что же заставило его измениться?

– Люди учатся на ошибках. Порой не с первого раза и не со второго, но на сотый ты понимаешь, что` боги упорно пытаются вдолбить в твою голову, и, наконец, прислушиваешься.

Я сделал первую затяжку. Горло обожгло и наполнилось обжигающим кашлем, сдержать который не вышло, как ни старался.

– Вы в порядке?

Выплевывая остатки горелого привкуса, я проворчал в ответ что-то невнятное. Мне нравился запах табака, а трубка часто лежала во внутреннем кармане, но я никогда по-настоящему не понимал, почему кто-то получает от этого удовольствие. Тяжесть в руке и клубы плотного дыма успокаивали, но после каждой попытки проникнуться гадостным процессом я клялся больше этого не повторять. И вскоре снова к этому возвращался.

– Его величество давно не мальчик, – продолжил я. – Почему его не женили раньше?

– Ну, однажды пытались, но…

– И давно?

Я чуть придвинулся к Тобиасу, и тот дернулся, чтобы отстраниться, но не сдвинулся с места. Его взгляд был устремлен к замку, будто он знал, что Фабиан наблюдает за каждым движением и словом подданных.

– Боишься его гнева?

Тобиас промолчал, но я и без того знал ответ. Между ними произошло что-то, достойное моего внимания, но постовой не смел произносить это вслух, страшась, что его судьба примет очередной неприятный поворот.

– Я с удовольствием побеседовал бы с вами, ваше сиятельство, но о делах короля лучше спросить у кого-то, кто по-прежнему с ним близок.

– Отчего же ты растерял наглость? – с вызовом улыбнулся я.

– Люди учатся на ошибках.

Выведать у постового ничего не вышло, но лишь потому, что тот отчаянно сжимал челюсти, боясь выдать нечто запретное. Уверен, застань я его в лучшем расположении духа, он поведал бы мне какую-нибудь непристойность, способную в мгновение ока опорочить светлый образ правителя островов. Я выбрал неудачный день.

История Тобиаса, без сомнения, была увлекательнее многих. Его лицо не было лишено шарма, пусть тот был не благородным, а скорее хулиганским, как у мальчишек, что уводят благочестивых девушек из дома против воли отца. Задатки манер из него не выбила даже война, но и на них, как на теле, оставила множество шрамов. Иначе говоря, его положение в обществе очевидно было иным, и мне до жути хотелось выяснить, из-за чего король низверг столь преданного соратника.

Вечером я сел за написание отчета, но моя неприязнь как к формальной писанине, так и к Кьяре упорно мешала складывать слова в предложения. Сама необходимость отчитываться казалась нелепостью. Неужели, столько лет прослужив в Гептагоне, я все еще был обязан доказывать право быть его частью? Моя деятельность за пределами стен Ателлы никак не влияла на прочих Верховных – напротив, слава о силе чародеев достигала земель, до которых прежде не добиралась, и привлекала все новые и новые блуждающие души обращаться за нашей помощью. То, что я, вопреки традициям, не стал учителем, было Кьяре лишь на руку: ее не радовал мой стиль преподавания. Однако недоверие госпожи директора усиливалось с каждым годом, побуждая все чаще сбегать из законного дома, чтобы сделать глоток свежего воздуха.

Пусть я и проклинал школу за то, что она со мной сотворила, у меня не было другого места, в которое можно вернуться.

Ночной замок встретил успокоительной прохладой. Несмотря на тишину в коридорах, за каждой из дверей, которые из-за привычки воздуха застаиваться и обращаться плесенью редко закрывали до конца, кипела жизнь. На кухне ругались слуги, в комнатах важных мужей хихикали дамы, в покоях Иветт шептались фрейлины. Стражники гремели железом, подергивая затекшими конечностями. И лишь оттуда, где должен был почивать король, слышались звуки музыки. Двери его спальни никем не охранялись. Пожалуй, он чересчур доверял чутью Вивиан. Или же знал, что сам без проблем расправится с любым, кто посмеет нагрянуть в его обитель.

Я заглянул в образовавшуюся щель лишь на секунду, но и ее хватило, чтобы застать короля в поразительной ипостаси. Фабиан сидел на стуле, с безграничной лаской прижав к груди инструмент – кажется, лютню, – и увлеченно прыгал пальцами по струнам. Получавшаяся мелодия была несложной, однако чарующей и по-своему грустной, будто песня прощания, адресованная тому, кого ему более не суждено увидеть. В тот момент грозный правитель Солианских островов вовсе не казался таким большим и ужасающим, каким я видел его в прочие мгновения, – он был лишь мальчиком, глубоко тоскующим по чему-то давно ушедшему и недосягаемому. Мне до жути хотелось обозначить свое присутствие и бросить ему что-то колкое, и все же я не стал этого сделать. Он откроется мне сам. Чуть позже.

* * *

Глава 7

Граница между годами традиционно проходила в день, когда солнце заявляло свои права на мироздание и так упорно не хотело заходить за горизонт, что ночь казалась мимолетным видением. Именно День Солнца, ознаменовавший начало 865 года от Седьмого Вознесения, праздновался на Солианских островах с таким размахом.

Я давно перестал обращать внимание на дату в календаре, однако это торжество никогда не проходило незамеченным. Казалось, будто люди, беспробудным сном спавшие большую часть года, вдруг оживали, прикрывая традициями свои бесчинства. Устаревшие ритуалы и обычаи обладали особой популярностью – по большей части потому, что были полны жестокости, но притом не предполагали соответствующего наказания. Я любил смотреть, как люди сбрасывали маски, проявляя истинную суть, но спустя годы и это начало надоедать. Немногие могли сотворить что-то, способное меня удивить. Однажды в День Солнца я получил заказ от богатейшего ростовщика из Кетрингтона, располагавшегося в паре часов езды от Ателлы. Почитатель древних традиций возжелал падчерицу, уже обещанную подходящему жениху, и попросил меня лишить девушку памяти, чтобы в будущем та без зазрений совести смогла построить семью, а в ее разуме не зародилось смертельной обиды. Примечательно, что спустя полгода я получил другое поручение – в ее чреве зрело дитя, способное разрушить добрые отношения между династиями молодых. А еще через месяц пришло письмо от ее новоиспеченного мужа, любившего заглядывать по ночам к прислуге и молившего лишить его возможности иметь детей. С тех пор я приобрел неприязнь к празднику, что принято считать лучшим днем в году, и растерял остатки веры в людей, на каждом углу клявшихся в своей преданности делу и семье. Все, кто имел голову на плечах, лгали, но немногим удавалось делать это, оставаясь безнаказанными. Лишь тем, чьи средства позволяли обратиться ко мне.

Когда король Солианских островов назначил сбор совета в разгар празднества, я ничуть не удивился, что его черствая и полная недовольства душонка разделяла мои чувства относительно торжества. О прочих членах совета нельзя было сказать того же: хрюкающие потные свиньи оказались возмущены тем, что их беспробудное пьянство так бесцеремонно прервали. Лишь казначей, которому при нашей последней встрече указали на низкое качество работы, был трезв и внимателен. Полагаю, мышам не очень нравилось гулять по траве, когда кони втаптывали ее в землю, – велика вероятность не вернуться в норку к ужину.

Имена заседавших за овальным столом никак не желали оседать в памяти, и я быстро бросил попытки это исправить. Содержание звучавших речей также едва ли меня интересовало. Складывалось ощущение, будто я не покидал Гептагон: снова кто-то поднимал вопрос, в чьих руках находится больше власти, и пытался указать другим, что делать. Потому я и вел себя соответствующе – скучал.

– Фадрейн скоро захлестнет новая волна протестов, ваше величество! – почти перейдя на писк, воскликнул хлипкий мужчина в желтом наряде. Слова неожиданно вырвали меня из глубоких дум. – И тогда вам уже не удастся удержать над ним власть.

– Вырезать всех несогласных – это, конечно, вариант, – без эмоций согласился король. – Вот только дело в том, Фритц, что с каждым остановившимся сердцем бунтовщика ты будешь терять по сотне верных, и тогда вина за восстание переляжет на твои плечи.

Отсутствие ярко выраженных интонаций в речи короля, по правде говоря, обескураживало: обсуждаемая тема предполагала некий накал. Но если мне это виделось интересной особенностью его стиля ведения переговоров, то членов совета его голос вжимал в стулья и лишал дыхания. Никто не желал оказаться козлом отпущения, если вдруг негодование короля перельется через край. Из-за магии ли, из-за воспитания или пережитого на поле боя, войдя в комнату, Фабиан лишал присутствующих свободы воли или затыкал рты тем, в чьих сердцах плескались ее остатки.

– С Фадрейном я разберусь сам, – просто заявил король. – Что там дальше?

– Но вы не можете! – воспротивился Фритц. – Если люди поймут, что даже такая мелочь способна выманить вас из-за стен, они начнут восставать повсюду.

– Не согласен. Все зависит от того, что именно я сделаю и к чему это приведет.

– Ваше величество!..

– Что там дальше?

Воздух будто затрещал, такими напряженными были вздохи присутствующих. Глаза членов совета бегали от рук короля к его лицу, а затем в панике оглядывали соседей по столу, в то время как Фабиан оставался островком спокойствия посреди океана бури. Его ничуть не волновало, какой эффект его слова могли возыметь на окружающих.

– Мне повторить?

– Следующей темой значатся траты на свадьбу, – вступил казначей. – Необходимо составить список гостей и разослать приглашения, но для этого прежде всего нужно определиться с датой.

– Задайте эти вопросы леди Иветт, – отмахнулся король, даже не пытаясь скрыть незаинтересованность. – Полагаю, ее такие вещи занимают куда больше меня.

– Но разве вам нет дела до собственной свадьбы?

– Гидеон, – на выдохе произнес король, – со слухом у тебя тоже неладно?

Я даже не стал поворачиваться в сторону несчастного старика – не хотелось смотреть, как его кости бьются друг о друга в страхе перед правителем. В отличие от Гидеона, я не считал поведение короля странным: даже до безумия влюбленные мужчины обычно не желают заниматься предсвадебными хлопотами. Впрочем, мне редко доводилось бывать на торжествах, где хоть кто-либо плакал от счастья – обычно слезы лились из глаз невест и их матерей совсем по иным причинам.

Дальше слова совета вновь превратились в однородную массу звуков. Спустя некоторое время я понял, что нетерпеливо отстукиваю по столу ритм какой-то старой, въевшейся в разум песни, и лишь кожаная перчатка, которую я в тот день надел, несмотря на вернувшееся в Тэлфорд солнце, позволяла спрятать звук за голосами богачей и аристократов. Мысль о том, что будущий убийца всего живого заставлял меня изнывать от тоски на бесполезном заседании, удручала. Я представлял путешествие между мирами несколько иначе.

Когда все стали подниматься с мест, я мгновенно выскочил из-за стола, но одного взгляда бледно-голубых глаз хватило, чтобы задержаться в зале еще на несколько минут. Король устало потер переносицу. Вена на его лбу чуть вспухла, выдавая напряжение.

– Виверна готова к полетам? – наконец спросил Фабиан. В его голосе не слышалось надежды. Казалось, он и так знал, каким будет ответ.

– Нет, – коротко ответил я. – Возможно, будет через месяц или два.

– Тогда доберемся по воде. Собирайтесь. Отплываем на закате.

– А как же День Солнца? – ухмыльнулся я. Король едва не закатил глаза, будто не ожидал, что я выпалю такую глупость. – Разве народ переживет, если ваше всевидящее око в такой день не будет наблюдать за ними с высоты башни?

Фабиан никак не отреагировал на мой выпад. Я начинал скучать по временам, когда он с удовольствием и изобретательностью подходил к нашим разговорам. Нельзя было допустить, чтобы мое лицо стало для него одним из многих – из тех, что он не замечал, как бы ни всматривался; из тех, кому не мог подарить и капли доверия.

– Вы перестали принимать снадобье, и боли усилились? – предположил я, видя, как его пальцы судорожно пытаются ухватиться за воздух. – Нужно было сказать, и я приготовил бы новую порцию.

– А вы можете гарантировать, что после следующего бутылька боли не станут еще сильнее?

– Нет. А вы сможете прожить в этой агонии еще хотя бы неделю?

Король встал, вероятно, чтобы заявить о том, что такие мелочи не способны пагубно на него повлиять, но ноги предательски подкосились. Я инстинктивно приблизился, однако Фабиан жестом приказал мне остановиться, и я бы послушался, если бы мгновением раньше не остановился сам.

– Попробую, – заявил он. – Но если надеетесь, что я дам слабину, то держите снадобье при себе.

Я кивнул, пусть план, созревший в голове, и имел некоторые отличия от того, что предлагал король. Портал, призванный перенести меня в лабораторию, возник прямо за спиной Фабиана, и тот поежился, слыша, как потрескивают искры магии. Впрочем, даже если интерес и поглощал его душу, король не обернулся.

– Всегда хотел спросить, – сняв маску безразличия, тихо произнес он. – Перемещения в пространстве даются вам без труда, но если бы вы смогли разрезать полотно времени, то вернулись бы в прошлое, чтобы исправить свои ошибки? Удавалось ли вам что-то подобное?

Я проследовал к порталу, наблюдая, как король смиренно ожидает ответа. Поначалу хотел промолчать – Верховные редко делились подробностями своих возможностей, чтобы заставать противников врасплох. Более того, ему следовало как можно меньше знать о том, на что способен чародей, чьи неспокойные сны не раз приводили к гибели невинных. И все же, поравнявшись с Фабианом, я остановился.

– Никогда, – солгал я.

* * *

Сомнений, что Вивиан также присоединится к поездке, не было. Но насладиться ее компанией я так и не смог: король просил ее не отходить далеко, а я не собирался дежурить у дверей хозяина, как верный пес. Дорога до Фадрейна занимала чуть больше половины суток, что позволяло подняться на корабль, упасть в неприветливые объятия кровати в одной из кают и открыть глаза лишь по прибытии… но я заранее знал, что не сумею сомкнуть глаз. Так или иначе, это помогло написать отчет для Гептагона – безделье порой утомляло даже больше, чем дела, к которым не питаешь приятных чувств. Отправить его я не мог, ведь корабль находился в постоянном движении, что мешало созданию портала, а потому конверт нашел обитель во внутреннем кармане моего сюртука, где и планировал греться до спуска на сушу.

Фадрейн встретил гостей запахами тухлой рыбы и нечистот. Уже с причала становилось очевидно, насколько хуже там шли дела – сравнения со столицей не смели даже зарождаться. Горожане выглядели так, словно все до единого были поражены смертельной болезнью, и я старался избегать их взглядов. Казалось, будто они вот-вот начнут срывать с меня одежду в попытках выпросить милостыню. К счастью, все мои украшения исчезали по щелчку пальцев, так как не имели телесного воплощения, а единственное настоящее кольцо вряд ли заинтересовало бы даже отчаявшихся бедняков. Полностью черное одеяние отлично подошло к траурному настроению, витавшему над островом, а высокий ворот рубашки защитил не только от морского ветра, но и от липких взглядов страждущих, пусть такой вид и заметно выделял меня среди местных жителей.

Так или иначе, я не был заметнее исполинской фигуры его величества. В солнечный день на его фоне неизбежно терялся любой, кто смел встать рядом, а в пасмурное утро на полном несчастий Фадрейне этот эффект и вовсе достигал апогея. Способствовала тому и неприкрытая неприязнь короля. Все на покоренном острове было ему немило – с одинаковым отвращением он смотрел как на голодных детей, роющихся в куче объедков, так и на свою резиденцию, прежде бывшую домом местного правителя. Я бы предположил, что он ненавидел этих людей за то, на сколько смертей они обрекли его войско во время войны, но теперь и они были его народом. Нет смысла покорять земли, если тебе не нужны живущие на них люди.

Прежний хозяин Фадрейна, как и его подданные, не был богат, а потому жил не в замке, но в доме чуть большем, чем у всех прочих. Если нелепый тэлфордский дворец казался мне обставленным просто, то это место и вовсе не годилось для жилья – скамьи вместо мягкой мебели, крошечные ведра вместо хоть какого-то подобия умывальников и ванн, ни единой шторы или прочего куска ткани. Здание казалось не просто бездушным и лишенным всякого уюта – скорее мертвым.

В одном из одинаковых залов расставили дюжину стульев, и, когда я в числе свиты короля вошел в помещение, нас уже ждали местные чиновники. Здесь отношение к королю было иным, и чтобы понять это, не было нужды заглядывать в чужие головы: расслабленные позы и дерзкие ухмылки не оставляли простора для интерпретаций. Самый немолодой из местных господ поднялся со стула и низко поклонился.

– Его величество Фабиан Миррин, – звучно пропел он. – В сопровождении неизвестного юноши и очаровательной дамы. Чем покоренный остров обязан столь скорому визиту? Если бы вы предупредили нас заранее, мы бы непременно подготовили для вас достойные покои.

– Разве у вас таковые имеются? – без тени шутки уточнил король, усаживаясь на стул. Вивиан осталась тенью за его спиной, а я устроился слева. – Я наслышан о настроениях на острове и намерен прекратить беспорядки. Не смейте говорить, что ничего о них не знаете. Почему я не увидел ни одного донесения?

– Такого не может быть, – закидывая ногу на ногу, отбил удар чиновник. – Разумеется, я исправно докладывал обо всем, что происходит на острове, ведь именно об этом вы меня и просили. Быть может, Нетрикс не пожелала доставлять мои письма, и море вмешалось в планы везущих их кораблей.

– Разумеется, Рихард. – Король так понизил голос, что едва не зарычал, но его собеседника не встревожило и это. Причина его уверенности показалась мне неестественной, как будто не шла его уродливому лицу и жалкой лысине, и лишь опрятная одежда поддерживала образ. – Эгельдор?

Я был готов к тому, что правитель Солианских остро-вов захочет воспользоваться моими силами в мелких личных целях – в конце концов, все они приходили ко мне за этим, – а потому без колебаний направил магию на непокорного наместника. Невидимый удар под дых зажег искру страха в округлившихся глазах, но уже спустя мгновение она потухла, хотя и не должна была прожить так мало.

– Я не знаю, кто стоит за протестами, ваше величество, – сказал Рихард так, будто бы устал повторять одно и то же.

Фабиан повернулся, и я, заметив движение краем глаза, обратил к нему взор. Глаза короля едва не застилала пелена крови – так много красных прожилок возникло на обычно белом полотне, – а мышцы лица напряглись, сделав его похожим на каменную статую. И вновь мне не понадобились слова, чтобы понять, чего именно он хочет. Я обещал не заглядывать в его голову, но об умах других в том разговоре речи не шло.

Поймать взгляд Рихарда не составило труда – из-за переполнявшего его самодовольства он не избегал зрительного контакта, – но пробраться к нему в мысли я, вопреки ожиданиям, не сумел. Что-то отталкивало, будто его разум заключили в упругий пузырь, отражающий направленный импульс. Я не стал усердствовать, поняв, что кто-то стоял за его спиной. Если его не было видно, это вовсе не означало, что я не знал о его присутствии. К счастью для меня, план был прескверным: кто бы им ни помогал, он был непроходимо глуп, раз не подумал о равномерной защите всех подопечных. Я преуспел уже с третьей попытки. Миловидный и удачно сложенный представитель местной власти без колебаний раскрыл передо мной двери чертогов своей памяти. Нужная информация лежала на поверхности, но где-то на периферии воспоминаний юноши мелькнула алая прядь, прячущаяся в золистой копне, и на мгновение в спину вонзился осколок моего собственного прошлого.

– Эгельдор? – нетерпеливо повторил король.

– Бунтовщики обосновались на постоялом дворе «Бу-ря», – отозвался я. – Там же, в таверне по вечерам проходят собрания. Они строят нелепые планы по возвращению острова, хотя сами давятся черствым хлебом и гнилыми овощами даже в разгар лета. И вино у них отвратное.

Вивиан не сдержала смешка, а Рихард занес руку, но так и не понял, на кого обрушить гнев. Проникновение в разум никак не отражается на внешнем состоянии человека; более того, он не ощущает его, если не владеет базовыми защитными техниками, а этим невеждам вряд ли далась бы даже самая простая из них.

Король еле слышно присвистнул, и из-за многочисленных дверей тут же повалила стража. Чиновников привязали к стульям и окружили, направив на них пики. Они приняли поражение, но наверняка ликовали, не лишившись голов в тот же миг. Прикройся они сторонним магическим вмешательством, могли бы вымолить у короля прощение, но, судя по их умиротворенным лицам и прозвучавшей впоследствии фразе, они и не помышляли о таком варианте. Как и о пытках, которые полагались в противном случае.

– У вас нет никакого права на эти земли, – спокойно выкрикнул Рихард вслед. Король остановился, будто слова ударили его наотмашь. – И хотя остров зовут покоренным, народ Фадрейна никогда вам не покорится. Если вам мало клочков земли, лучше обратите внимание на те, с которых приплыла ваша ноксианская шлюха.

Не успели мы и моргнуть, как крошечная тень оказалась перед высказавшимся заложником. Заставив стражников отойти в стороны, Вив поставила ногу на пах Рихарда и надавила что есть мочи. Сил у нее всегда было много.

– Мерзкий ты червь, – прошипела наемница. – Неужели тебя не учили, как стоит обращаться к королю?

Рихард подавился вздохом, но на этом его страдания прекратились. Он закатил глаза и медленно, смакуя момент, растянул губы в сальной улыбке. Фабиан ответил ему лишь звуком удаляющихся шагов.

– Прекращай, Вив, – усмехнулся я. – Кажется, ты доставляешь ему удовольствие.

* * *

Места неприятнее, чем «Буря», я не видел ни разу в жизни, а для получения подобной похвалы нужно знатно постараться. Хлипкая деревянная мебель гнила и скрипела, вонь впиталась в стены, а блюда были похожи на переваренное скотом нечто; посетители вели себя соответствующе. Первой за скверно сколоченную дверь зашла Вивиан – она попросила об этой чести, чтобы на короля и его спутников не напали ожидавшие их визита головорезы. Из заведения послышалось сначала довольное посвистывание, а затем и крик нестерпимой боли, смешавшийся с потоком ругательств.

Двадцати секунд ей хватило, чтобы отрубить новому поклоннику несколько пальцев.

Вошли в презренную дыру мы молча, тем самым заставив замолчать и остальных, но вскоре по толпе завсегдатаев прокатился рокот неодобрительных возгласов. Кто-то осыпал правителя Солианских островов ругательствами, кто-то хлопотал вокруг наглеца, протянувшего руки к его защитнице, а кто-то декларировал явно заученные лозунги, вложенные в их головы извне. Лишь один из них взобрался на стол, готовясь произнести речь. Люди вроде него не въедаются в память, ведь все в них до жути невыразительное, но этому запомниться помогал чей-то давний подарок – шрам, проходящий от середины щеки до брови, и белесый, невидящий глаз.

Под моим левым веком сочувственно заныло, и я приложил к лицу ладонь, чтобы унять мнимую боль.

– Вы только гляньте, кто к нам явился! – взвыл предводитель мятежников, торжественно поднимая пинту. – Его величество Фабиан Маттиас Миррин! Как вам Фадрейн, а? Расцвел под вашим началом, не правда ли?

– Что, забери Краарис ваши души, вы тут устроили?!

Гнев короля нельзя было не заметить – стало душно, будто комнату наполнило бушующее пламя. Я не мог даже предположить, ощущали ли обычные люди то же, что и я, но на лице Вивиан мелькнуло искреннее беспокойство, и я сделал шаг вперед, чтобы в случае необходимости быстрее добраться до цели. Фабиан вызвался поехать на остров, чтобы лично уладить проблему, к тому же осудил кровавое предложение Фритца, но, казалось, он уже не желал придерживаться первоначального плана. Ярость переполняла его с той самой минуты, как мы сошли на этот серый, жалкий кусок суши, брошенный даже его хозяином, и с каждой минутой становилось лишь хуже.

– Спросите себя, что вы тут устроили? – ответил один из собравшихся, и толпа взревела, вторя его словам. – Вы убили всех мужчин, способных работать и продолжать род, а теперь не отправляете на Фадрейн и мирры.

– Немудрено, что вы не причисляете себя к этим категориям, – язвительно прошипел король, и мятежник прокашлялся. – Фадрейн погребен под горой дерьма лишь потому, что такие, как вы, могут только пить да размахивать мечами. Мир вам не нужен. Даже сейчас, когда вам стоило бы целовать следы своего короля, чтобы заработать его расположение, вы пытаетесь затеять драку. По-вашему, это мудро?

– А мудро было нападать на Фадрейн без причин? Вы даже не объявили нам войну! – потерял терпение мятежник. – Я остался без глаза и двух сыновей, и это еще не самая страшная потеря из тех, что пережили местные воины. Зачем вам вообще понадобились наши земли?

– Да мне никогда не нужен был ваш проклятый остров!

Рев короля едва не сбил с ног всех присутствующих. Его дыхание стало таким частым и прерывистым, что грядущий взрыв сил не вызывал сомнений – напротив, он мог случиться значительно раньше, чем это бывало в других мирах. Я сделал еще два шага по направлению к Фабиану, чтобы приблизиться к его уху. Исходящий от него жар плавил кожу, будто воск свечи, но я не отдернулся.

– Фабиан, – заговорил я, вкладывая в слова всю силу, которой мог их наделить. – Слушайте меня вним…

Удар в грудь оттолкнул меня, заставив отойти на добрых два метра, почти к противоположной стене этой омерзительной норы. Глаза короля налились кровью, а кулаки сжались настолько, что с ладоней в тот же миг закапала кровь. Я уверен, он даже не осознал, какую мощь вложил в этот жест. Управлять силой непросто, даже имея наставника и поддержку в виде таких же неумех, и уж тем более проблематично, когда власть магии смешивается в венах с властью божественной и данной народом. Вспыльчивая натура и неприязнь короля к Фадрейну – которую я, впрочем, мог понять и разделить – лишь стали ветром, ускоряющим горение фитиля.

Фабиан дернулся к главарю мятежников, и никто из стоящих на его пути не решился препятствовать – разбежались, как крысы, застигнутые посреди незапланированного пира. Стол задрожал под ногами стоящего на нем мужчины; эль предпочел убежать из пинты.

– Эта дыра никому не нужна, – злобно прошептал король. – И вам, продолжающим жить, как скот, уж тем более.

Народ согласно запричитал: «Да кто вообще захочет тут жить», «Ненавижу это место всем сердцем», «Тошнит от этих отбросов». Мишень Фабиана, крупно дрожа, упала на колени, едва не повалив стол набок.

Когда я стягивал с руки перчатку, король уже тянулся к горлу зачинщика бунта. Рукав его задрался, обнажая чернильные узоры, ползущие от кончиков пальцев к локтю. Я вздрогнул от мысли о том, что сделаю дальше, но, что бы я ни чувствовал, без контакта с кожей мне не воздействовать на него нужным образом.

Наши пальцы переплелись, и в комнате сразу же посветлело.

Капли вязкой, тяжелой, мрачной магии покинули тело короля, перебравшись в мое. Голова закружилась, заставив всеми силами прижать пятки к полу, чтобы избежать унизительной потери равновесия, но я успел прийти в себя, пока окружающие не осознали, что опасность миновала. Король, однако, очнулся еще быстрее. Его брови сдвинулись к переносице, и он посмотрел на меня так, будто я был питомцем, на которого он нечаянно наступил в темноте, – со смесью жалости и вины. И если второе меня устраивало – вина заставляла людей чувствовать себя обязанными, – то первое я жгуче ненавидел.

– Человек бывает разумен, но толпа – безмозглый, вечно беснующийся зверь, а потому у вас есть два варианта, – пряча руки за спину, обратился я к бунтовщикам, чтобы скорее отвлечь внимание от короля. – Вы можете умереть, и смерть эта будет куда глупее, мучительнее и бесславнее, чем та, на которую вы могли рассчитывать на войне.

Я замолчал, но нетерпение, горевшее в глазах прежде недовольных новым правителем подданных, не позволило выдержать поистине драматическую паузу.

– Или же вы отпускаете его величество, желая ему всего наилучшего, и на несколько минут запираетесь со мной в этой вонючей конуре.

Не дождавшись решения народа, Фабиан спешно направился к выходу из таверны. Впрочем, их единодушие и без того витало в воздухе. Я испытал привычное удовлетворение, видя страх на их лицах, но заметно вымотался, влезая в голову каждого так глубоко – их боль и вправду была сильна, а жизнь непроста, пусть они и сами загнали себя в этот угол. Единственное, что я помнил после этого, – то, как яростно отмывал руку, коснувшуюся кожи короля, и как до крови разодрал ее дешевой щеткой из купальни опустевшего постоялого двора.

На следующий день мне понадобилось больше сотни попыток, чтобы открыть глаза. Ломота в теле пригвоздила к тому, что должно было быть кроватью, и лишь усугубила последствия неудобного сна. Чтобы встать на ноги, понадобилось еще больше времени. Я с трудом проковылял к крошечному окну, чтобы впустить в комнату порыв унылой прохлады Фадрейна, и, окинув остров взглядом, так и не сумел понять, какое время суток окутало его земли плотным туманом.

Опустив взгляд, обнаружил на себе остатки одежды и заработал оглушительный удар боли в правом виске. Что-то в увиденном показалось странным. Не то, что я не сумел раздеться полностью, ведь, судя по запаху изо рта и общему самочувствию, вечером я посчитал, что алкоголь сумеет восполнить утраченные силы. Что-то другое, более неуловимое, но тем не менее очевидное. Рука, которую я пытался избавить от следов божественной магии, саднила, но кто-то позаботился о том, чтобы это доставляло мне как можно меньше неудобств – едва пропитанные кровью бинты плотно облегали ладонь. Я потянулся к шее, чтобы немного размять ее, и инстинктивно отбросил волосы за спину. Вот только… рука прошла сквозь пустоту.

В груди на мгновение похолодело. Я принялся ерошить волосы, разъяренно бегая по комнате, чтобы отыскать хоть одну отражающую поверхность, и сам не заметил, как начал ругаться, уподобившись худшим гостям владений Нетрикс.

Дверь приоткрылась и скрипнула. Из образовавшейся щели показалось сверкающее золотом и улыбкой лицо, а чуть ниже – рука, протягивающая зеркало в позолоченной оправе на длинной ручке.

– Так и знала, что ты подашь голос, как проснешься, – хихикнула Вив, не решаясь войти в комнату. – Новый день – новый я, а?

– Какого… – прорычал я, глядя на свое отражение. – Вивиан!

Она спряталась за дверь за мгновение до того, как я отправил зеркало в полет. Следовало ожидать, что ее реакция превосходит мои навыки метания предметов. Несмотря на то, что вслед за этим Вив, сияя, вошла в комнату, я не мог успокоить разъяренное дыхание. Лишь воспоминание о подобной реакции короля на вчерашнюю встречу с бунтовщиками помогло чуть умерить пыл.

– Спросишь, что произошло?

Я бросил на наемницу полный согласия – и, вероятно, многих других эмоций – взгляд.

– Потише, дорогуша, не то испепелишь, – засмеялась Вив, примирительно поднимая руки. – Чего только не было! Я встретила тебя после того как ты разодрал руку – кстати, как ты умудрился это сделать?.. – и решила помочь. Обычно я только раню, знаешь ли, а перематывать…

– Спасибо, – отрезал я. Прозвучало скорее как проклятие, нежели как благодарность. – А потом?

Вивиан чуть надула губы и, едва ли не с разбегу упав на жалкое подобие кровати, пораженно ойкнула. Я принялся распутывать хитросплетения бинтов, чтобы отвлечься от желания поправить новую прическу. Хоть Вив и говорила, что редко оказывала помощь, ее повязка оказалась уж очень умелой и прочной.

– А потом я имела глупость предложить тебе выпить.

– И я прикоснулся к местному пойлу? – скривился я. – Судя по запаху, они пьют забродившую бычью мочу.

– Выходит, у тебя весьма необычные вкусы, – игриво подмигнула Вив, закидывая ногу на ногу. – Я сразу поняла, что утром ты ничего не вспомнишь. Знаешь, у тебя в глазах прямо загорелось что-то! Другим человеком стал. Таким… забавным.

– О нет, – выдохнул я обреченно. – Так начинаются все худшие истории.

Вивиан рассмеялась и подошла, чтобы прекратить мои тщетные попытки избавиться от бинтов; впрочем, я больше бесцельно теребил их, нежели действительно пытался снять. Как правило, потеря контроля не сулила ничего хорошего. В такие моменты разум знает, что позже избавится от воспоминаний, и творит нелепости, которых я не совершил бы по многим, даже бесчисленным причинам.

– Я жаловалась тебе на его величество, а ты поддакивал с такой хитрой улыбкой, словно задумал какой-то похабный розыгрыш, – продолжила Вив, разглядывая ссадины на ладони. Убедившись, что все в порядке, выкинула бинт и чуть поправила упавшие на мой лоб пряди. – Даже рассказала тебе, что он разрешил входить в его покои без приглашения, обозначив присутствие тройным стуком в дверь. Но потом в таверну вошла гадалка…

– О, горе Семерым. Терпеть их не могу.

– Да уж, я заметила.

Вивиан не спеша подошла к двери и приглашающе приоткрыла ее, круговыми движениями поглаживая живот. Мое тело неожиданно отозвалось громким урчанием, требующим завтрака, и я покорно последовал за наемницей. Так или иначе, я бы все равно выполнил это условие – небольшая цена за восполнение столь раздражающих пробелов. Вив молчала, испытывая мое терпение, до тех пор, пока стол не заполнился всем, что имелось в закромах лучших домов Фадрейна – вяленым мясом, темным хлебом, твердым сыром и подтаявшим сливочным маслом, – а над ее кружкой не возникло облачко обжигающего пара.

– Тетушка обрадовалась, что нашла двух охмелевших дурачков, и подсела. Поначалу решила, что мы пара, – поморщившись, произнесла Вив, и мы одновременно содрогнулись. – Ты уже в тот момент вытащил когти, чтобы расцарапать ей лицо, но я уговорила подождать. Стало жутковато, когда она начала нас рассматривать. Взгляд у нее был какой-то… недобрый. Вот как у тебя сейчас.

– Странно, что убийца не знает, как выглядит по-настоящему недобрый взгляд.

Вив бросила в меня надкусанный кусок хлеба. Он отлетел, оставив на щеке масляный след.

– И что же она нагадала?

– Сказала, что тебя будет преследовать удача, если ты обрежешь волосы.

– Молю, не говори, что я сделал это из-за ее слов…

– Шутишь? – Вивиан едва не подавилась из-за нового приступа смеха, куда более сильного, чем прежние. – Ты так разозлился, что даже не дал ей продолжить. Стянул с себя сюртук и бросил его в камин, а потом схватил тетушку за руку и начал творить свои волшебные штучки! Шептал ей какие-то страшные предсказания… она так испугалась, что выбежала отсюда в слезах. А я хотела послушать, каких небылиц она мне нагадает!

– Если хочешь, я могу тебе погадать, – ухмыльнулся я.

– Ну уж нет, – прогрохотала Вив, отодвигая стул. – Такого я точно не переживу.

Я с опаской прикоснулся к мясу – выглядело оно скверно, но аромат источало весьма аппетитный. Горы перца и соли скрасили посредственный вкус, а потому я все же съел несколько тонких ломтиков, ожидая части рассказа, к которой Вив будто бы не желала приступать.

– И все же, как это… – указал я на волосы, – могло произойти?

– Это… После слов гадалки я сказала, что короткие волосы и впрямь были бы тебе к лицу. А ты согласился. – Вивиан чуть понизила голос, лишив его уверенности. – Вытащил нож и приказал резать.

Я тяжело выдохнул. Разумеется, я был полон энтузиазма, ведь идея превратиться из изящного, наводящего ужас чародея со шлейфом белоснежных волос в коротко остриженного мальчугана – лучшая из тех, что могли прийти мне в голову. По большому счету, прическа не имела никакого значения – как бы я ни выглядел, моя слава шла далеко впереди, закладывая в умы нужные мысли еще до того, как я предстану взору. Но потеря привычного уклада добавляла ненужной жажды вновь расставить все по порядку.

– Если тебе не нравится, почему бы не вернуть им длину? – задумалась Вив. – Разве чародеи не могут менять внешность? Я слышала, что ты…

– Да, – перебил я ее. – И чуть многим за это не поплатился. Лучше обходиться иллюзиями. Все изменения, направленные на себя, даются чародеям сложно, так что, если увидишь кого-то вроде меня, знай, что снаружи они куда честнее, чем внутри.

Во времена учебы в чародейской школе глава Гептагона всегда уверяла нас, что кто-то в Эмеррейне ведет счет. Каждое пятно на репутации якобы умаляло благосклонность богов, лишая сил и удачи, но это не объясняло того, почему злодеи и бесчестные ублюдки вроде меня обладали бо`льшим количеством сил, чем их благодушные соратники, и уж тем более того, почему простые люди так часто гибнут от рук беспринципных богачей.

– Тогда оставишь? – с нескрываемой гордостью поинтересовалась Вивиан. – Они же не совсем короткие! Да, спереди я чуть перестаралась, но сзади они почти достают до плеч…

– Оставлю, – подтвердил я, почему-то радуясь, что польстил ей. – И сейчас же похвастаюсь новым образом перед всеми обитателями Ателлы.

Вивиан просияла, но задумчиво уставилась куда-то в сторону, чтобы скрыть это от моего взгляда. Иногда она казалась мне безжалостной убийцей, совершенно не заботящейся о чужих чувствах, но на струнах ее юной души все же можно было сыграть ту же мелодию, что и на прочих, нужно было лишь чуть открыться ей, чтобы она, ощутив безопасность, могла открыться в ответ. Раз уж поразительные боевые навыки не лишали ее очаровательных девичьих чар, глупо было полагать, что тяжелое ремесло лишит легкости нрава.

– Передай его величеству, что отплывать можно без меня, – попросил я Вив, мысленно отметив, что за спиной мы намеренно зовем короля не так, как он просил. – Я найду путь до Тэлфорда.

– Не забудь одеться.

Я вновь оглядел себя. Вид, который не удивил меня после пробуждения, все же был несколько неуместным для посещения столовой и уж тем более прогулки по коридорам Ателлы.

– Дельное замечание, – кивнул я. – Но там, куда я иду, меня видели и не таким.

* * *

Глава 8

Время в стенах чародейской школы замерло, казалось, много веков назад. Я был ребенком, когда впервые оказался на занятиях по ботанике и зельеварению, но с тех пор Ателла во всем осталась прежней, от костей, зарытых под фундаментом, до чудом не осыпающейся черепицы. И руководил ею все тот же человек. Все это время.

Я знал, что в тот день на вершине башни будет проходить мелкий совет. Знал, потому что в другой жизни сознательно пропустил его, не пожелав рассуждать с Верховными о праве какого-то купца держать под боком ведьмин притон. На этот раз мне хотелось на нем поприсутствовать. Хотя я и сжег конверт с отчетом, способность ясно выражать мысли все еще была при мне.

Если бы существовала возможность, я бы хотел навеки запечатлеть выражения, возникшие на лицах Верховных в момент, когда я вошел в комнату. Холден упал в кресло, с которого, казалось, едва успел встать, и даже пламя свечей чуть дрогнуло, будто ахнув от неожиданности.

– Да, выбор прически весьма неожиданный, – протянул я, пожав плечами, словно меня засыпали вопросами, – но мастерица знает свое дело. Живет далеко, однако если вы когда-нибудь бывали на Солианских островах, проблем возникнуть не должно.

Тристрам гортанно рассмеялся, закачав головой: осуждал меня за легкомыслие, впрочем, как и всегда. Остальные предпочли промолчать. Кьяра указала мне на свободный стул в дальнем углу, тот, что всегда убирали с глаз, чтобы не напоминал об отсутствии одного из членов Гептагона, но я не стал теряться среди теней – выдвинул, чтобы быть наравне со всеми.

Холден заговорил, вероятно, продолжая речь, которую начал еще до моего прибытия. Я пытался смотреть на него с безразличием, которое, несмотря на наше общее прошлое, годами в себе воспитывал, но выходило неубедительно. И Холден это чувствовал – старался не поворачиваться в мою сторону, из-за чего будто бы общался лишь с половиной Гептагона.

* * *

Ателла, 679 год от Седьмого Вознесения

– Что, не получается, ваше сиятельство? – насмешливо бормотал Холден. Из-за недавней драки и, как следствие, нескольких выбитых зубов его речь стала нечеткой, а слюна бесконтрольно опрыскивала окружающих. – Наш маленький граф не справляется!

Дети вокруг зашипели, передавая якобы неслышные мне реплики от уха к уху. Никому из них я не был по вкусу: слишком прямолинеен и прост, будто знал, что никто не накажет за невежливость и невежество. Им хотелось проучить меня.

И обряд Посвящения оказался идеальным для того подспорьем.

Перед тем как вручить мне зелье – первому среди сверстников, – госпожа директор озвучила два условия для перехода к следующему этапу обучения. Первое заключалось в том, чтобы обуздать возникшие под действием особого снадобья порывы и не навредить окружающим. Второе – выжить, если кто-то сдастся под их натиском.

Я сделал лишь глоток, но мои внутренности уже скрутило в тугой узел. Если бы не магия наставницы, я бы расплескал драгоценное зелье, содрогаясь в мучительных конвульсиях на холодном каменном полу ателльского подземелья. Директор не просила детей замолчать, когда те насмехались над моими страданиями, лишь молча смотрела, дожидаясь, пока все усвоят урок.

– С вами может быть то же самое, – наконец подытожила она. – В таком случае убедитесь, что выпили всё, до самой последней капли, иначе ваше тело не выдержит метаморфоз. Я выйду за дверь. Приступайте, как только услышите сигнал.

Я едва мог поднять глаза, но воодушевление, сверкавшее на лицах других учеников, нельзя было не заметить. Неужели все они так любили боль? Испытывали удовлетворение от того, когда мучаются сами и смотрят, как мучаются другие? У меня не осталось сил ни на плач, ни на крик; только на то, чтобы сжаться в клубок в ожидании расплаты.

Между тем, как госпожа директор покинула комнату и ударила в дверь кончиком трости, прошла минута, однако никто не бросился открывать зелье ни до этого, ни после. Дети принялись размахивать всем, до чего могли дотянуться, стараясь задеть как можно больше окружающих. Они били друг друга старыми железными вазами, выкинутыми в подземелье за ненадобностью, царапали лица заколками, снятыми с волос девочек, вырывали друг другу волосы – иначе говоря, делали все, чтобы выглядеть как жертвы.

И лишь затем откупоривали зелье.

К тому моменту как я пришел в себя, некоторые уже погибли, растерзав себя или будучи растерзанными другими, а некоторые только ступили на путь неминуемой смерти. В их глазах было столько страха… Никто не думал о том, что` вскоре обретет, лишь желал, чтобы всё закончилось, желал забыть то, что увидел. Но лица детей, обернувшихся разъяренными животными, не способными контролировать себя, навсегда врезались в память. Когда-то нас было двадцать девять – директор многократно называла наш год необычайно урожайным, – но к концу ночи дух не испустили лишь тринадцать. Так или иначе, это все равно сделало наш поток самым многочисленным в истории Ателлы.

Глава Верховных вошла в подземелье, даже не удостоив почивших выражением жалости на стареющем лице. Она сухо оглядела почти два десятка изуродованных детских тел, перешагивая через те, что были на ее пути, а затем спокойно сосчитала всех, чьи сердца еще бились в груди.

– Госпожа директор, – захныкал Холден, оттирая засохшую под сломанным носом кровь. – Это Эгельдор! Посмотрите, что он натворил!

– Никого не упустил, – ничуть не удивилась она. – Следуй за мной, Эгельдор.

В голове не возникло и мысли о том, чтобы возразить директору. Холодность наставницы обескураживала, заставляя верить в правильность ее действий. Я послушно вторил ее шагам, с каждым мгновением все больше удаляясь от знакомых коридоров, полных спален и учебных кабинетов, и погружаясь в мрачную часть Ателлы, прежде скрытую от моих глаз. Стены там казались крепче, воздух – тяжелее. Я вдруг ощутил, как от госпожи директора чем-то повеяло, будто бы ее чувства обернулись волнами и стали расходиться в стороны, захлестывая все вокруг. Запахло чем-то кислым и тухлым.

– Несмотря на то что ты не выполнил одно из условий, я позволю тебе остаться в школе, – строго произнесла госпожа директор, остановившись возле двери, находившейся почти в самом конце коридора. – Ты уродлив, и характер у тебя скверный, но дух твой силен, Эгельдор.

Я позволил мгновению радости отразиться во вздохе облегчения – пусть она не питала ко мне теплых чувств, но должна была понять, что я не мог в одиночку сотворить те зверства. Я ничего не помнил с тех пор, как выпил зелье, но кто-то из других учеников наверняка потерял контроль и помог мне убить менее удачливых, если я вообще в этом участвовал. Никто не скажет правду, если Холден их об этом не попросит. А он заставил их поверить в то, что от меня нужно избавиться.

Госпожа директор нахмурилась, будто своей реакцией я обесценил ее великодушие. Несколько секунд она раздумывала, не отменить ли предложение, и, чуть склонив голову, рассматривала меня с головы до пят: нескладный, измученный, покрытый кровью и рвотой. А затем дверь за спиной распахнулась, потоком воздуха втянув меня в непроглядную тьму.

– Твоя магия будет так же сильна. Но за проступком всегда следует наказание, – едва слышно прозвучало вслед.

* * *

Кьяра слушала Холдена, подперев щеку рукой. Ее взгляд, в тот день особенно безразличный ко всему происходящему, скользил от одного члена Гептагона к другому, пока наконец не встретился с моим. Я давно перестал дрожать, оказываясь один на один с госпожой директором, и напротив – испытывал ее, с каждым годом заходя в искусстве провокаций все дальше. А уж когда поблизости находились зрители, ее негодование и вовсе становилось слаще вина.

Молчание, повисшее на вершине башни Ателлы, давило на плечи, но я не спешил начинать отчет даже под гнетом ожидания. Зария прочистила горло, побуждая меня к действию, но лицо устремила к потолку. Ни старый, ни новый мой облик не прельщали ее – говорила, из-за одного моего вида ей хотелось отмыться от грязи порока.

– Не тяни, Эгельдор, – наконец произнесла Кьяра. – Это становится неприличным. Ты нас задерживаешь.

– Правда? – изумился я, по привычке потянувшись к волосам. – А я уж было подумал, что мы в кои-то веки собрались поболтать, обсудить, что у кого на душе. Как ты, Тристрам?

– Не гневи богов, – улыбнулся он. – Поведай, с чем пришел. Что там с королем Солианских островов?

Я выдохнул, поджав губы, словно меня безмерно обидело нежелание чародеев обсуждать их житие. Отсутствие какой бы то ни было реакции означало, что я терял сноровку, ведь прежде я с легкостью выводил глубоко сидящие в них эмоции на поверхность, заставляя взрываться и распыляться о моей бесполезности, а затем вздыхать, сетуя на то, как не повезло им с составом Гептагона.

– Правит, пьет, злится на подданных, не спрашивает чужого мнения, – перечислял я, загибая пальцы. – Проще говоря, обычный король.

Лорелея, оказавшаяся по правую руку от меня, робко заправила прядь за ухо – ее светлые волосы всегда были зачесаны назад, чтобы придать миловидному лицу строгость, достойную дочери директора, – и бросила на остальных короткий взгляд, чтобы убедиться, что не собирается кого-либо перебить.

– Ты же знаешь, что мы ждем информации иного толка, – тихо, но твердо упрекнула она. – Справляешься ли ты с виверной?

– Я специально не стал одеваться, – ответил я, распахивая расстегнутую рубаху, – чтобы вы заметили, что меня никто не поджарил.

– Тогда… что с силами короля?

Эта реплика застала меня врасплох. Не думал, что говорить можно так открыто. В другой жизни эта тема никогда не поднималась на собраниях Верховных; пусть я и не присутствовал на каждом из них, но столь важный разговор не прошел бы мимо моих ушей.

Кьяра, прищурившись, заставила множество мелких морщинок на мгновение оживить каменное лицо.

– Они имеют право знать.

– Почему же не имели его прежде?

– Не утомляй нас ожиданием, Эгельдор, – махнула рукой глава Гептагона.

Я вздохнул, оглядываясь. Никто не казался удивленным. В прошлых жизнях я узнал о могуществе короля Солианских островов лишь в день, когда прогремел первый взрыв и один из городов оказался погребен под пеплом; тогда же, когда, казалось, и все остальные. Страх и решимость драться в их глазах не могли быть поддельными. Почему в этот раз все шло не так?

– Он попросил лекарство, и я дал ему зелье, подавляющее силы, – поделился я толикой правды, чтобы затем непринужденно солгать. – К несчастью, оно никоим образом не повлияло на его поведение.

– Или к счастью, – промурлыкал Тристрам довольно. – Я не слышал ни одной доброй легенды о потомках богов. Было бы удачей никогда на них не натыкаться.

Зария вскочила с места, и лишь тогда я заметил, как она нервничала, вслушиваясь в слова остальных. Чародейка без конца отстукивала по колену рваный ритм, словно находилась глубоко в своих мыслях, но стоило Тристраму потянуться к ней, чтобы успокоить, молниеносно отреагировала шагом в сторону.

– Ни одной доброй легенды, – подтвердила Зария. – А значит, нужно как можно скорее выяснить, точно ли божественная кровь не течет в его венах. Попробуй дать ему обратное зелье, а еще лучше – принеси мне его кровь.

– Думаешь, ты нужна мне, чтобы разобраться с чьей-то кровью?

– И правда, – буркнула она. – Уж ты-то в ней бывал по горло.

Смуглая кожа Зарии чуть краснела, когда она накидывалась на меня с оскорблениями – у меня были тысячи возможностей заметить это, – но смущение едва ли было тому причиной. Праведный гнев, который она испытывала, думая о моих контрактах за стенами Ателлы, не шел ни в какое сравнение с неодобрением Кьяры. Если госпоже директору было дело лишь до престижа школы и Верховных, то Зарию беспокоило, что я бесконечно оскорблял богов – рушил любовные связи, лишал творцов вдохновения, избавлял подлецов от правосудия, – а это простить она была не в силах.

Я ощутил переполняющее меня удовлетворение: наконец-то они очнулись.

После истошных криков Зарии и тихого, жалостливого блеяния Лорелеи с мольбой прекратить перепалку я покинул чародейскую школу, больше так ничего и не рассказав. Холден в разговор не вступил, хотя я сомневался, что так уж напугал его в предыдущую встречу. Наверняка он просто не сумел оторваться от мыслей о блудницах из Кетрингтона и планов по низвержению моего самомнения.

Портал, бездумно открытый для возвращения в Тэлфорд, привел меня в зал совета, прямо за спину закопанного под кипой бумаг короля. Фабиан обессиленно склонился над столом, подперев голову рукой. Несмотря на то, что пространственные разломы нельзя было назвать беззвучными – раскрываясь и стягиваясь, они трещали, как дрова в разгорающемся костре, – в прошлый раз король сдержал любопытство. Хотя наша встреча в замке продолжилась с момента, на котором оборвалась предыдущая, теперь он поступил иначе – тут же обернулся.

– Чем могу помочь? – сонно пробормотал король, глядя, как я торопливо проверяю наружные и внутренние карманы на предмет заветного бутылька. – Как видите, даже после долгой дороги у меня нашлись дела поважнее, чем сон.

Глаза Фабиана были чуть прикрыты, но лицо расслаблено, без тени недавно бушевавшей злобы. Похоже, родные стены помогли обуздать нахлынувшие чувства.

– Хотел бы настоять на том, чтобы вы продолжили принимать снадобье, Фабиан, – твердо заявил я, опуская взгляд на вывернутый карман брюк, не суливший завершение поисков. – Я подумаю над новой формулой, но пока…

Король чуть растянул губы в улыбке, заглядывая мне в глаза.

– Я уже принял его. Еще на Фадрейне, в ночь после… инцидента, – чуть замявшись, пояснил он. – Похоже, Вив рассказала вам о тройном стуке.

Глава 9

После тоскливых пейзажей бунтующего острова Тэлфорд показался ровней городу небожителей – тому, о котором ежедневно складывали сотни слащавых поэм и мечтательных песен. Но если на деле Тэлфорду многого не хватало, чтобы стать пристанищем Семерых, то ночь на перине бесспорно была подарком богов.

Король вновь стал обходительным и энергичным, но это никак не повлияло на то, как часто он оказывался в обществе Иветт. Если им и удавалось очутиться в одной комнате, они едва обменивались приветствиями. Вместо этого будущая правительница Солианских островов рассуждала о чем-то высоком и прекрасном, окруженная любопытными придворными или верными фрейлинами, а Фабиан увлеченно обговаривал детали постройки школы искусств с теми из местных богачей, что вызывали у него меньше всего отвращения.

– А вы любите поэзию?

Я бы не подумал, что вопрос адресован мне: за обеденным столом сидело больше двух десятков человек, явно желавших обсудить любую тему, что она предложит. Но тонкие пальцы Иветт с нетерпением сжали мое запястье – бесстыдный жест для почти замужней дамы.

– Не питаю слабости, – пожал плечами я.

– Разве можно? – возмущенно вздохнула Иветт. – У поэзии ведь свой язык! Проникновенный, чувственный…

– Спектр чувств, испытанных мной за годы жизни, широк настолько, что у меня нет нужды во внесении разнообразия. Понимаю, что вас, миледи, долго держали под строгим присмотром, но отныне вам не нужны стихи, чтобы ощутить радость любви и восторг приключений. Вы вольны погрузиться в них самостоятельно.

Иветт на мгновение нахмурилась, словно собралась изобразить нестерпимую обиду, но вскоре цветы надежды на ее лице расцвели, заполняя комнату удушливым нежеланием заканчивать разговор. Лик короля мелькал где-то за ее спиной, и несколько раз я ощутил прикосновение его взгляда, мимолетное и холодное, но Иветт не оборачивалась, чтобы поймать его.

Я учтиво выслушал поток мыслей, касающихся проблем современных поэтов, их недостатков и преимуществ, а затем и невероятной образности языка писателей прошлого, не доставшейся в наследство опошленному сознанию нынешних почитателей Ороса. Не вставил ни слова – лишь кивал и хмыкал, теряясь в витиеватых и бессмысленных пояснениях будущей королевы островов, точь-в-точь как на занятиях у директора Ателлы. В каком-то смысле Иветт была похожа на дочь Кьяры – те же светлые волосы и глаза, тот же груз ответственности за оправдание чужих ожиданий. Но если под ранимой, правильной и вечно краснеющей личиной Лорелеи совершенно точно крылось нечто куда более неоднозначное и интересное, то вырвавшаяся из-под родительского крыла Иветт была открытой книгой – бесхитростной, несдержанной, нетерпеливой. Девочкой, которую растили лишь с намерением отдать в жены кому-либо посостоятельнее, чтобы казна и без того богатого отца разрослась до невиданных размеров.

То, что Иветт закончила рассказ, я понял лишь по тому, что она принялась нерешительно перебирать пальцами рукав моего сюртука. Бордовый бархат скользил под ее кожей, переливаясь в свете сотен свечей, чье пламя танцевало по всей столовой, вздрагивая от резких движений придворных и провожая отужинавших к дверям.

– Простите, миледи. Ваш голос настолько прекрасен, что я заслушался, – вкрадчиво произнес я. – Не слишком ли грубо попросить вас повторить вопрос?

Иветт покачала головой из стороны в сторону, не скрывая довольной улыбки. Я посчитал странным то, что любой, даже самый мимолетный, комплимент так сильно на нее воздействовал. Неужто ее с малых лет не осыпали сладкими речами?

– Что произошло на взбунтовавшемся острове? – почти прошептала она, приближаясь ко мне. – Вы так внезапно уехали, а после возвращения и вовсе пошли слухи, что…

– Не забивайте голову, милая госпожа.

– Но разве там не случилось нечто страшное? – Иветт коротко оглянулась на короля и вздрогнула. Мне до жути хотелось узнать, что местные сплетники наплели ей о приступе гнева Фабиана, но это казалось плохой идеей, учитывая, что внимание короля то и дело скользило в сторону нашей неожиданно интимной беседы. – Говорят, его величество…

– Не слушайте всего, что говорят о правителях их подданные, – перебил я вновь. – Иначе, став королевой, вам придется больно упасть с небес на землю. Поймите, если люди подчиняются вам, боятся и уважают вас, это еще не значит, что они не будут обсуждать вас, придумывая небылицы.

– Но я хочу, чтобы народ любил меня, – страстно запротестовала Иветт, и ее щек коснулся румянец. – Неважно, с каких люди островов, мне было бы приятно знать, что никто из них не желает мне зла.

– Помимо Лейфта, в Эмеррейне есть и другие боги. Поверьте, жажда войны, подпитываемая и подпитывающая Редрами, пылает куда ярче влюбленных сердец. Какой бы доброй вы ни были, это не искоренит зло, а потому важно быть сильной и не внимать речам зевак. Уж такова цена силы – порой приходится наступать на муравьев.

– Мне это не по душе, – отодвинулась она, складывая руки на груди.

– Подождите, пока не обретете достаточно власти.

Иветт не нашла слов, чтобы выразить негодование, и, со скрипом отодвинув стул, вскочила из-за стола. Фрейлины, увлеченные общением со стражей, тут же окружили ее и сопроводили к выходу. Король коротко кивнул в сторону скромной ноксианской делегации, но Иветт вряд ли сумела рассмотреть вежливый жест из-за сомкнувшегося вокруг кольца пышных платьев и роскошных причесок.

Я поднял бокал, приветствуя Фабиана – в тот день нам так и не довелось обменяться парой фраз, – и он скромно улыбнулся мне, не отвлекаясь от деловой беседы.

Казалось, я делал все на удивление правильно: следил, чтобы король не слишком увлекался построением отношений с невестой, и отвлекал Иветт от применения дамских чар, способных увлечь короля в бездну. Все получалось ровно так, как планировалось. Более того, король верил мне – принимал лекарства, что я для него готовил, позволял вмешиваться в дела государственной важности, спрашивал совета, уповая на мой жизненный опыт. Но стойкое ощущение, что что-то шло не так – совсем не так, как следовало, – не покидало задворок разума, липкой смолой оседая на каждой мысли о будущем этого мира.

Тем вечером я покинул столовую молча и тихо, решив прогуляться по коридорам замка. Предвкушение ночи тяготило, и я долго не мог от него избавиться, отчего провалиться в сон стало почти невыполнимой задачей. Однако, наконец справившись с ней, возжелал поскорее очнуться.

Я пытался не держаться за воспоминания, убеждая себя, что в них нет никакой ценности, но они сами вцеплялись в меня, не желая отпускать. Вонзались когтями в кожу, проливали кровь и забирались поглубже, чтобы на этот раз я точно не сумел от них избавиться. Окутывали вуалью теней все хорошее, что когда-либо со мной происходило, и утаскивали на дно бесконечных грехов и сожалений.

Мне не было стыдно за то, что я совершал, ведь, закончив дело, я получал вознаграждение, прятал контракт в тайник и выбрасывал из головы всю связанную с ним информацию. Бумаги с годами выцветали и рвались, люди, оставлявшие на них чернильные росчерки, умирали, а я растворялся в ворохе новых дел – литрах снадобий и знакомствах, что сулили еще больше сундуков с золотом. Долгие годы даже сны не напоминали о том липком чувстве, что идет по пятам, где бы ты ни скрывался, и сковывает движения. Делает крик беззвучным, а воздух таким тяжелым, что его не удается втянуть в легкие. Потому что я не вспоминал.

Но алая прядь, вспышкой возникнувшая в памяти одного из зачинщиков бунта на Фадрейне, разрушила эту стену. Образы, от которых я бежал, лица, которые хотел забыть, кровь, от которой пытался отмыться, – все обрушилось волной, будто Нетрикс пожелала затопить мой захудалый корабль, бесцельно блуждающий в ее неспокойных водах. Он всегда был предвестником бед, и прядь, выкрашенная в цвет крови, стала данью уважения Редрами. Даже наемные убийцы не делали это так открыто, Вивиан, например, воспевала бога любви. Но его не пугали ужасы войны, он желал их. И они всегда с охотой шли в его объятия.

Я сам захотел стать его спутником, ведь иные перспективы казались недостойными моего уровня. Кьяра не предложила мне остаться в Ателле – она едва пережила шок от выпускной церемонии, на которой Тристрам посмел похвалить меня за успехи, – но я и сам мечтал оттуда сбежать. Работа при дворе какого-нибудь скромного аристократа оскорбляла мое самолюбие, а на места у более знатных лиц я претендовать не мог: не хватало заслуг и славы. Возвращение домой тоже не было вариантом.

Мы все были ошибками, плодами порочных связей и поспешных решений. Никого из нас после начала обучения в чародейской школе не ждали в отчем доме – по правде говоря, у большинства его не было вовсе. Именно поэтому все, кто рос в той проклятой башне, так мечтали о семье и отчаянно пытались считать ею учителей и других учеников. Вот только сила, методично взращиваемая в нас магией, отодвигала эту мечту на задний план, и прежде родные люди становились соперниками – теми, кому ты во что бы то ни стало должен доказать свое превосходство. Сокурсники не стали мне близки, и оттого лишь сильнее хотелось заткнуть их грязные рты.

Иначе говоря, у меня было много причин стать его спутником. И столько же поводов ненавидеть все, что он делал.

* * *

Проснулся я разбитым, но не потому, что вдоволь насладился мучительным, полным самобичевания сном, – чья-то холодная рука держала меня за плечо и легко потрясывала, вынуждая выбраться из забвения. Лицо, от которого я успел отвыкнуть, светилось дежурной улыбкой и вызывающим отвращение энтузиазмом. Впрочем, как и всегда.

– Почему все так любят врываться в мои покои? – проворчал я, поднимаясь на локтях. – Который час?

– Едва рассвело!

– Всегда смешно, когда эту фразу щебечешь именно ты. Давно не виделись, Птичка.

Она хихикнула, поворачиваясь вокруг своей оси, хотя и не могла похвастаться изящным нарядом. Птичка – одна из тех несчастных учениц, которым довелось изучать зельеварение под моим началом. Так уж вышло, что она прошла обряд Посвящения, но похвастаться способностями к магии не могла – сносно у нее выходили лишь порталы, – и я, поддавшись откуда-то взявшимся чувствам, помог ей отыскать свое дело. Птичка много лет служила элитной посыльной, и, как правило, именно она поставляла мне все контракты. Неприметная, юркая и сговорчивая, она умудрялась быть всюду и сразу. Лишь Семерым известно, почему запал для столь однообразной работы в ее душе все еще не потух.

– Вам письмо.

Птичка – прозвище прилипло к ней и так прижилось, что никто уже не помнил ее настоящего имени, – вытащила из-за пазухи темно-коричневый конверт с сургучной печатью и, как только я ощутил его вес в руке, быстро пошла к пространственному разлому. Комната на том конце тонула во мраке – значит, там, куда она отправлялась, солнце еще не показалось из-за горизонта.

– Уже уходишь? – с притворным расстройством выпалил я, заставляя ее обернуться. – А как же выпить со стариком-учителем?

– Едва рассвело, – повторила она с улыбкой. – К тому же он посоветовал мне уйти сразу, как я вручу вам послание.

Я опустил взгляд, и в тот же миг послышался характерный треск. Небрежно налитый сургуч надежно склеил письмо, избавляя от искушения – открывать его я не собирался. С кроваво-красной печати на меня уставилась оскалившаяся кобра, и в глазах ее читалось то же, что я всегда видел во взгляде Великого и Ужасного: приказ и нетерпимость. Спустя минуту от письма остался лишь пепел, но, быть может, в нем и так не было слов.

Он лишь хотел показать, что знает, где я. И пришло время вернуть долг.

Впрочем, я понял это и по снам, в которые он без особого труда пробирался.

Тем утром я отправился к виверне еще до завтрака, но она не оценила жеста и, как и во все разы до этого, не проявила гостеприимства. Я пытался подступиться к ней мирно, без обилия магии и жестокости, но Ниррити этот подход был незнаком. Всякий раз, когда она пробовала зажарить меня до румяной корочки, я мог силой мысли сузить ошейник, и тот передавил бы мощную шею так, что из нее больше не выпрыгнуло бы ни искорки, но не делал этого. Подчинение из страха означало бы, что животное взбунтуется и выйдет из-под контроля, как только я посмею ему довериться. Оскорблять тех, у кого есть подобная сила, неразумно.

Выход, который устроил бы нас обоих, был один – подружиться.

Виверны любили человеческую кровь примерно так же, как я радовался сносному вину на посредственном приеме – без лишнего энтузиазма, но не упуская возможности вкусить желанный нектар. Дело лишь в том, что все, кого они вкушали, умирали либо до момента единения, либо в процессе. Раз уж люди не хранили верность мертвецам, чего стоило ждать от животных? Однако, если суметь напоить виверну своей кровью и остаться достаточно живым, чтобы она почувствовала хоть толику твоей внутренней силы, перед тобой откроется невообразимое количество дверей. Дверей в жизнь, которая знакома немногим, той, что ведет к вершине пищевой цепи.

Оставив на ладони глубокий порез, я попробовал приблизиться – вдруг подход без хитростей сработает? – но был бесцеремонно отвергнут. Ниррити выражала недовольство всем видом, заставляя стены подземной клетки угрожающе дрожать, а меня – воображать, как чародейское сообщество взрывается хохотом от новости, что несуразный замок рода Миррин придавил меня, будто блоху. Все последовавшие за этим способы тоже не оказались действенными: виверна то игнорировала меня, отворачиваясь к стене, то огрызалась, как голодный пес. Один раз у меня почти получилось: я заключил капли крови в воздушные пузыри и направил их к животному, надеясь, что оно заинтересуется. Ниррити и вправду потянулась носом к одному из пузырей, но, стоило ему лопнуть, оглушительно чихнула, забрызгав половину темницы – и нещадно задев меня – литрами едкой, дурно пахнущей слизи.

Я опустился на пол, вытянул конечности в стороны и выдохнул. Ощущение бессилия для того, кто привык считать себя всемогущим, губительнее любого яда. Оно пробирается в каждый уголок разума и тела, заставляя трепетать, и наполняет вены железом, тянущим к земле. Невыносимо. Я привык быстро с ним справляться, а потому намерился подняться на ноги, но со стороны вдруг послышался шум – виверна двинулась в мою сторону. Я замер. Она шумно и часто втягивала воздух, отыскивая источник заинтересовавшего ее запаха, и порывы ветра заскользили по коже. Кровь на руке уже стала вязкой, кое-где уплотнившись и перекрыв рану, но, вполне вероятно, такая виверн интересует даже больше, и именно поэтому они так часто обгладывают мертвечину на поле боя.

Покрытый сотнями острых чешуек язык медленно прошелся по моей ладони, срывая сформировавшуюся корочку. Ниррити чуть причмокивала, пытаясь распробовать незнакомый напиток, и, судя по тому, как быстро она потянулась за добавкой, он пришелся ей по вкусу. Я закрыл глаза и сосредоточился. Спугнуть ее означало свести достигнутый успех на нет, а потому доставить кровь нужно было иначе. Управление кровообращением в Ателле проходили на третьем году обучения – важный навык для тех, кто позже то и дело будет оказываться на волоске от смерти. Именно в этой алой жидкости заточена вся сила чародея, а потому нельзя допускать, чтобы холод, болезнь или чье-то воздействие замедляло циркуляцию магии по телу. Преподавая уроки какому-то задиристому мальчишке, самовольно выдавшему себе титул и поставившему себя выше других, Зария вряд ли думала, что знания пригодятся ему пару сотен лет спустя, в день, когда он не только приблизится к виверне, но и решится напоить ее своей кровью.

Кровь вытекала из-под кожи бурным потоком, и, судя по звукам, Ниррити жадно хватала каждую каплю. В заклинании не говорилось, каким именно количеством нужно поделиться, чтобы завладеть расположением величественного животного, а сработать хотелось наверняка. Остановился я, лишь заслышав шум волн – игры сознания со слухом всегда оповещали о приближающихся слабости и головокружении. Виверна, фыркнув, удобно устроилась, чтобы переварить неожиданно щедрый завтрак. Выбираться из клетки пришлось почти ползком – так не хотелось лишний раз тревожить Ниррити, – в процессе вознося Семерым благодарности за то, что в такой час по подземельям ходят лишь крысы.

Стоило проверить, как моя кровь в ее желудке повлияла на наши непростые отношения, но я оказался слишком измотан даже для того, чтобы создать портал – простенький, ведущий на пару этажей выше, – а потому подверг бы себя опасности, если бы ритуал не принес ожидаемых плодов. Пожалуй, мы еще успеем повздорить, поскалиться и поперекидываться огненными шарами. Учитывая опыт других миров, два года у нас на это есть.

Полдня я провел в кровати, не погружаясь в сон, но и не мысля ясно и здраво. Когда присланный стражник, Вивиан или кто-либо еще заглядывал в мои покои, я беспорядочно раздавал им разные указания: от кого-то отмахивался, прося – правда, более грубыми словами – не прерывать мой отдых, от кого-то требовал еды и воды, а кого-то заставлял станцевать, чтобы повеселить погрязший в размышлениях и отрыве от реальности разум. Последний случай помог чуть прийти в себя, ведь ответом послужило не исполнение желания, а вонзившийся в изголовье кровати кинжал. В дверном проеме мелькнула небольшая тень, и так я подтвердил догадку, что стражник или служанка вряд ли решились бы на подобное.

Покинув небосвод, солнце перестало раздражающе щекотать веки, и это вдохнуло в меня желание подняться с постели. Силы удивительно быстро вернулись в каждую клетку моего тела, будоража и заставляя его трепетать от жажды действий. Я спустился в подземелье, чтобы вновь проведать виверну, но затем передумал и отложил это дело, посчитав, что ей следует сначала свыкнуться с мыслью о моем над ней господстве. Свернув вместо этого в комнату, отведенную под лабораторию, я взялся за составление нового снадобья.

– Помнится, он что-то говорил о сыпи, – бормотал я под нос.

Полынь, ним, цветки пижмы и календулы… Рыская в поисках ингредиентов, я заметил, что слуги короля пополнили некоторые запасы, и, судя по всему, делали это регулярно, хоть я о том и не просил. Это заметно облегчало работу. Но то, что кто-то входил в лабораторию без моего ведома, разожгло едва потухший костер всепоглощающего гнева, который годами руководил моими действиями и словами. Неужели младенец, занявший местный трон, считал, что он вправе меня проверять? Вправе считать, что Верховный – которым, к слову, никто не становился просто так – будет сидеть на короткой цепи, как пес или хотя бы непослушная виверна?

С трудом подавив желание вмешать в лекарство убойную дозу зелья для проявления сил, я закончил работу и поднялся наверх, намереваясь высказать королю несколько мыслей относительно его подхода к ведению дел. По вечерам он часто оставался в столовой один, чтобы не тратить время на переход между комнатами – бумаги приносили ему прямо к столу, как только он объявлял о конце трапезы. Ворвавшись в столовую, тем не менее я обнаружил, что ужин затянулся и присутствующие остались не просто потому, что не успели доесть десерт. Они праздновали.

– Поднимем же бокал за счастье, ожидающее этих чудесных молодых людей, – воскликнула пожилая дама, несмотря на жизнерадостный тон не спускавшая строгого взгляда с короля. Ее бледные щеки покрывал щедрый слон румян. В таких количествах косметику использовала лишь высокородная знать, не привыкшая думать о расходах. – И за наследников, которых подарит этот союз!

Изрядно выпившие – и безразличные к тому, чье именно благополучие стало поводом для тоста – гости взревели, сталкивая бокалы, некоторые из которых тут же разлетелись на осколки. Фабиан сидел во главе внезапного торжества, вежливо улыбаясь приближенным и невесте, нахо-дившейся на другом конце длинного стола. Взгляд Иветт, однако, прятался на дне бокала. Я взглянул на место слева от короля, которое занимал раскрасневшийся герцог, что так любил украшать одежду всем блестящим и сверкающим. Его лицо тотчас – какая удача! – скривилось. Зажав рот рукой, он так спешно встал из-за стола, что опрокинул стул. Король не повел и бровью.

– Ваша тетушка? – произнес я, поднимая стул и устраиваясь на желанном месте.

– Это так очевидно? – потускнел Фабиан.

– Никто больше не смеет смотреть на вас с укором. Кроме того, в ваших лицах есть общие черты, – пояснил я. Король тяжело вздохнул, как будто это сходство тяготило и обременяло его, не давая спокойно спать по ночам. – Она приехала издалека?

– Было бы здорово, но она не покидала Тэлфорд с тех пор как родилась и не планирует этого делать. Ей нездоровится. Да и стала слишком стара для разъездов. В детстве я даже несколько раз забывал ее лицо и пугался, когда незнакомая женщина, проходящая по коридору, вдруг хватала меня на руки и принималась кружить, осыпая поцелуями, так редко она находила силы со мной пообщаться, – неожиданно поделился Фабиан. Я с ухмылкой вспомнил слова стражника со стены, что головные боли, вероятно, и стали причиной того, что король научился-таки вовремя закрывать рот. – Впрочем, детей она очень любит, хоть своими так и не обзавелась.

– И вы позволяете ей публично торопить вас сделать то, что ей не удалось?

– Это и лучшие лекари – все, что я могу ей дать.

Слуга опустил на стол передо мной три бокала вина, и я, попробовав каждое, остановил выбор на самом терпком. Фабиан с нескрываемым удовольствием смотрел на то, как вдумчиво я отношусь к столь, казалось бы, неважному выбору, и чуть потирал подбородок, покрытый вуалью темной щетины. В тот день волны серебра на его голове были аккуратно зачесаны, и я, прежде не обращавший особого внимания на прическу короля, отметил, что хорошее расположение духа вселяло в него куда больше желания выглядеть живым, нежели делать что-то, способное оживить его изнутри.

– Польщен, что работа местных виноделов удовлетворяет столь искушенного гостя, как вы, Эгельдор.

Мое имя соскользнуло с его губ так легко и естественно, словно капля росы, скатившаяся с изогнутой травинки пасмурным утром. Впрочем, если задуматься, он и вправду произносил его без сомнений и запинок, лишь в последний раз наполнив каждую букву нетерпением и злобой, требующими немедленного исполнения приказа. Мне его имя давалось куда тяжелее: оно нехотя проталкивалось наружу и в пути так уставало, что часто выходило почти беззвучным.

– Госпожу Дюваль оно, однако, не заинтересовало, – заметил я.

Иветт задумчиво покачивала бокал и постоянно пыталась отпить хоть каплю, но морщилась, поднося напиток к носу, и на время бросала эту затею, увлекая в разговор очередного собеседника. На ее лице красовалось куда меньше веселья и интереса, чем в нашу последнюю встречу, и это, стоило признать, делало ее лик куда более привлекательным.

– Она еще дитя, – вздохнул король. – Ей интересны сплетни, платья и танцы, а не редкие сорта винограда, старые книги и развитие страны. Женись я, как полагается, когда только стал мужчиной, у меня могла бы быть дочь, по возрасту почти равная ей. Разве это… нормально?

– Вопрос, полагаю, не требует ответа, – хмыкнул я, пытаясь прикинуть, сколько неравных браков устроил на своем веку. – И насчет книг вы не правы. Госпожа Дюваль поразительно много знает о поэзии и, к слову, предпочитает именно тех почитателей Ороса, чьи дедушки и бабушки лично присутствовали на знаменитых приемах бога искусств.

– Я бы обсудил с ней это, если бы она пожелала, но в последние дни леди Иветт избегает моего общества. Впрочем, неудивительно, ведь после того как я перестал принимать…

Негромкий дрожащий стон прервал речь короля, но я понял, что издал его сам, лишь по тому, как обеспокоенно правитель островов дернулся в мою сторону. Я отпрянул, не желая проявлять слабость, но боль, изначально возникшая в левом бедре, вдруг перекинулась на бок, а затем – на спину, и внутренности заполыхали, будто в рот мне залили чан кипящего масла. Сдерживать приходилось уже не сдавленное мычание, а крики, рвущиеся наружу с упорством зверя, истосковавшегося по свободе. Гости королевского приема заметно притихли, но одну из важнейших фигур происходящее со мной совершенно не заботило.

– Фабиан, твоему другу плохо? – притворно вздохнув, поинтересовалась пожилая тетушка короля. – Кто-нибудь, проводите его до покоев!

– Эгельдор, вы…

Агония распространялась по телу, как лесной пожар, и я уже не слышал слов. Мысли путались, и все, что я мог сделать, – стиснуть челюсти и попытаться вырвать из невнятного потока хоть сколько-нибудь ясный образ. Воздух вокруг сделался горячим, вливаясь в нос и горло обжигающим коктейлем запахов, и я уловил в нем толику чего-то до истомы знакомого, как бывает, когда слышишь давно забытый аромат или видишь старого друга. Мне вдруг показалось, будто я разделился надвое, и одну мою половину жестоко истязают, отчего другая несмело тянется к ней, желая защитить.

Об этом эффекте создатель заклинания, вероятно, возжелал умолчать.

Едва сумев сосредоточиться, я создал портал в нескольких сантиметрах от себя и спешно перекатился в него, ибо знал, что не смогу долго продержать разлом открытым. Как и ожидалось, он тут же схлопнулся, стоило мне погрузиться во влажный мрак места обитания виверны. Если бы животное не дышало тяжело, сбивчиво и беспокойно, я бы сказал, что в подземелье воцарилась мертвая, даже умертвляющая тишина. Замерев, трое мужчин в королевских доспехах, каждый из которых не выпускал из рук предмета для истязаний – у лица одного точно рыжела кривая раскаленная кочерга, – устремили на меня ошеломленные взгляды.

– Какого… вы… – выплевывал я слова, будто избавляясь от застоявшейся в горле крови, – здесь… творите?

– Ваше с-с-сиятельство? – окликнул один из них, выходя на свет факелов и наклоняясь, чтобы разглядеть мое лицо. – С вами что-то случилось?

– Бросьте оружие.

– Но она же живьем нас сожрет! – закричал другой, размахивая кочергой.

Я втянул столько воздуха, сколько смогли вместить легкие, и следующее слово произнес, выплеснув в него всю боль, что испытывали обе части моего существа. Быть может, этим невеждам и не слышен был вой виверны о помощи – я же слышал его отчетливо, будто молил о спасении сам. Не такой уж и сильной была эта огнедышащая громадина, какой ее считал любой, однажды увидевший светящиеся вкрапления на твердой коже.

– Прочь.

Железо пронзительно зазвенело, сталкиваясь с полом и отскакивая в сторону массивных цепей, удерживавших Ниррити в подземелье, а стражники мгновенно вылетели, с грохотом захлопнув дверь за моей спиной. Боль утихла. Я возжелал посмотреть виверне в глаза – отчего-то показалось, что сумею увидеть в них нечто большее, нежели озлобленную мать, готовую откусить голову любому, кто посмеет подойти. И животное тут же обратило ко мне устрашающую морду.

Мурашки пробежали не по коже, а где-то под ней, под мышцами и костями – вместе с кровью пролетели по телу, забравшись в каждый уголок, и заставили волосы встать дыбом. Виверна не могла мыслить словами, ведь человеческая речь была ей чужда, но все, что она хотела сказать, я понимал и без них. Ощутил щемящую тоску по детям, которых едва помнил, добавил новые ссадины в копилку к старым и испытал беспокойство из-за того, что пострадал кто-то близкий мне по духу. Судя по всему, последним Ниррити считала… меня.

– Ты как, упрямая? Больно было? – Я протянул руку, но она проигнорировала ее, приблизившись и уткнувшись горячим мокрым носом мне в плечо. Двигала им из стороны в сторону, будто пытаясь раскопать сердце под ворохом одежды и успокоить часто вздымающуюся грудь. Страшно не было, меня переполнял восторг. – Я их больше к тебе не пущу.

Что-то в горле виверны заклокотало, будто она, подобно кошке, довольно замурчала, и спустя секунду из ее рта вырвалось облачко темно-серого дыма, пахнущего золой и чем-то едким. Я погладил ее по шершавой, почти колючей морде и испытал необычайную нежность, глядя на устрашающее существо. Чувство, что она стала частью меня, игнорировать я не мог, хотя в глубине души и негодовал: брать на себя подобный груз ответственности не планировал. Кроме того, следовало отыскать упоминания о чародее, описавшем создание связи с виверной и упустившем, очевидно, множество важных моментов, чтобы осквернить его память, если тот уже мертв.

Ниррити, казалось, больше не испытывала боли – не испытывал ее и я. На ее теле не виднелось ни единой раны, и я не знал, успели ли они затянуться за эти пару минут или же на виверновой коже и вовсе не осталось следов – неспроста из нее делали лучшую в мире броню. В помощи она больше не нуждалась, и я вышел за дверь, погружаясь в душный мрак подземелий. Из-за ближайшего поворота слышались два голоса, шептавших оскорбления; третий, вероятно, оказался в разы благоразумнее товарищей. Звук закрывающейся двери побудил мучителей засеменить к выходу, но было уже слишком поздно.

– Стоять, – сквозь зубы выдавил я, поворачивая за угол.

Рука вытянута вперед, пальцы сжаты вокруг воображаемого горла – так я заставил их остаться на месте. Мужчины замерли, чуть поднявшись в воздух, и захрипели от невидимой силы, сдавливающей широкие шеи. Оба выглядели работягами, скорее земледельцами, нежели гвардейцами, но доспехи их и вправду были королевскими, вот только размер не подходил.

– Где хозяева ваших одежд? – поинтересовался я мрачно, чуть ослабляя хватку. – Сняли с мертвых или с еще живых?

У одного из мужчин закатились глаза, и я опустил руку, освобождая их из объятий магии. Они зашлись долгим глухим кашлем и принялись ощупывать себя, проверяя, не лишил ли я их чего-то еще, помимо воздуха. Я напомнил, что жду ответа.

– Они сами отдали, милорд, – просипел тот, в чьих руках еще недавно лежала кочерга. – Никто не хочет с виверной возиться, но деньги дают неплохие, вот и ходим вместо стражи.

– Возиться? Да вы же просто мучили ее!

– Так а мы и не знаем, что еще делать. Нам же ж никто не объяснил.

Я потер глаза, но вместо привычного для позднего вечера покалывания на веках ощутил прилив мощи, будто солнечный свет наполнил меня изнутри. Тело полностью восстановилось после перенесенных неурядиц, и я вновь сумел выпрямить спину, чтобы взгляд, обрушенный на лжестражников свысока, возымел наибольший эффект.

– Отдайте стражникам доспехи и скажите, что король ждет их утром, – приказал я. – Впредь, решив пробраться сюда, подумайте о том, что я непременно узнаю о вашем присутствии. А если узнаю, вернуться к женам и детям вы, конечно, сможете… но по частям.

Мужчины страстно закивали, пряча от меня взгляды.

Вернулся в столовую я пешком, на ходу осматривая тело – следов ссадин на мне, несмотря на боль, не было. Голова дернулась в привычном жесте, чтобы откинуть волосы назад; я еще не привык к отсутствию их тяжести, а сносно приглаживать нелепую прическу так и не научился, и потому лишь бездумно провел рукой от лба до затылка. Обеденный зал едва ощутимо опустел. Тетушка короля оказалась первой, за кого зацепился взгляд: покрытую морщинами, безжизненную серую кожу не выходило скрыть за косметикой, и потому она отвлекала внимание перьями на шляпе и камнями, словно случайно рассыпанными по линии декольте. Мечтательный взор ее был направлен на племянника и его пышущую цветом невесту, робко краснеющую рядом с его величеством.

Казалось, их впервые за долгое время связал разговор – они отошли в сторону от общей толпы, Фабиан прислонился к стене, а Иветт то и дело пожимала плечами и оглядывалась по сторонам, будто пытаясь уйти от ответа.

– В Тэлфорде непривычно влажно, – пожаловалась Иветт, кончиками пальцев заправляя прядь за ухо. – И так жарко! На Ноксианских островах месяц Миохра, кажется, и вполовину не такой знойный.

– Скучаете по дому, миледи?

Иветт обернулась на мой голос и засияла. Я знал, какое впечатление произвожу на женщин – мое присутствие волновало их не так, как тяжелый взгляд короля. На него они могли надеяться и полагаться, я же виделся вершиной, которую хотелось покорить лишь ради того, чтобы иметь это в послужном списке. Верховный чародей, горделивый мерзавец с лицом юнца. Порой мне нравилось сладостное ощущение всеобщего восхищения и липких взглядов, но бывали дни, когда я мечтал снова стать неотесанным грубияном со спутавшейся русой копной и едва видящим правым глазом, в чью сторону если и смотрели, то с пренебрежением и страхом.

– Я пожила там достаточно, – пропела Иветт. – Пришла пора познакомиться с другими людьми и климатом.

Я учтиво кивнул, не желая развивать тему, и, как только Иветт разомкнула губы, чтобы вновь заговорить, повернулся к королю.

– Утром к вам зайдут стражники, которых я уличил в пренебрежении своими обязанностями. Примите меры, Фабиан, и объявите подчиненным, что отныне у виверны могу бывать лишь я.

Король нахмурился, явно недовольный тем, что я отдаю ему приказы.

– Это поможет с ней справиться? – сухо уточнил он.

– Более чем.

В благодарность я неглубоко поклонился, после чего повернулся к Иветт, чтобы тем же жестом попрощаться и с ней. Уголок ее губ неуверенно дрогнул, словно кто-то потянул за ниточку – в глазах улыбка не отразилась ни на миг.

– Вы так внезапно покинули нас. Снова. Что-то стряслось?

– Мелочи, – отмахнулся я, бесстыдно подмигивая будущей королеве островов. – Просто неожиданно выяснил, что следует исправить кое-какое важное заклинание.

* * *