Глава 2
Да… попал в прошлое так попал…

Митяй всю ночь слышал, как в лесу кто-то злобно рычал, но не очень-то обращал на это внимание, хотя и просыпался пару раз от очень уж громкого рыканья. Крафт, видимо, глядя на него, тоже не спешил поддаваться на провокации местной хищной живности. Во всяком случае, близко к машине ни один зверь не подходил, а потому Митяю не пришлось брать в руки «ремингтон». Утром он проснулся от того, что в кабину «Шишиги» заглянуло солнце. Митяй приподнялся на локте, посмотрел на чистые голубые воды Пшехи и грязно выругался со всей страстью и нахлынувшими на него обидой, разочарованием, возмущением и гневом. Причём очень громко и витиевато. Крафт, прекрасно понимая, что все эти матерные слова к нему не относятся, на всякий случай накрыл морду лапой и лишь слегка прядал ушами, когда Митяй ругался особенно громко. Наконец хозяин открыл ногой одну дверцу машины, рукой вторую, сбросил на траву кроссовки с заткнутыми в них носками и выбрался из кабины. Минувшая ночь была тёплой, солнышко, несмотря на раннее утро, уже припекало вовсю, а потому день обещал быть жарким.

Повздыхав ещё немного, Митяй полез в будку за канистрами с водой и принялся умываться. Бриться не имело никакого смысла. Кого волнует его небритая физиономия в каменном веке? Умывшись и почистив зубы пальцем, выдавив на него миллиметра три зубной пасты, зубные щётки, хотя он и прихватил их на кордон целых три упаковки по двадцать пять штук в каждой, следовало теперь экономить, как и зубную пасту. Да и туалетная бумага, её он взял со склада целых четыре большие коробки, для него внезапно приобрела особенную ценность. Впрочем, как и всё остальное, кроме двух сотовых телефонов и радиоприёмника, совершенно бесполезных в прошлом, а потому Митяй решил с первого же дня ничего не расходовать зря и обходиться только тем, что найдёт у себя над головой

Μили под ногами. Самой ценной ему сразу же показалась соль, которой он взял много, сто пачек поваренной и ещё двести пятьдесят килограммов лизунца, чтобы приваживать к кордону оленей. «Хрен вам теперь, а не соль-лизунец, перебьётесь!» – смеясь, решил он, закручивая тюбик с зубной пастой. Вместе с оконным стеклом и различными металлами, сталью, латунью и бронзой, дефицитом было буквально всё.

Впрочем, он знал, как можно легко, раз и навсегда решить проблему с солью. Уж если нефть была на том же месте, что и в двадцать первом веке, и её тут было просто до фигища, то за солью он со временем как-нибудь смотается на Чёрное море, а в нём её черпать не вычерпать. Вряд ли в районе Абинска ледник преградит к нему путь, так что пусть и по бездорожью, а он туда проедет. Впрочем, соль ведь имелась и гораздо ближе, и, скорее всего, там её даже не нужно было выпаривать. Пока что ему следовало позавтракать, желательно включив в рацион местные продукты, а самым любимым деликатесом для Митяя всегда была форель. Судя по всему, её в Пшехе водилось навалом. Во всяком случае, ещё вчера вечером он видел, как форель носилась в реке как очумелая. Причём крупная. Поэтому он достал из будки большое пластиковое корыто, разделочную доску и ведёрко, в которое положил два ножа и деревянную колотушку для отбивания мяса. Радостно улыбаясь, Митяй извлёк из оружейного шкафчика тубус с новеньким, ещё ни разу не заброшенным спиннингом и коробку с блёснами. В верховьях Пшехахи, где за хребтом Нагой-Чук находился кордон Дальний, он собирался вволю половить форели. Её там водилось много. Собрав всё, он позвал Крафта и пошёл к реке. Судя по цвету воды, глубина Пшехи в каменном веке была не менее четырёх-пяти метров, а ширина – больше ста. Ландшафт окрест был всё-таки повыше, чем в двадцать первом столетии. Оно и ясно, ведь его ещё не прибило дождями и он не скукожился от ветров и старости.

Митяй не спеша выбрал из трёх дюжин блёсен меппс «Комета блэк фьюри», пятиграммовую вращающуюся блесну чёрного цвета с самым большим тройником. Мелочь форели его не интересовала. Ему хотелось поймать парочку крупных рыбин, зажарить их и немедленно слопать на пару с Крафтом. В своём японском углепластиковом спиннинге «Шимано катана» тяжёлого класса он был уверен на все сто процентов, как и в сверхпрочной плетёной леске и мощной катушке. Такой снастью он смог бы вытащить из Пшехи даже нильского крокодила. Расположившись на берегу поудобнее, Митяй забросил блесну в реку метров на двадцать пять и принялся довольно бездумно крутить катушку, за что чуть было не поплатился. Форель клюнула с такой бешеной силищей, что он действительно подумал, будто в его «Чёрную фурию» вцепился если не нильский крокодил, то точно акула. По всей видимости, форель в это утро очень хотела есть, но совершенно не желала становиться завтраком для него и Крафта. На этот счёт у Митяя имелось своё собственное мнение, и он принялся вытягивать рыбину из воды, а когда та повисла над быстрым течением, то даже не постеснялся ахнуть от удивления:

– Ни фига себе рыбина!

Крафт весело тявкнул в ответ, и Митяй рывком выбросил форель длиной почти в его руку на траву. Снимая её с крючка, он покрутил головой. На первый взгляд это была самая обычная радужная форель, по-умному – Oncorhynchus mykiss, вот только её размеры очень уж поразили его. Он не поленился сначала измерить рыбину рулеткой, вышло семьдесят шесть сантиметров, а потом, треснув форель по чайнику колотушкой раз пять, чтобы та успокоилась, взвесил её. Рыбёшка потянула на двенадцать килограммов, но он видел вчера экземпляры и побольше. Посмотрев на облизывающегося Крафта, Митяй улыбнулся и снова направился к берегу. Второй заброс оказался столь же удачным, но форель рванула на этот раз уже чуть ли не вдвое мощнее, а когда он вытащил её из реки, то и вовсе обомлел. Эта рыбина имела в длину один метр четырнадцать сантиметров, весила двадцать один килограмм, но ему попалась уже не радужная, а ручейная форель, Salmo trutta, что он, как выпускник биофака, определил чисто механически, почти рефлекторно, хотя добрую половину латинских терминов из определителя Карла Линнея уже позабыл.

Золотисто-рыжеватая рыбина с красными пятнышками и хищно выгнутой нижней челюстью поразила Митяя ещё тем, что в её пасти намертво застрял большой костяной крючок с обрывком лески, сплетённой из человеческих волос, причём светло-русых. В университете он изучал, в числе всего прочего, палеоботанику и палеозоологию, а вместе с ними ещё и палеонтологию и потому немного представлял себе, что такое каменный век со всеми его кремнёвыми делами и толстомясыми мадоннами. Наморщив лоб, он принялся натужно вспоминать культуру каменного века и пришёл к выводу, что этот изящный костяной рыболовный крючок длиной в четыре сантиметра более всего походит на костяные крючки эпохи солютре, датируемой пятнадцатью, восемнадцатью тысячелетиями до Рождества Христова, хотя кто его знает точно. Солютре – это ведь Франция, а тут Россия, то есть Северный Кавказ. Митяй поскрёб костяным крючком макушку и невольно пробормотал вполголоса:

– Ни хрена себе нас занесло в прошлое. Вот попали так попали. Ну и что же нам теперь тут делать, Крафт?

Пёс широко зевнул, громко клацнул зубами и облизнулся. Митяй был того же мнения, нефига гадать, в каком году до нашей эры он выловил две здоровенные рыбины, пора их выпотрошить, очистить от чешуи, зажарить и сожрать. Правда, насчёт того, что они смогут умять их в один присест, у него имелись сомнения. Тем не менее, собрав и вложив спиннинг в тубус, он подтащил всё поближе к воде и принялся чистить рыбу. Форель отнерестилась ещё в прошлом году, а потому Митяй мог ловить её с чистой совестью хоть каждый день. После того как он выпотрошил и почистил рыбу, её вес значительно уменьшился, а у него прибавилось оптимизма. За сегодняшний день вдвоём с Крафтом они обе форелины точно слопают. Повесив за спину ружьё, с которым ему совершенно не хотелось расставаться, и спиннинг, взяв в руки корыто с рыбой и всем остальным, Митяй потопал к машине. Там он первым делом вывалил из ведёрка срезанное с передней части обеих форелей мясо в большую миску из нержавеющей стали, подумывая, что нужно будет её как-нибудь заменить на другую посудину.

Накормив Крафта, Митяй достал из будки складные стол и стул, ящик с кухонной утварью и извлёк большую чугунную сковородку, после чего принёс паяльную лампу и приспособление, вместе с которым получалась прекрасная печь. Форель он жарил совсем не так, как это обычно делают домохозяйки, – не на растительном масле, а на топлёном, сливочном, причём без муки. Эта рыба, обладающая очень нежным мясом, жарилась быстро, и за каких-то полчаса он пожарил её всю, малую часть выложил на стол, а большую сложил в два эмалированных сотейника, надеясь, что рыба за день не испортится. Наконец он приступил к трапезе. Форель оказалась изумительно хороша и просто таяла во рту, так что, умяв три куска, он тут же потянулся за добавкой. Крафт уже успел управиться с сырой рыбой. Пёс стоял напротив, вилял хвостом и облизывался. Митяй специально отложил отдельно два больших ломтя форели, пожаренных первыми, и они уже остыли. Потрогав их рукой и убедившись, что псу не будет горячо есть, он выложил рыбу в миску, и тот в три минуты слопал её и тут же улёгся в тени автомобиля.

Отдохнув после завтрака часок, Митяй полез в будку за рабочей робой и, переодевшись, первым делом вытащил армейскую палатку и установил её метрах в пяти от «Шишиги». Наступила пора разгрузить машину, чтобы та не возила лишний груз. На это у него ушёл весь день до самого вечера. Зато Митяй прекрасно разобрался со своим богатым хабаром и занёс в палатку всё, что нужно было уберечь от дождя и сырости. Довольно тяжело было сгружать двухсотпятидесятилитровые бочки с солярой, бензином и маслом, аккуратно спуская их по двум доскам, но куда тяжелее оказалось выгрузить из будки пакет оконного стекла. Дрожа не столько от усталости, сколько от напряжения, подтащив стекло к палатке, Митяй аккуратно прислонил его к двум бочкам, плюхнулся на траву, выругался и воскликнул:

– Митька, ты точно сдурел! Ну на фига тебе столько барахла! Крафт, вот скажи мне, за каким чёртом я пёр всё это в горы одним заходом, если мог сделать хоть пять ездок?

Пёс озадаченно посмотрел на Митяя и задумчиво ответил:

– Г-г-вурр-м.

Наверное, это означало в переводе с собачьего: «Митяй, ну а я-то почём знаю? Тебе из погреба виднее».

Митяй усмехнулся и одёрнул ворчуна:

– Но-но, без критики, братишка. Зато с таким хабаром ты теперь будешь жить у меня как у Христа за пазухой. Понял? – После чего всё же добавил: – И всё-таки это мне непонятно. Или как раз этим всё и объясняется? Вдруг меня какие-то умники из высших сфер взяли и подловили на такой моей запасливости? Мол, если ты у нас такой предусмотрительный, парень, то вот тебе наше задание: чеши в каменный век и покажи там дикарям, что такое прогресс и современная цивилизация. Нет, вряд ли, я же Крейзи Шутер и не мне поручать такие миссии.

Думая о том, кто и зачем мог отправить его то ли в прошлое, то ли в параллельную Вселенную, – в этом он уже сомневался, – Митяй отошёл подальше от бочек с горючим, выкурил сигарету и продолжил разгрузку «Шишиги». Крафт всё это время нарезал вокруг их стойбища сторожевые круги, но далеко не убегал. Попыхтеть Митяю пришлось основательно, но зато свою вторую ночь в каменном веке он провёл в райских условиях, практически вернув будке её обычный жилой вид дачи на колёсах. В принципе если обложить будку на зиму еловыми лапами, то перезимовать можно и в ней, но ему такое решение претило своей тупизной и просто невероятной, чудовищной ленью потомственного лодыря первой гильдии, а он себя к числу таких типов не относил. Зато у него начал складываться генеральный план строительства.

На следующее утро после очередной короткой рыбалки и завтрака Митяй достал из палатки, превращенной в хранилище строительного хабара (продукты и одежду, на которые могли посягнуть хищники, он оставил в будке), две отличные лопаты, штыковую и шуфельную, кирку, лом, а также большую бензопилу и сучкорез. Места на вершине холма для строительства дома было хоть целый микрорайон пятиэтажек возводи, но он как решил для начала выкопать себе самую простую полуземлянку, но чтоб побольше, побольше, для жилья и под капитальный склад, так и не стал менять планов. Однако Митяй всё же пришел к выводу, что ему первым делом нужно поставить неподалёку от места строительства элементарный сарай, устроить в нём мастерскую и завести себе календарь. Только после этого следовало строить большую блиндированную землянку, причём поодаль от плоской вершины холма, с краю, на северном склоне, чтобы потом использовать её в качестве продовольственного склада или ещё для каких-нибудь нужд.

Заправив мощную, профессиональную, промысловую, как он любил говорить, бензопилу – таких у него было две, длиной в девяносто сантиметров, – плюс сучкорез, Митяй сел за руль и подъехал поближе к лесу с таким расчётом, чтобы можно было вытаскивать брёвна лебёдкой. Не таскать же их на себе вручную. Хорошо, когда имеется техника, а к ней изрядное количество горючего. После этого он стащил вниз стальной трос и только потом вернулся за бензопилой. Местное зверьё им пока что не интересовалось, но он на всякий случай велел Крафту находиться рядом и не расставался с «ремингтоном».

Ружьё Митяй снял с плеча только тогда, когда завёл бензопилу, хотя и понимал, что «Техасская резня бензопилой» в эпоху солютре да ещё против махайродов точно не прокатит, но надеялся, что тем не понравится, во-первых, дикий визг и рычание бензопилы, а во-вторых, вонь выхлопных газов. Сосны он начал валить с самого края, не очень-то выбирая, а точнее, стал пилить ту, которая росла к машине ближе всех. Сосенка вымахала нехилая, метров под тридцать высотой, а у комля имела в толщину больше полуметра, но самое главное, таких сосен здесь росло под сотню штук, они стояли тесным строем, тянулись вверх и потому были почти без сучьев. В общем, мачтовый лес, да и только.

С первой сосной Митяй возился полчаса, пока дерево не рухнуло на землю вершиной к машине. Немного передохнув, он направился к верхушке и быстро не только её обкарнал, но и заскладировал в сторонке излишки, чтобы не мешались под ногами, порезав все ветки на небольшие куски, которые мог поднять без особой натуги. После обрезки комля на пологом склоне холма остался лежать ровный «карандаш», длиной почти в двадцать пять метров. В нём было под три тонны веса. Чтобы не насиловать Шишигу, к которой стал относиться как к живому существу и даже сделал это шоферское прозвище своего легендарного автомобиля, и не его одного, именем собственным, Митяй перепилил бревно на три части, зацепил то, что потяжелее, тросом, завёл двигатель и без особого напряга вытащил лебёдкой к тому месту, где решил построить просторный и прочный сарай. До вечера он сумел свалить, очистить от сучьев, вытащить наверх и распилить на брёвна длиной в восемь метров ещё четыре сосны, отчего ухайдакался в хлам. Сил у Митяя хватило только на то, чтобы нагреть два ведра воды, искупаться и поужинать, после чего он сразу же завалился спать.

На четвёртый день своего пребывания в каменном веке он свалил ещё пять сосен, затем, на пятый, уже семь. Только на шестой день он выпилил бензопилой из комля самой большой сосны толстенную доску длиной в пять метров и шириной в семьдесят сантиметров. Остругав её электрорубанком, Митяй в полдень, незадолго до обеда, вырезал дату своего появления здесь – понедельник, двадцать пятое июня, вот только вместо года он вырезал стамеской четыре ноля и потом прибавил, через запятую, ещё шесть прожитых им в далёком прошлом дней. Разобравшись с календарём, он принялся пилить самые толстые брёвна на доски, пусть грубые, толщиной в пять-шесть сантиметров, зато прочные, и всего за пять дней построил без единого гвоздя, используя для соединения досок деревянные штифты, отверстия для которых он сверлил здоровенной электродрелью с толстым сверлом, может быть и неказистый, но зато просторный и прочный односкатный сарай под склад, навес под мастерскую и большой верстак, после чего наконец собрал мотоцикл, приделал к нему волокушу и перетаскал в сарай весь драгоценный хабар. Наконец Митяй мог спать в будке совершенно спокойно. Сосны он напилил с большим запасом, и теперь ему требовалось дерево попрочнее. Поэтому, как только с сараем всё было ясно, хорошенько выспавшись, он после сугубо рыбного завтрака сел в машину и отправился в большой лес, до которого от холма было километра четыре. Ближе к его новому месту жительства росли высоченные сосны, но за ними начинался смешанный лес.

Митяй поехал вдоль Тухи, от неё до леса было с полкилометра, и вскоре высмотрел рядом с опушкой высокий стройный дуб. Менее чем через час дуб лежал на земле, и Ботаник распилил его сначала на брёвна длиной в четыре метра, затем на широкие доски толщиной в пятнадцать сантиметров и в три захода перевёз твёрдую древесину в столярку.

Прекрасно зная, что копать землянку будет адовой работой, он решил упростить себе задачу. На следующий день, доев последние, почти засохшие мамкины пироги, добавив к ним форель, он закатил Ижика, хотя и меньшего по размерам, чем Шишига, но зато старшего по возрасту, под навес и принялся мастерить себе средства малой механизации, а именно – прочный дубовый плуг, чтобы рыхлить землю с помощью мотоцикла. С малыми оборотами Ижика и отличным крутящим моментом, да ещё переставив звёздочки и понизив обороты, это будет несложно, главное, конечно, не переусердствовать. Пахал же на нём в молодости его батя участок земли, самовольно прирезанный к даче, и ничего, мотоцикл остался жив. Митяй лишь пожалел, что не взял с собой ещё и универсальный мотоблок с кучей навесного инструмента, но он ему в горах и на фиг не был нужен, зато здесь точно пригодился бы. Всенепременно пригодился бы, но, увы, это чудо китайской техники осталось в двадцать первом веке и теперь радостно хихикало.

Помимо дубового плуга-рыхлытеля, лемех которого он оббил трёхмиллиметровым железом от мангала, Митяй изготовил ещё и метровой ширины лопату, чтобы превратить Ижика ещё и в мини-бульдозер, для чего сколотил прочный ящик. Нагруженный камнями, он значительно усиливал сцепление заднего колеса с почвой. Ещё он изготовил из сосновых досок вместительную тележку, чтобы вывозить плодородную почву туда, где удобнее всего будет впоследствии разбить огород и вспахать и засадить поле.

Через три дня, закончив столярничать, Митяй, вбив колышки, завёл мотоцикл и проложил первую борозду глубиной всего в двадцать пять сантиметров. Уже через полтора часа он взрыхлил весь участок и навесил на Ижика лопату. До обеда он сделал два прохода. К вечеру, углубившись более чем на метр, он дошел до коренных пород, и те его не очень-то обрадовали, хотя и не испугали до смерти. Вот тут-то Митяй впервые взялся за лопату. Под слоем дёрна и земли толщиной всего сантиметров в шестьдесят, к которому он отнёсся очень бережно, находился полуметровый слой слежавшегося вулканического пепла. С ним он разобрался играючи и даже обрадовался – удобрение, зато ниже лежал растрескавшийся известняк, пересыпанный пеплом же и ещё глиной. Однако пусть всего и по десять сантиметров, но плугоцикл брал и известняк, хотя в некоторых местах Митяю пришлось здорово помахать киркой и постучать ломом. Руки у него и раньше были крепкими и мозолистыми, рукавиц он, помня наставление деда «в штанах не траханье, в рукавицах не работа», не признавал, а потому, хотя и помучил руки на славу, своего всё же добился – выкопал под землянку яму глубиной с одной стороны в два метра, с другой – в полтора, шириной в восемь и длиной в семнадцать метров, если считать в чистоте, без съезда в неё и выезда. Гандобить себе на зиму каморку он счёл делом постыдным.

Когда Митяй покончил с этой работой, то, нисколько не надеясь на милость небес, хотя за всё это время дождя не выпало ни капли, в хорошем темпе выкопал вручную два прохода в будущую землянку и принялся самым энергичным образом подтаскивать Шишигой брёвна к столярке. В ней он распускал самые толстые из них на брусья сечением в двадцать пять сантиметров и попутно возводил остов высокой землянки. Как и при строительстве сарая, он не пускал в ход гвозди, обходясь одними только дубовыми штифтами. Их он пилил квадратными, с несколько большим сечением, чем диаметр просверленного мощной строительной дрелью отверстия.

Изготовив каркас, Митяй первым делом накрыл его односкатной крышей, настелив её в две толстенные доски, чтобы не было щелей, да ещё и положил между ними два сантиметра глиняного раствора, благо глины вокруг хватало. Затем он принялся обвешивать каркас землянки с внешней стороны выровненным под стыки толстым горбылём на штифтах, подпирая его камнями, и одновременно обшивать досками изнутри, заполняя пустое пространство смесью сухой глины и крупных, влажных, приятно пахнущих смолой опилок. Горбыль он старался делать потолще, и когда поднял обшивку на уровень земли, то стал поднимать стены уже из одного только мощнейшего бруса полуметрового сечения.

Чтобы не родить от натуги ежа иголками вперёд, Митяй соорудил мощный дубовый козелок высотой в четыре метра, на салазках и с лестницей, так что он поднимал брусья не вручную, а лебёдкой, просверливая в них дырки. Их он тоже ставил на штифты, и только с самыми верхними ему пришлось помучиться. Вкалывал при этом Митяй по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, но не останавливался, прекрасно понимая, что землянку ему нужно соорудить как можно быстрее, а то мало ли что может случиться. Вроде бы неказистые и незамысловатые, но средства малой механизации, особенно подъёмный козелок, его здорово выручили, и к концу июля он вчерне завершил строительство землянки. Навесив толстенные дубовые двери, он оснастил их изнутри мощными засовами. На землянку не пошло почти ничего из того, что он привёз с собой в это чёртово, жутко далёкое прошлое. Ничего, кроме четырёх прочных амбарных навесов, что пошли на двери, да двух десятков гвоздей. Зато землянка у него вышла знатная, трёхкомнатная, с прихожей, с деревянными полами, правда, из сырого леса, так что босиком по ним не очень-то походишь. Ну, лес рано или поздно высохнет, после чего полы можно будет и фугануть.

Тем не менее Митяй остался доволен даже временной дощатой крышей, но ещё до начала зимы надеялся сделать ей капитальный апгрейт, сгоняв на Асфальтовую гору. Она же так называлась не от балды. Там имелись выходы асфальта на поверхность, а это в каменном веке был самый лучший гидроизоляционный материал. Правда, до того момента Митяю нужно было окончательно разобраться со стенами землянки, и он уже знал, как это можно сделать.

Отдохнув от трудов праведных пару дней, он снова взялся за строительные работы, но уже ниже по склону, на просторной ровной площадке, где решил соорудить печь для обжига извести и кирпича. Песок и глину он уже нашёл, причём неподалёку, на берегу Тухи. Глина, правда, оказалась не фонтан, почти бурожгущаяся, но для грядущих целей и такая вполне годилась. Митяй месил глину, смешивая её с песком и древесной золой от сожжённых веток прямо на своих глинищах, и там же формовал кирпичи, радуясь, что нет дождя, но к ночи перевозил их на тележке к тому месту, где собирался устроить печь для обжига, и складывал под большим навесом.

С кирпичами Митяй не промахнулся, они, по крайней мере, не растрескались и вскоре превратились в отличный кирпич-сырец. Из него-то он и сложил печь для обжига кирпича ёмкостью на четыре кубометра. Большего ему пока что и не требовалось. Он обложил печь неиспользованным горбылём и целых три дня днём и ночью сжигал в ней все дрова, а их у него накопилось немало. В конечном итоге печь с полуцилиндрическим сводом, сложенная на глиняном растворе, отлично прокалилась и при этом не покосилась, но самое главное, не развалилась, а стало быть, ему можно было начать новый этап работ по благоустройству жизни в каменном веке.

Да, теперь Митяй мог смело приступать к обжигу кирпича, а затем и извести, но первым делом он соорудил самый примитивный гончарный круг и наделал больших, узкогорлых, цилиндрических горшков-бидонов на полтора ведра каждый. Первые три десятка горшков он обжег самым варварским способом, установив их на полуметровый слой дров и переложив чурками. К его неописуемой радости, накрылись медным тазом только четыре горшка, и, пока сохли новые, он целую неделю собирал с поверхности воды нефть и сливал её в закопчённые и страшные, как чума, горшки. Следующие горшки он уже обжигал по-новому, используя для этого нефть, которая, отстоявшись, прекрасно горела в выточенной им на токарном станке жидкотопливной форсунке.

Нефть, собранная с поверхности воды в полукилометре от её места выхода с помощью самой обычной доски и деревянного герметичного ящика, оказалась довольно светлой, и Митяй быстро понял почему. Все тяжелые фракции просто опускались на дно реки. Нырять в реку, чтобы проверить это, у него не было никакого желания, но в первый же день он выяснил – рыбы в Тухе нет и на водопой к ней никто не подходит. Правда, задолго до впадения в Пшеху воды этой речки очищались естественным образом настолько, что нефтяная плёнка становилась едва заметной, но ему что-то не хотелось ловить рыбу ниже по течению. Сколько всего нефти выливалось в Туху, он не подсчитывал, но к середине августа набрал её двести пятьдесят горшков, или полные пять тонн, но в чистом виде, после того как нефть – а точнее, нечто вроде густой соляры – отстоялась, получилось меньше трёх тонн. Вытекало её, скорее всего, гораздо больше. Зато это позволило ему обжечь почти четыре тысячи штук кирпичей и примерно три с половиной тонны негашеной извести. Найдя подходящее местечко неподалёку от Пшехи, Митяй выкопал яму, обложил её горбылём, засыпал в неё известь и залил водой. Шипела она знатно.

Перекрыв яму горбылём, он на следующий день запер все двери и уехал на Асфальтовую гору, хотя и не надеялся до неё добраться, ведь ему нужно было как-то переехать через Туху, а потом ещё через куда более полноводный Пшиш. Митяй всё же добрался до места всего за полдня и без каких-либо особых проблем. Туха, оказывается, в своём верхнем течении текла в трёх километрах от ледника, к которому он подъехал вплотную, а потому её, как и Голышку, питали добрых три десятка ручьёв. Поэтому за ледником она была мелководной, а Пшиш и в каменном веке не представлял собой ничего грозного, хотя и был намного полноводнее, но в районе будущего Хадыженска новоявленный Робинзон нашёл удобный брод и легко его переехал. Всё правильно, ведь он поехал туда на Шишиге, а не на каком-то там «ренджровере», которому даже в день рождения английской королевы не снилась такая проходимость.

Приехав на место и побродив три дня по территории этого ещё не существующего даже в проекте посёлка, причём всё это время шёл дождь, он нашел-таки выходы асфальта на поверхность и занялся раскопками. Асфальта там оказалось немного, но это для промышленных разработок, а так, по расчётам Митяя, ему этого добра точно хватит на семь жизней. Наколупав добрых пять тонн асфальта и найдя жилу шикарного плотного песчаника, он вернулся к родной землянке и на следующий день, благо дождь как раз закончился, принялся обжигать четыре больших лотка для разогревания асфальта.

Когда деревянная крыша просохла под палящими лучами солнца, он оббил её, пользуясь чопиками вместо гвоздей, рейкой сечением два на три сантиметра и принялся укладывать сверху горячий асфальт и укатывать его тяжелым дубовым катком почти метрового диаметра. Вот теперь он был полностью уверен, что, когда дожди зарядят основательно, в его землянку не просочится ни капли.

Покончив с крышей, он покрыл асфальтом подсыпку вокруг землянки и настелил его при входе, под навесами, чтобы не таскать грязь в дом.

Митяй, хотя и строил всего лишь землянку, делал всё основательно и на совесть, но до полного окончания работ было далеко. Как только он изготовил гидроизоляцию на крыше, причём такую, что её не всякий медведь вскроет, то оббил брёвна снаружи рейками и оштукатурил жилище известковым раствором, после чего облицевал кирпичом откосы при входе. Однако и на этом его работа не закончилась. Митяй принялся класть в землянке две печи, одну дровяную, другую работающую на солярке, а как только покончил с этим, то сложил из кирпича ледник и оштукатурил его известковым раствором. После этого, в ожидании того дня, когда раствор высохнет, он занялся сбором семян для Гоши, хотя и взял с собой для попугайчика изрядное количество корма. Увы, но всё это время бедный попугайчик сидел на одних только сухарях, да ещё арахисе, который Митяй для него мелко подробил.

Территория, свободная от леса, имела размер гектаров тысячи под три с половиной, и Ботаник рассматривал её как свою будущую латифундию. Близился сентябрь, и практически все злаки созрели. Митяй несколько раз копал ямы и убедился, что в низовьях холма плодородный слой раза в два толще, чем на его вершине, так что он мог смело пахать землю. Правда, вскопать под огород всё поле он не смог бы физически при всём своём желании, даже используя в качестве тягловой силы мотоцикл. Но с этим делом он и не торопился, хотя кое-какие посадки и собирался сделать под зиму. Например, высадить для приманки кабанов топинамбур, который вёз в горы, чтобы посадить на кордоне, а также чеснок. Остальное земледелие Митяй оставлял на весну.

Правда, ему сначала нужно было отгородиться от леса высоким забором, иначе всё его огородничество намахнётся в три дня. Кабаны уже заглядывали к нему чуть ли не в землянку. Из-за их визита и с этим делом Митяй решил не затягивать. Поэтому как только он собрал для Гоши четыре мешка самых разнообразных семян, то снова взялся за бензопилу и принялся с помощью второго подъёмного козелка, на этот раз уже высотой в восемь метров, и лебёдки Шишиги строить из сосновых брёвен, длиной по десять метров, укладывая их друг на друга горизонтально, сажая на дубовые штифты через пять метров и через каждые десять метров вкапывая столб, «Великую Китайскую стену» с тремя воротами для выезда с охраняемой территории. Мачтовый лес он пилил буквально в пятидесяти метрах от стены, а потому работа у него шла споро. Ему постоянно приходилось орудовать бензопилой, и он к ней уже приноровился так, что валил сосну максимум за пятнадцать минут. Такелажными работами он занимался с помощью Шишиги, топлива пока хватало, и потому стена росла быстро. Мелкое зверьё и люди могли её преодолеть, но это вряд ли смогут сделать носороги и мамонты, да и махайроды тоже. Особенно если он утыкает её острыми кольями, выставленными наружу. Со стороны Тухи к нему мог пробраться весной, летом и осенью только самый тупой махайрод, а зимой ему и так будет на всё наплевать.

Зимой Митяй намеревался не заниматься ничем, кроме охоты и праздного времяпрепровождения. Если, конечно, позволят обстоятельства и обитатели здешних мест, которые пока что ничем ему не досаждали. Скорее всего, потому, что от него было слишком много шума и вони. Вскоре количество вони должно было резко увеличиться, ведь после возведения стены он намеревался съездить за льдом, затем поохотиться, форель ему уже приелась, а потом заняться сбором нефти и её перегонкой в бензин, надеясь, что движки не станут от него чихать. Строительство стены высотой в шесть метров, усеянной поверху острыми кольями, которое Митяй вёл ударными темпами, он завершил в середине сентября и, не приходя в сознание, тут же принялся сооружать на берегу Тухи нефтесборную яму и деревянное боновое заграждение. Рыба уже пошла на нерест, и ему следовало поторопиться, так как это форель домоседка, а его интересовал лосось, и особенно его икра, которую он любил безмерно, да очень уж та была дорогая, ему не по карману, а тут маячила роскошная и, главное, безразмерная икорная халява.

Длинную и узкую нефтяную яму он копал с помощью мотоцикла в двадцати метрах от реки чуть ли не круглосуточно, благо почва в районе будущей улицы Девятого Января, где как раз находилась автозаправочная станция, оказалась рыхлая, по большей части глина с большим количеством песка. Набив руку на пропашном рытье котлована под землянку, Митяй управился с куда большей по объёму работой всего за неделю, что и понятно, ведь ему требовалось длинное и узкое нефтехранилище, которое он собирался перекрыть крышей, а вокруг него возвести невысокий парапет. Ещё три дня он занимался тем, что укладывал на дно и на стены асфальт, чтобы собранная нефть не впитывалась в почву, и поднял кирпичный парапет чуть ли не на метр над землёй. Нефтехранилище у него получилось знатное, на шестьсот двадцать кубов, но и намаялся он за то время, что строил его, крепко. Зато когда Митяй установил на берегу, под углом в тридцать градусов, стрелу из целой сосны и опустил в воду длинную дубовую доску-бон с привязанными камнями, чтобы та не всплывала, нефть потекла по керамической трубе, проложенной в узкой канавке, в яму нефтехранилища, и после нефтесборника на поверхности воды осталась одна только тонкая радужная плёнка, но и та вскоре исчезла.

Зато в длинную яму шириной в четыре метра, огороженную глиняным бруствером и стеной в один кирпич, «оштукатуренной» асфальтом изнутри, не такой уж и тонкой струйкой полилась нефть, смешанная с водой. За сутки нефти стекало в яму литров триста, и теперь Митяю пришлось снова срочно взяться за бензопилу, чтобы соорудить над нефтехранилищем навес от дождя и загородить его стенами от снега. Вскоре он управился и с этим и немедленно поехал за льдом, чтобы успеть заготовить как можно больше лосося на зиму. Для себя Митяй отгородил в землянке комнату размером три с половиной на пять метров. В ней же он разместил и слесарно-токарную мастерскую. Второе помещение, немного побольше, пять на пять метров, служило ему отапливаемым складом, а третье, такого же размера, обложенное кирпичом и оштукатуренное, с асфальтовым полом и двумя входами, изнутри и снаружи, он превратил в холодный склад, установил в нём полки, завёз в него колотого льда, рассыпав по полу более чем полуметровым слоем и засыпал опилками. Холодильник получился серьёзный, с температурой воздуха не выше минус шести градусов осенью. Зимой будет ещё холоднее.

После этого Митяй с чистой совестью отправился на реку со спиннингом и принялся выуживать из воды всё, что попадалось на крючок. За каких-то две недели он уложил в грубо сколоченные деревянные ящики и пересыпал колотым льдом добрых пять тонн рыбы, две трети из которой были лососями, причём ещё не начавшими нереститься. Заодно он заложил на лёд почти тонну икры в глиняных горшках и лишь небольшое количество, килограммов пятьдесят, засолил, чтобы побаловать себя. Теперь зима Митяя уже не страшила, и он наконец начал исследовать самую ближнюю территорию, разъезжая по своим владениям на Ижике, способном проехать где угодно, и при этом с довольно большой скоростью.

В первую очередь его интересовала высококачественная глина, и вскоре он нашел на берегу Голышки то, что искал, – почти белую глину, без малого чуть ли не чистый каолин, – и сразу же занялся её добычей, пока не зарядили сплошняком дожди. Вместо навеса над первой печью для обжига он построил из оставшегося леса большой непродуваемый сарай с двухскатной крышей. В нём ровно треть площади занимал здоровенный деревянный бассейн для замачивания глины. В дополнение к первой он сложил вторую печь для обжига, ещё большего размера, изготовил из толстых досок сушильную камеру, и у него осталось ещё довольно много места.

Нефть всё прибывала и прибывала в яму, и Митяю следовало подумать о том, чтобы соорудить не какой-то там чеченский самовар, а самую настоящую ректификационную колонну. Тщательно перебрав руками чуть ли не каждый комочек глины и замочив её, добавив промытого кварцевого песка, который нашёл в районе Асфальтовой горы, он накрутил на уже куда более профессионально изготовленном гончарном круге, приводимом в движение мотоциклом, три десятка больших горшков для хозяйственных и технических нужд, в первую очередь для сбора мочи, она ему тоже должна была вскоре пригодиться.

Глина ему попалась просто великолепная и, что самое главное, уже отмоченная в естественных условиях, а потому он легко и быстро «вытягивал» из неё даже очень большие горшки, благо с гончарным делом он был знаком с детства, ещё со школы. Митяй поставил их в сушильный шкаф и зажёг форсунку. Через три дня – а он всё это время копал глину и возил её в керамический цех – горшки капитально просохли. Он загрузил их в печь, заложил устье кирпичом и на следующий день, с утра пораньше, запалил целых шесть больших нефтяных форсунок, изобретённых кем-то безвестным, оснащённых кольцом нагрева топлива, из-за чего те могли работать на любом жидком топливе. Форсункам было достаточно лишь нагреться, и затем они горели с рёвом даже без какого-либо наддува, пока в баке имелась нефть. Обжиг шел в течение двенадцати часов, до самой ночи, но посмотреть на то, что у него получилось, Митяй смог только через сутки. Вскрыв печь прежде времени, он мог мигом угробить все свои труды.

Когда печь полностью остыла, он разобрал кирпичи и увидел, что только треть толстостенных горшков могла пойти в дело. Остальные либо растрескались, либо дико скукожились, но это его нисколько не расстроило. Зато на готовые горшки было любо-дорого смотреть. Желтоватые, светло-серые, они и без какой-либо глазури имели очень плотную структуру. Да, из этой глины, которую он обжигал при температуре не менее тысяча пятидесяти – тысяча ста градусов, можно было смело делать ректификационную колонну, но Митяй не стал торопиться. Отобрав семь самых лучших даже не горшков, а скорее двадцатилитровых бочонков с крышками и ручками, он поставил в печь следующую партию керамики, заполнил нефтью и выстроил снаружи, под навесом, пять горшков, помочился в шестой и принялся разбивать молотком весь брак. Когда он основательно измельчил черепки, то заложил их в изготовленный на скорую руку деревянный барабан дробилки вместе с расколотой на мелкие куски доломитовой галькой и завёл свой многострадальный мотоцикл, поставленный на козлы, отрегулировав работу двигателя на минимальные обороты, чтобы тот крутил дробилку.

Хотя дробилка и тряслась, как скаженная, уже через несколько часов Митяй получил почти куб шамотной крошки пополам с доломитовой и вскоре приступил к новому этапу работы – принялся формовать огнеупорные кирпичи, которых ему требовалось теперь очень много. Осматривая берег Пшехи, он нашёл роскошное галечное поле и даже привёз оттуда несколько десятков образцов. Разгуливая по галечнику, он почти сразу же нашел несколько больших тяжёлых тёмно-красных, почти коричневых, камней, точно таких же, какие однажды в детстве принёс домой, но всё же включил ноутбук и проверил их по справочнику. Да, это оказался гематит, красный железняк, то есть железная руда, значит, он сможет выплавить из него железо, для чего ему нужно будет построить вагранку. Что она собой представляет и как выглядит, Митяй знал довольного хорошо, видел на заводе имени Седина в Краснодаре. В принципе, имея под рукой берёзовый уголь, известняк, доломит и, главное, достаточно много гематита, он мог выплавить из него железо, а для этого в больших количествах требовался огнеупорный кирпич. Однако сначала Митяй всё же хотел построить большую, капитальную, взрослую, как он сказал Крафту, печь для обжига любой керамики, включая и кирпичи. Этим он и занимался полмесяца с раннего утра и до поздней ночи. Ещё он ни на минуту не забывал о своём маленьком керосиновом заводике. Керамические цилиндры диаметром восемьдесят сантиметров и высотой метр двадцать имели специальные утолщения поверху и в их пазы, проточенные по лекалу, чтобы можно было вставлять друг в друга, а также приливы внутри, чтобы устанавливать в них тарелки для сбора конденсата, он обжигал в большой печи и из ста тридцати семи штук в конечном итоге отобрал только десять, после чего обжег ещё три с половиной десятка таких же цилиндров, но уже попроще, чтобы собрать из них ёмкость, в которой нефть будет нагреваться до температуры в триста девяносто градусов. Наконец он приступил к строительству небольшого керосинового заводика, а поскольку успел хорошо подготовиться, то соорудил его всего за каких-то две недели, пустив на герметизацию всех стыков такое драгоценное вещество, как портландцемент шестисотой марки, которого взял с собой всего четыре мешка. Цемент он берёг и, чтобы тот не слежался, пересыпал его в горшки и хорошенько прожарил в печи для обжига. После капитальной просушки-прокалки нефтеперегонного оборудования Митяй перекрестился, зажёг форсунки и приступил к испытаниям.

В принципе никакого испытания заводику не потребовалось. Как только он залил нефть в керамическую ёмкость длиной шесть метров, открыл вьюшки и пустил раскалённый воздух в камеру нагрева, то уже через час двадцать минут из керамической трубы потекла тонкая струйка чуть-чуть желтоватого бензина. Уровнем ниже бензин был немного желтее, но его вытекало почти вдвое меньше. Последней потекла солярка, причём целых трёх сортов, а она нужна была Митяю в первую очередь. Набрав первые двадцать литров самой светлой соляры, он с волнением залил его в двигатель Шишиги и завёл его. Тот, к его облегчению, работал без каких-либо нареканий. К его полному восторгу, оба японских дизель-генератора «Ямаха», заточенные под российскую соляру, работали на его доисторической соляре как ни в чём не бывало, а бензопилы, рассчитанные на семьдесят шестой бензин, даже не чихнули ни разу – когда он их завёл, у него окончательно отлегло от сердца.

Жизнь налаживалась и в ближайшее время обещала быть не такой уж и тяжёлой, но для этого ему нужно было сначала попахать очень основательно. Так Митяй стал первым нефтехимиком доисторического времени и на радостях даже выпил два стопаря водки, обмывая свой керосиновый заводик. Может быть, он и попал в этот чёртов провал во времени как кур в ощип, но всё же не пропал в каменном веке.

Хотя ему и было грустно от одиночества, он не расстраивался, и всё потому, что часто рассматривал тот костяной рыболовный крючок, который ему посчастливилось выудить вместе с огромной форелью. Особенно обрывок лески, сплетённый из человеческих волос. Явно женских. Глядя на него, Митяй всё чаще и чаще думал как раз не о том, чтобы побыстрее найти первобытных людей, тем более что кроманьонцы даже по внешнему виду ничем не отличались от него, а о вещах куда более серьёзных. В первую очередь о том, что он принесёт в их нелёгкую, голодную и холодную жизнь. Естественно, это должен быть прогресс, новые технологии и, самое главное, те знания, которые он привёз с собой из двадцать первого века. Случайно он попал в прошлое или нет, уже не имело для него никакого значения. Теперь он считал своей самой главной задачей как можно скорее освоить множество ремёсел и построить далеко не самые примитивные цеха, чтобы принести своим землякам, живущим в далёком прошлом, реальную пользу, а не болтовню о гигантских железных птицах и прочей ерунде, непонятной им. Обработку дерева и гончарное дело он уже наладил, запустил нефтяной заводик, так что теперь пора было подумать и о выплавке металла, причём чугуна и стали, чтобы от его прогрессорской деятельности людям была польза. И не только об этом, но и о многом другом, а сейчас его встреча с людьми будет просто преждевременной и не имеющей для них никакого практического смысла.

О том, что ему нужно сделать, Митяю думалось легко, и он представлял всё очень ясно и чётко. Куда труднее ему было не вспоминать о доме – о маме, отце, младшем брате, бабушке с дедом, о друзьях и подругах. Чтобы не вспоминать о них, он даже заложил как можно дальше оба сотовых телефона, ведь позвонить в такое далёкое будущее не мог.

Глава 3
Большая стройка в каменном веке

Наступило двенадцатое декабря нулевого года. В этот день Митяю исполнилось двадцать семь лет, и они отмечали его втроём: он, Крафт и беспечный пофигист Гоша. Все трое по этому поводу выпили за его здоровье и дальнейшие успехи. Попугай Гоша склевал кусочек печенья, на которое Митяй капнул коньяка, и весело зачирикал, Крафт в мгновение ока сгрыз три куска сахара, опять-таки с коньяком, а сам именинник лихо накатил три стопки французского коньяка «Курвуазье», двенадцать бутылок которого он взял на кордон, чтобы побаловать себя время от времени. Прихватил он и две коробки по двенадцать бутылок водки, но выпил за всё это время только одну бутылку. До самых холодов Митяй вкалывал как каторжный, но за всё это время только и успел сделать, что построить землянку, отгородиться от леса почти четырёхкилометровой длины стеной из брёвен, соорудить пункт нефтедобычи, построить довольно неплохой керамический цех и маленький нефтяной заводик, полностью обеспечивший его бензином, керосином и соляркой, причём он даже не знал, куда их теперь девать, и потому попросту время от времени сжигал излишки нефти в керамических горшках, которые расставил по периметру. Вот только бензин ему было некуда девать, ведь покупатели на него в этих краях не скоро объявятся, а топить им было опасно. Но Митяй и здесь нашел выход – стал смешивать его со светлой мазутой и сжигать в печи для обжига, в которой он чуть ли не ежедневно обжигал если не горшки, то кирпичи.

В принципе уже одного этого должно было хватить, чтобы отпугнуть хищную живность от своих владений. До Нового года Митяй решил сачковать. Покончив с самыми тяжкими трудами ещё неделю назад, он пару раз съездил на охоту в лесостепь и завалил большерогого оленя, а также трёх здоровенных свиней, чем обеспечил себя мясом до весны. Все четыре шкуры он тщательно отмездрил, заложил в четыре большие керамические бочки и залил собранной ещё с лета, с момента появления на свет первых горшков, мочой. Никаких других дубильных средств для выделки кожи и меха у него не было и не предвиделось в ближайшем будущем, пока он не найдёт в галечниках пиролюзита.

Взяв себе отпуск, Митяй отнюдь не бездельничал и первым делом занялся тем, что устроил генеральную ревизию на складе. Во всех трёх помещениях землянки у него имелось электрическое освещение, а поскольку он сам лично купил целую сотню энергосберегающих ламп (зимой ведь с кордона за покупками не спустишься), о которых говорили, что их срок службы составляет не менее двадцати пяти лет, то без света не сидел. У него имелось по два ремкомплекта к каждому из генераторов, да и просты они были до безобразия, даром что японские, так что за них Митяй не очень-то волновался.

Ревизию он начал с того, что достал большой фанерный ящик с кормом для попугайчика и принялся зёрнышко за зёрнышком перебирать его на столе. В результате он получил следующий фуражно-крупяной ассортимент: семена пшеницы – это раз, семена овса – это два, семена проса – это три, семена ещё какого-то злака, неизвестные ему, похоже, что всё-таки ржи, – это четыре, кажется, семена ячменя – это пять, семечки подсолнечника – шесть, а также семена льна – семь. Для земледелия уже вполне хватало. Однако у него ещё имелась с собой гречневая крупа в количестве двух мешков, авось хоть какое-нибудь зёрнышко да прорастёт, мешок фасоли, белой и красной, эта с гарантией прорастёт, и двадцать пакетов чечевицы. Митяй и сам не понимал, за каким чёртом согласился её взять, поскольку ни разу не пробовал этого зверя, и мешок гороха, тот тоже мог прорасти. Вот уж точно, что прорасти никак не могло, так это мука, манка, макароны, сахар – песок и кусковой. Правда, он взял с собой добрых три десятка разных сортов семян овощей, кукурузы, капусты и прочей зелени, которую родители выращивали на даче, и даже семена цветов, а также шесть мешков картошки и два мешка топинамбура. Топинамбур и весь чеснок он уже посеял под зиму, так что за них особенно не переживал. Весной они обязательно взойдут и дадут урожай.

Ну с этими растениями ему всё было более или менее ясно, и он только и ждал, когда наступит весна, и даже принялся конструировать надёжный трактороцикл Ижик для вспашки зяби, или как там ещё называется весенняя вспашка у агрономов. Митяй уже определился с тем, какую железяку открутит от Шишиги, чтобы после Нового года выковать себе плуг. У него имелась небольшая наковальня и восемь молотков самого разного калибра, включая куму и даже здоровенный чудильник. В кузнецы он хотел записаться после Нового года, числа пятого, а пока что думал о том, что выйдет из его сегодняшнего эксперимента.

Мамка дала ему в дорогу два больших полотняных мешка с сухофруктами и мешок с изюмом. Всё с дачи, причём своего собственного приготовления, без прожарки в духовке, то есть нежной сушки. Как-то Митяй очень тщательно, чуть ли не с лупой в руках, перебрал сухофрукты и извлёк из них каждое семечко. Все косточки черешни, вишни, абрикоса и пять косточек персиков, что он взял в дорогу, были бережно сохранены ещё с лета. По идее он мог вырастить как минимум пять сортов яблонь, четыре сорта груш, айву, абрикос, персик, три сорта слив, вишню, черешню и минимум четыре сорта винограда. Ещё у него было несколько банок клубники, протёртой с сахаром, и он даже отобрал семена, хотя на то, что они взойдут, надежды было мало, это ведь не семена табака, который он тоже намеревался посадить только для того, чтобы пускать его на изготовление экологически чистого ядохимиката для борьбы со всякими садово-огородными вредителями, если они уже завелись в каменном веке.

Если из этой затеи что-нибудь выйдет, то он сможет посадить на своей латифундии знатный сад и виноградник. Все семена он продержал две недели на холоде, благо сильных морозов не было, а сегодня утром торжественно высадил в белые аккуратные горшочки и расставил их на большой полке, подвесив над ней сразу четыре лампочки. Ещё он высадил в десять горшков побольше семена лимона. Вот как раз о них он даже не беспокоился. В их квартире лимонные деревца росли в каждой из трёх комнат и на кухне по три-четыре штуки уже не один десяток лет подряд, и Митяй научился за ними ухаживать ещё в детстве. Впрочем, обо всём, что нужно делать на даче, он тоже знал не понаслышке, а потому, подкладывая Крафту в миску ещё один большой кусок варёной оленины, сказал, широко улыбаясь:

– Хотя тебе, Крафтуля, все эти яблоки-груши нужны как хвосту репейник, сад у меня получится славный. Да и огород тоже. Понимаешь, парень, хоть я и завалил оленя и трёх свиней, да и дальше буду продолжать охотиться, всё же стану делать это не слишком часто. Куда проще разводить скотину дома, на своём подворье. Коз, муфлонов, свиней, коров. Животноводство, брат мой, как и земледелие, великая штука. Фазанов ещё можно завести, тогда я смогу яичницей иной раз позавтракать.

Митяй, выпив ещё стопарь коньяка, долго рассказывал псу о своих планах, а они у него были грандиозными. Однако более всего он мечтал найти первобытных людей, и не каких-то там неандертальцев, а его рода-племени. Желательно несколько молодых девушек, чтобы обзавестись своим собственным племенем, а ещё мечтал приручить лошадей и найти для Крафта несколько подруг, чтобы тот тоже не скучал. Да, планы у него были, конечно, ещё те, но Митяй тем не менее говорил псу:

– Понимаешь, Крафт, для меня сейчас самое главное – это как только Туха встанет, навести через неё мост, а ещё лучше паромную переправу, но для этого нужен толстый канат, да и на Голышке брода я так и не нашел, очень уж она глубокая. За Пшехой хоть и невысокие, а горы. Там мне пока что особенно делать нечего, а вот по левому берегу, между Пшишем и Тухой, знатная долина простирается. Вот там-то я людей, скорее всего, и смогу найти, а то скучно мне одному, тоскливо. Без женщины, Крафтуля, никакой дом не в радость, но сначала я всё-таки построю на нашем с тобой холме большой и светлый кирпичный дом в два, а то и в три этажа, да ещё с подвалом. Вот в него-то я девчонок и наведу целую толпу. Мне же тут никто не запретит хоть двадцать жён иметь, но начну я всё же с одной, и станет она в этих краях царицей, друг мой лохматый, а я, стало быть, стану при ней царём. – Крафт почему-то радостно залаял и даже не поленился облизать бородатую физиономию хозяина, что тому понравилось, и он добавил: – Да, Крафтуля, я стану царём и учителем людей, а ты царём всех здешних собак, и тогда мы оба заживём, брат мой лохматый, по-царски, и хрен с ним, с этим двадцать первым веком. Всё равно мы его теперь только в телике, по видику увидим, но тебя же он вообще не интересует, Крафтуля.

Небритый царь посидел за обеденным столом ещё с полчаса и стал прибираться. Вытерев стол и помыв посуду, Митяй налил себе большую чашку кофе, им он баловал себя очень редко, точнее, пил всего лишь в пятый раз, хотя и имел вполне приличный запас гранулированного. Вместе с кофе он поставил на стол ноутбук и положил рядом кейс с дисками. Имелся у него также струйный принтер с запасом картриджей к нему, а также несколько пачек фотобумаги, пять пачек обычной бумаги для принтера и ксерокса, цифровой фотоаппарат и видеокамера, но пока что он не сделал ни одной распечатки, хотя и отснял немало снимков и видеофильмов. Все изображения и видео он хранил на диске внешней памяти, понимая, что такая лафа долго не продлится, лет шесть-семь максимум, пока нотику не придёт полный кирдык. Пока что он решил с его помощью разработать проект будущего дома. Все необходимые строительные материалы у Митяя под рукой имелись, и потому, прекрасно отдавая отчёт, что может себе позволить, а чего нет, он не спеша приступил к работе и уже очень скоро погрузился в неё с головой, и его фантазия заработала на всю катушку.

Через пять дней проект был готов, и вместо обычного дома у него получился самый настоящий средневековый замок, окружённый высокой кирпичной стеной. Правда, стену он мог построить позднее, а сначала решил отгрохать трёхэтажную домину с возвышающейся над плоской крышей ещё на два этажа смотровой башней. Дом у него получился простой и незатейливый, имеющий форму куба, да к тому же всего с двенадцатью окнами размером метр сорок на метр сорок, или двадцать четыре окна вдвое уже, плюс по окну на каждом этаже башни. На большее у него просто не хватит стекла. На каждом этаже он решил разместить всего по четыре комнаты, зато они отличались очень большими размерами, пятнадцать на пятнадцать метров, да и сами комнаты имели в плане букву «Г». На каждом этаже он решил устроить по холлу размером семь на семь метров с лестничным маршем посередине. По всем четырём углам холла на всех трёх этажах он надумал установить печи с соляровыми форсунками.

Митяй сделал все расчёты и широко улыбнулся. Если он приступит к строительству дома завтра, то сможет въехать в него уже в октябре следующего года, и при этом управится с огородом и всеми посадками. В том, что ему удастся построить такой большой дом, его убеждало только одно обстоятельство. Когда он ездил в лес, чтобы свалить на зиму два десятка берёз, то нашёл рядом с ними десяткачетыре огромных высоченных лип, а липа прекрасно шла на изготовление балок, но липы ему нужно было спилить немедленно, чтобы они высохли к лету. Поэтому он решил прервать «отпуск» и отправился в мастерскую. Ему срочно требовалось изготовить большие сани, чтобы перевозить липовые брёвна длиной в восемь метров, чем он и занялся.

Через четыре дня, взяв с собой всё необходимое, Митяй запер землянку, сел за руль и поехал к Северным воротам. Советский дизель на соляре каменного века не чихал и не стрелял, работал ровно и мощно, ничуть не хуже, чем на той, под которую его заточили. С такой солярой движка хватит лет на двадцать, главное – не насилуй его и только масла доливай, а вот его-то у Митяя было не так уж и много в запасе. Правда, оставалась надежда на то, что он начнёт добывать нефть выше по течению, где та была гораздо темнее, и если как-то сумеет очистить мазут песком и углем до нужной кондиции, то получит масло, а ещё он надеялся, что положение спасёт военная кобальтовая присадка к маслу, которая, как ему говорили, резко улучшает качество любого масла чуть ли не в разы и увеличивает пробег двигателя.

Собираясь в горы всего на каких-то четыре года, Митяй запасся лет на десять всем, что только влезло в Шишигу, выносливую, словно верблюд, а влезло в неё всякой всячины, нужной отшельнику, на удивление много. Тем более что очень многое ему выдали со склада практически на халяву. К запасливости его приучила африканская командировка. Там им вечно чего-нибудь не хватало, зато сейчас он уже ни о чём не жалел.

Больше всего ему повезло с туалетной бумагой. С её помощью он умудрился продлить срок службы воздушного фильтра, хотя их у него имелось в запасе несколько штук. Думая о том, как всё-таки хорошо, что Африка приучила его к кулацкому образу жизни, Митяй зорко поглядывал по сторонам, чтобы не нарваться на шерстистого носорога, от них ему уже пришлось пару раз отрываться. Впрочем, сюда эти злобные гиганты особо не забредали, да и вокруг шастало их мало, не больше пяти-шести штук. До липовой рощицы он доехал быстро – липы, на его счастье, росли с краю, – остановил машину и внимательно огляделся вокруг. Похоже, что никаких опасных хищников поблизости не наблюдалось. Он выбрался из машины, достал из будки бензопилу, загнал Крафта в кабину и, сбросив тёплую куртку, принялся валить липу, имевшую больше метра в диаметре. Теперь Митяй управлялся с бензопилой как заправский лесоруб, работающий на лесоразработках в горах, только там парни валили буки, имеющие в диаметре метра по три. Он так увлёкся работой, что не сразу обратил внимание на остервенелый лай Крафта.

Мигом почувствовав неладное, Митяй отбросил бензопилу в сторону и круто развернулся, одновременно перебрасывая из-за спины уже взведённый и стоящий на предохранителе помпарь, что и спасло ему жизнь. Из леса на него мчался огромными прыжками громадный махайрод. Да, африканская командировка на самую настоящую войну пришлась Дмитрию Мельникову очень кстати. В Африке, в жарких и пыльных пустынях Сомали, он очень быстро научился стрелять тотчас, как только увидит что-то непонятное и странное, метко шмаляя из крупнокалиберного «корда». Пуля у его «ремингтона» была побольше диаметром, чем у «корда», да и весила сорок три грамма, а лейтенант запаса Мельников, частенько выхватывающий свой «ремингтон» из-за спины просто так, чтобы лучше чувствовать оружие, выстрелил мгновенно и очень точно. Пуля угодила в сердце хищной кошки, и та рухнула в снег всего в пятнадцати шагах от Митяя. Даже не слыша, а просто чуя ещё одного зверя, он повернуться ко второму махайроду, мчавшемуся на него с другой стороны, но с некоторым отставанием. Эти три-четыре секунды и спасли ему жизнь. Он успел перезарядить «ремингтон» и выстрелил очень метко, попав хищнику прямо в правый глаз. Пуля-турбина буквально разворотила тому заднюю часть черепа.

Однако метрах в шестидесяти он увидел ещё трёх махайродов и, прицелившись сначала в самого крупного, влепил ему пулю точно в грудь. Если второй махайрод откинул свой короткий рысий хвост практически беззвучно, то первый и третий взревели перед смертью так, что перепугали, наверное, даже шерстистых носорогов, не говоря уже о мамонтах. Третьим выстрелом Митяй, похоже, пришил вожака, иначе с чего бы это даже не два, а целых пять махайродов истерично взвыли и рванули наутёк. Только после этого он повернулся и посмотрел на двух ближних убитых махайродов. Это оказались матёрые здоровенные самки размером с современного льва, но более массивные и крепко сбитые. Саблезубые тигры в действительности были гораздо ближе ко львам, а потому у самцов имелась пусть и довольно короткая, но всё же грива.

Немного подумав, Митяй не стал ничего делать с хищниками, освежевать их он мог и позднее, ночью, а потому подобрал и засунул в карман стреляные гильзы, перезарядил «ремингтон», забросил его за спину стволом вниз и снова взял в руки бензопилу, прекрасно понимая, что махайроды скорее утопятся в Тухе, чем вернутся сюда. Через пятнадцать минут липа с треском крякнулась на землю, и он принялся отпиливать раскидистые и толстые ветки. В итоге у него получилось четыре прекрасных прямых бревна – два толстых и два потоньше.

Орудуя лебёдкой, он загрузил брёвна на сани и в сумерках вернулся домой, не забыв затащить лебёдкой на брёвна махайродов. Дома, закатив брёвна на сосновые лаги, чтобы те хорошенько проветривались, Митяй принялся вытряхивать дохлых махайродов из роскошных шуб. Мех махайрода оказался замечательным, золотисто-рыжим, с вытянутыми тёмно-коричневыми пятнами. Невероятно мощные, они весили более трёхсот килограммов и имели длину за два метра, но больше всего Митяя поразили их саблевидные клыки. Когда говорят – двадцать сантиметров, это кажется немного, пока не увидишь клыки махайрода. Правда, у этих трёх особей они оказались даже длиннее, у двух самок по двадцать одному сантиметру, а у вожака – целых двадцать три. Первым делом отважный охотник отрезал махайродам их не шибко умные головы – нашли, блин, с кем связаться, с Крейзи Шутером, – и вытряхнул из них мозги, которые Крафт с удовольствием съел. А затем, освежевав громадные туши и попробовав, что собой представляет на вкус мясо, оттащил его на ледник. Сгодится не ему, так в крайнем случае Крафту. Туда же он снёс и печёнку, а потроха сбросил в Пшеху на корм ракам.

Провозившись чуть ли не до полуночи, Митяй изготовил из голов самок-охотниц два украшения для вездехода, а голову вожака засолил, чтобы впоследствии изготовить из неё себе шлем царя всея Кавказа и его окрестностей, решив стачать из огромной шкуры себе мантию и украсить её когтями. Только после этого, искупавшись и замочив одежду в горячей воде с золой и малым количеством стирального порошка, он завалился спать.

В восемь утра он уже был на ногах, а вскоре, позавтракав, снова отправился на лесоповал, справедливо полагая, что головы махайродов отпугнут всю прочую живность, но они, наоборот, привлекли к себе воронов, и только треск бензопилы не позволил им их склевать. Видно, махайроды чем-то досадили даже этим огромным чёрным птицам. На лесосеку Митяй ездил две недели подряд, после чего сделал небольшой перерыв, встретил Новый год, откупорив бутылку шампанского, потом вылакал бутыль водяры ёмкостью ноль семьдесят пять литра и, не раздеваясь, рухнул в постель, но наутро проснулся без головной боли и, хотя этого ему совершенно не хотелось, вооружился лопатами и отправился на холм готовить строительную площадку.

Снега выпало немного, всего сантиметров двадцать, особых морозов не было, температура не опускалась ниже минус семи, в общем, зима оказалась довольно мягкой, даже реки толком не замёрзли, а потому ничто не мешало ему землепашествовать, по-другому он никак не мог назвать рыхление земли плугоциклом и её последующее выгребание мотоциклозером. Во всяком случае, Митяю не приходилось отогревать грунт паяльными лампами, и он довольно быстро снял слой плодородной почвы и даже перевёз его на место будущего огорода и там высыпал, перемешав с вулканическим пеплом. Удобрение, однако. Так он подготовил строительную площадку размером пятьдесят на пятьдесят метров, перевезя на Ижике с тележкой добрых тысячу двести пятьдесят кубометров грунта, после чего принялся механизированным способом рыть яму размером тридцать пять на тридцать пять метров и глубиной в полтора. Хорошо, что известняк в этом месте более всего походил на крупный щебень, осень выдалась сухой, и потому он не смёрзся в ничем не разбиваемый монолит. Так что Митяй с раннего утра и до поздней ночи катался туда-сюда на мотоцикле и лишь изредка орудовал ломом, киркой и лопатой. Через полтора месяца котлован был готов. После этого он отобрал, обжёг и даже погасил чёртову прорву извести, сбив из досок, прямо рядом с котлованом, известковую яму, и, хотя работал не вручную, всё равно к концу этой работы до жути возненавидел кирку, лом и обе лопаты. Зато сделался раза в два сильнее прежнего и окончательно бросил курить, хотя куревом запасся так же основательно, как и всеми прочими припасами.

Польза от земляных работ такой бешеной интенсивности, когда ему часто приходилось соскакивать с мотоцикла и брать в руки кирку или лом, была налицо, а потому, как только Митяй принялся в начале марта завозить на стройплощадку галечник и песок, то сразу же обратил внимание на то, что вообще перестал уставать от работы, на этот раз от куда более тяжёлой. Между делом, перерываясь на день-другой, он выковал лемех и изготовил новый колёсный мотоплуг, присобачив к нему мотоцикл со снятым с него передним колесом, вспахал огород площадью в добрых пять гектаров и засеял его всеми теми семенами, которые у него имелись в наличии. Работу на огороде Митяй вообще считал за отдых, тем более что растения, грубо говоря, пёрли из земли как бешеные, особенно топинамбур и картошка. К его огромной радости, проросли практически все семена фруктовых деревьев и винограда, не говоря о лимонах – в тех он вообще не сомневался. Даром, что ли, его младший брат Вовка опылял их вместо пчёл вручную – маленькой беличьей кисточкой? Однако высаживать саженцы в грунт он не торопился, а лишь намеревался выставить их, когда станет теплее, на свежий воздух и солнышко, чтобы позднее, уже осенью, пересадить в горшки побольше.

В общем, всё у Митяя ладилось, да и количество строительных блоков – а он изготавливал не обычный кирпич, а пустотелый, крупноблочный, – тоже быстро росло, как рос фундамент дома, который он не выкладывал обычным способом, а заваливал – бутил опалубку крупным галечником и густым известковым раствором, что значительно ускоряло работу. При этом Митяй ещё и отбирал и откладывал в сторону гематит, и того набралось уже тонн десять, что очень радовало. Правда, крутиться ему приходилось как белке в колесе. Сначала молодая редиска, затем огурцы и помидоры, лук и чеснок, не говоря уже о различной зелени, постоянно держали его в тонусе, и потому строительство дома продвигалось быстро. Чтобы не уродоваться лишний раз, таская воду из реки, он всего за неделю сладил пусть и грубое, но зато надёжное водяное колесо-норию большого диаметра с двенадцатью дубовыми бадьями, построил деревянный акведук, и вода сама потекла прямо к краю строительной площадки, а потом от неё, самотёком, по деревянным лоткам в огород. Так что ему только и оставалось, что время от времени направлять её в нужное русло.

Да, лебёдка Шишиги, дизель-генераторы мощностью в шесть и десять киловатт, надёжные бензопилы с прочными цепями, электрическая циркулярка с электрофуганком, болгарка и мощная здоровенная электродрель его здорово выручали. Особенно помогало Митяю сверло диаметром в тридцать шесть миллиметров с проточенным под патрон дрели хвостовиком, позволявшее строить мощные деревянные конструкции, но самое главное – у него не было недостатка в соляре, и каждую ночь он по-прежнему сжигал излишки нефти, объезжая латифундию на вездеходе по периметру, а потому зверьё к нему по ночам не наведывалось. Ну а он по большей части сидел на рыбной диете. Ездить на охоту ему было некогда, и максимум, что он мог себе позволить, так это раз в три дня порыбачить час-полтора, чего обычно вполне хватало. Рыбы в Пшехе водилось прорва, и это была не одна только форель, но ещё и усач, голавль, судак. Рыба по три раза на день пока его полностью устраивала, ведь к ней прилагалась ещё и красная икра, из которой он даже жарил котлеты, смешивая её с рыбным фаршем. В общем, спать голодным ему не приходилось, а вскоре подошла и молодая картошечка, так что всё шло путём.

Когда Митяй ещё раз ездил на Асфальтовую гору за асфальтом, чтобы заасфальтировать двор крепости и полы в подвале, то снова повстречался с шерстистым носорогом, и тот, то ли увидев головы махайродов, то ли учуяв их запах, хрюкнул, развернулся и, крутя хвостом, бодрой рысью помчался по своим делам в лесостепь. Между тем в районе Асфальтовой горы Митяй как-то раз увидел огромного матёрого пещерного льва и сразу же понял, кто в этих краях прокурор. Эта зверюга со светлой желтовато-серой шерстью не уступала размером невысокой лошади, вот только была куда мощнее. Посмотрев на опасного красавца в бинокль, он пожелал ему долгих лет жизни и счастья, заодно мысленно посоветовав держаться подальше от Крейзи Шутера, который шуток не понимает и потому очень метко стреляет навскидку. После той поездки в начале лета Митяй уже больше ни на что не отвлекался и к концу августа вывел дом под крышу и даже возвёл на ней двухэтажную башню, после чего принялся ударными темпами настилать перекрытие верхнего этажа, пустив на это толстенные липовые доски, оструганные только с одной стороны.

Липой почему-то брезгует жук – вредитель деревянных построек, шашель, и это дерево с каждым годом делается всё прочнее и прочнее, так что лучшей древесины на балки, как ни пытайся, всё равно не найдёшь. Из липы же Митяй намеревался изготовить оконные рамы и коробки. Она не подвергалась короблению, а высыхая, не давала большой усадки, не говоря уже о том, что обрабатывать её было не в пример легче, чем сосну. Ну и к тому же липы в лесу росло много. Ещё липа дала ему много лыка, и потому уже очень скоро он мог замочить его и начать вить верёвки и канаты, которых ему так не хватало. Имеющиеся капроновые репшнуры Митяй берёг как зеницу ока. Вместе с тем у него знатно уродился лён, над которым он трясся куда больше, чем над помидорами, огурцами, болгарским перцем, баклажанами, кабачками, тыквами и арбузами. Сначала, собрав все льняные семена до единого, он выдергал его и разложил сушиться строго по рецепту, вычитанному в электронной энциклопедии.

Вообще-то ноутбук, и особенно диски с самой различной информацией, выручали его очень сильно, и Митяй, отличавшийся от многих других людей его возраста тем, что руки росли у него оттуда, откуда надо, а не из задницы, смело брался за любое начинание, но сначала всё-таки внимательно читал имеющуюся у него справочную литературу.

К концу сентября уже второго года своего пребывания в каменном веке Митяй, можно сказать, построил дом и даже остеклил все двадцать четыре окна на всех трёх этажах и два окна в башне, навесив на них мощные дубовые ставни. На верхних этажах окон было даже больше, так как две северные комнаты на первом этаже он решил отвести под склад и не стал их остеклять. Правда, жить можно было только на первом этаже, да и то всего лишь в одной комнате, размещавшейся в правом углу, а если точнее, то в трёх, так как он разделил эту загогулистую комнату деревянными перегородками на три смежные комнаты. Только в них имелись потолки. Всё остальное можно было достраивать и отделывать по мере необходимости хоть до морковкина заговенья. Главное, у него теперь имелись громадный, полностью перекрытый подвал, три комнаты с одной печной трубой, к которой он в любой момент мог пристроить печи, и время на то, чтобы спокойно заняться уборкой урожая, хотя некоторую его часть он уже собрал и даже насолил на зиму огурцов, помидоров, наварил приправ и всё это закатал пусть не в стеклянные банки, но зато разлил по большим белым горшкам, закупорил их крышками и для вящей герметизации залил парафином.

Парафина Митяй собрал из нефти минувшей зимой чёртову прорву, ведь он застывал первым и его было легко собирать. Хорошенько проварив парафин, он выпарил из него бензин, и тот сделался пищевым, то есть совершенно не вонял ни бензином, ни соляркой, а это главное. Хотя парафина он собрал не так уж и много, всего каких-то двести килограммов, он наделал керамических светильников, залил в них парафин и теперь везде, куда ни пойди, мог в любой момент зажечь сколько угодно этих долгоиграющих свечек, которые не воняли керосином. Так что он уже не рисковал налететь в темноте на какую-нибудь полку, расшибить себе голову, но что самое неприятное – разбить что-нибудь ценное и очень нужно. Да, свет – великое дело, особенно в каменном веке. Со светом человеку живётся куда легче, особенно зимой, когда на дворе темнеет рано, а светает поздно. Правда, из-за этого спал он не больше восьми часов, а всё остальное время работал как каторжный, чтобы не пришлось зимой хвататься то за голову, то за задницу, то ещё за что-нибудь. Это, конечно, враньё, что летом один день весь год кормит, но действительно, если летом не поработаешь, то зимой сложишь зубы на полку и удавишься с голодухи.

До сих пор всё складывалось у Митяя просто зашибись, как он сам неоднократно говорил Крафту. Одно его волновало – где бы раздобыть соли. Пока что её вполне хватало, ведь он употреблял соль только в пищу, да ещё заготовил солку на зиму, но ведь рано или поздно он найдёт себе подругу, и, возможно, не одну, а побольше, побольше, пойдут дети, и ему придётся заготавливать на зиму много припасов. В общем, при одном только взгляде на солонку у него начинала болеть голова. Смотаться за солью на море было парой пустяков, поехав туда с тремя тоннами солярки, он за один раз привезёт оттуда три тонны соли как минимум, да вот беда: на кого оставить хозяйство? Он знал, что в Ставропольском крае есть солёные озёра, одно в Красногвардейском районе, другое и того ближе, но как знать, куда добраться легче. Впрочем, если смотаться на Солёное озеро, то там ведь можно будет просто собирать соль на берегу лопатой, а реки ведь ему так и так придётся форсировать, а они из-за таяния ледника в горах в каменном веке были ох какие полноводные и представляли собой самую большую проблему.

В любом случае нужно было подумать о надёжном стороже, и Митяй, усмехнувшись, подумал: «Посадить, что ли, на цепь парочку махайродов во дворе?… Так их же кто-то должен будет кормить!» С такими мыслями, позавтракав, он снова отправился на галечник собирать камни для фундамента кирпичной ограды вокруг крепости. Точнее, его дом станет крепостью тогда, когда он построит вокруг него стену хотя бы семиметровой высоты, к которой пристроит все надворные постройки.

Сначала он хотел расширить двор раза в три, но потом плюнул на это и решил, что ему вполне хватит добавить к нему по пять метров с каждой стороны, а скотный двор лучше пристроить сбоку. Приняв такое решение, он быстро снял и перевёз на огороды плодородную почву и вулканический пепел, после чего пропахал канаву шириной в полтора метра и глубиной всего в полметра. После этого он принялся завозить с галечника камень и вскоре принялся бутить ленточный фундамент. За две с половиной недели он поднял его заподлицо с уровнем двора, а потом ещё на полметра в опалубке. Поначалу фундамент на известковом растворе не имел большой механической прочности, хотя и был способен держать вес трёхэтажного дома, а не то что стены, но со временем он превратится в известняк и тогда станет даже прочнее, чем бетон. Дав раствору схватиться, Митяй сделал асфальтом поверху и по бокам фундамента гидроизоляцию и принялся не спеша поднимать крепостные стены.

В работе ему очень помогало то, что раствор за него снова мешал многострадальный Ижик, который, кажется, к этому дню уже разучился ездить. Зато его дубовая растворомешалка на полтора куба позволила быстро возвести фундамент. После этого Митяй принялся строить стену вокруг дома и попутно квадратный скотный двор размером шестьдесят на шестьдесят метров, но ему предстояло стать им только будущей весной, причём скотным двором-яслями.

Убрав урожай, Митяй установил для себя строгий график работ: с утра и до обеда он формовал кирпичи и закладывал их на просушку; потом быстро вынимал из печи готовые и уже остывшие до вполне приемлемой температуры кирпичи; пока те полностью остывали, возводил стену вокруг дома и скотного двора; после этого сажал в печь следующую пару сотен кирпичей и врубал все форсунки. При этом вечером он ещё и успевал смотаться на свою нефтебазу, привезти нефти, поставить её отстаиваться, затем доливал в камеру нагрева хорошо отстоявшейся нефти, перед этим аккуратно сливая её в чистые, сухие, в смысле – без воды, посудины, а остатки сжигал, хотя ему это и не нравилось. Экология, понимаешь ли, страдала, но он с этим пока что ничего не мог поделать и потому лишь разводил руками и горестно вздыхал, говоря, что так будет не всегда.

Спать Митяй ложился не раньше одиннадцати, а в пять утра, ещё до того, как зазвонят будильники, большой, чуть ли не с колоколами громкого боя, и наручный, в часах модели «Командирские», уже вскакивал как ошпаренный, и так длилось до тех пор, пока он не поднял стену на три метра. Однако и после этого он не угомонился, хотя и взял себе «отпуск» на целую неделю, и всё это время рыбачил. Лосось снова пошёл на нерест, а минувшая зима показала, что его здоровенная землянка с потолками высотой в четыре метра представляет собой идеальный склад для хранения продуктов на льду, и поэтому он полностью обложил её стены кирпичом, оштукатурил, наделал стеллажей, ящиков и теперь через каждый час, а то и сорок минутотвозил в ледник полную тележку потрошёной, обезглавленной рыбы и ёмкости с красной икрой. На этот раз он решил засолить икры побольше. Митяй любил красную икру и трескал её с удовольствием, особенно с варёной картошечкой. Между тем он твёрдо решил, что пусть и не на следующее лето, но ещё через год он наизнанку вывернется, в игольное ушко пролезет, но обязательно смотается в Ставропольский край за солью. Хотя Митяй уже полностью переселился в каменный век, он всё равно ещё мыслил категориями века двадцать первого, в котором бесследно сгинул Дмитрий Мельников, ну а чтобы не думать об этом, загружал себя работой так, чтобы, едва дойдя до кровати, тут же уснуть.

Вообще-то работа стала для него самым лучшим средством психологической разгрузки, позволяющим не сойти с ума или не надраться однажды в лоскуты и потом взять и не застрелиться с тоски. Что ни говори, но он в этом чёртовом каменном веке был один-одинёшенек и прекрасно понимал, что даже какая-нибудь местная супермодель не решит его проблем, ведь она, скорее всего, окажется настолько отсталой в своём умственном развитии, что трахать её окажется то же самое, что и шимпанзе. Так не проще ли тогда просто взять и завести себе козу? Ту, которая с рогами. Что одно, что другое будет чистейшей воды зоофилией. Ведь всем этим троглодитам каменного века – хотя кроманьонцы, если верить учёным, биологически ничем не отличались от современного человека – до его уровня ещё развиваться и развиваться. Поэтому даже если он и наловит в этих краях людей и заселит в свой дом, ничего хорошего из этого всё равно не выйдет, он будет окружён недочеловеками. От таких мыслей, а они посещали Митяя часто, ему становилось не просто грустно, а по-настоящему тошно, и он был готов выть от тоски, обиды, негодования, а иногда и ужаса.

Единственное, что его спасало, так это работа – в ней он находил, как это ни странно, отдохновение от тяжких мыслей. Работа наполняла его жизнь смыслом и в то же время доставляла радость, ведь он занимался созидательным трудом, а не пустым ворочанием камней на каторге. Каждый день Митяй достигал какого-то пусть маленького, но успеха, и даже если у него что-то не получалось так, как нужно, то он не расстраивался, а старался извлечь урок из своей ошибки, чтобы в следующий раз не повторять её. Поэтому он всё старался делать на совесть, даже довольно простой и неказистый дом в три этажа. Он стоял на высоком фундаменте с вентиляционными оконцами полуподвала, забранными снаружи деревянными жалюзи и закрытыми изнутри прочными ставнями. Потолки в нём были высокими, в четыре метра. Перед входом стояло просторное и высокое крыльцо с навесом от дождя, крытое светлой черепицей. Сам же дом был облицован светлым, похожим на тёмную слоновую кость, матово блестящим на солнце кирпичом. Поверху Митяй сложил из кирпича зубчатый парапет, окна закрывались массивными дубовыми ставнями, которые он мечтал украсить какими-нибудь геральдическими накладками, а ведь ещё над домом возвышалась стройная башня. В общем, дом получился у него, как это ни странно, очень красивым, несмотря на всю простоту архитектурного решения, а может, ему это только казалось.

Хотя Митяй не завершил строительства дома – отделочные работы вести и вести, – он уже сейчас им очень гордился. Это было его первое монументальное творение, и он построил его мало того что один, так ещё и в рекордно короткие сроки – менее чем за год. Да, домину он себе отгрохал громадную, а потому чувствовал себя в своём собственном доме всё-таки несколько неуютно и потому часто задавался такими вопросами: «Митяй, оно тебе было надо? На фига такие масштабы? Кого ты этим хочешь удивить или поразить? Ведь здесь же нет никого, кто сможет оценить твои труды по достоинству!» И после минутного колебания отвечал сам себе такими словами: «Нет, старичок, только так и не иначе! Если уж что-то делать, то на совесть, чтобы не было противно от того, что тут недоделано, а тут и вовсе косячина получилась. Я же всё это для себя делаю, мне и оценивать качество сделанного. Самого же себя не обманешь. Это тебе не шабашку на скорую руку слепить, когда на их умишку и этого будет лишку. Тут нужно делать всё качественно и на совесть». От таких размышлений и разговором с самим собой, а гораздо чаще с Крафтом, всегда находившимся рядом, Митяю становилось легче на душе, и он уже не помышлял о том, чтобы пойти и где-нибудь удавиться с тоски. Так что созидание стало для него практически единственным смыслом жизни.

Пока доисторический Робинзон без Пятницы, но с лохматым другом строил дом, он не забывал то и дело оглядываться и довольно часто рассматривал окрестности в бинокль, поскольку полагал, что строительство и огни, горящие по ночам, должны привлечь внимание людей. Увы, пока что этого не происходило. Хотя, с другой стороны, людей ведь в каменном веке на Земле жило очень мало, и они были рассеяны по огромным пространствам планеты. Это была ещё одна причина, по которой он так и не сел до сих пор в Шишигу и не отправился на поиски людей. На это могли уйти годы, и ещё не факт, что удача улыбнётся ему.

Разыскать людей быстро Митяй смог бы только с воздуха, но на строительство автожира у него точно никогда не хватит духу. Его просто не из чего было строить, ведь помимо лёгкого мотора большой мощности требовались лёгкие авиационные материалы. В первую очередь дюралюминий, а его взять было и негде, хотя алюминия под ногами валялось очень много в виде самой обыкновенной глины, а это уже электрометаллургия. Увы, но его потолком была самая примитивная, китайского образца, домна для выплавки чугуна, а также простой мартен для того, чтобы выжигать из чугуна лишний углерод, но и для этого требовалась очень мощная воздуходувная машина, и запасным движком от Шишиги здесь точно не обойдёшься, да тот и не сможет работать несколько суток в таком адском режиме.

Поэтому Митяй пока что занимался рыбной ловлей, солил икру на зиму и мало-помалу обдумывал, как бы ему половчее извернуться и без лишних хлопот построить домну. Выходило так, что без хлопот было точно не обойтись, ведь помимо домны нужно иметь модельный цех, хотя это и пустяки, мощные огнеупоры на футеровку, огнеупорные формы для литья чугуна и стали, механический цех для обработки отливок, кузницу, печи для отжига чугуна и ещё много чего другого. Тем не менее он не отчаивался, когда начинал представлять, сколько проблем из-за этого появится.

Решать проблемы сделалось для него делом привычным и в известной степени обыденным. Он только тем и занимался, что решал их ежедневно с раннего утра и до полуночи. Для Митяя было куда удивительнее, если бы все проблемы исчезли разом, но для этого ему нужно было либо застрелиться, либо повеситься, а он не желал делать ни того, ни другого. Зато рыбная ловля его здорово успокаивала, и он с азартом выуживал из реки одну здоровенную рыбу за другой и время от времени клал спиннинг на траву для того, чтобы вспороть лососям и форели брюхо, вынуть икру или попросту выпотрошить, отрубить головы и свезти очередную партию рыбы в ледник.

Глава 4
Митяй осваивает профессию металлурга

Проведя неделю у реки, Митяй здорово отдохнул, но самое главное, наконец полностью свыкся с мыслью, что берег реки и здоровенный, сверкающий на солнце кирпичный дом за его спиной, окружённый трёхметровой тёмно-коричневой стеной, – это уже навсегда и никакой другой жизни у него теперь не будет. Поняв это, он вдруг удивился, что не испытывает никакой грусти. Да, он царь Кавказа, да что там Кавказа, всего мира, хотя о его существовании никто из подданных даже не подозревает, и это неоспоримый факт, а потому горевать ему незачем. Нет, местные хлопцы, возможно, видели с горогни на Нефтяной реке и даже разглядели его дом, он ведь очень ярко выделяется на фоне зелени, но вряд ли они догадываются о том, кто он такой. К ним он уже относился как к своим детям и даже знал, что ему нужно будет делать через какое-то время – строить большой город и учить их всему тому, что знает сам. Не всех, конечно, а тех, кто согласится принять над собой его власть, и не сразу, а только после того, как вырастут его собственные дети, сыновья и дочери, а их он должен оставить после себя очень много и воспитать так, чтобы они никогда не враждовали между собой. Даже после его смерти.

Когда-то очень давно Митяй прочитал фантастический рассказ про путешественников во времени, и в нём один из хрононавтов случайно раздавил бабочку во времена динозавров, из-за чего вроде бы наступили чудовищные последствия. Этот рассказ глубоко запал ему в душу, хотя и не слишком запомнился, но сейчас он плевать хотел на то, что своими действиями погубит будущую цивилизацию. Раз уж Господа Бога так раскорячило, что тот позволил ему оказаться в каменном веке, то пусть пеняет на себя. Все свои знания Митяй передаст людям этой эпохи, какими бы они ни были, пусть даже полными уродами, и сделает всё, чтобы сберечь природу этого мира и не допустить вражды между людьми. Поэтому первое, что он станет делать, – это начнёт учить их животноводству и хлебопашеству. Картошки он выкопал до хренища, полподвала завалил. Клубней топинамбура тоже выросло до черта, но так он на том же месте, а Митяй посадил его грамотно, валками, снова даст офигительный урожай. Всю зелёнку он уже скосил, порубил и заложил на силос, так что зимой и весной обязательно скормит любую половину кабанам в обмен на поросят, а остальным станет кормить полосатых хрюшек, чтобы потом не охотится на них бездумно, а выращивать, как домашнюю скотину.

Точно так же он собирался приручить коров, причём сделать так, чтобы те не паслись на лугах, а жили в замкнутом пространстве, имели возможность гулять на свежем воздухе, но полностью зависели от человека. Вряд ли они будут давать много молока, но ведь корова – это не человек, её к быку можно подводить уже в возрасте двух лет, а потом всё будет зависеть только от селекционной работы со стадом.

Самыми необходимыми для него в настоящее время являлись мальчики и девочки в возрасте не старше четырёх-пяти лет, а также молодые девушки лет шестнадцати-семнадцати, которых он сможет влюбить в себя до беспамятства и заставить подружиться. Митяй даже решил, что больше четырнадцати жен заводить не стоит, не успеет полюбить хотя бы пару раз в месяц каждую, но лучше всё же остановиться на семи-восьми плюс иметь каждые два месяца новую наложницу, чтобы потом выдать её замуж, а для этого ему нужно срочно наладить выплавку железа. На железные топоры, ножи и наконечники для копий он сможет выменять у местного населения сколько угодно девушек, ну а то, что они окажутся не так умны, как хотелось бы, так и чёрт с этим. Дурь из них он в любом случае выбить сможет. Навыки есть, и немалые. У него во взводе такие ухари служили, что после них кто угодно паинькой покажется, даже конченая дура.

Да, теперь все его мысли были только о железе, чугуне и стали. Гематита в галечнике хватало, он даже нашёл в нём несколько кусков самородной меди общим весом в три пуда, а выше по течению его могло быть и больше. Такие горные реки, как Пшеха, текущие на протяжении многих десятков километров, были самыми лучшими добытчиками полезных ископаемых, а поскольку в Пшеху впадали ещё и реки Цица, Пшехаха, Гагупс и Хахопсе, берущие начало из-под мощного ледника, то в ближайших галечниках были собраны рудные материалы, принесённые туда во время весенних и летних паводков с очень большой территории, а Северный Кавказ весьма богат полезными ископаемыми. Ну а поскольку ему требовалась руда не в огромных объёмах, то даже того галечника, который лежал всего в шести километрах от Южных ворот, ему уже вполне могло хватить, хотя тот и имел в длину всего каких-то семьсот метров, а в ширину от двадцати до пятидесяти. Так что самое время, пока ещё тепло, начать строить маленький металлургический завод.

Сухой липы у него осталось ещё много, и поскольку течение Пшехи, которую он решил переименовать в Марию, в честь своей матери, было быстрым, река ведь горная, то он решил построить металлургический заводик в километре от забора, на высоком холме, чтобы его не смыло паводком. Заодно и поближе к галечнику. Благо там как раз имелся вполне подходящих размеров холм, причём совсем неподалёку от Марии, что и требовалось. Главное же заключалось в том, что холм этот только сверху был зелёным. Под слоем плодородного грунта толщиной всего в метр с хвостиком находились изверженные, плотные лавовые породы, и потому в том месте образовалась широкая, около километра, излучина с высоким берегом, да и глубина реки позволяла установить там мощное водяное колесо. Именно с его строительства Митяй и начал работы, благо строевой лес находился всего в паре сотен шагов. Жаль только, что каменного угля он нигде не нашёл, но зато у него было много жидкого топлива, и он наконец сумел изготовить такую форсунку, которая отлично работала на сырой нефти, отстоявшейся в течение всего каких-то двух суток. Если оснастить её воздушным наддувом, то расход берёзового угля окажется минимальным, а значит, и в чугуне будет меньше углерода, но в любом случае ему придётся изготовить ещё и простейшую мартеновскую печь.

Так или иначе, но начинать нужно было именно со строительства мощной воздуходувной машины, а для этого нужно было соорудить большое водяное колесо, широкое и прочное. Так что первым делом Митяй принялся валить в лесу вековые дубы. Дуб не боится воды, а стало быть, именно из него и нужно изготавливать водяное колесо. Несколько высоких, стройных дубов он спилил ещё год назад, и они уже основательно просохли. Зато на строительство высокой платформы он пустил сосну. Берег в том месте был обрывистым, высота обрыва составляла три метра и, судя по всему, размоет его не скоро.

Как только он разобрался с лесом, то сразу же стал рыть ямы под сваи, и тут выяснилось, что лава оказалась не бог весть какая прочная. Всего за полдня он умудрялся пробить в ней по две ямки глубиной в шестьдесят сантиметров и такого же диаметра. Возле самого берега ему пришлось установить в гнёзда дубовые бревна длиной в семь метров и заклинить их камнями, чтобы получились П-образные дубовые опоры, на которые он мог настелить толстенные сосновые брусья. Опоры он собирал на земле, а потом поднимал с помощью подъёмного козелка, так что пупка не рвал, предпочитая почаще включать лебёдку, благо соляры было хоть залейся. Несмотря на это, он работал с полным напряжением сил и даже спал в палатке на холме.

Мощное водяное колесо Митяй построил быстро, всего за четыре с половиной недели, но это были ещё те недели. Самым трудным делом оказалось вбить в дно реки четыре опорные дубовые сваи для установки водяного колеса в реке, чтобы оно опиралось на две опоры. Для этого Митяю пришлось построить на берегу такую большую Т-образную эстакаду, чтобы на неё смогла въехать Шишига, и установить на ней ещё и длинную деревянную поворотную стрелу подъёмного крана. Естественно, что поворачивать стрелу ему приходилось вместе с вездеходом, с которого он, для снижения веса, снял металлическую будку и переселился в неё из палатки. В нём же он установил и оба генератора, кабеля хватало, а к мотоциклу приладил лёгкую деревянную тележку с двумя большими колёсами, чтобы привозить на ней соляру, бензин и прочие грузы. Зато после завершения строительства эстакады дело у Митяя пошло куда быстрее. Он же валил лес и пилил брусья не вручную, а бензопилой. К тому моменту он так наловчился ею работать, что смог бы выпилить из дерева даже троянского коня, а ему в пару троянскую кобылу.

Чтобы водяное колесо диаметром в шестнадцать метров не крутилось понапрасну, Митяй с обеих сторон установил две деревянные стенки, из-за чего ему пришлось нырять в ледяную воду, чтобы прибить их гвоздями к сваям, а перед самим колесом с лопастями шириной в два метра и высотой в полтора – деревянную поднимающую задвижку. Особенно долго ему пришлось повозиться с осью двадцатидвухметровой длины, а ведь их нужно было установить две штуки. Митяю повезло, что год назад он нашёл в лесу несколько высоких, стройных дубов и загодя спилил их, но не стал резать на куски, а оставил сохнуть в лесу, подсунув под стволы дубов брёвнышки и соорудив над ними навесы. Вот теперь они ему здорово пригодились. Там же в лесу, орудуя большой Макитой, знатный лесоруб-стахановец изготовил две восьмигранные заготовки, имеющие в поперечнике в восемьдесят сантиметров, приладил к ним колёса, перевёз к месту строительства и поступил очень просто. Колесо с квадратным пазом уже было опущено в воду, но ещё не крутилось, а мирно лежало на двух балках. Пустив в ход длинный рычаг, катки и лебёдку, он затащил первую заготовку оси наверх, подогнал оба конца и с помощью домкрата вставил в квадратный паз водяного колеса. При изготовлении водяного колеса он размечал всё очень тщательно, и поскольку у него имелась в запасе бухточка сталистой проволоки, то был полностью уверен, что все окружности получаются идеально круглые, а не яйцеобразные. После этого Митяй намертво законтрил будущую ось длинными дубовыми штифтами и целый день аккуратно скруглял заготовку электрофуганком.

Когда Митяй сделал ось почти идеально круглой, что он проверил заранее изготовленным составным лекалом, то уложи её на четыре полуцилиндрических ложемента метровой ширины и трёхметровой длины, по сути дела на дубовые опорные полувтулки, обильно смазанные мазутом. Их он накрыл такими же дубовыми полувтулками с просверленными в них каналами для подачи смазки, поставив на квадратные штифты, и также зафиксировал дубовыми стояками с обеих сторон и сверху, но пока что не укладывал на них ось, а лишь подготовил всё к этому. На противоположной стороне оси Черепанов каменного века просверлил в торце своим главным, боевым, всегда остро заточенным сверлом отверстие точно по центру, аккуратно расточил его грубой наждачкой и вставил в него стальной кругляк диаметром в сорок миллиметров и длиной в метр, засадив в ось на треть метра. Таким образом у Митяя получился настоящий гребной вал. Его требовалось сделать идеально круглым и сбалансированным, иначе долго ему не прослужить, да и вибрация попросту развалит всю конструкцию, и тогда все труды пойдут насмарку.

На завершающем этапе Митяю пришлось сначала вставить стальную ось в опору, а потом в медную втулку, обильно смазанную мазутом. Самородную медь он нашёл в галечнике, расплавил её соляровой горелкой с воздушным наддувом – воздух гнала опытная, уменьшенная модель деревянного циклона, приводимого в движение мотоциклом, – и отлил квадратную втулку длиной в двадцать пять сантиметров с нужным внутренним диаметром. После этого Митяй поднял задвижку, пустив тем самым воду, и расстопорил водяное колесо, а когда вал начал вращаться, то с помощью длинного направляющего бруса и электрофуганка, пусть и чуть ли не с риском для жизни заменив собою резец токарного станка, за каких-то два часа довёл вал главного привода до идеальной цилиндрической формы. Вся предварительная работа была проделана на совесть, и вибрация была незначительной. В процессе завершающего этапа Митяй ещё и поставил на место все четыре дубовые втулки и намертво законтрил их мощными дубовыми штифтами.

На вал через отверстия для смазки постоянно лился тонкими струйками очищенный смазочный мазут и более толстыми – вода для охлаждения. Скольжение получалось, может быть, и не идеальным, но самое главное, что вал не очень-то и сильно разогревался на опорных ложементах, охлаждение их водой и смазка мазутом делали своё дело, а потому конструкция не грозила внезапно загореться. Особого биения вала Митяй не заметил, и эта самая сложная и ответственная часть воздуходувной машины, собранная без гвоздей и костылей, не содрогалась, а в дальнейшем, когда у него появится ковкое железо и сталь, её можно будет укрепить и довести до полного совершенства. В любом случае главное заключалось в том, что теперь у него имелся мощный привод, а всё остальное он считал делом техники и полагал, что справится с любой задачей. Так или иначе, но всё у него получилось. Расчёты и разметка оказались достаточно точными, а потому водяное колесо вращалось быстро и мощно, обещая привести в движение здоровенный циклон, изготовленный из хорошо просушенной липы и пихты.

Дав колесу покрутиться пару суток, а оно за это время окончательно приработалось, и потому исчезли последние вибрации, Митяй опустил деревянную задвижку, и, как только напор воды резко ослаб, колесо, покрутившись минут пять, остановилось. На второй конец оси, который оставался квадратным, он насадил ещё одно колесо, на этот раз сплошное, целиком сбитое из толстенных дубовых досок в два слоя, но диаметром поменьше, всего в двенадцать метров, имевшее подобный вес, что и водяное, для равновесия. От него через деревянную зубчатую передачу прямо на холм шёл по второй эстакаде дубовый вал точно такого же сечения, но длиной в семнадцать метров. С приводящей стороны на него было насажено колесо диаметром в три метра, усеянное, как и большое колесо, точёными дубовыми цилиндрами зубчатой передачи. Их диаметр был двести десять миллиметров. Детали большего диаметра просто не влезали в настольный токарный станок Митяя. В итоге у него получился первичный повышающий редуктор, но к нему прилагался ещё один.

В результате он делал воздуходувную машину почти четыре месяца и извёл-таки на неё все свои гвозди и глухари, но зато деревянный двенадцатилопастной циклон диаметром в десять метров нагнетал воздух с такой силой, что чуть ли не сбивал с ног. Правда, выл он, как скаженный, но Митяя это нисколько не смущало, и за два дня до Нового года он принялся строить из брусьев, досок и кирпича металлургический цех, а в феврале ноль второго года приступил к кладке домны, причём строил её расчётливо и быстро, так как опять заготовил большую часть строительных материалов заранее.

Сначала Митяй сложил мощный фундамент, затем, когда тот схватился, – в цехе он постоянно поддерживал плюсовую температуру, а зима и в этом году выдалась довольно мягкой, – сложил из красного кирпича, со всеми пазухами и отверстиями, тело домны со стенками толщиной в метр двадцать. Её внутренний диаметр он сделал в самом широком месте три с половиной метра, а в высоту она имела двенадцать метров. К ней он пристроил с каждого бока по два контрфорса и по две мощные квадратные колонны, чтобы установить наверху большую загрузочную площадку.

Да, домна отняла у него сил и времени даже больше, чем строительство дома, но дело того стоило, и, хотя у Митяя нашлось не так уж и много материалов по чёрной металлургии, он был полностью уверен, что та даст ему металл в необходимом количестве. Перед домной он выкопал и облицевал кирпичом большую литейную яму, которую засыпал песком и перекрыл толстыми дубовыми досками, отформовал и обжёг множество огнеупоров нужной формы и размеров, изготовил длинные воздуходувные трубки из белой керамики, установив их на деревянных конструкциях так, чтобы к домне можно было спокойно подойти, и уже в начале апреля, после огородов, сложил воедино все детали футеровки, после чего принялся собирать керамический воздушный трубопровод.

В качестве раствора он применял нежгущуюся глину и футеровку уложил в домне так, что между нею и кирпичным корпусом получился промежуток толщиной в десять сантиметров, заполненный светло-серой глиной. После этого домна целых три месяца сохла, а Митяй изготавливал парафиновые модели, по ним – формы из огнеупоров, проверял их парафином на точность, жёг уголь, дробил кувалдой гематит и известняк и затаскивал шихту в деревянные бункеры под крышей. Всего он приготовил двадцать девять тонн руды, из которой можно было отлить четырнадцать с половиной тонн чугуна. Попутно он сложил факельную мартеновскую печь для переплавки чугуна в сталь, хотя для этого ему пришлось перелопатить кучу гальки, чтобы набрать доломита для футеровки, а затем помучиться, раскалывая доломитовую гальку молотком и зубилом на аккуратные кубики нужного размера. Шестнадцатого июня рано утром он приступил к загрузке шихты в домну, начав с берёзового угля, а через сутки зажёг его, и домна задымила. В нижнюю треть домны, под углом шестьдесят градусов, через трубы из огнеупоров с жутким рёвом било пламя четырёх мощных горелок с воздушным надувом. Может быть, именно поэтому уже всего через шесть с половиной часов после начала плавки из домны в огнеупорное корыто, стоящее на деревянной тележке, обмазанной глиной, полился раскалённый чуть ли не добела шлак, и Митяй, выждав полчаса, аккуратно пробил лётку. Чугун, или что там у него получилось, быстрой струйкой побежал в ковш, и, когда его налилось ведра два, Митяй заткнул лётку, перекатил деревянную телегу к уже разогретой мартеновской печи, опрокинул ковш рычагом и вылил расплавленный металл в мартеновскую печь. Через пару минут, когда он открыл вентиль, горелка зашумела ещё сильнее и начался продув мартена воздухом. Всего в мартеновскую печь могло поместиться не менее полутора кубов расплавленного металла, но он, как юный металлург, понятия не имел, сколько времени нужно выжигать из чугуна углерод, и решил действовать методом академического тыка. Пока взятый для образца чугун остывал, он метнулся наверх и принялся тачками засыпать шихту в домну. В принципе всё бы ничего, но уже довольно скоро руда у него закончится и домну придётся загасить, правда, за это время он сможет отлить множество заготовок из чугуна и стали в огнеупорные формы, в том числе даже станину для большого токарного станка, к ней ещё несколько деталей, а также до фигища слитков чугуна и стали. Всё остальное он как-нибудь выкует и доработает напильниками. Намеревался Митяй отлить себе и кузнечный инструмент, а также три большие наковальни для кузни и детали для кузнечного молота, приводимого в движение водой.

Митяй заранее запланировал, что именно ему нужно отлить в первую очередь, и даже не сомневался, что всё у него получится так, как надо. Спустившись вниз, он взял плоскогубцами небольшой кусок чугуна, положил его на наковаленку и изо всех сил шандарахнул по нему чудильником. Тот раскололся под мощным ударом на части, и Митяй радостно заулыбался. Выходило, что в шихте было очень мало кремния, и у него получился белый, а не серый чугун, а стало быть, следующим заходом он мог смело отлить три большие наковальни, чтобы потом отжечь их и сделать намного прочнее. Да и путём отжига всех остальных чугунных отливок он мог значительно увеличить их прочность, превратив белый чугун в ковкий. Потому он принялся быстро снимать часть досок, чтобы открыть в литейной яме, заполненной сухим песком, окна и устанавливать в них формы. Как же ему сейчас пригодилась бы таль, но без цепей изготовить её было нереально. Поэтому пришлось опрокидывать ковш с чугуном вручную. Судя по тому, что форма, изготовленная из огнеупора и нагретая пламенем горелки, не взорвалась и не раскололась, всё прошло тип-топ, ну разве что придётся срубить зубилом облой, то бишь избыточный выдавленный металл.

Следующие два ковша Митяй слил в мартен, а пятый вылил во вторую форму. Так началась его вахта в литейном цеху, продлившаяся более четырёх суток, во время которой он спал урывками, по три-четыре часа. Потом шихта закончилась, и он, выключив воздуходувную машину, отправился спать основательно, поскольку еле двигался от усталости.

Из последних сил выкупавшись и плотно поев, Митяй рухнул в кровать и проспал больше суток подряд. Проснулся, когда уже начало смеркаться, и потому, немного побродив по дому, посидел час за компьютером, поужинал и снова завалился спать, чтобы утром чуть свет пойти в металлургический цех. Там было ещё жарко, но он распахнул настежь ворота, все ставни и первым делом принялся разбивать формы с наковальнями. Они у него вышли на славу, почти без облоя. Так же хорошо ему удалось отлить и все остальные заготовки. Первые четыре плавки стали у него получились весьма странными, но чрезвычайно полезными, так как он отлил двести двадцать пятикилограммовых слитков очень мягкой, пластичной стали. Из такой он, пожалуй, сможет даже вытянуть проволоку, а она ему была очень нужна для множества вещей, в том числе для изготовления колючей проволоки. Самой прочной получилась сталь девятой плавки, из неё Митяй очень удачно отлил три десятка длинных свёрл большого диаметра, а поскольку у него имелся заточной станок с пятью алмазными планшайбами, то теперь он сможет сверлить отверстия диаметром до восьмидесяти пяти миллиметров.

Теперь, имея под рукой свою собственную домну, он точно сможет самым коренным образом изменить жизнь множества людей, ведь их мозг практически ничем не отличался от мозга современного человека. Что же, экологу Дмитрию Мельникову было чему их научить, как и лейтенанту Мельникову, уже успевшему покрошить немало народа и потому люто ненавидевшему бессмысленное насилие. Да, с этого дня он уже мог не рвать жилы и малость притормозить, но тем не менее всё же принялся немедленно достраивать рядом с литейкой большую кузницу, а точнее, настоящий механический цех. После того как он установит на валы чугунные втулки и наденет на них медные цилиндры, а также поставит на них новую зубчатую передачу с металлическим зацеплением, его главный механический привод станет работать намного лучше и эффективнее. Железо есть железо, и, хотя на нём одном цивилизацию не построишь, Митяю было очень радостно, что оно имелось у него в достатке.

Механический цех Митяй тоже построил в рекордно короткие сроки – всего за месяц, так он набил руку на строительных и особенно грузоподъёмных делах. Он даже присобачил к Шишиге спереди и сзади по П-образной опоре с блоками, а также небольшую поворотную стрелу сзади, так что с помощью лебёдушки, трос которой был всегда смазан, мог поднять хоть чёрта весом в две с половиной тонны. На всякий пожарный случай у него имелся запасной трос. Теперь его вездеход превратился ещё и в подъёмный кран, а при необходимости он мог превращать его в колёсный бульдозер, но в таком качестве Шишиге выступать ещё не приходилось.

За всей техникой он ухаживал особенно тщательно и берёг её как зеницу ока, ведь без неё он точно пропадёт или, не знамо что лучше, одичает. Пока что она его не подводила ни разу, но самое главное, собрав десять тонн нефти в том месте, где она выходила со дна реки, Митяй после серии экспериментов сумел получить вполне приличное моторное масло, которое начинало пузыриться и терять вязкость только при температуре в сто девяносто градусов. А ещё его масло было чистым, как слеза ангела. Нефтяные дела нравились ему всё больше и больше. Очень уж много от них было пользы.

При этом он успевал заниматься огородом и полем. Почва на территории его латифундии оказалась на редкость плодородной, и он не успевал поражаться, какой урожай созревал на распаханных двенадцати гектарах. Помучившись с ним прошлым летом, он отвел под огород на треть меньше земли, но зато посеял куда больше зерновых и бобовых культур, и они колосились вовсю. Особенно его радовали подсолнухи, шляпки которых достигали полуметра в диаметре, да и кукуруза вымахала в два человеческих роста, но больше всего сердце Митяя грели громадные арбузы. Пока ещё зелёные, они походили на полосатые ядра Царь-пушки. Из них он собирался наварить сиропа и уварить его до состояния сахара или карамели, хотя имел куда более лучшее сырьё для варки сахара. Среди семян красной свёклы ему попались шесть штук свёклы сахарной, которые, естественно, были полностью пущены на размножение. В этом году он собирался получить намного больше семян, чтобы вскоре жизнь его сделалась совсем сладкой. Единственное, чего ему не хватало, так это второй пары рук. Но всё же больше всего Митяя радовало то, как быстро вырастали в горшках фруктовые деревца. Они уже достигли высоты в метр с лишним, и будущей весной он намеревался высадить их в открытый грунт и уже прикидывал, где разобьёт сад. Хорошо росли побеги винограда, выращенные из косточек, и несмотря на то что больше половины побегов загнулось, хотя он и не выносил их из комнаты, более сотни радовали его своими зелёными листочками. Рано или поздно он найдёт дикий виноград и привьёт их на него.

Посеял он в этом году и небольшую плантацию табака, хотя никаких вредителей сельского хозяйства пока что не приметил. Табак вымахал знатный, высотой в человеческий рост, и Митяй уже нанизал на тонкие ивовые прутики пару сотен листов и высушил их в тени. А так как давно уже бросил курить, то вместо перекура обычно спешил в свинарник, где у него подрастали двадцать семь молодых свинок, восемнадцать кастрированных поросят и один хрячок. По весне он трижды устраивал пьяную охоту на диких свиней в заранее прикормленных местах. Для неё он нагнал литров триста крепкого самогона и трижды отвёз на Шишиге в лес тонны по две силоса из топинамбура, хорошо сдобренного клубнями этого растения и картошкой, устроив для диких свиней настоящий пир с дармовой выпивкой.

Как он и предполагал, те, вволю натрескавшись пьяного корма, повалились на том же месте и уснули, после чего Митяй без особых хлопот отобрал самых молодых свинок и кабанчиков. Одного, самого толстого, он оставил на племя, а остальных безжалостно кастрировал, яйца скормив Крафту, и поселил отдельно, чтобы хряк их не опустил. Забот у него, конечно, прибавилось, но зато теперь всё, что хоть чуть подгнило или подвяло, он немедленно скармливал чушкам, для которых построил отличный свинарник с двойным полом. Нижний пол он не поленился застелить толстой плиткой из белой керамики, а поверх неё настелил на дубовых лагах дубовые же решётки. Помимо этого он сделал два просторных выгона, чтобы хрюшки могли принимать солнечные ванны. Поначалу Митяй думал, что дикие свиньи поведут себя агрессивно, но голод не тётка, и когда после трёхдневного поста он привёз им здоровенное корыто сладкого корма, мигом заставил переменить свои взгляды на человека и его роль в их новой жизни в четырёх кирпичных стенах. К лету же, после нескольких месяцев трёхразового кормления, они подобрели настолько, что при виде его тут же начинали весело хрюкать.

Боровы набирали вес быстрее свиней, но зато им и жить оставалось недолго, и Митяй уже стал подумывать, что делать с таким количеством мяса. А ещё он всё чаще думал о том, как бы поскорее найти в степи коров с телятами и экспроприировать оных. Очень уж он соскучился по молоку. Правда, близость свинарника к дому вскоре стала ему надоедать, и он решил перенести его подальше от своего дома и поближе к реке Нефтяной, стену, отделяющую скотный двор от дома, снести, и на месте свинарника построить П-образный двухэтажный дом, а посередине разбить палисадник и посадить несколько фруктовых деревьев. С домом, конечно, можно было не спешить, а вот строительством нового свинарника он занялся сразу же после того, как построил мехцех с кузницей, хотя ещё и не оборудованной механическим молотом. Очень уж его доставала вонь, доносившаяся из свинарника. Митяй даже начал подумывать о том, а не перевести ли ему всё своё керамическое производство на газовое отопление, ведь для этого всего-то и требовалось, что построить рядом со свинарником биореактор, и тогда он сможет ещё и удобрять поля не навозом, а первоклассным гумусом.

Километрах в двух от дома он нашел ровный участок, полого спускающийся к реке, и тот его очень обрадовал тем, что слой плодородной почвы на нём оказался совсем тонким, всего сантиметров двадцать, а под ней лежала плотная, тяжёлая, синевато-серая глина, похожая на сланец. Митяй в числе прочего отлил стальное лезвие, к которому прикрепил дубовый отвал, кронштейны, прикручивающиеся к раме, и клык, с помощью которых превратил Шишигу в колёсный бульдозер, и потому подготовил площадку под строительство скотного двора быстро. На этот раз он не стал делать мощного фундамента и, прокопав с помощью клыка-рыхлителя канаву шириной в метр двадцать и глубиной в сорок сантиметров, забутил ленточный фундамент толщиной в полметра. Потом разобрал стену и, добавив кирпича, окружил трёхметровой оградой участок размером триста на шестьдесят метров, построив на нём новый свинарник, после чего разобрал старый и из этого кирпича возвёл на противоположной стороне ещё и овчарню.

Теперь Митяй смог дышать в доме и во дворе полной грудью. При этом он не ругал себя за ту поспешность, с которой построил первый свинарник прямо у себя под окнами. В противном случае ему даже и не стоило заводить свиноводство, он просто зашился бы с ним. Правда, теперь ходить на скотный двор стало дольше, но зато он прямо там устроил кабанью кухню с несколькими бункерами для кормов и большой силосной ямой, а потому остался доволен.

Лето закончилось. Митяй собрал богатый урожай, наготовил припасов на зиму и даже стал подумывать, а не изготовить ли ему масличный пресс, тем более что урожай подсолнечника он собрал просто офанаренный. Все необходимые для этого заготовки, включая мощный стальной винт и чугунную гайку, он уже отлил, а масло ему требовалось для многих дел. В первую очередь для выделки замши. За два года он успел изрядно обноситься, и хотя ему ещё было во что одеться, он даже связал себе новый свитер из шерсти Крафта, но через несколько лет точно останется голым. Поэтому, выкопав картошку и топинамбур, Митяй решил смотаться в горы, чтобы поймать там несколько молодых козочек и, чтобы те не скучали, козлика, а попозже поохотиться на оленей ради замши и на пушного зверя ради меха. Без масла же замшу не выделать, а применять для масляного дубления соляровое масло он не хотел: боялся, что замша станет вонять соляркой. Готовился он и к выделке лайковой кожи и потому тщательно собирал каждую кучку, остававшуюся после Крафта, так как вычитал, что проще всего выделывать лайку с помощью собачьего дерьма. Жуть, конечно, но никуда не денешься.

Оленью и три свиные шкуры он уже подготовил для дальнейшей обработки, согнав с них волос с помощью известкового теста.

Первый урожай льна у Митяя накрылся медным тазом. В том смысле, что он смог получить из всего вымоченного льна такое ничтожное количество пряжи, что её не хватило бы и на верёвку, чтобы удавиться со стыда. Зато он получил бесценный опыт и во второй раз точно не облажается.

С лыком ему повезло больше, но очень уж непрочными получались верёвки из рогожи, а плести из лыка лапти он счёл излишним. Поэтому решил поступить проще и, для того чтобы переправляться через реки, намеревался построить две лёгкие лодки – одну маленькую, с колёсами, чтобы прицеплять её к мотоциклу, и большую, способную принять на борт тяжелогружёную Шишигу. Её ведь можно возить на ней.

Однако начал он всё же с масличного пресса и в одно прекрасное утро, задав корм свиньям, поехал в мехцех, он же теперь столярка и кузница, в общем, в свою новую мастерскую, и наконец собрал себе отличный большой дубовый рабочий стол-верстак. Сработал он его на совесть – из сухой древесины, оснащённый четырьмя тисками для дерева, ваймой и большими слесарными тисками; малые, оснащённые двойным механизмом подачи, стояли на его небольшом, но надёжном и точном сверлильном станке, на котором он мог делать простые фрезерные работы. На него он и установил все свои станки.

Единственным недостатком этого помещения, размером восемь на двадцать шесть метров и высоким, в шесть метров, потолком с плоской крышей, накрытой асфальтом, с мощными дубовыми воротами, было отсутствие окон. Зато Митяй установил на крыше целых шесть вентиляционных колодцев, и потому, когда зажёг два десятка керамических парафиновых светильников, в нём и без электрических ламп стало светло.

Он принёс из литейки заготовки для пресса и принялся их обрабатывать. Сначала кусками плотного и прочного песчаника, привезённого из Асфальтовой горы. Через три часа он вставил винт в токарный станок и проточил резьбу. Вскоре дошла очередь до квадратной чугунной гайки, вставляющейся в широкие стальные плечи пресса, и когда Митяй попробовал навернуть её на винт, то невольно заулыбался – посадка получилась практически идеальной. На изготовление масличного пресса со стальной чашей у него ушло четыре дня, зато машина получилась очень серьёзной. Он разобрал пресс на части, перевёз в дом и там собрал заново, установив на складе, где хранил в семидесятипятилитровых керамических ёмкостях урожай зерновых культур. Пока ещё небольшой, не десятки тонн, но и такие времена были не за горами.

В большой чугунной сковородке с высокими бортами, отлитой специально для этой цели, Митяй обжарил сразу ведро семечек, прямо горячими засыпал их в чашу, которую также нагрел до температуры градусов в девяносто, и принялся, налегая всем своим весом на длинный и мощный дубовый рычаг и ходя по кругу, словно Конан-варвар в начале своей карьеры, прессовать семечки. Уже через минуту ему пришлось напрягаться изо всех сил. Вскоре из пресса потекло подсолнечное масло, и его вкусный аромат быстро перебил запах жареных семечек. Когда Митяй уже не мог провернуть калёный вал пресса ни на миллиметр, он отвёл прессующую плиту вверх, затем несколько раз повернул нижний подающий винт и поднял спрессованную жмыховую лепёшку. Она была горячей и невероятно жирной на ощупь. Почесав в затылке, он вскоре сообразил, что семечки ему всё же нужно было сначала подробить. Хотя Гошины семечки оказались отличными, чёрными и тонкокорыми, с большим содержанием масла, он выдавил из них далеко не всё масло. Вторую партию семечек он решил после обжарки предварительно слегка потолочь в ступе, потом провеять и снова подогреть на сковороде. На этот раз он выдавил масла больше, да и жмых получился более плотным.

Митяй понимал, что сможет выдавить масла и больше, но решил остановиться на этом. Жмых ведь можно скармливать свиньям. В общем, он остался доволен своим масличным прессом и не угомонился до тех пор, пока не надавил три пятиведёрных ёмкости подсолнечного масла. Хотя масло и получилось у него мутноватым, но он даже и не подумал его фильтровать, посчитав, что то отстоится и само.

Вот теперь он мог спокойно ехать на охоту, чтобы добыть нескольких лосей и желательно волков, а если попадётся, то завалить и носорога. Ему, конечно, было жалко доисторическое зверьё, но если оно так или иначе всё равно вымрет, то пусть сослужит ему хорошую службу и принесёт большую пользу. Поэтому уговорил Митяй себя очень быстро, и его уже охватил охотничий зуд точно так же, как и в четырнадцать лет, когда он впервые взял в руки мелкашку и пошёл в лес охотиться на барсуков. В первую же осень он добыл тогда шестерых, привёз их в город поздно ночью, в дом деда, и тот из них натопил прорву жира и на всё семейство Мельниковых нашил отличных зимних шапок. С тех пор Митяй стал заядлым охотником, но никогда не увлекался охотой чрезмерно.

Так уж вышло, что Митяй был по жизни домовитым парнем, стремившимся научиться делать своими руками как можно больше, невзирая на то, женское это занятие или мужское. К этому его приучили отец и дед Максим. При этом он любил природу и никогда не был хищником, понимая, что вычерпать из рек и перестрелять всё в лесах и в небе дело нехитрое, вот что только делать после этого? Не иначе как сосать лапу. Поэтому он не пошёл по стопам деда и отца, они оба были строителями, прорабами высшей квалификации, а поступил на биофак Кубанского госуниверситета, на отделение экологии. Хотя он и понимал, что в России экология дело тёмное и мутное, всё же надеялся хоть чем-то помочь природе. Особенно его бесила рубка леса в родном Апшеронском районе, хотя он и работал летом на лесоповале, зашибая при этом неплохие деньги. Заодно он присматривался к тому, как обстоят дела в этой отрасли, чтобы потом однажды вкатить дыню хищным и алчным лесопромышленникам с полным знанием дела и всех их хитрых увёрток. Однако всё это было в далёком прошлом, ставшим теперь для него невообразимо далёким от тех времён, в которых он оказался, будущим.

Да, теперь главной его задачей было решить, на чём отправляться в экспедицию за турами и как переправляться через Марию. Малость подумав, Митяй сначала всё же решил переплыть через Марию на небольшой лодке с мотоциклом на борту. Так он гораздо быстрее сможет попытать счастья в ловле диких коз. Их он надеялся приманить солью. Козы, как и все прочие жвачные, были к ней неравнодушны, и хотя они морозов не боятся, главное – успеть наловить козлят до холодов. А свиньи, если проявить смекалку и построить для них на крыше бункер для корма с системой автоматической раздачи, как-нибудь смогут подождать его неделю или даже две, авось не утонут в своём же собственном навозе.

Мечтая о молоке, он уже на следующий день решил начать строить лодку с колёсами, такую, которая смогла бы поднять на борт груз массой минимум семьсот пятьдесят килограммов, и пока стал думать, из чего её построить. Правда, думать на ночь глядя о чём бы то ни было совершенно не хотелось, а потому он приготовил себе ужин, завалился на кровать и принялся смотреть «Атаку клонов» Джорджа Лукаса, но ему это быстро надоело, и он лёг спать в этот день пораньше.

Глава 5
Там вдали, за рекой

Закладывая в кормушки корм свиньям, Митяй думал о том, о чём вчера ему было думать лень: «Лодка должна быть лёгкой и прочной». Самым прочным деревом под рукой у Митяя был дуб, но он ещё не высох достаточно хорошо и потому весил немало. Имелся у него и карагач, мало чем отличавшийся по прочности от дуба и к тому же очень гибкий и упругий, но ему же не лук делать из него, а лодку. Самой лёгкой была пихта, но той недоставало прочности. Вот на большую лодку она точно пойдёт. Правда, если он обошьёт ею борта, то их лучше будет потом обтянуть какой-нибудь прочной кожей, пропитанной асфальтом. Решение пришло к нему довольно скоро и оказалось очень простым, стоило ему только войти во двор и взглянуть на свою Шишигу. Увидев этого слоника, обвешанного дубовыми грузоподъёмными механизмами, Митяй широко заулыбался и даже хлопнул себя по лбу, после чего сказал псу весёлым голосом:

– Крафт, у нас же есть будка от вездехода.

Да, действительно, это было самое лучшее решение, ведь прежний хозяин Шишиги сварил каркас будки из стальных труб прямоугольного сечения, потом обшил его фанерой, а затем оцинковкой толщиной в один и четыре десятых миллиметра, чтобы та и за сто лет в сито не превратилась, утеплил пенопластом и обшил изнутри уже дик-том красивого тёмно-вишнёвого цвета. Даже навскидку Митяю сразу же стало ясно, что из этой будки он вполне сможет построить вместительную и в то же время лёгкую лодку-плоскодонку с гребными колёсами вместо винтов, причём их он сможет изготовить таким образом, что они пригодятся как в воде, так и на суше. Поэтому, не раздумывая более ни минуты, он сел в Шишигу и поехал в свою мастерскую, прекрасно понимая, что сможет потом оббить металлический каркас тонкими дубовыми досками и от этого ровным счётом ничего не изменится. Прочность останется той же, и, может быть, в том случае, если он ещё обтянет будку шкурой носорога, лодка станет немного легче. Зато каких-то двести пятьдесят килограммов для катера с колёсами – это точно бараний вес, Ижик потянет его за собой играючи вместе грузом в полтонны, если не больше. Дело проверенное ещё его дедом, который умудрялся привозить на нём с дачи семь мешков картошки за один раз.

Митяй загнал вездеход в мастерскую, но не набросился на него с отверткой и гвоздодёром немедленно, а включил дизель-генератор, затем ноутбук и принялся, измеряя будку рулеткой, конструировать лодку. Впрочем, в данном случае слово «конструировать» вряд ли могло подойти, так как конструкция оказалась до безобразия примитивной. Он решил не мудрствовать лукаво, а поступить предельно просто и изготовить лодку прямоугольной формы, весьма смахивающую на плавающий танк ПТ-76, но с тонкими металлическими колёсами на спицах, и лишь рассчитал, какой объём воды та должна вытеснять, чтобы обрести необходимую плавучесть. В итоге после недолгих расчётов он выяснил: если длина лодки составит четыре с половиной метра, ширина – метр семьдесят, а высота борта – пятьдесят сантиметров, то она удержит на плаву такой вес, который ему никогда не утащить на мотоцикле. Именно на лодку такого размера у него должно было хватить оцинкованного металла. Однако немного подумав, Митяй сначала принялся изготавливать ещё одно очень нужное приспособление – вальцы для прокатки металла, то есть небольшой прокатный стан, с помощью которого, на горячую, сможет получать листовой металл шириной в полметра.

Все нужные отливки у него имелись. Главными из них были два чугунных вала диаметром в двести десять миллиметров каждый, которые предстояло отжечь, как и все те отливки из чугунины, которые он собирался в скором времени пустить в дело. Ещё у него были две прочные стальные стойки, мощный винт подъёма, две плиты подающего стола, пара шестерён, а также заготовки для болтов и гаек. Вальцы, способные прокатывать заготовку толщиной в сорок миллиметров, работая напильниками, он собрал всего за неделю. Самой ответственной деталью в них была пара мощных шестерёнок. Когда-то он изготовил их модели, как и модели всех остальных деталей, из липы, разметив циркулем. Липовая модель, когда он её собрал, работала прекрасно, превращая густо замешанное тесто в тонкие блины для лапши. Хорошо крутились и валы настоящих вальцов, он приводил их в движение большим, чуть ли не в рост человека, дубовым колесом с множеством рукояток, чтобы создать максимальный крутящий момент на понижающем редукторе. У большой шестерни было семьдесят два зуба, а у малой, на которую Митяй насадил колесо, – двадцать четыре, так что при диаметре приводящего колеса в метр восемьдесят он мог создавать весьма большое усилие.

Настала очередь опробовать горн и вальцы, стоящие рядом с ним, в серьёзном, ответственном деле. Митяй уже был неплохим слесарем-инструментальщиком, а вот кузнецом пока что никаким, но надо же когда-то начинать. Он взял слиток размером двадцать два на десять сантиметров, толщиной немного более тридцати шести миллиметров, нагрел его в пламени горна до ярко-алого цвета и разрубил вдоль на три части длинным стальным зубилом-ножом с массивной ручкой, отлитым из самой прочной стали, после чего стал на горячую прокатывать один обрубок через вальцы, вытягивая тем самым металл, и в итоге за пять заходов, подкручивая снизу винт, поднимающий нижний валец и подающий стол, получил пруток сечением десять на десять миллиметров, но длиной уже в семьдесят два сантиметра. Затем он в четыре захода, всякий раз мощно налегая на колесо, раскатал его в пластину толщиной в два с половиной миллиметра, шириной в сорок миллиметров и длиной чуть более метра – будущую заготовку для уголка. Именно из тонких уголков, для горячей штамповки которых Митяй также отлил оснастку, он решил сварить каркас своей будущей лодки и через три дня имел вполне достаточное его количество, пусть и не слишком длинного. Один из дизель-генераторов, тот, который побольше, на десять киловатт, оснащённый электросварочным оборудованием, Митяй немедленно перевёз в мехцех и, хотя электродов было мало, всего три пачки, больше кладовщик не дал, решил не жадничать и пустить их в дело немедленно. Ведь электроды он теперь точно сможет изготовить из мягкого железа. Всё дело за обмазкой. Ботанику давно хотелось поездить по округе и особенно найти людей, а для этого как раз и требовался водоплавающий транспорт. Через две с половиной недели, ещё до наступления холодов, лодка была полностью готова, хотя и выглядела неказисто да к тому же уголком наружу. Оцинкованный стальной лист Митяй просто приклепал к уголкам, потом спаял все швы латунью с помощью фефки, из-за чего цинк обгорел. Увы, для газосварки нужен кислород, а его-то у Митяя как раз и не было, но страсть к изготовлению всяческих поделок из металла выручила его и на этот раз, и он, покрасив лодку расплавленным гудроном, полученным из асфальта, чтобы не ржавела, остался доволен. Изнутри изобретатель укрепил лодку не только фанерой, но и брусками из пихты, самого лёгкого северного дерева. Колёса для своей лодкотележки, с квадратными спицами, он также изготовил из металла, и каждое состояло из двух узких металлических шин с приваренными к ним прутками такого же сечения, как и спицы, восемь на восемь миллиметров. При этом на задние колёса, те были на треть шире передних, целых тридцать сантиметров в ширину, он установил тонкие металлические лопасти. Колёса, как и корпус лодки, он тоже покрасил гудроном в чёрный цвет.

Лодка была подвешена к металлической раме с колёсами. Единственным её недостатком как тележки была жёсткая подвеска. Зато колёса имели большой диаметр, метр сорок сантиметров, а потому шайтан-телега имела неплохую проходимость, но в любом случае её главное предназначение заключалось в преодолении водных препятствий, и первое же испытание наглядно показало Митяю, что он сможет переплыть на ней даже такую быструю реку, как Мария.

Закрепив как следует на лодке мотоцикл, предварительно сняв с него заднее колесо и установив на заднюю, разборную ось лодки звёздочку, он на малой скорости поездил сначала по земле. Манёвренность лодкотележки, конечно, оставляла желать лучшего: слишком мал был угол поворота передних колёс. Зато по прямой лодка ездила довольно быстро, но ведь не в этом же заключалось её главное предназначение. Поэтому, сделав широкий круг, Митяй решительно въехал в реку и поплыл. Увы и ах, хотя Митяй и установил на лодку целых две рулевые лопасти, её манёвренность на воде тоже оставляла желать лучшего, зато, выкрутив ручку газа на полную, он убедился, что может хоть и медленно, со скоростью не больше семи километров в час, всё же плыть вверх по течению. В общем, теперь Митяй мог запросто форсировать такие водные преграды, как Мария, Нефтяная и Голышка, которую он переименовал в Митяйку.

Однако он не стал перебираться на другую сторону реки, а лишь доплыл до Митяйки, там развернулся и поплыл назад, вполне довольный тем, как вела себя лодка на воде. Крафт на берегу бесновался и прямо-таки выпрыгивал из шкуры, думая, наверное, что его хозяин таким образом решил вернуться в двадцать первый век, а его оставить наедине с махайродами.

В тот же день эколог стал готовиться к экспедиции в горы за козочками. Для их поимки ему требовалась ловчая сеть, и он стал плести её из прочного лавсанового шпагата, поминая добрым слово Ашота Вартановича и его склад. В качестве приманки он намеревался использовать подсоленную дроблёную пшеничную кашу со жмыхом, полагая, что козам такой корм понравится и они на него поведутся.

Он уже успел обратить внимание на такую деталь: местная живность практически не боялась не то что человека, но даже таких воняющих, грохочущих железных чудовищ, как мотоцикл, автомобиль и человек с бензопилой в руках. Во всяком случае, махайродов не очень-то испугала бензопила, и ходу они дали только тогда, когда услышали предсмертный рёв своего вожака. Вообще-то, анализируя ту ситуацию, а также свою самую первую встречу с саблезубыми кошками, Митяй пришёл к выводу, что охотятся они, как и львы, подкрадываясь к жертве и затем бросаясь на неё, а это прямо говорило, что преследователи из них никакие. Жаль только, что эти хищники не боялись человека и, даже более того, считали его чуть ли не самой лёгкой добычей, хотя, скорее всего, охотились они в основном на копытных.

Сборы Митяя в экспедицию за козами затянулись до восемнадцатого октября. В горах наступила поздняя осень, лес оголился, уже выпал первый снежок, но быстро растаял. Выше в горах он не таял, но туда Митяй не собирался подниматься. Его путь лежал намного ближе. Бескормицей это время назвать точно нельзя, но не пуганные человеком козы наверняка захотят подкормиться на халяву чем-нибудь вкусненьким. Во всяком случае, свиньи на его кашу из дроблёной пшеницы, кукурузы и жмыха, только несолёную, набросились с диким визгом и чуть не передрались – так та им понравилась. Теперь Митяю предстояло проверить, западут ли на кашу козы?

О производстве муки он ещё и не помышлял, весь его урожай пшеницы составлял всего пять семидесятипятилитровых бидонов, зато крупорушку изготовил и теперь разнообразил свой рацион ещё и такими деликатесами, как овсянка и мамалыга, а ещё из этой каши делал лепёшки и запекал их в духовке. Получалось что-то вроде хлеба, но у него ещё не кончилась мука, так что изредка он пёк и настоящие лепёшки и вообще сделался знатным кулинаром, хотя готовил не так уж и часто, зато сразу на неделю вперёд. Он даже устроил на кухне ледник, и потому у него ничто не скисало.

Митяй хорошо подготовился к экспедиции и даже установил в свинарнике два дубовых бункера с автоматической раздачей корма с маятниковым механизмом. Для этого ему пришлось в срочном порядке собрать ещё и измельчитель корма, ножи которого приводились в движение мотоциклом, и превратить в мелкую сечку тонн десять силоса, того, что лежал в силосной яме повыше и потому был посуше. Дикие свиньи трескали силос, в который он добавлял рубленых клубней картошки и топинамбура, с огромным удовольствием и прекрасно набирали вес, а хряк то и дело вскарабкивался на них, но пока безрезультатно, время ещё не подошло, и потому молодые свинки яростно отбивались от его ухаживаний. Митяй никогда не наполнил бы два шестидесятикубовых деревянных бункера, установленных на плоской крыше свинарника, кормом, не возноси он ежедневно молитвы святому Архимеду, благодаря уму и мудрости которого изготовил два шнековых кормо-подъёмника с железным архимедовым винтом, нанизанным на трубчатый вал. Собственно, составной шнек длиной в тридцать метров, разбиравшийся на метровой длины фрагменты, был один, а вот керамических трубы – две.

Теперь, когда через каждые восемь часов клепсидры открывали замок, корм, который медленно высыпался из верхнего бункера в бункер-дозатор, падал вниз, на кормовой стол, после чего под действием трехсоткилограммового противовеса крышка с грохотом захлопывалась, заодно ощутимо встряхивая всю массивную деревянную конструкцию. Замок автоматически запирал её, и в дубовую ёмкость должно было налиться двести литров воды, чтобы он открылся. Свиньи поначалу пугались, но потом привыкли и, услышав грохот, со всех ног неслись к чудесным образом наполнившейся кормушке. Вода же ручьём текла через свинарник по деревянным лоткам из Марии бесперебойно, так что свинки не страдали от жажды.

Митяй поначалу не хотел брать Крафта с собой, чтобы тот не распугал ему всех коз, но, не зная, как долго пробудет в козлиных краях и сможет ли вообще найти такие, не сумев придумать, как кормить пса, всё же решил взять его в экспедицию. Крафт за то время, что они жили в каменном веке, заматерел. Скоро ему должно было стукнуть пять лет, а там ещё лет пять, в самом лучшем случае семь-восемь, – и его пёс присоединится к Гоше, упавшему с жердочки и уже не поднявшемуся минувшей весной. Он был втрое старше Крафта.

Перед выездом в экспедицию Митяй привёл хозяйство в полный порядок и даже изготовил деревянные потолки на всём первом этаже: вдруг вернётся не один. О том, чтобы изготовить перекрытие на втором этаже, он пока что даже и не мечтал. После этого он тщательно запер и заколотил гвоздями все проёмы, через которые в его здания и сооружения могли проникнуть звери крупнее воробья или мыши, залил во все сигнальные фонари мазут пополам с бензином, запер ворота и поехал к реке на лодкоцикле, в котором уже сидел Крафт. Если поначалу фермер-зверовод собирался просто переплыть Марию и посмотреть, что творится в горах прямо напротив его владений, то теперь, малость подумав, отважился на более дальнее путешествие, причём решил просто подняться вверх по течению реки до ущелья, лежавшего между двух гор – Красная Круча и Петрум, выше будущего посёлка Черниговского. Как он уже успел заметить, лет эдак тысяч двадцать назад от его родного времени горы в здешних местах были пусть и ненамного, но всё же повыше, и даже река Пшеха, которую он переименовал в Марию, также текла метров на пять выше прежнего и петляла совсем по-другому, впрочем, если бы она не была такой полноводной, то всё наверняка выглядело бы как и прежде.

Гадая, насколько сильно изменилось русло Марии, Митяй доехал до реки и поплыл вверх по течению. Река под зиму текла поспокойнее, только над галечником она малость шевелила волнами да и уровень воды понизился чуть ли не на метр с лишним, обнажив галечник ещё шире. Поэтому скорость лодкоцикла возросла, и он, вздымая, несмотря на предусмотрительно поставленные на задние колёса крылья, тучи брызг, поплыл по ней со скоростью все девять километров в час. Митяй миновал Митяйку и вскоре стал замечать, что волнение усилилось, поэтому принялся высматривать, нет ли где удобного выезда на берег. Нашёл его слева, выехал на берег и покатил вдоль реки. Буквально через пять километров он увидел длинную полосу порогов, на которых Мария бесновалась так, что утопила бы и «Титаник». Река разлилась здесь километра на полтора, и Митяй, находясь на высоком берегу как раз на месте будущей станицы Ширванской, увидел, что с правой стороны расстилается широченное галечное поле, отчего у него сразу же засосало под ложечкой и ему захотелось взять в руки ноутбук, молоток, лупу и посмотреть, какого же рожна Мария принесла туда с гор.

Когда же он доехал почти до Новых Полян его времени, то увидел там с добрый десяток невысоких, метров восьми, водопадов. Мария настойчиво разрушала преграду у подножия горы Котовки, которую он сразу же узнал, – на склоне горы росли высоченные буки. Проехав вдоль реки через лес, он даже не въехал, а вплыл в станицу Новые Поляны, на месте которой сейчас находилось большое озеро, и уже с куда более высокой скоростью двинулся вперёд, держа курс на правый берег, чтобы не заплыть случайно в реку Цицу и не заплутать в ней.

Во время своих поездок на Асфальтовую гору Митяй уже обратил внимание на то обстоятельство, что все реки, берущие своё начало в горах, мощны и полноводны, а все прочие, всякая там местная мелочь, – это ручьи, которые он мог легко переехать на своей Шишиге, и потому всегда внимательно рассматривал карты. Реки, берущие своё начало высоко в горах, под ледником, были для него самыми главными ориентирами, хотя их русло не всегда могло выглядеть так, как это изображено на военной карте двадцатого века. Вскоре он добрался до места слияния Цици, которой ещё не придумал нового имени, и Марии, и поплыл по ней. Река оставалась почти такой же широкой и полноводной, а если и «похудела», то есть сделалась мельче, то не намного, всего метра на два с половиной.

Наконец Митяй доплыл до станицы Черниговской, где у него, далеко в будущем, жил друг, и ему снова пришлось выбираться на берег, теперь на левый, более пологий, так как впереди снова показались пороги. Проехав несколько километров, он увидел ещё более мощный галечник, эту природную кладовую руд и минералов. Он уже отметил на карте карандашом Ширванский галечник и теперь обвёл примерный контур Черниговского, радуясь, что, построив мост через чёртову Митяйку, сможет посещать их. Он уже нашёл на галечнике кусок касситерита размером с кулак, а это означало, что выше его могло быть и больше, ведь это тяжёлый минерал. Надеялся он найти на этих галечниках также самородную медь и даже железо, которые полностью выбрали в будущем потомки того парня, у которого форель украла крючок. Мечтая о поездке на галечники весной, за зиму ему предстояло либо построить мост, либо, что гораздо проще, устроить на Митяйке паромную переправу, – лён уже замачивался в воде. Митяй доехал до подножия горы Петрум и снова ахнул, увидев три здоровенных широких водопада. Мария и здесь размывала естественную преграду, добывая для него полезные ископаемые и бережно вынося их на свои галечные поля, за что Митяй поклонился реке в пояс.

Скорее всего, и в ущелье Верхние Волчьи Ворота он увидит точно такую же картину. Ледник, накрывавший Большой Кавказский хребет, быстро таял, и реки, размывая горные породы, несли вниз миллионы кубометров обломков, так что никакие шахты ему не нужно закладывать. Митяй, постоянно забирая вверх, доехал по буковому редколесью до самого водопада, шумевшего внизу справа, остановился и принялся снимать с телеги мотоцикл.

Гора Петрум имела примечательный вид и более всего походила на треугольный клин, сужающийся к северо-западу и расширяющийся к юго-востоку. В своей части, обращенной к реке, её склоны были очень крутыми. В двадцать первом веке она была куда более сглаженной и вся поросла лесом. Сейчас же Митяй увидел множество скал и в основном кустарники, большие участки склона поросли травой, но уже появились и деревья. Пройдёт всего каких-то двадцать тысяч лет – и гора, основательно сглаженная ледником, постепенно покроется плодородным грунтом и древесиной, в основном дубовой, буковой и грабовой растительностью. Ну, ему до таких времён точно не дожить.

До ущелья с водопадом между Красной Кручей и Петрумом Митяй доехал быстро, всего за четыре с половиной часа, то есть задолго до обеда, так как тронулся в путь в семь утра, так что было самое время подумать, на кого охотиться и как. Самое простое решение было таким: взять телегу на буксир и ехать дальше на мотоцикле. С юго-западного склона на гору было подниматься намного проще, а сверху ему будет легче высматривать коз и заманивать их в ловчую сеть. Приняв такое решение, он быстро поставил на мотоцикл колесо, набросил металлическое дышло на форкопф с кованой вилкой, прикреплённой к раме мотоцикла с двух сторон болтами и выходящей на полметра позади заднего сиденья, велел Крафту находиться рядом и бодро покатил вперёд, удивляя местную живность весёлым рычанием двигателя.

Через четыре часа он находился на распадке между горами Петрум и Шупсе. В будущем обе горы имели высоту чуть менее километра, зато в каменном веке были метров на сто выше и гораздо живописнее из-за множества этих чёртовых скал, которые Митяй забодался объезжать и проклял всех их предков до двенадцатого колена, но тем не менее всё же выехал на распадок, а затем и поднялся почти на вершину. На самую макушку он не мог выехать из-за её скалистости.

Чтобы ему не досаждало лишний раз местное клыкастое и рогатое зверьё, он набросил себе на плечи длинный меховой плащ из шкуры вожака психанутых махайродов, завязав лапы, украшенные длинными когтями, на груди, а на голову надел мотоциклетный шлем, сделанный из его головы с пришитой к нему меховой гривастой шалью. При виде такого байкера-махайрода от него удрал даже шерстистый носорог, не говоря уже о том, что гигантский олень с рогами, достигавшими в размахе метров четырёх, умчался с такой скоростью, что чуть было не оставил свои рога на том месте, где стоял. С визгом разбегалась от Митяя и вся остальная живность. Плохо было только то, что огромные клыки, свисавшие из-под козырька, малость закрывали ему обзор. Однако, выехав к вершине, он снял с себя тёплый плащ, издававший довольно сильный запах, потому что к нему были пришиты невыделанные хвосты махайродов, у основания которых имелась пахучая железа, и потому махайроды, здороваясь друг с другом, нюхали у собратьев под хвостом. Скатав плащ и засунув его в большой полиэтиленовый мешок, Митяй без помех взобрался на самую вершину и принялся оглядываться окрест. То, за чем он приехал на вершину горы Петрум, Митяй увидел в бинокль очень скоро и потому сразу же переименовал эту гору, назвав её Козьей. Да, к его радости, по юго-восточному склону горы, между скал, скакали не один или два заморенных старых козла, а несколько десятков молодых, полных сил и энергии светлых, рыжевато-серых туров, они же горные козлы вида Capra caucasica, причём здоровенных, больше, чем Крафт, но то были самцы. Козы, размером поменьше, причём с козлятами вполне подходящей величины и возраста, то есть уже довольно большими, тоже паслись на склоне, стараясь держаться подальше от козлов со здоровенными рогами. Вообще-то Ботаник даже не представлял себе, как из них путём селекции можно вывести домашних коз, но был полностью уверен, что, если их хорошо и часто кормить, они быстро к нему привыкнут и перестанут мечтать о горах. Туры его времени были пугливыми, но уже очень скоро он узнает, какими они были в глубокой, незапамятной древности, когда человек на них ещё не охотился. Возможно, что куда более доверчивыми. Глядя на козлят, им было месяцев по шесть, Митяй сразу же прикинул, что штук десять в клетку их точно поместится.

Он быстро нашёл самое лучшее место для устройства ловушки – высокий дуб, спустился к телеге и сразу же начал готовиться, но не к козлолову, а к ужину и ночлегу. Ужинали они с Крафтом всухомятку, и сразу после заката солнца Митяй лёг спать, чтобы встать ещё затемно.

Проснувшись, он быстро достал из телеги большой рюкзак со снаряжением и принялся собирать клетку размером два на полтора метра. Когда забрезжил рассвет, новоявленный животновод, приказав Крафту охранять транспортное средство, отправился к козлиному дубу. Хотя козы и не свиньи, они тоже были не прочь подхарчиться желудями, так как ели практически всё, даже сигареты и наволочки, и именно на этом он решил их подловить.

Спустившись в предрассветной мгле к дубу, Митяй достал мешок, пошитый из толстого брезента, и набил его камнями. Вес получился приличный, килограмм за сто двадцать. После этого он полез на дуб и, вбивая в ствол молотком четырёхгранные, остро заточенные, восьмимиллиметровой толщины гвозди длиной в тридцать пять сантиметров, взобрался повыше, выбрал подходящую для козолова толстую ветку, растущую на высоте метров в двенадцать, перебросил через неё альпинистскую верёвку и спустил вниз один конец, предварительно обмотав ветку кожаной лентой, пропитанной парафином, после чего вбил в ветку две П-образные направляющие. Второй, более длинный конец верёвки он сбросил вниз и спустился с дуба, после чего вбил в ствол дерева толстый острый штырь с кольцом и карабином и принялся поднимать противовес своей охотничьей снасти. Митяй поднял тяжеленный противовес почти до самой ветки, привязал верёвку к карабину и принялся расстилать на земле ловчую сеть диаметром шесть метров с уже привязанными к её карабину шестью капроновыми шнурами потоньше и снова залез на дуб.

На этот раз, поднявшись наверх, он прибил к ветке металлический кронштейн с блочком, затем механизм, которым надёжно застопорил тот конец верёвки, на котором висел груз, пропустил второй конец через блочок с перехлёстом и спустил вниз уже не всю верёвку, а лишь столько, чтобы к ней можно было привязать капроновые шнуры. После этого ему пришлось спуститься ещё раз, чтобы прицепить к верёвке карабин со снастью, вывалить посередине сети ведро полусухой каши и разбросать комки приятно пахнущей приманки вокруг.

Наступила пора залезть на дерево в последний раз и уже не спускаться с него до победного конца. Митяй выбрал слабину, закрепил верёвку, поудобнее устроился на толстенной ветке поближе к рычагу стопора и приготовился ждать козу, её козлят, а также юных козлов. Вот они-то ему и даром не были нужны в количестве более одной, максимум двух единиц на всё стадо. Хотя свиньи вели себя по отношению к нему довольно вежливо, он прекрасно понимал, что после второго опороса ему придётся пустить их всех, во главе с хряком, как и их первое потомство, на мясо и потом буквально выпоить поросят молоком с рук, чтобы те понятия не имели, кем была их родная мамаша.

Точно так же следовало поступить и с козами. Его главной задачей было поймать девять козочек и одного козла, желательно не родственника козочкам. Ради этого он был готов проторчать на горе целый месяц вплоть до холодов. Митяй лежал на ветке, разглядывал окрестности в мощный двенадцатикратный бинокль, а с дуба, растущего почти на вершине горы, ему открывались прекрасные виды, и только диву давался, как же много в каменном веке, каких-то двадцать тысяч лет назад, обитало всякого зверья.

Менее чем за час он увидел внизу, под горой, три удачные охоты. Сначала стая из семи махайродов завалила огромного лося, и тот ничего не смог поделать. Одна самка вцепилась ему в глотку огромными клыками, ещё два махайрода сбили гиганта с ног, а остальные навалились на него всей кодлой, и бедный лосик пошёл им на завтрак. Затем он увидел, как стая рыжеватых волков бросилась в погоню за табуном лошадей, огромный волк догнал то ли кобылу, то ли жеребца и поймал его за хвост, несчастное животное притормозило и начало было брыкаться, но тут остальные волки мигом свалили бедолагу на землю и тут же начали своё кровавое пиршество.

Самой впечатляющей оказалась третья охота. Огромный пещерный лев и три львицы осторожно подползли к шерстистому носорогу, и Митяй увидел воочию, что такое львиная сила. Гривастый красавец выпрыгнул из травы, взлетев метров на пять вверх, пролетел по воздуху все пятнадцать, приземлился точно на загривок гиганта, имевшего в длину под четыре метра и весившего тонны три с гаком, и просто тюкнул его передними лапами, после чего спокойно отбежал в сторону. Носорог сделал несколько неуверенных шагов, у него подкосились ноги, и он рухнул на уже почти высохшую траву и больше ни разу не колыхнулся. По всей видимости, лев сломал ему позвонки в основании черепа. Через три минуты молодой, но уже могучий лев и три его кошечки принялись терзать тушу шерстистого носорога. Митяй зауважал гигантского зверя ещё больше и очень пожалел, что тот не дожил до двадцать первого века. Люди, такие вроде бы слабые и беззащитные, постарались на славу. Хотя он не понимал, каким это образом человек сумел нанести природе такой колоссальный урон, ведь пещерного льва назвали так только потому, что его кости часто находят в пещерах, где обитали люди, и ясное дело, что львы умерли в них не от старости, по-соседски заглянув к двуногим на огонёк.

По сравнению с этими тремя охотами охота Митяя конечно же меркла, но именно от неё зависело, смогут ли выжить все те животные, которых так успешно уничтожил человек. Нет, вероятно, какие-то виды вымерли и сами, но всё же очень многих истребил именно человек. Причём почему-то самых крупных и, наверное, вкусных. Когда Митяй распробовал махайродину, та ему понравилась – хоть и кошатина, а всё-таки весьма недурна на вкус, вот только очень уж агрессивное и хищное мясо, да к тому же совершенно бесбашенное.

Он рассматривал бы окрестности и дальше, но тут к дубу с радостным блеянием прибежала большая коза с четырьмя козлятами, и все пятеро мигом набросились на подсоленную кашу. Если бы козлята пришли без своей мамаши, Митяй, может быть, и дал бы им спокойно позавтракать, а так он моментально отпустил стопор, и мешок с камнями устремился вниз, а сетка, соответственно, вверх. И тут коза проявила просто феноменальную выучку и прыгучесть. Она высоко подпрыгнула и, развернувшись в воздухе чуть ли не на триста шестьдесят градусов, вылетела из сетки. Довольный Митяй мгновенно застопорил груз, спустился вниз по верёвке и бросился к сетке. Все четыре жалобно блеющих козлёнка не пострадали, но один из них оказался козлом и уже обзавёлся маленькими рожками.

Коза, возмущённая тем, что ей не дали поесть, немедленно набросилась на Митяя с гневным меканьем, он поймал её за рога, грубо оттолкнул в сторону и дал хорошего подсрачника, но коза попалась на редкость скандальная и продолжала бросаться на него. Правда, как только он отскочил от сетки, висевшей на высоте человеческого роста, та подбежала к ней, встала на задние ноги, вся так и вытянулась вверх и жалобно заблеяла. Митяй снова отогнал козу, быстро опустил сетку вниз, выудил из неё истошно блеющего козьего сына, не давая его сестрам сбежать под сурдинку, и отвесил пендаля и ему. Тот мигом умчался вниз по склону, и коза побежала за ним. Хорошо, если успокаивать обиженное злым человеком дитятко, но возможно, что они побежали жаловаться на Митяя папаше-козлу, а эти типы на Козьей горе выросли зело здоровенные, и козы наградили их такими рогами, что плакали любые дубовые ворота. Проверять, так ли это, он не стал и вместо этого отвязал кронштейн сетки с козочками от верёвки, забросил свою лягающуюся и тонко блеющую добычу за спину и стал быстро подниматься вверх по крутому склону.

Вскоре все три пленницы сидели в клетке и с аппетитом трескали кашу со жмыхом и клубнями топинамбура, добавленными отдельно, хотя официально считались травоядными животными.

Когда Митяй через час вернулся к козлоловному дубу, то даже выматерился от досады. Там собралось с десяток коз с козлятами и даже два здоровенных козла, которые выискивали в листве комочки подсоленной каши. При виде его они моментально бросились врассыпную. Митяй, гадая, что их так сильно привлекло – запах подсолнечного масла, ведь каша наполовину состояла из жмыха, или же запах соли, – быстро расстелил ловчую сеть, забрался наверх, поднял мешок с камнями повыше, застопорил верёвку, спустился со вторым полиэтиленовым пакетом, полным каши, привязал к верёвке сеть, выложил приманку и снова забрался по железным ступенькам на дуб. На этот раз козы примчались тотчас, как только он скрылся из вида, и с каким-то остервенелым блеянием накинулись на уже куда более солёную кашу. Козлята не отставали от своих мамаш, и Митяй, завидев ещё и двух старых козлов, с возмущённым криком: «А вы-то куда лезете, козлы драные!» – нажал на рычаг стопора. Мешок с камнями полетел вниз, сеть взметнулась вверх, и на этот раз он поймал три с половиной козы, вслед за полупойманой козой шустро выбралась плохо пойманная, сетью также прихватило за передние ноги большого козла, но в итоге тот получил по рогам мешком с камнями, свалился вниз и принялся громко возмущаться. Зато в сеть угодило две козы – одна старая, другая молодая – и девять козлят. Да, всё так, вот только козёл, ну действительно просто козёл какой-то, несмотря ни на что, всё равно набросился на кашу, словно прибыл в эти места из голодного края.

Митяй быстро спустился вниз уже по стволу дуба и в сердцах шмальнул чуть ли не у него над ухом из «ремингтона». Словно предчувствуя такой расклад, он специально вложил в магазин последним холостой патрон. Коз как ветром сдуло, жаль только, что не тех, которые угодили в ловушку, впрочем, он вытащил их из неё довольно быстро, и они мигом удрали, позабыв о своих козлятах. Из девяти козлят двое оказались козликами, и Митяй отпустил одного, а остальным связал ноги. Троих козлят он ещё мог занести наверх, а вот с восемью точно не справился бы.

Вскоре он принялся спускать с горы телегу с козлятами, это заняло у него почти двое суток, так что домой он поехал не сразу, зато с хорошим уловом и в прекрасном настроении, не забыв забрать с дуба все свои охотничьи железки, чтобы вернуться к нему в самое ближайшее время и произвести второй, а может быть, и третий отлов козочек.

Для того чтобы вторая ловля оказалась успешной, он даже не пожалел не только всей оставшейся у него каши, но и килограмма лизунца. Всё же это были какие-то неправильные горные козлы, хотя и смахивали на тех туров, на которых он не раз охотился. Они были всё же немного поменьше, а шерсть у них была длиннее, пышнее и даже у взрослых животных гораздо мягче, но самое главное, они блеяли, словно обычные домашние козы, а не свистели, как это положено всем приличным турам, но зато рога у самцов оказались ничуть не меньше, чему тех быстроногих и отважных обитателей гор, охота на которых является делом трудным, чертовски увлекательным, но очень опасным. Туры умудряются бегать по таким крутым склонам, что человеку туда без альпинистского снаряжения лучше не соваться. Показалось Митяю очень странным и то, что эти горные козлы, в отличие от туров, совершенно его не боялись. Хотя, с другой стороны, охотник каменного века вряд ли смог бы добыть хотя бы одного из этих животных. Как и туры будущего, козы были ловкими и быстрыми.

Как только Митяй спустился с горы, обратная дорога сразу же сделалась лёгкой и быстрой, и в полдень четвёртого дня он уже смотрел, как козлята осваиваются в загоне и с удовольствием трескают сено, которого он для них заготовил столько, что им его не съесть и за пять лет. Митяй уже успел заметить, что вымя у взрослых коз было довольно большим. Не таким, конечно, как у коз домашних, но доить их точно можно, не держать же их ради одного только мяса и шкур. Поэтому он мечтал, чтобы эти козы как можно скорее принесли ему козлят, выпоили их своим молоком хотя бы пару месяцев, после чего он с ними тут же и распрощается. Очень уж сильными они были, и ему совершенно не хотелось, чтобы какая-та особо злобная коза боднула его в зад.

Он ехал домой с чувством, что жизнь его налаживается, а бункеры с заложенными в них кормами несколько её облегчили, хотя навоз ему всё равно придётся убирать вручную, но он стал умнее и теперь обильно посыпал свинарник опилками и мелкорубленым сеном и всерьёз задумался о строительстве биореактора и побольше, побольше, чтобы вони стало поменьше.

Настала пора подумать и о том, как сделать свой дом действительно комфортабельным, а то Митяю уже надоело мыться в тазу и ходить в туалет на бывший скотный двор. Поэтому после возвращения из охотничьей экспедиции он сразу же принялся изготавливать керамические трубы для канализации. В подвале дома, план которого являлся точной копией верхних этажей, только кирпичные, несущие стены были помощнее, он заблаговременно оставил отверстия в них для того, чтобы подвесить к балкам канализационные трубы и вывести главную трубу наружу, спустить её по канаве к Тухе и временно сбрасывать все нечистоты в неё. После всего, что он уже успел сделать, эта работа не показалась ему слишком трудной, особенно рытьё канавы плугом, прицепленным к Шишиге.

Слепил он себе также такие нужные вещи, как несколько керамических ванн и унитазов. Может быть, и неказистых, но зато удобных, а ванны у него получились ещё и большими, в печь для обжига едва помещалось две штуки. Единственным их недостатком было то, что они получились неглазурованными. Наделал он также и облицовочной плитки для ванной комнаты и кухни, чтобы было легче прибираться в доме. Полы-то были некрашеные, не намоешься.

В общем, до конца года он только тем и занимался, что приводил первый этаж своего дома в жилое состояние, а то ему уже осточертело жить на стройплощадке. Хотелось уюта, комфорта, а также красоты. Поэтому он в числе прочего принялся также мастерить ещё и мебель, с раннего утра и до позднего вечера пребывая в трудах праведных. Зато дом преображался прямо на глазах, и Митяй каждый день приносил в него и ставил на своё место какое-то новое изделие. Так у него появились шкафы и письменный стол, большая удобная кровать, пара стульев и несколько табуретов, ему надоело сидеть на чурбаках. В самый канун Нового года он даже установил на кухне пусть и простую на вид, но всё же довольно удобную кухонную мебель. Она была изготовлена из желтоватого карагача, хорошо отшлифована и натёрта парафином, чтобы подчеркнуть красивую текстуру дерева. Может быть, когда-нибудь он изготовит более качественную и красивую мебель, но пока что его вполне устраивала и эта. Как-то раз он просидел в гончарной мастерской целых три дня и накрутил на гончарном круге множество самой разнообразной кухонной посуды, чтобы за стол можно было усадить долгожданных гостей, вот только где их найти. Пока что его дом, видимый издалека, не привлёк внимание местных жителей.

Впрочем, Митяй уже стал подумывать о том, что теперь, когда он жил в таком громадном доме один, если не считать Крафта, пора бы и самому проявить инициативу. Поэтому он решил хорошенько подготовиться к встрече с людьми каменного века и даже принялся разрабатывать специальный ассортимент подарков, которые могли бы им понравиться настолько, чтобы они сразу же прониклись к нему чувством благодарности и поняли – с таким парнем, как он, нужно иметь дело постоянно, а не время от времени. В общем, подарков одновременно и красивых, и полезных, но, что самое главное, таких, каких они до встречи с ним никогда не видели.

Увы, хотя такая практика существовала всегда, Митяй вовсе не собирался выменивать у наивных и доверчивых древних людей золото и драгоценные камни на стеклянные бусы. Правда, он начал потихоньку варить смальту, чтобы начать делать глазурованную посуду, да к тому же ему хотелось, чтобы и ванна была привычно гладкой, а не шершавой на ощупь. Короче, как количество дел, так и количество намерений и проектов у него нисколько не уменьшилось, а даже, наоборот, только увеличилось, но ведь вместе с тем росли и его возможности по их реализации.

С такими итогами он и подошел к Новому году, который ему предстояло снова встретить с одним-единственным другом – Крафтом.

Глава 6
Меха, бусы и блондинка из каменного века

Третий Новый год в каменном веке Митяй встречал в тихой, спокойной и немного грустной обстановке. Он прожил в одиночестве, если не считать общество Крафта, вот уже больше двух с половиной лет, и каждый день его новой жизни был отмечен тяжелым, иногда просто непосильным, но зато не бессмысленным трудом. После своей первой ходки на Козью гору он съездил туда ещё дважды, и теперь у него имелось целое стадо из двадцати трёх козочек и двух козликов, которые вовсю бодались друг с другом.

Помимо того что Митяй благоустраивал свой дом, он попутно разобрался с процессом изготовления льняной пряжи и, хотя та годилась только на плетение верёвок, свил из неё канат такой длины и толщины, что смог наладить паромную переправу через Митяйку с плотом из брёвен пихты. Но съездил на Ширванский галечник на Шишиге всего три раза, для того чтобы забрать оттуда драгметаллы. На этом галечнике, добравшись до него на лодкоцикле, он провёл почти неделю, ворочая крупную гальку и складывая находки в отдельные кучи, каждый день чуть ли не захлебываясь от восторга, пока тот не занесло снегом. Да, речные горные галечники каменного века – это не то, что галечники века двадцать первого, по которым за тысячелетия хорошо прошлись люди, и потому он нашёл на Ширванском галечнике не только несколько больших самородков меди, но и самородное теллурическое железо, касситерит и даже несколько самородков серебра общим весом в килограмм семьсот двадцать граммов, отчего пожалел о том времени, которое убил на строительство домны.

Она стояла памятником его трудолюбию и упорству, а также своеобразным укором, ведь для её повторного розжига Митяю придётся заменить всю футеровку. Поэтому, чтобы не повторять своей не такой уж и большой ошибки, благодаря которой он тем не менее имел под рукой прорву ковкого железа, неплохой стали и чугуна, а также почти сотню готовых отливок, изготовленных по парафиновым моделям, он построил малую, как он говорил Крафту, лабораторную плавильную печь. В ней он расплавил самородное железо, которого нашел всего тридцать два килограмма, и медь, её у него набралось много больше, почти триста килограммов, выплавил семьдесят три килограмма олова и получил в итоге оловянистую бронзу. Вслед за этим тут же наделал труб, спаяв швы бронзой, и, наконец, оборудовал себе в доме душ, ванну и раздельный ватерклозет, в котором имелись отдельно унитаз с нормальным водопроводом вдобавок к керамической канализации, какая запросто переживёт даже чугунные трубы. Вот только писсуар у него имел слив не в канализацию, а в специальную ёмкость для сбора мочи за домом, установленную в утеплённой на зиму яме. Моча была нужна для выделки шкур. Для этого он даже не брезговал свиной и козьей мочой. Всё равно после промывки в Марии выделанные шкуры уже не пахли этой специфической жидкостью жёлтого цвета и из них можно было смело шить меховую одежду.

Как только выпал первый снег, Митяй стал ездить на охоту, благо это не занимало много времени – два, максимум три часа. Ему были срочно нужны шкуры, и к тому же в большом количестве. Он завалил ещё пять гигантских оленей и двух шерстистых носорогов. О прекрасном мясе последних он особенно сокрушался, так как убил их только ради шкур и взял лишь немного мяса, всего каких-то полтонны, правда, при этом ещё и получил большое количество отличной мягкой шерсти. Поэтому шкуры носорогов после мездрения он, невзирая на то что уже было очень холодно, но Мария ещё не встала, хорошенько промыл проточной водой, а потом, просушив их, состриг шерсть и свил из неё добрых шестьдесят килограммов шерстяной нити для вязания.

В этом плане его также радовали козочки, которых он взял за правило по часу в день, кормя деликатесами, вычёсывать, добрыми словами поминая Адмирала, их учителя труда в школе. Василь Прокофьевич хотя и был капитаном третьего ранга в отставке, чего только не умел делать руками, и это на его уроках Митяй научился прясть пряжу, вязать, плести макраме и кружева, а также научился горшечному делу и даже пытался построить на даче печь для обжига, но мать отговорила, да и свободного места не нашлось. Однако шкура шерстистого носорога была нужна Митяю вовсе не для того, чтобы переводить её на замшу. Она была такая толстая и прочная, что лучшего материала на изготовление подмёток уже и не найти, а обувь ведь тоже имеет свойство изнашиваться. Поэтому одну шкуру он сразу же порезал на куски, согнал с неё волос и подверг спиртовому дублению с использованием танина, добытого из коры дуба, после чего пересыпал сухой глиной, чтобы не слиплась, сложил в стопку и навалил на неё сверху чугунных и стальных чушек, так что вскоре должен был получить целых восемнадцать квадратных метров прекрасной подошвенной кожи и мог начать тачать себе сапоги и ботинки.

Шкуру второго носорога он просто засолил и скрутил в рулон, чтобы разобраться с нею позднее. На что её пустить, на ремни или оббить ею будку, он не решил, хотя, если честно, тёплая непродуваемая будка ему всё же была нужнее, чем ремни, ведь лошадей у него пока что не было, да и когда они появятся, чтобы ему пришлось освоить ещё и профессию шорника?

В общем, всю осень Митяй, как обычно, трудился не только обустраивая свой быт, но и занимаясь другими, ничуть не менее важными делами, хотя давно уже и не совершал никаких титанических подвигов, достойных Геракла. Природа напомнила о том, что ещё совсем недавно был ледниковый период, сначала мощным снегопадом, а затем морозами ниже тридцати градусов, но Митяя они нисколько не пугали. В доме было тепло, ведь он топил сразу четыре печки с жидкотопливными горелками. Как только у него появилась возможность паять железные трубки различного диаметра, он тут же переоборудовал все печные горелки и навсегда избавился от керамических, с которыми было столько возни. Это повысило пожаробезопасность его жилища чуть ли не в разы и высвободило много времени, но вместе с тем у него тут же появились новые проблемы. Митяю стали сниться женщины, и эти сны порой были просто мучительными для молодого, сильного и энергичного парня. Весь конец ноября и декабрь Митяй много времени проводил в кузнице. Соорудив себе в помощь самый простой механический молот с кривошипношатунным механизмом, приводившимся в движение мотоциклом, он ковал всякую всячину из железа, по большей части топоры, ножи и наконечники для копий, чтобы весной сесть в Шишигу и поехать на поиск людей, найти и выменять себе хотя бы завалящую подругу. Ещё и поэтому Митяй взялся за своё любимое дело – изготовление украшений и ювелирных изделий для будущей дамы сердца. Токарный, фрезерный и сверлильный станок, а также фефку и небольшой компрессор он брал с собой в горы специально для этого. Правда, после того как он привёл бы кордон в полный порядок, к нему должна была перебраться из Апшеронска одна его хорошая знакомая. Теперь эта девушка сделалась для Митяя недоступной.

Хотячка у него всё усиливалась и усиливалась, а потому ему приходилось не сладко. Однако во второй половине декабря у робинзона появилась новая забота, если не сказать напасть, и он на какое-то время забыл о бабах. Впрочем, в той ситуации, с какой он столкнулся, обо всём, что угодно, забудешь, причём надолго. Если хочешь жить.

Нет, он, конечно, был в куда более выгодном положении, чем даже высаженная на льдину полярная экспедиция. У полярников припасов было не в пример больше, чем у него, но они-то дрейфовали на льдине там, где постоянно стоял жуткий колотун. Митяй находился в одном из самых прекрасных мест Северного Кавказа, в Апшеронском районе Краснодарского края, и чего только у него тут не было, помимо четырёх времён года. Он ведь ехал на зимовье, причём на целых четыре года, с кордона же надолго не уедешь, с него мигом сопрут всё, что только можно, а потому хорошо затарился самым разным полезным хабаром. На льдине, как ни крутись, ничего не выкрутишь, кроме дырки во льду, а вот в его владениях чего только не было. Поэтому Митяй, не привыкший сидеть сиднем и играть в карманный бильярд, стремился сделать как можно больше. Это превратилось для него в какое-то спортивное состязание, но подспудно он мечтал о подруге на всю оставшуюся жизнь, причём о верной, а потому хотел превратить свой большой дом в полную чашу. Не то чтобы Митяй считал женщин примитивными существами, но полагал, что нормальная баба, без тараканов в голове, никогда в жизни не сбежит от доброго и ласкового мужика, руки у которого растут из плеч, а не из задницы. Он и на охоту ездил только для того, чтобы хорошенько затариться мехами и обрядить в них подругу, если ему с этим делом повезёт.

Правда, охотничий сезон у Митяя выдался коротким: в январе морозы быстро загнали его в дом, но всё те же морозы накрепко сковали льдом Митяйку, Нефтянку и Марию, а потому охота сама пришла в его латифундию. Когда Митяй в первый раз увидел утром с крыши наблюдательной башни, что его скотный двор окружила стая волков, то не на шутку разозлился. Более того, с десяток волков пытались прорыть крышу его склада с мясом и рыбой, отчего он невольно подумал: «Да, не имей я наблюдательной башни и пойди сейчас в гости к свинухам, и мне и Крафту точно пришел бы конец».

Он спустился вниз, зашёл на вещевой склад, достал из оружейного шкафа карабин «Тигр-9» с оптическим прицелом и принялся снаряжать патронами магазины, злорадно улыбаясь. Волков он не любил, как и махайродов. Очень уж они напоминали ему сомалийских пиратов, а тех он просто ненавидел. К «тигру» у него было пять пинков патронов, Ашот Вартанович так и сказал ему:

– Дмитрий, бери «тигр», это та же самая эсвэдэшка, только калибра девять и три десятых миллиметра. Браконьеры только тех егерей и боятся, которые «тиграми» вооружены. Им ты любой джип мигом, с одного выстрела остановишь. И патронов тоже бери побольше. Главное, чтобы ты отвадил их с моего кордона навсегда.

Ну, волки – это те же браконьеры. Джип не джип, а шерстистого носорога с расстояния в двести метров пуля весом в девятнадцать граммов убивала наповал, как и гигантского оленя. Взяв с собой целую сотню патронов, Митяй вышел из дому и направился к северной стене. Хорошо, что он поднял стены вокруг дома так, как и планировал. Посередине каждой стены и по углам он устроил площадки для стрельбы по хищному зверью. Поднявшись на северную площадку, он сразу же открыл по волкам, пытавшимся добраться до его мяса, с дистанции в полторы сотни метров беглый, но прицельный огонь. Сбежать смогли только три громадных волка очень светлой масти.

Спустившись вниз, несостоявшийся егерь зашёл в гараж, запалил самодельную бензиновую горелку с большим металлическим кожухом и сунул её под Шишигу. Через полчаса та завелась с пол оборота, и Митяй выехал из гаража. Через пять минут он уже ехал к скотному двору. Подъехав поближе, он остановил машину и принялся расстреливать волков с расстояния в сотню метров, не вставая с сиденья, и стрелял до тех пор, пока те не поняли, что им нужно срочно сваливать. Кажется, он всё-таки замочил их вожака, так как в большой стае – а волков было за сотню – тут же началась свара, но, так или иначе, волки убежали.

Всего в тот день Митяй подстрелил девятнадцать волков и всех перевёз во двор, после чего не спеша содрал с них шкуры, оттаивая быстро замёрзшие в камень туши в гараже.

Волки наведывались к нему трижды, а потом ещё и подвалила однажды стая из восьми махайродов, но он сразу же пристрелил вожака, и те мало того что сбежали, так после этого больше не показывались. И вот что интересно: сигнальные огни, горевшие и днём и ночью, ни волков, ни махайродов совершенно не пугали.

Освежеванные волчьи туши он увёз на Шишиге километров за десять от своей латифундии и там выбросил в лесостепи, предварительно вырезав из них пули. Свинец был для него очень ценным металлом, а сфалерита он пока что в галечниках не нашел, но знал, что на Северном Кавказе этот минерал точно есть, и будет очень хорошо, если ему удастся найти его пораньше, пока не крякнутся аккумуляторы. Помимо всего прочего, Митяй по вечерам сидел за компьютером и энергично сводил всё, что он находил на дисках, в один общий справочник с таким расчётом, чтобы распечатать его самым мелким шрифтом и снабдить фотографиями, ведь рано или поздно его нотик помрёт, как и попугай Гоша, и тогда ему придётся заново изобретать все велосипеды.

Дисков он купил много, причём налегал в основном на справочники, даже не мечтая, что просмотрит их все, и теперь, когда у него появилось много свободного времени, ему следовало заняться именно этим. Ноутбук «Тошиба» он купил совершенно новый, как и принтер «Эпсон» к нему с большим запасом картриджей, чтобы фотографировать растения, зверей, птиц и потом распечатывать их. Теперь куда важнее для него было распечатать совсем другие материалы и этим он намеревался заняться после Нового года, который ему совершенно не хотелось встречать. Однако он всё же наготовил всяких деликатесов, накрыл знатный стол и сел за него вместе с Крафтом. Так они и встретили Новый, 03-й год. Митяй хотел было выпить, да передумал и сразу после двенадцати лёг спать.

На следующий день он проснулся в семь утра, поднялся на наблюдательную башню, оглядел окрестности, спустился вниз, умылся и отправился на скотный двор, кормить свиней и коз. Свиньи к нему уже вроде бы привыкли, хотя он держался с ними настороже, а вот козочки так и норовили боднуть, несмотря на то что некоторым нравилось, когда их вычёсывали, в овчарне ведь было тепло. То ли ещё будет, когда эти серые бестии подрастут.

Наполнив кормушки свиней силосом с картошкой и топинамбуром, Митяй, пока те чавкали, рассыпал по деревянному полу опилки пополам с сухой травяной сечкой, убрал и свёз навоз в навозохранилище и отправился к козам. Там он проделал всё то же самое, только засыпал в кормушки сено, прибавив к нему немного силоса и клубней топинамбура. Хотя козы давали навоза за сутки меньше, чем свиньи, он убирал его каждое утро, засыпая доски сечкой, и потому, вычёсывая козий пух, ему не приходилось сначала вытаскивать из него козьи орешки. После этого он переоделся, тщательно запер всё и пошел в дом. «Тигр», разумеется, был при нём, он сменил «ремингтон». Позавтракав тем, что осталось со вчерашнего ужина, Митяй набрал полную корзинку съестного и отправился в мастерскую. Вот уже почти неделю он экспериментировал: варил в тиглях смальту различных цветов и отливал из неё шарики для бус, но пока что не получил чистых и ярких цветов, хотя бусы у него получались довольно неплохие. Впрочем, те бусы, которые он вытачивал вручную из камня, выходили всё же гораздо ярче, красивее и наряднее.

Митяй привёз с Асфальтовой горы несколько больших глыб плотного песчаника, с помощью молотка и зубила вырубил полдюжины точильных камней и смастерил точильный станок с корытцем для воды. Не наждак, конечно, но с водой на этом станке можно было точить топоры, ножи и наконечники для копий. Жаль только, что он совершенно не годился для вытачивания бус из различных пород камня, а имеющиеся у него наждачные круги для заточного станка он жалел и выточил всего лишь три большие нитки бус из самых красивых минералов. Зато куда больше он изготовил украшений из оленьего рога и кости, а теперь переключился на смальту.

Митяй заложил в три небольших ковша шихту, запалил горелки и решил сходить в литейку. С утра стояла морозная, ясная погода, но когда он вышел из мастерской, то заулыбался – всё небо затянули тучи, пошёл снег и стало ощутимо теплее. Мигом забыв, что ему было нужно в литейке, он вернулся в мастерскую и приступил к работе, прерванной из-за сильных холодов, продолжил мастерить снегоход, а для этого у него было уже почти всё готово, оставалось только изготовить лыжи, широкую опорную и узкую рулевую. Делать их деревянными он не хотел. Вдруг сломаются в дороге, и тогда не снегоход повезёт его, а ему придётся тащить на себе мотоцикл по глубокому снегу.

Митяй разжёг горн и сразу же принялся разогревать слиток прочной углеродистой стали, из которой ковал неплохие топоры и ножи. На этот раз он не стал его разрубать, а принялся осаживать его на наковальне механическим молотом с торца, чтобы потом, прокатав, получить длинную лыжину, таких ему нужно было две, чтобы установить по бокам мотоцикла, и ещё одну, покороче, чтобы стояла прямо под ним, давая возможность установить металлическое колесо. Все три ему нужно соединить в одну большую лыжину с вырезом под ведущее колесо на раме из уголка. Стальное ведущее колесо со стальными лопастями и шипами десятисантиметровой длины он уже изготовил и даже отбалансировал. Крутилось оно практически идеально, жаль только, что он не мог сделать его пошире. Тогда ему пришлось бы переделывать вилку мотоцикла, но Митяй надеялся, что и это будет таскать его по снегу с приличной скоростью и ещё тащить на буксире лёгкие, прочные нарты со спинкой, чтобы на них можно было с комфортом усадить пассажира, а то и троих, вот только переднему придётся тогда постоянно ловить рожей снег и ледышки. Ветровое стекло на нартах не было предусмотрено. На него у Митяя не нашлось подходящего материала.

Если потеплеет хотя бы до минус пятнадцати и тёплая погода продержится пару-тройку недель, то ему удастся поохотиться на волков и пополнить запас волчьих шкур, в которые Митяй просто влюбился из-за тонкой, прочной кожи и густого меха. Он уже выделал до полной готовности, даже отполировав мех, шесть таких шкур и был вынужден признать, что волчьи шкуры – это нечто совершенно особенное, да и волчьи кожи тоже, хотя он и не согнал ещё известью волос с двух десятков шкур.

Теперь можно было на полном серьёзе подумать о новой одежде. Большой кусок замши он уже имел, с нитками у него проблем не было – Митяй навострился вить их из льняной пряжи, причём довольно прочные, хотя и несколько толстые, ну да ничего, не шелка ведь шить, к тому же кое-какой запас ниток у него тоже имелся. Жаль только, что из красителей, кроме луковой шелухи, да ещё буровато-чёрных чернил, изготовленных из дубовых орешков, у него ничего под рукой не имелось. Лук он выращивал ничуть не хуже самого знатного корейца, а потому в луковой шелухе недостатка не испытывал и даже покрасил ею в красивый красно-коричневый цвет свитер, связанный из шерсти Крафта. Второй свитер, из шерсти носорога, даже не пришлось красить, он и так имел глубокий коричневый оттенок.

Снегопад шёл три дня, и после него погода действительно переменилась: на улице было всего минус девять. За это время Митяй превратил Ижика из мотоцикла в снегоход, поставив его на широкую лыжину, и, как только снег перестал валить, принялся его испытывать, надеясь, что заднее колесо с гребными лопастями и шипами вихрем понесёт его по снегу и не подведёт.

Да уж, подвести оно не подвело, вот только по рыхлому снегу его снегоход двигался довольно медленно, немного быстрее пешехода, и тут Митяй уже ничего не мог поделать. Зато как только он выезжал на те места, где ветерком снег малость сдуло и под колесо попадал более плотный снег, скорость моментально увеличивалась.

Пока он ездил по латифундии на снегоходе, подул южный ветер, принёс с собой тепло, и снег прямо на глазах стал помаленьку оседать. Митяй отогнал снегоход в гараж и занялся теми волчьими шкурами, которые намазал с мясной стороны известковым тестом, сложил в стопку в большом деревянном корыте и залил водой. Со шкур первого отстрела уже легко выдергивалась волчья шерсть, которую он тоже собирался пустить в дело, на шерстяную пряжу. Она была довольно длинной и хорошо свивалась в нить на прялке с педальным приводом. Доставая попарно эти шкуры, он принялся за работу.

Кожевенную мастерскую Митяй устроил в угловой северной комнате, подальше от жилого помещения, кухни и продовольственного склада с сухими продуктами, так как в ней стоял очень сильный и весьма неприятный дух, исходивший от большой дубовой бадьи с забродившим уже киселём из пшеничных отрубей. Но до того, как загрузить в неё волчьи шкуры, с них нужно было сначала согнать всю шерсть, чем он и занялся. Стараясь дышать через раз, лучше, конечно, было бы совсем не дышать, он разделил две шкуры, соскрёб тупым ножом с одной известь, бросил шкуру на стол и принялся сильными, но мягкими движениями ножа сгонять шерсть, складывая её в большой деревянный ящик. Пригодится, однако.

Вскоре все шкуры облысели настолько, что можно было пустить в ход и технику. Митяй загрузил их в деревянный барабан, засыпал в него дубовых чурочек, опилок и извести, залил несколько вёдер воды и включил электродвигатель самодельного, зато мощного, два киловатта, заточного станка, а сам отправился на скотный двор к самому страшному помещению, входить в которое он, честно говоря, очень не хотел, потому что в нём находились две бадьи, одна побольше, с механической мешалкой и пока что пустая, а вторая с шакшой, то есть с натуральными собачьими экскрементами, которые вот уже добрых две недели бродили, а точнее, попросту гнили в тепле, издавая жуткое зловоние. Ему нужно было проверить, идёт ещё брожение или уже закончилось. Побыв в тошнотворной вонизме пять минут и убедившись, что всё готово, Митяй пулей вылетел из лайковой дубильни.

Увы, но всё, что так сильно воняет и доставляет массу неприятностей во время работы, потом превращается в замечательные, просто изумительные вещи. Только так Митяй и мог выделать отличную лайку, из которой можно будет пошить верхнюю одежду. Сцепив зубы и мужественно преодолевая порывы к рвоте, он четыре дня занимался шкурами, прежде чем пошёл к выпиленной в Марии проруби и там основательно промыл их в ледяной воде. Зато после того, как волчьи кожи высохли и покрутились в деревянном барабане с отрубями и деревянными чурочками, они превратились в прекрасную, мягкую лайку, которую он тут же заложил в два красильных чана с чёрной и красно-коричневой краской, радуясь, что получил наконец отличную прочную кожу для шитья штанов и курток. Рубахи и трусы ему вскоре предстояло носить замшевые. Пока Митяй валандался со шкурами, оттепель закончилась и начало примораживать, а через два дня образовался такой прочный снежный наст, что его даже не пропиливало колесо снегохода.

Утром, предварительно собравшись, он прицепил к снегоходу нарты с провизией и снаряжением и отправился на охоту. Места, лежавшие к северу от построек, Митяй пусть и не исследовал основательно, но хотя бы осмотрел, а потому решил смотаться на южный фланг и посмотреть, что творится там. Он оделся потеплее и даже взял с собой шкуру махайрода вместе с головой, чтобы по дороге к нему не приставали всякие большие тёмные индивиды.

Снегоход мчался по насту со скоростью не менее двадцати пяти километров в час, и Ботаник, выкручивая педаль газа, то и дело во весь голос от восторга весело вопил. Крафт, прижав уши, сидел в багажном ящике у него за спиной вместо балласта, он весил уже под девяносто килограммов, и даже не тявкал. Впрочем, Митяй особенно не рысачил. Поднявшись на высокий холм километрах в двенадцати от своей латифундии, он остановился, достал бинокль и стал рассматривать окрестности. Позади, как на ладони, перед ним лежало его хозяйство. Он впервые увидел её всю целиком и даже ахнул от удивления:

– Ни фига себе я нагандобил делов! Это же с ума сойти!

Однако вслед за этим Митяй со вздохом был вынужден констатировать, как же много ему ещё предстоит построить и сделать, чтобы превратить своё поселение в очаг цивилизации, которым он сможет гордиться по-настоящему. Ну, с этим он мог не спешить, а потому принялся рассматривать лежащую перед ним холмистую местность, изредка поросшую деревьями и кустарниками, укрытую снегом и изборождённую следами.

Наследили в основном мамонты и шерстистые носороги, а также гигантские олени и лоси, а они были ничуть не меньше них размером. Километрах в трёх к западу он как раз увидел стадо мамонтов, завтракающих молодым сосняком. Похоже, что для них минус двенадцать градусов – самая комфортная температура, и даже огромные самцы весело резвились и трубили, выдувая струи пара, как лохматые паровозы. При этом соснячок они съедали чуть ли не под ноль, оставляя после себя парящие кучи навоза.

Слева, километрах в пяти, Митяй разглядел пасущихся шерстистых носорогов. Это была самка с двумя детёнышами, один был почти взрослый, а второй малыш лет двух. Все трое так же чуть ли не под ноль стригли какой-то кустарник. Экологу даже стало интересно, как при таких могучих и прожорливых едоках в каменном веке умудрялись вырастать весьма нехилые леса? Что мамонты, что носороги, да и гигантские олени на пару с лосярами не стесняясь трескали молодые ветки и кустарники, а не одну только траву. К тому же и громадные пещерные медведи, если не врут справочники, тоже были травоядными. Тем не менее леса как-то вырастали.

Митяй постоял на вершине высокого холма, чуть ли не горы, с полчаса, выбрал себе направление и поехал к следующей возвышенности. В принципе он отправился на охоту и хотел подстрелить хотя бы с десяток, лучше два, волков, да и от нескольких крупных махайродов достойной пушистости тоже не отказался бы, но ничего такого пока что не увидел.

До другого холма, малость пониже, ехать было километров восемь, охотник домчался до него быстро и с него увидел не только волков. Впрочем, как раз волков он увидел сразу же, едва только выехал на вершину. Стая шкур эдак в тридцать-тридцать пять, что Митяя обрадовало, резвой рысью неслась куда-то по своим делам с востока на запад, то есть прямо перед ним слева направо. Впрочем, как только он стал высматривать их в бинокль и немного пригляделся, то увидел, что волки лёгкой рысцой бегут вдоль едва заметной цепочки следов. Увидев следы, он насторожился, повёл биноклем вдоль них и вскоре упёрся взглядом в невысокую скалу, под которой стоял доисторический охотник в мехах с копьём в руках и большая собака. Настроение у Митяя немного подпортилось. Он тутже соскочил с мотоцикла, достал из нарт свёрток со шкурой махайрода и мотоциклетным шлемом с громадными клыками и быстро набросил её на себя.

Охота отменялась, начиналась спасательная экспедиция, так как доисторического охотника нужно было срочно выручать из этой передряги. Со своим копьём и собакой он не продержится против волков и минуты. Митяю даже стало удивительно, что этот охотник, добежавший до скалы, не взобрался на неё. Вот тогда у него появились бы шансы дожить до весны и, хотя стать очень худым, всё же остаться в живых.

Приказав Крафту сидеть в багажном ящике и не высовываться, он вскочил на снегоход и, накрыв плащом своего спутника, на максимальной скорости помчался к скале, а когда подъехал к ней, охотник громко закричал от страха довольно тонким голосом. Его псина злобно зарычала и залаяла. Митяй поднял шлем, чтобы показать себя, и бегло оглядел охотника и его собаку. Охотник оказался довольно мухортенький, среднего роста и не шибко широкоплечий, несмотря на меха, в которые был укутан с головы до пят. Копьё его, с примитивным кремнёвым наконечником, также не вызывало никакого уважения, зато псина была знатная. По внешнему виду это была вылитая хаски, только ещё крупнее, размером почти как его Крафт, с мошной грудью и белоснежными клыками, да к тому же ещё и сука, из-за чего Митяй тут же воскликнул:

– Крафт, займись дамой.

Его пёс моментально выпрыгнул из багажного ящика и, виляя хвостом, направился к охотнику и его собаке, от которых они остановились метрах в пятнадцати. Собака перестала злобно рычать, а охотник – из-под мехов Митяй видел только его серые глаза – тихо ойкнул и медленно сел на снег, осторожно вытягивая правую ногу. Тут Митяю стало ясно, почему тот не смог забраться на скалу. Видно, либо сломал, либо вывихнул ногу.

Митяй, не вдаваясь в расспросы, некогда было, волки уже почти добежали до них и находились метрах в трёхстах, сидя в седле мотоцикла, прицелился и без долгих размышлений выстрелил в грудь самого здоровенного, бежавшего посередине. Того отбросило назад, и он тотчас откинул хвост. Ботаник угадал и первым же выстрелом убил вожака стаи, отчего все остальные волки мигом остановились. Митяй, не трогаясь с места, дал газу, мотор взревел, заревел и он сам, как оглашённый, и двинулся на волков, но не очень быстро. Те, увидев столь опасного махайрода, моментально задали стрекача, и уже минуту спустя их и след простыл, а Митяй подъехал к убитому волку, соскочил со снегохода и собрался вытряхивать его из шкуры. Пуля, угодив волку в грудь, прошла навылет, вырвав здоровенный клок мяса за левой лопаткой.

Через пять минут Митяй не спеша сдирал с волка шкуру, чтобы не попортить её, а потом ещё прошелся по мясной стороне ножом, как скребком, и почистил снегом. Занимаясь своим делом, он тем самым давал охотнику прийти в себя и понять, что тот имеет дело с коллегой. После этого, уже без страшного шлема на голове, он подъехал к охотнику и обомлел, одновременно чуть не завопив от радости. Перед ним на снегу сидела молодая, судя по чумазой мордашке, охотница, прижимала к себе обеих собак и стучала зубами, похоже, от холода. Крафт вовсю ухаживал почему-то за ней, а не за появившейся у него подругой, и облизывал девушке лицо, хотя тут, похоже, требовались мыло и мочалка. Хотя его мотоцикл громко дырчал и вонял на всю округу бензиновой гарью, она, к его удивлению, не проявила никакого беспокойства. Особого восторга от встречи с ним явно тоже не испытывала, вела себя спокойно, с достоинством, только очень уж упорно сверлила парня пристальным, немигающим взглядом больших сине-серых глаз.

Митяй, подъехав поближе, развернул снегоход так, чтобы его нарты оказались прямо перед охотницей. С замирающим от радости сердцем он соскочил с него и, подняв правую руку, дружелюбно улыбнулся. Но, видя пристальный, настороженный взгляд девушки, промолчал и поиграл с ней пару минут в гляделки, после чего спокойно повернулся к девице спиной. Её копья он не боялся – Крафт, хотя и взял её под свою защиту, моментально бы этому воспрепятствовал, а из положения сидя охотница даже не смогла бы своим копьём пощекотать ему задницу.

Митяй поставил нарты метрах в шести от девушки и достал из меховой торбы с провизией, пошитой из кабаньей шкуры, большой охотничий термос с колбой из нержавейки, укутанный половинкой старого шерстяного одеяла. Термос он этим утром наполнил горячим чаем. Потом он достал поллитровую кружку своего собственного изготовления. Наполнив её до краёв, он протянул чай охотнице и знаками показал, что та должна его пить.

Девушка посмотрела с удивлением сначала на чай, потом на него, осторожно взяла кружку руками, обмотанными меховыми лентами, и сделала первый глоточек. Сладкий травяной напиток – в каменном веке уже росли душица и зверобой – с арбузным сиропом вместо сахара ей понравился, и она с удовольствием выхлестала целую кружку, уставилась на Митяя и что-то залопотала, кивая. Улыбнувшись девушке, он тотчас соорудил для неё громадный бутербродище из двух лепёшек и большого толстого ломтя буженины из мяса носорога. Второй кусок мяса, уже побольше, он кинул на снег рядом с её псиной, к чему Крафт отнёсся совершенно равнодушно. Пока доисторическая собака ела мясо, он быстро устроил в нартах сидячее место для охотницы, постелив сначала волчью шкуру, почти всех блох из неё он уже выбил, а потом тюфячок из тонкой брезентовки, набитый шерстью. После этого он постелил на нарты шкуру махайрода и только затем аккуратно поднял и усадил на неё девушку, от которой исходил далеко не самый приятный запах, заботливо подоткнув под тюфячок накинутую на неё шкуру махайрода. Та так увлеклась бутербродом, что даже не обратила на всё это внимания, а может быть, просто сделала вид. У юной отважной охотницы, кроме копья длиной метра в два, которое Митяй поначалу хотел выбросить, был с собой ещё и вещмешок из не менее вонючей шкуры, и ему не захотелось даже заглядывать в него и интересоваться, что может лежать в «ридикюле» девушки каменного века, но он привязал его позади спинки нарт.

Подождав, когда собака охотницы, возле которой теперь ужом вился Краф, слопает ещё один кусок мяса, Митяй, привязав для страховки девушку к нартам, отправился в обратный путь. На этот раз он уже не штурмовал холмы и ехал не так быстро, чтобы собаки поспевали за ними. Через три с половиной часа, как раз начало смеркаться, они подъехали к воротам. Он соскочил с седла, достал длинный кованый ключ с фигурной головкой, вставил его в круглую дырку и, покрутив, открыл задвижку. Ухватившись за стальные кольца, он рывком распахнул тяжёлые дубовые ворота настежь, заехал внутрь, потом закрыл их и надёжно запер.

Ещё через пять минут, бросив мешок охотницы на снег рядом с крыльцом, Митяй потащил нарты с сидящей на них девушкой, основательно запорошенной снегом из-под колеса, в дом. Ему не терпелось как можно скорее раздеть эту красотку донага, но не с весьма прозаической целью, а чтобы затолкать в ванну с горячей водой, а её у него была нагрета керамическая ёмкость чуть ли не на четыре куба, и хорошенько выкупать. Все её вонючие меха он хотел немедленно выбросить, облить бензином и сжечь. Только потом Митяй был намерен начать с этой девушкой разговор на тему сначала дружбы, а потом уже и всего остального. Не ранее.

Сбросив в прихожей с нарт тюк со съестными припасами и второй с охотничьим снаряжением, а также сняв с девушки шкуру махайрода, он вытащил из-под неё волчью шкуру и выбросил её за дверь, на мороз, после чего, сбросив с себя тёплую куртку, потащил нарты прямиком в ванную комнату, в которую можно было войти как из коридора, так и из его спальной комнаты. В тёплом коридоре меха девушки и, кажется, даже сама она стали источать ещё более резкие ароматы, так что тащить нарты прямиком в спальную комнату было бы верхом идиотизма, если в доме имеется ванная и здоровенный бак с горячей водой, не говоря уже о туалетном мыле, дорогих шампунях и даже духах.

Втащив нарты в ванную, Митяй подошёл к девушке, улыбнулся и, развязав страховку, принялся снимать с её головы меховой башлык. Та не сопротивлялась, но смотрела на него несколько настороженно. Когда он снял с охотницы её вонючую косынку, то очень удивился, увидев, что у той светло-русые волосы. Кого-кого, а почти блондинку, да к тому же ещё с очень приятными, практически славянскими чертами лица, он никак не ожидал увидеть в каменном веке. Во всяком случае, на неандертальца его гостья совершенно не была похожа. Ничего такого, вроде мощных надбровных дуг, на её лице и близко не наблюдалось. Ну, может быть, на роль супермодели она и не годилась, но у неё всё же было красивое округлое личико с прямым носиком, пухлыми губами и большими серыми глазами, окаймлёнными длинными и тёмными пушистыми ресницами. Её волосы были обильно смазаны прогорклым вонючим жиром, гладко зачёсаны и стянуты на затылке в конский хвост, причём не слишком длинный. Митяй не стал раздевать красавицу дальше, а принялся наливать в большую ванну горячую воду, гадая, сумеет ли он полностью заголить отважную охотницу или нет и тем более затолкать её в ванну.

Можно сказать, Митяй сжал всю свою волю в кулак. Нет, вовсе не оттого, что ему хотелось наброситься на девушку с вполне определёнными намерениями. Скорее наоборот, чтобы не выбежать из ванной комнаты прочь, – таким крепким и неприятным, да что там, просто тошнотворным оказался запах её мехов. Тут уж ни о каких чувствах не могло идти и речи, кроме только одного – чувства брезгливости.

Вместе с тем Митяй понимал: если он хочет, чтобы эта особа прониклась к нему хоть какими-то чувствами, он должен вести себя с ней по-джентльменски, что, однако, вовсе не говорило о том, чтобы начать долгие ухаживания и ждать месяц, а то и все два, прежде чем он ляжет с ней в постель. В этом плане суровые законы каменного века были полностью на его стороне – кто девушку ужинает, тот её и танцует. Поэтому он мог надеяться на то, что как только эта юная особа будет отмыта в семи водах со щёлоком, высушена, причёсана, одарена украшениями и сытно накормлена, то ответная благодарность последует незамедлительно, и ему только следует потерпеть и, что самое главное, сдержать мощнейшие порывы к рвоте. Не надеясь на твёрдость своего характера, Митяй всё же приоткрыл в ванной комнате окно и дверь, а также хорошенько попшикал в воздух освежителем с сильным запахом тропических цветов.

Это немного помогло, и он продолжил наполнять большую ванну водой. Хотя та и была довольно горячей, он всё же метнулся наверх и зажёг горелку под десяти-кубовой ёмкостью, к счастью, наполненной водой доверху, после чего увеличил пламя в горелках всех четырёх печей, чтобы в доме сделалось ещё теплее и по нему можно было разгуливать голяком. Обычно Митяй поддерживал температуру не выше плюс восемнадцати на первом этаже и только в спальне было теплее, плюс двадцать пять, но в ней-то он как раз проводил меньше всего времени. Думая о том, что теперь-то в спальне точно сделается намного веселее, он вернулся в ванную комнату. Сквозняк и освежитель воздуха сделали своё дело, и запах, точнее, вонь сделалась не такой противной и тошнотворной. Ну ничего, лиха беда начало. Грязь и вонь немытого тела – дело ведь временное, их и смыть недолго, а потом он как-нибудь приучит девицу к чистоте.

Между тем его находка, полулежавшая на нартах, кажется, задремала. Личико её показалось Митяю совершенно очаровательным, а может быть, он просто слишком долго не видел девушек. Во всяком случае, кожа у неё на лице на вид была очень нежной. Поглядывая на дремлющую девушку через плечо, он продолжил подготовку к мытью доисторической красавицы, предмету своего пока что только мысленного, но отнюдь не физического вожделения.

Глава 7
Ведла Танша

Налив в ванну воды на две трети, а она у него была большая – два двадцать в длину, метр тридцать в ширину и целый метр глубиной, – Митяй решил искупать свою гостью по высшему разряду и достал из шкафчика импортный шампунь и туалетное мыло, которыми никогда не пользовался. Их он берёг именно для этой цели, моясь тем мылом, которое сварил сам и облагородил спиртовым экстрактом из сосны, отчего то пахло совсем как в древнем бородатом анекдоте, но мылилось и отмывало грязь с тела и вещей просто замечательно. Переодеть свою гостью он решил для начала в новенькую тельняшку, а уже потом думать, во что её одеть, хотя будь на то его воля, она бы у него разгуливала по дому в одном только голом виде. Он уже и так изрядно настрадался без женщин, так что ничего плохого ни с ней, ни с ним не случилось бы, тем более что в доме было уже очень тепло и поддерживать такую температуру ему не составит особого труда.

Насвистывая арию герцога из оперы «Риголетто» и разложив на столике под настенным шкафчиком банные принадлежности, Митяй наконец подступил к дремлющей девушке, решительно протянул руку к её плечу и ухватился за конец мехового обмотана. Та мгновенно проснулась, поняла, что он намеревается сделать, нахмурилась и громким, сердитым голосом воскликнула, постучав для вящей убедительности себя кулачком по груди:

– Ведла Танша! Ма ведла, олрод!

Митяй гадал недолго. Судя по всему, Танша – это имя девушки, ведла – её роль в племени, скорее всего, она была охотницей, раз шастала по заснеженной лесостепи с копьём, а олрод, стало быть, это какой-то никчёмный мужичок или юнец. Ну а поскольку он совсем недавно, трёх дней не прошло, как скосил под ноль электрической машинкой на голове всю растительность, то без бороды, вероятно, не вызывал к себе особого почтения, несмотря на то что имел большую, тёплую и ярко освещенную, трёхэтажную, многокомнатную пещеру, о которой эта девица даже и не мечтала в своём доисторическом каменном веке. Правда, в ней явственно попахивало керосином и солярой, отчего Танша постоянно крутила носиком и даже пару раз чихнула, но ничего не поделаешь, хочешь жить в тепле – терпи некоторые неудобства. Или топи печи дровами, но и от них вони тоже хватает.

Догадавшись о значении слова «ведла», Митяй немедленно ответил девушке не менее громко и даже с притворным возмущением, стуча в грудь:

– А я ведл Митяй, Танша! Понятно? Ма ведл, Танша, и я сейчас буду тебя отмывать от грязи и вонючего сала. Так что дай я тебя раздену, и не вздумай скандалить. По попе нашлёпаю.

Вряд ли Танша хоть что-либо поняла, кроме слов «ма ведл», но речь Митяя произвела на неё большое впечатление. Открыв рот, она посмотрела на него удивлённым взглядом, закивала, развязала кожаные ремешки на запястьях и принялась сама снимать с себя меховые обмотки. Их у неё оказалось всего пять: две меховые ленты – рукава, ещё две – штаны, они же онучи без подошв, а одна, самая длинная и широкая, служила в качестве куртки. Под этими меховыми обмотками на ней было надето что-то вроде длинного пончо из лысой шкуры, которую Митяй не рискнул бы назвать замшей или лайкой. Это пончо, перевязанное в поясе кожаным ремешком, выполняло роль боди и воняло особенно сильно.

Не прошло и получаса – Танша очень уж аккуратно скатывала свои драгоценные меха в рулоны, – как доисторическая охотница сидела на нартах совершенно голая. У Митяя даже в глазах потемнело. Разумеется, не от крепкого амбре, хотя как раз от него-то его просто выворачивало наизнанку и он чуть не исполнил арию Рыголетто на иной лад. Ни лёгкий сквозняк, ни освежитель воздуха уже не справлялись с этим мощным духом, которому позавидовал бы любой, даже самый вонючий бомж. Однако это была только одна сторона медали, да и то невечная, а временная, преходящая, от которой он вскоре надеялся избавиться раз и навсегда, чтобы она ему уже никогда не мешала. Дело ведь нехитрое при наличии горячей воды и мыла.

Зато девушка была молода и отлично сложена, имела поджарую, крепкую, спортивную фигуру, но при этом ещё и пышную грудь. Кожа у неё, в самых чистых местах, была красивого розовато-кремового цвета, излишней волосатостью она не отличалась и, хотя была жительницей Кавказа, неснимаемых колготок с начёсом не носила, что его обрадовало. Никаких шрамов на теле девушки Митяй не заметил, и это говорило либо о её исключительной ловкости и охотничьем мастерстве, либо о редкостной везучести, а может быть, и о том и другом вместе. Немного опухшая лодыжка не в счёт. Ещё Митяй понял, что Танша была уже не девушкой, а молоденькой, лет восемнадцати-девятнадцати, женщиной, которая, раздевшись, глядела на него пристальным, настороженным взглядом и не предпринимала ровным счётом никаких действий.

Он склонился над Таншей, стараясь не дышать, подхватил её на руки своими сильными руками с мозолистыми ладонями и погрузил в ванну. Кожа охотницы оказалась хоть гладкой и упругой, но до безобразия липкой. От неожиданности девушка громко завопила, но быстро умолкла, вода была не такая уж и горячая, чтобы ошпариться.

Митяй быстро побросал её вонючие меха на нарты, вынес их из дома, отбежал подальше и забросил в самый дальний угол двора. Крафт уже подружился с сукой, и они вовсю играли друг с другом. Вернувшись в ванную комнату, парень ещё раз хорошенько её проветрил, потом закрыл окно и дверь, зажёг три десятка парафиновых светильников и попшикал в воздух освежителем. Атмосфера в ванной комнате сразу же изменилась самым радикальным образом. Парафиновые светильники, как и любой другой живой огонь, мигом очистили воздух от тошнотворных ароматов, и Митяй повеселел. Он разделся по пояс, вооружился импортным французским мылом, шампунем с кондиционером от того же производителя, шампунем от блох, мочалкой и подошёл к ванне.

Танша лежала в горячей воде, опустившись в неё по самые брови, и блаженствовала. Девушка основательно продрогла и теперь быстро отогревалась. У неё даже выступила на лбу испарина. Митяй встал перед ванной на колени, поставил свои орудия банного труда на противоположный бортик и, поливая голову девушки горячей водой, быстро осмотрел её тело. Кроме пары синяков на правом бедре и того, что у неё опухла правая лодыжка, видимо, она вывихнула ногу, он ничего опасного не заметил и решил заняться ногой потом, когда отнесёт охотницу на кровать. Он развязал кожаный шнурок, распустил волосы, слегка вытащил Таншу из воды и, обильно намыливая голову шампунем от блох, моя ей голову, внимательно следил за тем, чтобы пена не попала той в глаза. Весёлым, жизнерадостным голосом он сказал:

– Вот что, Танша, стану-ка я тебя звать Таней. – Ткнув её пальцем в грудь, он добавил: – Ты – Таня, я – Митяй.

Таня только улыбнулась ему в ответ, и он принялся отмывать свою гостью от доисторической грязи. Вскоре вода в ванне чуть ли не почернела, а мыльная пена свернулась. Он вытащил пробку и слил всю воду, отчего ведла Танша несколько расстроилась, но, когда в ванну снова полилась горячая вода, успокоилась. Первобытная красотка отнеслась ко всему довольно спокойно, но всё же Митяй видел, что она испытывает пусть и не панический, но страх, хотя и сдерживает свои чувства.

Когда ванна наполнилась горячей водой, он снова намылил Тане голову шампунем, уже человеческим, а не для собак. Хотя девушка явно не мылась как минимум с лета, а мыться она совершенно не боялась, насекомых в её голове Митяй обнаружил крайне мало, да и те быстро скопытились. Тем не менее, когда вода из ванны стекла во второй раз, он всё же пошёл на некоторый риск и гигиены ради побрил ведле подмышки и более интимное место, что та перенесла стоически. По всей видимости, в каменном веке женщинам было не привыкать лишаться волос. По крайней мере, на голове, если судить по хранившемуся у него рыболовному крючку.

После третьей помывки, столь же тщательной, как и первые две, во время которой Митяй весь исстрадался, он налил воду в ванну в четвёртый раз, чтобы принять ванну вдвоём с девушкой. А что, он вполне имел на это право хотя бы как её спаситель.

Ну а ещё ему не хотелось домогаться предмета своего теперь уже очень сильного вожделения не слишком чистым. Вот тут-то и случилась совсем уж неожиданная, но весьма радостная и приятная история. Таня, мирно лежавшая в ванне, несмотря на то что нога у неё была вывихнута, быстро перевернулась, встала на колени, ухватилась руками за бортики ванны и с озорной улыбкой, призывно виляя роскошной круглой розовой попой, посмотрела на Митяя. Естественно, того не пришлось приглашать дважды. Только подумал: «Да, Танюша, придётся мне здорово повозиться, чтобы приучить тебя спать в постели раздевшись, да ещё и заниматься любовью в миссионерской позе, об остальных я уже и не говорю». Впрочем, его вовсе не покоробила такая откровенность. Каменный век, понимаешь, семья как таковая не сложилась, а потому кто кого сгрёб, тот того и полюбил, а потому удивляться не стоит. Главное, что теперь у него появилась подруга, и Митяй был готов разбиться в лепёшку, лишь бы удержать её возле себя. В принципе он ведь только для этого, выбиваясь из последних сил, зачастую превозмогая боль, строил и огромный дом, и крепостную стену вокруг него и всё остальное.

После секса в ванне, наполненной горячей водой, он всё же искупался, побрился и только потом выбрался из ванны, натянул на себя трусы и майку, вынул разомлевшую Таню из воды, вытер махровым полотенцем, облачил в длинную тельняшку и понёс в большую тёплую спальную комнату с отличной просторной деревянной кроватью. Положив девушку на пушистую шкуру махайрода, отчего у той удивлённо округлились глаза, Митяй занялся её ногой. В Африке ему приходилось врачевать не такие, а куда более серьёзные травмы, а потому он быстро вправил Тане ногу. Та перенесла операцию стоически, но при этом вытаращила глаза так, словно произошло чудо с оживлением покойника. Митяй намазал ей ногу гелем от травм, перебинтовал эластичным бинтом и тут же поднял девушку с кровати. В тёплой полосатой тельняшке длиной до середины бёдер она чем-то напомнила ему Дану Борисову, пока ту не турнули из передачи для солдат, только грудь у Тани была всё же попышнее, и это его удивляло. Похоже, что она, вероятно, и родила ребёнка, но не кормила его грудью и потому груди у неё не превратились в уши спаниеля, как это часто бывает с женщинами. Особенно с теми, которые кормят детей грудью лет до трёх.

Хотя в спальне на полу лежала шкура махайрода, Митяй обул Тане на ноги меховые тапочки, обнял её за плечо и подвёл к окну, чтобы та взглянула на себя. Для женщины каменного века она была довольно высокой, всего на полголовы ниже своего спасителя с его метром восьмьюдесятью шестью сантиметрами. Девушка шла по комнате, лишь чуть-чуть прихрамывая. Увидев своё отражение в оконном стекле, Таня вздрогнула и быстро попятилась назад, но наткнулась на Митяя. Он обнял её, положив руку на грудь, приветливо улыбнулся и помахал другой, но взгляд девушки всё равно оставался настороженным. Тогда он отвёл её от окна и усадил на деревянный стул рядом с большим письменным столом. У Тани, когда она увидела на нём множество маленьких вещиц, снова округлились глаза, и она радостно заулыбалась. Митяй тоже заулыбался, указал рукой на карандаши, ластик, ножницы и прочие мелочи, тотчас состроил сердитое лицо и погрозил ей пальцем, после чего быстро вышел из комнаты и включил дизель-генератор, а вернувшись, зажёг электрический свет, хотя ему в этот вечер вполне хватало света шести больших керамических светильников, заполненных очищенным парафином.

Таня моментально закрыла глаза руками, подняла с пола ноги на стул и вся сжалась в комочек. Митяй подошёл к ней и нежными поглаживаниями и всякими ласковыми словами быстро успокоил. Как только испуг девушки прошёл, он вооружился расчёской, ножницами и принялся приводить мягкие пушистые волосы девушки, сделавшиеся ещё светлее, в порядок. Сначала он аккуратно расчесал их, а затем подравнял. Таня смотрела на ножницы с изумлением, и Митяй, чтобы предупредить её, кольнул девушке палец острым концом. Та испуганно отдёрнула руку, а он достал из тумбы стола большой ларец с уже готовыми украшениями, поставил его на стол и принялся их сначала показывать ей, а потом надевать на Таню. Первыми он достал два больших серебряных полированных, с красивой гравировкой винтовых браслета для рук в форме змеек. При виде их глаза у девушки зажглись ярче лампочки в шестьдесят ватт, и, когда она надела их на руки, красавица уже не могла отвести от них взгляда. Ну, это до тех пор, пока он не показал ей серебряный обруч с кабошоном из винного агата. Девушка немедленно вцепилась в него и стала рассматривать. Она даже немного обиделась, когда он надел обруч ей на голову, слегка разогнув его, так как он не был цельным. После этого он стал вешать на её шейку бусы. Самым последним украшением был широкий фигурный пояс из спиртовой кожи, украшенный серебряными накладками, с круглой полированной серебряной пряжкой, также украшенной агатовым кабошоном и множеством точёных костяных висюлек.

После этого Митяй снова подвёл девушку к окну, и та, увидев своё отражение, уже не стала пятиться, а, наоборот, подошла поближе, а он, пока Таня рассматривала, нюхала и даже лизала свои украшения, надел джинсы, майку, подошёл к ней, нежно обнял и попытался поцеловать. Увы, о поцелуях ведла Танша не имела ни малейшего понятия и поначалу испугалась так, что даже вскрикнула. Митяй изменил тактику и стал нежно касаться губами лица девушки, её шеи, ушей и лишь потом снова её губ. На этот раз Таня уже не возражала так бурно, и он сообразил, что рано или поздно всё у него с ней получится. Теперь он повёл девушку в столовую и посадил за стол на табурет, стульев со спинками у него было пока что всего лишь четыре штуки. Таня снова села на табурете на корточки, и Митяй понял, что даже этому ему придётся учить свою подругу, но не расстроился.

Он подошёл к большому ларю-леднику и принялся доставать из него варёную картошку, буженину из носорога, красную рыбу и красную икру, после чего запалил на керамической плите горелку, пламя которой било в две конфорки, поставил на одну чайник, а на вторую сковороду, быстро нарезал пару луковиц и стал поджаривать их на растительном масле, гадая, не пронесёт ли его подругу от картошки с жареным луком, ведь она не имела привычки к такой пище. Впрочем, он тут же вспомнил, как фанило от её мешка, и успокоился. В нём, скорее всего, лежало вяленое мясо и какие-то коренья, и раз уж она от них не померла, то и от картошки ей не сделается дурно.

Хозяин запалил вторую горелку, достал из холодильника кастрюлю с мясным картофельным супом и поставил на огонь. Вскоре кухня наполнилась вкусными запахами. Ставить перед Таней тарелку для супа Митяй побоялся и налил его в полулитровую широкую кружку, аккуратно измельчил в нём картошку, отломил половинку кукурузной лепёшки и вручил всё девушке. Та понюхала сначала лепёшку, потом суп и решила начать с него, против чего он не возражал, но сел напротив и стал есть суп ложкой, откусывая лепёшку и изображая на лице такой восторг, что девушка тут же повелась и тоже стала пить из кружки суп с лепёшкой. Вскоре они покончили с первым блюдом.

После этого настал черёд картошки и нарезанной небольшими кусками буженины, разогретых и перемешанных с жареным луком. Он выложил немудрёное блюдо в две большие миски, поставил на стол солёную красную рыбу, икру, а также солёные огурчики со своего огорода и, положив рядом с Таниной миской стальную ложку, принялся не спеша есть. Та поступила гораздо проще: схватила кусочек мяса рукой и, хотя обожглась, всё же отправила его в рот. В общем, к ложке она так в этот вечер и не притронулась, но съела свою порцию очень быстро.

А когда дотянулась до лосося, то подтянула блюдо с рыбой к себе и принялась есть с такой жадностью, что Митяй даже удивился, а потом сообразил, что соль в Танином племени, или трибе, что, впрочем, один чёрт, уже известна, но является дефицитом. С таким же аппетитом девушка умяла ещё и граммов триста красной икры и пять солёных огурчиков, поражая Митяя тем, куда это всё в неё влезло.

На десерт был сладкий овсяный пудинг, слегка сдобренный изюмом, курагой и сушёными грушами, с травяным чаем. От него девушка тоже не отказалась и, наконец-то наевшись досыта, даже икнула.

Наступил ещё один ответственный момент. Митяй подвёл Таню к раковине, вымыл ей руки горячей водой, потом подхватил на руки и понёс в спальную комнату.

Там он спустил девушку с рук, быстро разобрал постель, разделся догола и попытался было снять с девушки хотя бы пояс, но та заверещала так жалобно, что он даже не стал пытаться стащить с неё тельняшку. Зато на кровать она легла весьма охотно и даже не возражала, когда Митяй выключил свет, лёг рядом и накрыл её и себя одеялом. Возражения начались немного позднее, как только он стал ласкать её, впрочем, к этому Таня отнеслась с интересом, и ей даже понравилось, но вот когда он попытался лечь на неё, испуганно вскрикнула, но зато тут же встала на колени, изображая из себя козочку, или за кем она там наблюдала в детстве. Митяй нисколько не расстроился – лиха беда начало. Вода камень точит, а в цирке медведей даже на велосипедах учат ездить, так что со временем он тоже научит Таню всему, что ему требуется от существа женского пола в постели и в доме.

Правда, часа через четыре, когда Митяй уже спал, начались первые проблемы, но он специально положил девушку к стенке, и, как только та попыталась покинуть кровать, тут же поднялся, включил свет, чем снова испугал её, а потом отвёл в туалет и усадил, как маленького ребёнка, на горшок, то есть на унитаз. Ничего не поделаешь, уж лучше сразу поступить так, чем обнаружить в углу кучку.

Утром Митяй впервые проснулся не в шесть часов, а в начале девятого, чего с ним почти никогда не бывало. Таня же, свернувшаяся у стены комочком, вовсе не хотела просыпаться. Ей было спокойно, тепло и уютно в этой удобной, хотя и странной пещере. Однако, как только он встал, девушка моментально проснулась и бросилась к нему. Не в объятия, а просто стала рядом.

Он обул её ноги в меховые пушистые комнатные тапочки и повёл сначала в туалет, где та уже сама сделала всё правильно, даже воспользовалась персональной мочалкой из липового луба, привязанной к деревянной ручке и торчащей в горшке с водой, вместо пипифакса, после чего прополоскала её под строгим взглядом Митяя, положила обратно в горшок и налила в него тёплой воды. В общем, всё так, как и хозяин дома. Но после этого он всё же повёл её в душ, решив, что лучше делать это каждый день и каждый вечер и раз в неделю таскать вёдрами воду на второй этаж, где он сложил тридцатикубовую ёмкость для одной только холодной воды, чем видеть её грязнулей и тем более ложиться с немытым поросёнком в одну кровать. Вот этого он точно не смог бы перенести ни при каких обстоятельствах. Но Тане, похоже, понравилось мыться под горячим душем, и особенно заниматься под ним любовью.

Из всех гигиенических процедур самой смешной оказалась чистка зубов: Танша слопала зубную пасту вместо того, чтобы чистить ею зубы, и Митяю с трудом удалось почистить зубы охотницы самому, между прочим крепкие и белые, как у хорошей овчарки, только с четвёртого раза. Потом он потащил румяную, распаренную после горячего душа и секса, благоухающую ментолом девушку на кухню. Та очень удивилась, узнав, что они, оказывается, будут завтракать.

После завтрака Таня была готова немедленно завалиться спать, но Митяй принялся одевать её, и поскольку девушка была не такого уж и маленького роста, то и это не составило для него особого труда. Куда труднее было снять с её головы обруч, а с талии пояс, но он справился и с этим, после чего одел её пусть и не в новые, но в чистые вещи довольно тепло, по сезону. Сам бы он точно не замёрз в них. Велики ей оказались только высокие зимние кроссовки, но и то не критически – на каждом шагу она из них не выскакивала. К новой, совершенно незнакомой ей одежде из ткани Танша отнеслась достаточно спокойно, во всяком случае, по её выражению лица было видно, что охотница наслаждается новыми ощущениями тела. Да, прикосновения тельняшки и тёплого егерского белья, несомненно, были куда более приятными, нежели липких от пота, сала и грязи вонючих, плохо выделанных шкур.

Перед тем как выйти во двор, Митяй наложил в две здоровенные керамические миски пшенично-кукурузной каши с варёным мясом и сахарными косточками и вынес их на крыльцо для Крафта и Таниной псины, снова заставив девушку несказанно удивиться. По ней было видно, что она и сама не отказалась бы от такой вкусной еды. Впрочем, куда больше девушка удивилась, когда они пришли на скотный двор, чтобы задать корма свиньям и козам, начавшим уже волноваться. В Тане сразу же проснулись все охотничьи инстинкты, вот только поохотиться ей никто не дал.

После этого Митяй повёл её на свой продовольственный склад и показал, сколько у него припасено мяса и рыбы. Вот тут с Таней чуть припадок не случился, у неё даже слёзы брызнули из глаз. Из ледника они направились в мастерскую, и там он показал девушке топоры с длинными, прекрасно обработанными топорищами, большие охотничьи кинжалы с ножнами и рукоятками с накладками из рога, копья с ещё более длинными, обоюдоострыми, прекрасно заточенными лезвиями и даже показал их в деле, разрубив несколько деревяшек. Охотница тут же захотела вооружиться, и Митяй, не моргнув глазом, прицепил ей на офицерский ремень ножны с кинжалом, вручил топор, точную копию канадского, тоже с ножнами, и длинное копьё. После этого он занялся своей обычной повседневной работой, а девушка постоянно находилась рядом и с любопытством за всем наблюдала. Ну а Митяй в этот день достал из красильных чанов кожу, промыл её водой и развесил для просушки, затем принялся готовиться к тому, чтобы на следующий день первым делом приступить к пошиву новой одежды для своей подруги.

Разобравшись с кожей и мехами, они пообедали, а потом снова сходили на скотный двор и покормили животных. Таня, прекрасно помня, сколько на складе лежит рыбы и мяса, уже не смотрела на свиней и коз голодными глазами. Они вернулись в дом, и Митяй, никогда не выходивший из него без ружья и патронов, сначала снял карабин и подсумок, после чего стал раздеваться. Пристально посмотрев на девушку, он самым решительным образом разоружил юную охотницу и определил место для её оружия, после чего вытряхнул из тёплого пуховика, и они зашли в спальную комнату, частенько служившую Митяю домашней мастерской, в основном портняжной.

Он принёс с собой несколько больших мотков тонкой шерстяной нити, свитой из козьего пуха, разделся сам, заставил Таню снять с себя всё лишнее, оставив ее в одной тельняшке. Усадив девушку на кровать, покрытую шкурой махайрода, он вручил ей большой ящик с украшениями, чтобы той было чем заняться, а сам уселся на стуле со спицами в руках и принялся вязать для неё рейтузы. Он набрал нужное количество петель для круговой вязки, и спицы в его руках так и замелькали с большой, даже для опытной вязальщицы, скоростью.

С этого момента для него уже не было более важного дела, чем поскорее приодеть эту красотку, а для этого требовалось пошить ей хотя бы несколько нарядов самой первой необходимости и подготовиться к шитью обуви, то есть выстругать пару колодок точно по размеру её ног, чем он и занимался три с половиной недели подряд. При этом он не забывал кормить собак и скотину, прибираться по дому, готовить еду, таскать воду, выделывать кожи, изготавливать обувные колодки на Танину ногу и для себяи даже точить на токарном станке роговые и костяные пуговицы и плести шнурки.

Поначалу Таня присматривалась ко всему, а потом стала помогать. Попутно Митяй активно изучал тот язык, на котором говорила девушка, и учил её русскому языку. Она оказалась очень смышлёной и понятливой, даже одарённой ученицей и схватывала всё буквально на лету. И у Митяя имелся талант к языкам, и уже через три дня он начал более-менее сносно общаться с Таней, и это общение с каждым днём становилось всё интенсивнее, хотя быстрее всего она училась всё-таки тому, что происходит между мужчиной и женщиной в постели. Видимо, потому, что чуть ли не боготворила Митяя и из-за этого покорялась всем его желаниям, а они у него были простыми и естественными, без каких-либо экзотических заскоков.

При этом он с удивлением отмечал, что Таня не испытывает никакого страха перед многими вещами, которые по идее должны были её пугать. Так, она совершенно не испугалась, когда он при ней завёл бензопилу, как не боялась горящих форсунок. Не испугалась она и едущей Шишиги. Это он объяснил просто: в её мире вполне хватало объектов и субъектов, издающих громкие звуки, взять хотя бы те же водопады. Зато увидев на кабине Шишиги головы махайродов, девушка вздрогнула. Это, как вскоре узнал Митяй, были самые опасные хищники, встреча охотника с которыми не сулила ничего хорошего. Махайроды любили полакомиться человечинкой, но опасались людей, когда тех было много.

Девушка, как уже буквально в первую же ночь заметил Митяй, обладала большой физической силой и была ничуть не слабее его. Во всяком случае, большие стальные вёдра с водой она затаскивала на второй этаж бегом. Она, несомненно, была отважной охотницей, но при этом оставалась весёлой и озорной, любящей поиграть. Некоторые вещи в доме ей понравились, а кое-какие нет. В частности, первая глиняная кружка, изготовленная Митяем, грубая и неказистая на вид, да к тому же ещё и жуткого бурого цвета. Она однажды словно бы нечаянно разбила её, а он, сурово нахмурив брови, тут же взял её за руку, сел на табурет, перекинул Таню через колени, стащил с неё кожаные штаны и рейтузы и нашлёпал по попе ладонью, причём довольно сильно. Попа даже покраснела. Однако во время этого массажа девица только хихикала. Похоже, что это ей понравилось.

Через три дня случился совсем уж курьёзный случай. Митяй сидел в спальной комнате за швейной машинкой, а Таня пошла за чем-то на кухню, и вскоре он услышал звук разбиваемой чашки или тарелки, а вслед за этим громкий плач и немедленно пошёл туда, чтобы успокоить девушку. Как только он вошёл в кухню, та, взглянув на него, тотчас проворно сняла с себя штаны и рейтузы, после чего встала в свою любимую позу, приготовившись к наказанию. Митяй глянул на осколки и увидел, что Таня разбила его тарелку, после чего посмотрел на обнаженную розовую попку девушки и уже ничего не смог с собой поделать. В общем, наказание получилось совершенно неадекватным содеянному, да и вряд ли то, что он занялся с ней любовью на кухне, – а это было самое приятное для Тани занятие после еды и сна, – можно было назвать наказанием. Девушка, кстати, быстро научилась целоваться, и ей это очень понравилось, как нравилось то, чем они занимались в постели. Любовью она была готова заниматься не только каждую ночь, но и каждый день, причём где угодно, и Митяй частенько пользовался такой её предрасположенностью, прекрасно понимая, что рано или поздно молодость пройдёт и когда-нибудь им обоим станет не до любви.

Наконец-то Митяй обрёл покой и душевное равновесие и потому с удовольствием одел свою подругу с иголочки и очень нарядно. Пошив ей зимнюю, демисезонную и летнюю одежду, изведя на это всю замшу, лайку и даже пустив ей на полушубок и шапку шкуру махайрода с кровати, связав два свитера, один из козьего пуха, а второй из шерсти носорога, он успокоился, но в итоге сам остался без обновок. Ну, шкур у него хватало, и вскоре он намеревался устранить и этот пробел. Закончив портняжничать, Митяй снова взялся за выделку кож и мехов. Таня к тому времени уже очень хорошо освоилась в его доме и помогала всем, чем только могла. По части мездрения шкур и сгонки волоса, да ещё отличным инструментом, ей и вовсе не было цены. К тому же, в отличие от Митяя, её совершенно не смущали далеко не самые аппетитные запахи, исходившие от некоторых дубильных чанов.

Примерно через день ей приходилось на три-четыре часа превращаться в ученицу русского языка и грамматики и самой становиться учительницей. Митяй часто включал ноутбук, на котором хранил большое количество фотографий, и показывал их своей учительнице, а та называла объекты, которые видит. Так он учил её язык, в котором, как он вскоре выяснил, насчитывалось не менее пяти тысяч слов, а это уже довольно много. Впрочем, он не был профессором лингвистики и потому не мог судить об этом. Хорошо было уже то, что к концу февраля, когда зима была на исходе, они общались довольно бегло и могли говорить на многие темы. Вот тогда-то Митяй и задал ей вопрос, который сам считал риторическим и совершенно не заслуживающим внимания, потому что главным для него было всё же совсем другое:

– Таня, как же тебя занесло в мои края? Ты же могла погибнуть. Волки тебя просто на кусочки разорвали бы.

Ответ девушки убил его наповал:

– Я шла к тебе, Митяй. Большая мать Шашемба сказала, что на берегу Огненной реки поселился злой дух огня, и если кто-нибудь из охотников пойдёт туда, то он снова зажжёт реку и она будет полыхать долго-долго. Шашемба ошиблась, ты никакой не злой дух огня, а мудрый ведл.

Митяй немедленно поинтересовался:

– А кто такие ведлы?

Девушка удивлённо вытаращила на него глаза и спросила:

– Но ведь ты сам ведл, Митяй.

– Таня, я ведь уже говорил тебе, что я приехал сюда из очень далёкого мира, – принялся изворачиваться Митяй, – поэтому многие слова в твоём языке, хотя и похожи на наши, имеют разное значение. Вот я и прошу тебя рассказать, что делают ваши ведлы, а потом я расскажу тебе про наших.

Покрутив головой, Таня вздохнула и стала отвечать на двух языках сразу, чтобы ему было понятнее:

– Ведлы, Митяй, это такие люди, которые могут подчинять себе животных, людей и даже всякие предметы. Опытный и могучий ведл, если он найдёт свои говорящие камни, даже заставит ходить огромные валуны. Те волки мне ничего бы не сделали, Митяй, с ними я умею говорить, это же не паздаки. Вот те могли бы меня съесть, но я знала, что их нету рядом. Волки приняли меня за простого охотника и знали, что я подвернула ногу, сильно хромаю и не смогу убить много волков, и как только они увидели бы меня, то вожак подошел бы ко мне и лёг на живот. Тогда я приказала бы ему увести стаю.

От этих слов у Митяя окончательно пошла кругом голова, и он честно признался:

– Нет, наши ведлы такого не умеют. Ну среди них тоже встречаются люди, которые могут подчинять себе животных и даже людей одним только взглядом, но их очень мало, а таких ведлов, которые могут заставить камни ходить, вообще нет. Но я всё-таки ведл, моя девочка, и имею большие познания, а потому могу строить машины, которые заставляют камни двигаться. Я даже могу построить машину, которая будет летать.

Таня поцокала языком:

– О-о-о, ты очень могущественный ведл, Митяй. Большая мать Шашемба, хотя и могучая велда, всё же не может заставлять камни двигаться, а ты можешь. И летать она тоже не умеет. Зато она остановит взглядом даже паздака и подчинит себе любого человека. Даже ведла. На то она и большая мать.

Митяй мысленно возблагодарил всех известных ему богов и боженят за то, что избрал тактику постепенного охмурения девушки и не вёл себя с ней по-жлобски. Похоже, что ведлы каменного века действительно ещё те ребята и с ними нужно держать ухо востро, а то он слишком губы раскатал, считая, что теперь на земле он царь, а все остальные люди его наложники. Как бы его самого тут наложником не сделали.

Он притворно-горестно вздохнул:

– А вот я не умею подчинять себе ни животных, ни людей.

Таня тут же с жаром воскликнула:

– Это потому, что тебя не научили! – Тут же осеклась и быстро добавила: – А может, у тебя нет дара говорить глазами.

Митяй мигом просёк, что тут дело нечистое, и моментально перевёл разговор на другую тему, а точнее, вспомнил, что пора кормить скотину, и потому, отбросив лощатник из агата, которым полировал кожу, сказал:

– Так, Танюша, пошли кормить муганов и тавух. Девушка презрительно сморщила носик и проворчала:

– Всех твоих муганов и тавух нужно зарезать на мясо. Они только едят и делают навоз.

Митяй улыбнулся и возразил:

– Много ты в этом понимаешь. Часть муганов я скоро зарежу, а тавухи дадут нам много козлят, и как только они немного подрастут, то всех тех, которые на нас бросаются, мы зарежем и у нас будет мясо и отличные шкуры. Но самое главное – скоро у нас будет молоко и сыр, а это очень вкусная и полезная еда. Ты же любишь вкусную еду, от которой не болит живот? Ничего, я ещё коров заведу и лошадей. Вот тогда всё будет просто зашибись.

Они пошли кормить свиней и коз, а у Митяя завёлся в душе червячок сомнения, и он стал подозревать, что ведла Танша – засланный казачок, Мата Хари каменного века, но не стал по этому поводу ни возмущаться, ни рефлексировать. Наоборот, он принялся заново вспоминать и анализировать всё, что узнал от Танши, хотя узнал немногое. В принципе ему стало ясно, что он ни хрена не знает о каменном веке, как и все палеонтологи, вместе взятые, и всё то, что им удалось раскопать, они неправильно трактуют. Зато, с другой стороны, у него после этого разговора сложилось впечатление, что басни о древних знаниях имеют под собой вполне реальную основу.

Танша вовсе не была такой дикой лошицей, как он думал о людях каменного века раньше. Её пытливому уму, отличной памяти и сообразительности мог позавидовать любой человек двадцать первого века, причём не обычный, а избравший для себя профессию учёного. Девушка прекрасно ориентировалась в своём мире и знала о нём всё, чтобы выжить, не имея ничего такого под рукой, что могло бы уравнять её шансы при встрече с дикими хищниками, а их здесь вполне хватало, и стать для кого-то завтраком или обедом не составляло никакого труда. Чего стоили одни только махайроды, а ведь в лесостепи и горных лесах водились ещё и огромные пещерные гиены, хоть и падальщики, а всё же очень опасные хищные твари.

Митяй не уставал поражаться тому, насколько сообразительна была ведла Танша и каким быстрым, пытливым умом она обладала. Однако больше всего он удивился, когда узнал, что в лексиконе её народа имеется слово «ведабу», очень созвучное русскому «ведать» и означавшее – научи, расскажи, покажи, объясни, а также слово «ведар» – учитель, рассказчик, знающий человек, человек, видевший что-то очень важное. Когда они ещё только начали активно общаться, занимаясь всяческими домашними делами, которые являлись для девушки самым настоящим откровением, именно слово «ведабу» ведла Танша произносила вслух чаще всего. Правда, с небольшой поправкой – лишь тогда, когда дело касалось, так сказать, классической женской работы: обработки кожи, прядении шерсти, плетении прочных шнуров и так далее. Очень интересовали её способы приготовления пищи и многое другое, что Митяю приходилось делать по хозяйству, вплоть до стирки и глажения белья, пока ещё не истрепавшегося в тряпьё. А вот ко всяким чисто мужским делам, гончарному и кузнечному, столярным работам, рытью канав лопатой и прочему строительству она относилась хотя и с интересом, но всё же довольно прохладно и не вопила истошно «Ведабу!», если видела что-то новое и очень интересное для себя. Стоило же только Митяю взять в руки иглу или шило, как её было не унять.

Когда он взялся тачать обувь из прочной кабаньей кожи, проваренной в гудроне с подсолнечным маслом и канифолью, а потому водостойкой, да ещё и с лайковой подкладкой, чтобы высокие ботинки было приятнее надевать на ноги, ведла Танша чуть наизнанку не вывернулась. Она в кровь исколола себе все пальцы толстой иглой, но всё же научилась делать ровные стежки на тех кусочках кожи, которые давал ей ведар. На швейной машинке Митяй строчил только тонкие кожи, а потому шил обувь практически вручную. Работал он не спеша, прекрасно понимая, что спешка нужна только при ловле блох. Поэтому две пары высоких бутс на толстой, четырёхслойной, клееной подошве, проклёпанной медью для вящей прочности, с бронзовыми квадратными шипами на подошве и каблуках, медными накладками на носках и пятках получились у него на загляденье. Правда, немного тяжеловатые, но зато обещали быть очень носкими, и в них можно было не бояться несильно глубоких луж, потому что так были пошиты их языки, сапожком. Ну а если дать какому-нибудь козлу меднёным носком по яйцам, тот мигом станет козой. Они прочно фиксировали голеностоп и потому страховали ноги от вывихов, но самое главное, Тане в них было очень удобно ходить и бегать, не опасаясь ни мелких луж, ни крупной гальки, ни змей. Охотница, до этого дня не имевшая никакого понятия об обуви, но знавшая, что Митяй шил эти бутсы специально для неё, буквально влюбилась в них, едва только он обул её в эту армейскую, проклёпанную медью обувку, и была готова лечь в башмаках спать, но суровый ведар строго указал рукой на полку с обувью. Немного повздыхав, девушка послушно разулась и сменила бутсы на комнатные тапочки.

Ведла Танша сразу же начала тачать себе по вечерам третью пару, а Митяй терпеливо консультировал её по поводу каждого стежка. Хотя он специально не расспрашивал её ни о чём, ему уже стало понятно, что слова «ведар» и «ведл», «ведла», имеют не просто один корень. Ведл – это в каком-то смысле ещё и ученик ведара, но в Танином племени имелись такие ведары, которые могли поучить и академиков, снискавших себе Нобелевскую премию. По целому ряду косвенных признаков и обрывочным замечаниям своей ученицы и подруги Митяй понял, что древние люди уже где-то двадцать тысяч лет назад от его времени обладали знаниями воистину сакральными, позволявшими им не бороться с силами природы, а просто более или менее комфортно жить. Им не хватало других знаний. Правда, позднее, в процессе становления цивилизации, они в некотором смысле деградировали, хотя и приобрели эти другие знания. Похоже, что лоходельню на Земле включили как раз тогда, когда закончился матриархат, точнее, после того, как мужики его закончили, и Митяй стал постепенно понимать, в чём заключается корень всех проблем человечества далёкого будущего. Просто в далёком прошлом, в каменном веке, во времена конца ледникового периода и начала потепления, оно стало слишком активно рубить сук, на котором сидело, и теперь он хотел не спеша выяснить целый ряд интересных, на его взгляд, обстоятельств.

Да, люди её времени не умели обрабатывать камень и даже не обращали пока что внимания на самородные металлы. Зато среди них были ведлы. Ясный перец, что жили они хотя и хреново, но всё же не бедствовали. Вот теперь ему стало ясно, почему люди истребили всю гигантскую живность. На них было проще охотится. Завалили мамонта, сели вокруг него и, пока не сожрут, за вторым бегать не надо. Естественно, что при этом они не брезговали мелкой дичью и даже птицей. И те наскальные рисунки, на которых древние художники изображали, как жалкая кучка охотников валит мамонта, хотя тот их мог затоптать, как лягушек, для Митяя приобрели совсем другое объяснение. Мамонт им просто не сопротивлялся, вот они и изгалялись над ним, тыча в него своими копьями с каменными наконечниками, чтобы проковырять дырку в его толстой шкуре и проткнуть вену. А что будет в том случае, если ведлам дать современные технологии земледелия и животноводства, способные кормить десятки миллиардов людей и тем самым сохранить жизнь мамонтам и тем же шерстистым носорогам? Наверное, из этого получится что-то довольно хорошее. Только теперь, узнав, что рядом с ним живут ведлы, которые явно способны на куда большее, чем всё то, о чём рассказывала ему Таня, он стал понимать, что его знания могут тут очень сильно пригодиться и у него имеется реальный шанс заложить здесь, на Северном Кавказе, в таком далёком от его будущего каменном веке основы человеческой цивилизации совершенно иного типа, не научно-технической, а куда более высокой по своему смыслу.

Глава 8
Новые открытия Митяя

Зима выдалась на редкость снежной. Выпало в среднем полтора метра снега, а потому Митяй в преддверии весны, опасаясь паводка, поднял из воды оба водяных колеса. Как первое, так и второе нужно было подвергнуть самой основательной модернизации. После этого укрепил стальными скобами, здоровенными гвоздями и длинными болтами большую эстакаду и обложил камнями сваи. Точно так же он укрепил и акведук, так хорошо и надёжно подающий воду почти в дом. Всю зиму тот не работал, и за водой приходилось ездить к реке на Шишиге, поставив в будке здоровенную бадью. Заодно Митяй и Таня вычерпали из нефтяной ямы нефть и заполнили ею все ёмкости и большой дубовый резервуар, который он сколотил с её помощью за каких-то три дня. Когда потеплело, а весна выдалась ранняя и очень тёплая, действительно начался паводок, но довольно мирный. Он не принёс никаких огорчений, кроме того, что нефтяная яма оказалась доверху заполнена водой, а потому, как только вода спала, они двое суток подряд, даже не поспав ни минуты, вычерпывали из неё воду, и Митяй успокоился только тогда, когда в неё снова потекла нефть. Теперь он уже не хотел её терять.

Поскольку у него появилась помощница, он мог планировать длительные экспедиции и намеревался этим же летом съездить в Ставропольский край за солью. Рассматривая карты, он нашёл несколько соляных озёр, и все они, скорее всего, являлись остатками древнего океана Тетис, а стало быть, концентрация соли в них могла оказаться довольно большой, и тогда он устранит этот дефицит.

Как только уровень воды опустился до нормы, а Митяй ещё в первый год установил на Марии водомерную рейку, началась работа по модернизации водяного колеса-привода и, главное, нории – вертикального транспортёра, подающего воду через акведук в большой дубовый бассейн, а уже из него та самотёком текла куда надо по деревянным лоткам. Сразу после того, как Митяй разобрался с системой ирригации, он приступил к посевным работам, от самого факта которых у Тани вылезли на лоб глаза. Не сразу, естественно, а после того, как Митяй объяснил ей, чем они начнут заниматься и какие результаты это вскоре даст им обоим.

По отношению к ней он применил ровно ту же самую методику, которую применяли по отношению к нему самому ещё в раннем детстве его отец и дед Максим, которого соседи чуть ли не любовно называли хитрым куркулём. Относясь к ней как к равной, да к тому же с любовью и уважением, в каком-то смысле Митяй видел в ней ещё ребёнка, которого нужно воспитывать, и он, делая в её присутствии какую-нибудь работу, а Таня не отходила от него ни на шаг, подробно объяснял, что делает, каким станет его следующее действие и что в итоге получится, да при этом ещё и не ленился повторять это по несколько раз. Когда-то, будучи ещё совсем маленьким пацанчиком, Митяйка с нетерпением ждал выходных, ведь отец их все полностью посвящал только ему одному и всему учил. Теперь он с точно таким же терпением учил ведлу Таншу самым простым вещам. Здоровье у доисторической охотницы было на зависть космонавтам и профессиональным спасателям, и единственным её недугом, как вскоре выяснил Митяй, оказался самый банальный гельминтоз. У него имелось несколько упаковок пиперазина и даже декариса, но он поступил проще – дал девушке большую миску тыквенных семечек и велел их съесть с чесноком. После третьей миски та забыла о всех своих неприятностях. Тане нравились и чеснок, и лук, и приправы, которые заготовил на зиму её мудрый и запасливый ведар, да и картошку, не говоря уже о сладких клубнях топинамбура, она трескала за милую душу, но когда охотница узнала, что всё это они вырастят на огороде, равно как и зерно, то пришла в необычайное возбуждение. Если раньше, когда она вместе с Митяем копала канаву, в её прекрасных серых, с синей поволокой глазах стояла всемирная тоска и девушка делала это через силу, то теперь рыла канавки для орошения с невиданным энтузиазмом. Пожалуй, так он мог спокойно впрячь её в плуг и обойтись без Ижика, однако не стал этого делать, а быстро вспахал под огороды и посевы зерновых, а также льна и, самое главное, сахарной свёклы добрых тридцать гектаров земли, на что у него ушло всего восемь дней, правда, и работал он с утра и дотемна, с огоньком, ведь теперь ему было для кого пахать землю и сажать огород.

С точно таким же восторгом, с каким девушка подравнивала пропаханные Митяем канавки, рано по весне Таня помогала ему высаживать в почву уже изрядно подросшие саженцы, высота некоторых достигала двух метров, и они имели по несколько веточек, а абрикосы, вишня и черешня могли сдуру даже зацвести. Разумеется, только потому, что ведар объяснил ей, что из них вырастут такие вкусные сухофрукты, которых у него осталось всего ничего. С ещё большим обожанием и заботой, когда окончательно потеплело, они завершили сев зерновых и приступили к посадке овощных культур, Таня помогала высаживать маленькие кустики клубники. Митяй очень долго не прикасался к трём литровым банкам этого лакомства и все три скормил своей ученице, а потому та уже знала, чего ей ждать от ста сорока двух маленьких клубничных кустиков. С той поры, как ведар объяснил ей, что огород нужно поливать и пропалывать, он забыл о нём. Едва только проснувшись, Таня, даже не умывшись и не позавтракав, бежала на огород, чтобы посмотреть, как растёт на грядках вкусная еда.

А вскоре у Митяя появилось куда больше забот, чем прежде, и произошло это после того, как он, предварительно давая каждому борову по большому глиняному чану корма с самогоном, дожидался того момента, когда животное валилось с ног, загружал его в тележку и отвозил на бойню, где боров, не приходя в сознание, отбрасывал копыта.

Сначала Таня не поняла, что он делает и почему боров засыпает так быстро. Митяй, не вдаваясь в подробности, объяснил ей тот простой факт, что если борову перерезать во сне сонную артерию и из него вытечет вся кровь, то его мясо сделается особенно вкусным. Ведла сразу же всё просекла про адреналин и особенно про яйца, которых боровы были лишены опытной рукой её ведара. Однако окончательно она прочувствовала тему тогда, когда Митяй, забив боровов, освежевал их, срезал с туш толстые, в полторы ладони, куски сала, лишь немного засолил, а потом, аккуратно разобрав ливер и промыв кишки, принялся прокручивать мясо нескольких сортов через изготовленную им мясорубку и делать сырокопчёные твёрдые колбасы с чесночком, душистым перчиком и кориандром. Всё остальное мясо, а также остаток рыбы Митяй погнал на консервы, правда, закатывал он их в пятилитровые глазурованные керамические банки. И колбас, и консервов он наделал очень много, чтобы повесить и заложить их в леднике на длительное хранение. Доисторическая охотница чуть с ума не сошла, узнав, что если они будут регулярно менять в леднике лёд, чтобы не заводился дурной запах, то колбаса пролежит до следующей весны, хотя её, конечно, нужно было коптить под зиму, но наличие ледника всё упрощало, а вот консервы с гарантией не протухнут даже до третьей весны.

Несколько больших колбас и банок с тушёнкой и лососем в собственном соку и в масле Митяй сразу же поставил в домашний ледник. Когда он в первый же день открыл банки с рыбой и мясом, чтобы попробовать, каковы консервы с варёной картошечкой, Таня чуть из штанов не выпрыгнула от восторга, такой вкусной ей показались и колбаса, и рыба, и тушёнка. Поэтому на следующий день она рвалась уже не только на огород, но и на скотный двор. Тем более что свиньи к тому времени опоросились, а козы окотились. Она подошла к делу серьёзно и первым делом поставила на место самых вздорных и вредных животных, от чего Митяй чуть с катушек не рухнул. Даже хряк, похожий на миниатюрного мамонта, покорно встал перед ней на колени. Когда Митяй увидел, как ловко ведла умеет подчинять себе диких животных, он понял, что девушка наделена совершенно ему непонятной, удивительной колдовской силой. Однако понял и то, что с ним у неё этот номер не прорезал, и потому очень собой возгордился. Однако вместе с тем он стал подозревать, что в ведловстве заложено куда больше различных умений, чем те, которые показала ему Таня. Как-то раз уже в конце мая, когда всё вокруг вовсю зеленело, вечером, во время ужина, он сказал, провоцируя Таню:

– Что же, как только поросята и козлята подрастут ещё немного, думаю, всех взрослых свиней и коз тоже можно будет пустить на колбасу. Так, глядишь, их деточки станут совсем домашними, и я уже не буду бояться, что какая-нибудь драная коза порвёт мне очко своим рогом.

Таня удивлённо вскинула на него глаза и воскликнула:

– Почему? Чем тебе не нравятся эти свиньи и козы? Не надо их забивать на мясо, Митяй! Надо отрезать козлам и кабанам яйца и хорошо их кормить, чтобы они стали толстыми. Ты же сказал, что этим летом земляная охота принесёт столько еды, что её негде будет хранить. Так пусть её лучше съедят козы и свиньи.

– Но они же дикие! – театрально воскликнул Митяй. Таня улыбнулась с видом мисс Каменный Век и сказала:

– У меня они станут ручными, как Мунга и Крафт. Митяй горестно вздохнул и принялся объяснять:

– Танюша, но я и так просто зашиваюсь. Мне никогда не успеть переделать столько дел. Работа в мастерской, огород, да ещё кормить такую прорву свиней и коз, убирать за ними навоз. Так что давай сократим хотя бы поголовье свиней.

Девушка тут же внесла деловое предложение:

– Митяй, давай ты будешь работать в своей мастерской с железом и глиной, а я займусь мехами и кожами, домом и ещё буду поливать огород, дёргать сорняки, кормить коз и убирать навоз.

Разумеется, Митяй сразу же согласился. Ещё бы, зачем тогда, спрашивается, он так старательно учил девушку всему, но при этом никогда не просил её помочь. Впрочем, та сама старалась вовремя подставить своё плечико. Таня на удивление быстро учила русский язык и уже довольно бойко на нём разговаривала, а Митяй достаточно хорошо изучил древнекаменнокавказский. Однако, несмотря на это, он по-прежнему ни о чём не расспрашивал девушку и довольствовался лишь той информацией, которую та сама ему выбалтывала, причём иногда явно сознательно гнала самую откровенную дезу, говоря о том, как долго шла к Огненной реке с вонючей, невкусной водой. Митяй кивал, а про себя думал: «Ага, как же, то-то в твоём мешке лежало добрых полтора пуда вяленого мяса. Да ты, милая, и половину своих припасов, наверное, не стрескала».

В полдень первого же дня, когда ведла Танша поселилась в его доме, Митяй специально подошёл к мешку девушки, валявшемуся возле крыльца, и вытряхнул его содержимое на снег, предложив той взять то, что ей нужно. Едва заполучив украшения и отличное охотничье оружие, выкованное из стали, она сразу же потеряла интерес к своему прежнему хабару и взяла себе какой-то простенький костяной амулет на кожаном ремешке, а вяленое мясо бросила Мунге, но и та его после тех харчей, которыми накормили её утром, слопала угощение не слишком охотно, что и понятно.

И Митяй сложил обратно в мешок каменные и костяные орудия охоты и труда и отнёс всё в гараж. Да, нужно быть настоящим гигантом духа, чтобы идти с такими кремнёвыми наконечниками на мамонта или, того хуже, шерстистого носорога. Чтобы проковырять им шкуру этой зверюги, придётся часа два пыхтеть. Так что вряд ли девушка шла к его дому одна. Её попросту сожрали бы по дороге махайроды. Скорее всего, у неё было несколько сопровождающих, и они, заслышав треск мотоциклетного двигателя, сныкались под снег или ещё каким-то образом. В общем, слиняли, поняв, что злой дух, или кем там они его представляли себе, вот-вот появится. В пользу этого говорило и то, что вывих у ведлы был совсем свежим и не таким уж и серьёзным. В любом случае Митяй решил продолжить охмурёж, да к тому же и не сердился на эту юную доисторическую Мату Хари ни капельки, как и на пославшую её на разведку большую мать Шашембу. Та была в их племени бандершей и хорошо знала, что делает, а вот ему нужно проявить терпение и выдержку. Ну, с этими качествами у Митяя всё обстояло в полном порядке, и он решил не торопить события.

Весь следующий день бывший лейтенант посвятил подготовке к строительству парома через Нефтяную реку – свивал длинный и прочный канат, хорошо просмоленный гудроном пополам с мазутом, на что у него ушёл целый день, зато канат получился просто отличный. Переправу он навёл в два дня, а на третий уже мог смело отправляться в экспедицию. Он решил проехаться по лесостепи с вполне определённой целью – по ней шастало много мамонтов, а его очень интересовал их навоз, особенно старый, пролежавший на одном месте несколько лет, а точнее, то, что под ним могло находиться, – кристаллы калиевой селитры. Селитра – это прежде всего порох. Но, кроме того, Митяя интересовало в лесостепи очень многое, в том числе и те растения, из которых он мог изготавливать красители. Ещё его интересовали шерстистые носороги вместе с их вкусным мясом, шкурой и костями, а также многое другое. Поэтому он решил минимум два раза в неделю отправляться в экспедиции за реку, а всё остальное время посвятить новой для себя теме – кустарному производству химических реактивов. У него имелись с собой некоторые, в том числе серная, азотная и соляная кислоты, но ему требовалось их больше и больше – даром, что ли, он внук хитрого куркуля деда Максима.

Митяй уже сделал первый шаг в направлении бытовой химии, и хотя ещё не начал варить хорошее высококачественное мыло, уже смог получить из свиного жира и воды в небольшом, всего на тридцать литров, чугунном автоклаве, оснащённом механической мешалкой, сначала глицериновую воду, а затем, путём перегонки, уже и чистый глицерин. В первую очередь для того, чтобы смягчать кожу на своих натруженных ладонях, не забывая, однако, и о том, что тринитроглицерин – это динамит и бездымный порох. В общем, Ботаник обратил самое пристальное внимание на химию, понимая, что рано или поздно ему придётся встретиться с соплеменниками ведлы Танши. Вот он и хотел как можно лучше подготовиться к этому славному дню. Естественно, вовсе не для того, чтобы навредить им чем-то, наоборот, чтобы одарить множеством полезных вещей и пусть не сразу, но всё же заманить в свои владения и сделать своими учениками и подданными. В том числе ещё и поэтому он так усердно охмурял девушку и вместе с тем учил всему тому, что ей и на фиг не было нужно в стойбище, но зато позволяло пользоваться всеми теми благами цивилизации, которые привёз с собой и создал в своей латифундии, а создать почти за два-три года он успел немало.

Обижаться на девушку ему не имело никакого смысла ещё и вот почему: во-первых, он ведь не знал, с каким заданием большая мать Шашемба послала её к нему; во-вторых, это задание явно не предусматривало убийство великого ведла с целью завладения его богатствами, и в-третьих, кажется, он всё-таки влюбил в себя Таню. Поэтому Митяй как ни в чём не бывало делал вид, что он ни о чём не подозревает. Лучше уж прикинуться дурнем и дождаться того дня, когда она ему сама обо всём расскажет, чем устроить девушке допрос с пристрастием, пусть даже в самой нежной форме, в постели, и потом потерять её навсегда. Как раз именно этого он боялся больше всего, поскольку очень быстро привык к этому очаровательному, живому и непосредственному существу, доверчивому и откровенному во всех своих проявлениях, словно ребёнок, и ласковому, как котёнок. Да, о такой девушке в двадцать первом веке, которая внемлет каждому твоему слову и приходит в неописуемый восторг от любого подарка, ему не приходилось не то что мечтать, а даже помыслить, и расскажи ему кто, что такие встречаются, то точно не поверил бы. Ну а ещё Таня была очень отважна, сильна физически, быстра и ловка, словно молодая львица. Впрочем, именно таковой она Митяю и представлялась, когда он пытался обобщить все свои впечатления, связанные с нею. Он очень хотел завоевать её доверие и потому решил предложить ей вместе помотаться по лесостепи, увы, в поисках навоза, а не бриллиантов. Гонять по прериям на Шишиге не имело никакого смысла, кроме разве что того случая, когда он отправится на охоту, чтобы завалить шерстистого носорога. Однако ездить по лесостепи на Ижике с телегой на прицепе тоже не сахар. Поэтому Митяй, почесав затылок, решил превратить своего верного многострадального Ижика в трёхколёсный байк с вместительным стальным кузовом. После недели ударной работы он выехал из мастерской на чудо-колеснице и покатил к животноводческой ферме, где царил полный порядок. Усадив Таню на заднее сиденье, по-прежнему высокое, но уже со спинкой, он решил покатать её немного, и когда убедился, что той понравилось, предложил охотнице на следующий день съездить за реку и прошвырнуться по прериям, чтобы набрать, если повезёт, столь нужного ему химического сырья для производства калиевой селитры. О том, что это такое и зачем она ему нужна, Митяй распространяться не стал, да Таня его и не расспрашивала. Это ведь было мужское, а не женское ведловство. Она и без того пришла в восторг от его предложения. Они с вечера полили огород, а поднявшись ещё затемно, задали животным тройную норму корма, заперли все постройки и ранним утром, оставив Крафта и Мунгу сторожить поместье, переправились на пароме через Нефтяную. Таня хотела вооружиться по полной программе и в таком виде ехать, сидя позади него, но он уговорил её положить копьё и топор в кузов, хотя сам всегда держал карабин за спиной.

Таня очень обрадовалась, что они поехали осматривать междуречье Пшиша и Марии, лежащее в противоположной стороне от её стойбища, и Митяй смекнул, что его подруга не хочет, чтобы он встречался с её роднёй. Впрочем, он не долго думал об этом. На трёх колёсах Ижик, обутый в мощную кроссовую резину, разгонялся до семидесяти километров в час, но водитель не насиловал движок и ехал со скоростью всего в пятьдесят, но девушка за его спиной всё равно то и дело взвизгивала. Для неё это была просто несусветная скорость.

Таня сидела выше его, и ей вменялось в обязанность высматривать в степи мамонтов и шерстистых носорогов, чтобы не выйти на них лоб в лоб, что та и делала, а Митяй, в свою очередь, высматривал в молодой ярко-зелёной траве древние мамонтовые кучи и вскоре нашёл одну такого размера, что даже ахнул от удивления. Не иначе как местное стадо мамонтов решило на спор пересрать соседей и выбрало это место в качестве арены.

Он подъехал к огромной, высохшей чуть ли не до окаменелого состояния навозной куче, остановился, заглушил двигатель и, попросив охотницу постоять на стрёме, взял в руки лопату. Сверху на куче образовалась плотная, похоже, водонепроницаемая корка, зато внутри навоз полностью перепрел и практически превратился в гумус, хоть бери и отвози его на Шишиге в латифундию. Через несколько минут Митяй понял, что не ошибся в своих предположениях. Под действием солнца, влаги и селитряных бактерий прямо на земле образовалось искомое вещество. Под старой, высохшей в порох навозной кучей он и в самом деле обнаружил на земле множество белых кристаллов калиевой селитры и сразу же стал собирать её небольшим совочком в железное ведро. Селитрой был пронизан весь тонкий верхний слой, и Митяй набрал её три ведра, после чего они поехали дальше.

Так они и ездили весь день от одной навозной кучи к другой, и хотя не под каждой имелись маленькие залежи калиевой селитры, селитряной земли прибывало в кузове Ижика всё больше и больше. В час дня сборщики селитры пообедали на свежем воздухе и вечером вернулись домой. В конечном итоге Митяй набрал килограммов сто пятьдесят отличного сырья для получения калиевой селитры. Таню полностью удовлетворили объяснения, что калиевая селитра – это очень нужное ему вещество, и она не задавала лишних вопросов. В любом случае поездка ей очень понравилась, и Митяй решил, что будет брать девушку в свою каждую однодневную экспедицию, а то как-то не по-человечески получается: он прохлаждается на свежем воздухе, а его подруга вкалывает. Если честно, то Таня всё же не перерабатывала и часто прибегала к нему то в одну, то в другую мастерскую. В летнее время забор и обе реки неплохо защищали латифундию от крупных хищников, и это не было опасным.

Вернувшись домой, они приняли горячий душ и, уставшие, завалились спать. Наутро, позавтракав, Митяй пошёл с Таней на скотный двор. Свиньи и козы находились на открытой площадке и теперь вели себя как всякие порядочные домашние животные, и даже громадный хряк, словно кот, подбежал к своей кормилице, чтобы та почесала его за ухом. К Митяю они тоже относились более чем лояльно, а самой юной свинарке и пастушке очень нравилось играть с полосатыми поросятами, и особенно с козлятами. Молодые козлы, отличавшиеся особо вредным нравом, и те присмирели под чарами ведлы. Задав корма животным, они отправились на плантации. Хотя был всего лишь конец мая, зелень на участке, удобренном свиным навозом с травой, опилками и рубленым сеном, перепревшем в крытом, тёплом навозохранилище, пёрла из земли рекордными темпами, а между тем у Митяя прямо на глазах таяли скудные запасы соли, и он, сноровисто работая тяпкой между рядками капусты, сказал:

– Таня, уже очень скоро, буквально через полтора месяца, начнётся земляная охота, а у нас заканчивается соль. Ты сможешь пожить без меня пару недель, пока я схожу на соляную охоту? Не испугаешься? Чтобы тебе не было страшно одной, я оставлю тебе оружие. С ружьём ты не управишься, а вот с луком запросто. Ну а на тот случай, если к тебе заглянут сородичи, можешь подарить им копья, топоры, кинжалы и хорошенько угостить. Если кто захочет остаться, то я не буду против.

От таких слов девушка, вытаращив глаза, чуть было не плюхнулась на грядку попой и тут же воскликнула:

– Нет, они не останутся, Митяй! Без них умрут все дети, женщины и олроды. – Выболтав свой самый главный секрет, она принялась не очень изобретательно отбрёхиваться: – Митяй, охотники из моего поселения здесь не охотятся. Слишком далеко идти. Моё поселение находится за третьей большой водой, а через неё летом не перебраться. – После чего немедленно поинтересовалась: – А где находится место соляной охоты?

Митяй, сделав вид, что он принял её слова за чистую монету, немедленно указал рукой на северо-восток. Похоже, что третьей большой водой, скорее всего, была река Лаба. Тогда вторая большая вода – это Белая, а первая – Мария. Если Таня не соврала, но могло оказаться и так, то её поселение находилось на реке Большой Зеленчук. В любом случае оно стояло на высоком берегу реки, в предгорье, а Митяю нужно было ехать на юго-восток, но он мог ведь сделать и петлю, а потому сказал:

– Моя соляная охота там, Таня, за Кубанью, за великой водой, но я через неё переплыву. Мне только нужно изготовить для Шишиги две лодки, чтобы они опускались сверху вниз. Ты поможешь мне построить эти две лодки?

Девушка тут же быстро спросила:– А Ижика и его большую лодку ты оставишь, Митяй?

Как это ни странно выглядело, но Таня очень быстро научилась ездить на лодкоцикле и смело заезжала на нём в воду. Митяй понял её вопрос так, что она не хочет пускать своих соплеменников на территорию латифундии, и ответил, кивнув:

– Да, я поставлю Ижика на лодку с четырьмя круглыми ногами и оставлю, чтобы ты возила на нём корм. Только давай договоримся так, Таня: если к тебе в гости вдруг всё-таки придут твои друзья, пусть они не суют нос в мои мастерские. Всё, что им нужно, я сложу в гараже, и мы с тобой даже сделаем для них большую лёгкую лодку с колёсами и сухим домом, чтобы они могли возить на ней мясо и переплывать через большую воду.

Таня снова немедленно прокололась:

– Но если в лодке не будут сидеть Ижик или Шишига, она ведь не сможет плыть по воде!

Митяй, не дав себе улыбнуться, ехидно поинтересовался:

– А грести вёслами им что, в лом? В крайнем случае можешь отдать им тот канат, который я перебросил через Митяйку. Тогда они будут натягивать его через реку и перебираться по нему.

Девушка снова принялась убеждать, что охотники её племени далеко и что они здесь никогда не охотятся и всякое такое, но Митяй лишь кивал и сноровисто выпалывал сорняки. Они возились на огороде до обеда, а потом отправились в мастерскую. Между мастерской и литейкой он ещё ранней весной соорудил большой навес, а под ним смастерил хотя и примитивную, но вполне приличную пилораму. Её приводило в движение большое водяное колесо, и пять стальных пил запросто распускали на доски даже дубовые брёвна, правда, пилы после двух-трёх брёвен нужно было точить заново – зубья тупились. Но на этот раз ему были нужны в основном пихтовые доски, лёгкие, почти снежно-белого цвета, чтобы изготовить из них два понтона.

Лодку-плоскодонку для охотников он думал построить длиной в пятнадцать метров без учёта носового скоса, которому решил придать треугольную форму, и шириной в пять, с бортами высотой в два с половиной метра, с прочной палубой, вместительным трюмом под ней, большой крытой надстройкой и шестью огромными, но лёгкими колёсами диаметром в три метра, дубовыми, со спицами и стальным ободом с шипами, стальными же мощными полуосями диаметром в сорок пять миллиметров и длиной в метр, уходящими внутрь корпуса в самой нижней части, над днищем, с бронзовыми втулками, практически точно такую же, как лодка Ижика. Мотоцикл и вездеход и раньше были для Митяя чуть ли не живыми существами, но благодаря Тане обрели собственные имена все имеющиеся в наличии бензопилы и даже дизель-генераторы.

В первый же день Митяй начал работать ударными темпами, и на этот раз Таня относилась к мужской работе крайне серьёзно. Всё, что он ей поручал, девушка делала с огоньком и очень старательно. Митяй тщательно прятал улыбку, прекрасно понимая, что именно за этим послала к нему девушку большая мать Шашемба, причём явно девушку не простую, не из числа рядовых членов племени. Раз так, то и ему следовало проявить щедрость.

Ещё в прошлом году Митяй изготовил из карагача, хорошенько распарив дерево, два с половиной десятка заготовок для мощных луков длиной немного меньше человеческого роста, наточил из прочной и плотной древесины граба на токарном станке семь с половиной сотен прочных, тяжёлых, веретенообразных стрел длиной в полтора метра и отлил для них из стали гранёные охотничьи наконечники с втулками, но без зацепов, чтобы было легко выдернуть из тела животного. Оперение он делал из кожи спиртовой выделки и горячего прессования, пропитанной гудроном, вставлял в крестообразный распил на конце стрелы и заливал его мастикой, сваренной на базе столярного клея с добавлением олифы, гудрона, канифоли и глины, после чего ещё и набивал на них стальные бандажи. Некоторые наконечники он делал для охоты на крупную рыбу, то есть гарпунного типа, со стальным кольцом, чтобы привязывать к нему прочную верёвку.

Луки, проваренные в мастике и потому водостойкие и очень прочные, получились у него хотя и тяжёлыми, зато на диво тугими и мощными. Они спокойно посылали двухсотграммовую стрелу на двести тридцать метров, но убойная сила стрелы у них была всё же максимум сто двадцать метров, а максимальная эффективность и того меньше – метров семьдесят пять, но зато на этом расстоянии стрела пробивала сосновую доску толщиной в три сантиметра. Луки и стрелы, которые Митяй довёл до ума где-то через месяц после появления в его доме доисторической охотницы, привели ту в неописуемый восторг. Таня выпросила у него один лук, три десятка стрел и, как это ни удивительно, тренировалась в стрельбе, а не просила немедленно пойти на охоту. И слава богу. Митяй оказался совершенно никудышным стрелком из лука. Его точно не приняли бы в эльфы ни при каких обстоятельствах, даже если бы на тех напали злые урукхаи и решалась их судьба.

Кроме Тани Митяй намеревался порадовать новым оружием двадцать четыре охотника, но он даже не представлял себе, сколько людей в её племени. Во всяком случае, в ту колёсную восьмивёсельную лодку с домом, которую он начал строить, смело могло влезть и больше народа, все сорок, а то и шестьдесят человек. Она ведь была, по сути, двухэтажная, с просторной надстройкой на палубе.

Собрав каркас лодки, они поставили его на бок и, ещё не нашивая борта, обшили плоское днище длинными шпунтованными сухими дубовыми досками толщиной в пять сантиметров. Ничего не попишешь, днище должно быть прочным. Ещё когда Митяй только сколачивал вместе с Таней каркас, то, немного подумав, решил улучшить конструкцию лодки. Как только она легла просмоленным днищем с набитыми на стыки досок мощными рейками на стапель, он сложил в трюме, на стальной плите, положенной по самому центру, небольшую печь из огнеупорного кирпича с чугунной плитой и дверцей. Всё равно Танины соплеменники устроят в ней зимой очаг и обязательно спалят и, не дай бог, при этом сгорят ещё и сами. Подняв круглую трубу, изготовленную из шамота, выше уровня палубы, перед тем как сколотить из досок надстройку, Митяй сложил вторую печь, и лодка мигом превратилась ещё и в большой двухэтажный дом на колёсах, способный вдобавок ко всему плавать по воде. Так что это получился ещё тот монстр, но он им очень гордился, а Таня так и вовсе чуть ли не ежеминутно визжала от восторга, хотя вся и извозюкалась чёрной мастикой. Да, лодка у них в конечном итоге вышла просто на славу, и если её на зиму обложить для утепления еловыми лапами, да натаскать их ещё и под днище, чтобы там не гулял ветер, то из неё получится отличная общага человек на сорок, а то и на все пятьдесят, о чём Митяй сказал Тане, и ему заранее стало дурно, когда он представил себе, какая в ней будет стоять вонизма. То, как будут переть эту махину через пампасы Танины кореши, его совершенно не волновало. Пусть хоть впрягают в неё мамонта или пару шерстистых носорогов. Когда это чудовище с чёрными от гудрона бортами, поставленное на колёса, способное спокойно принять на борт хоть две Шишиги, было готово, Митяй принялся загружать в трюмы залитые парафином горшки с тушёнкой и обматывать их оставшимися у него мехами и выделанными кожами, чтобы не побились, а также верёвками. В общем, он не просто делился с Таниными соплеменниками припасами, а отдавал им почти всё и даже смотался в лесостепь, чтобы завалить трёх носорогов, после чего они сварили огромное количество тушёнки. Девушка, помогавшая ему загружать лодку, глядя на это, чуть не плакала, а когда Митяй, почесав в затылке, отдал ещё почти всю оставшуюся соль, большие ёмкости с готовой крупой и подсолнечным маслом, у Тани на глазах действительно заблестели слёзы. Отдавал он охотникам даже десять пар сапог, но их он как раз и стачал специально для этого. При этом он поработал ещё и суперкарго, заодно объяснив Тане, сколько всего груза может взять на борт лодка, и даже специально прибил к бортам тонкимии не слишком длинными гвоздями, чтобы не пробить их, ватерлинию, после чего отбуксировал лодку Шишигой на Митяйку. Эта речка хотя и была широкой и полноводной, имела плавное, величавое течение, а потому они не рисковали отправиться в путешествие до самого Азовского моря.

На Митяйке они и провели ходовые испытания не такого уж и маленького судна, под полной коммерческой нагрузкой. Митяй научил девушку грести вёслами, грести можно было только находясь внутри надстройки, а также работать длинным шестом с кормы. Помимо восьми дубовых вёсел, он выстрогал ещё и шесть длинных, десятиметровых, шестов. Колёсная лодка прекрасно вела себя на воде, но удивила его тем, что имела примерно на треть большую грузоподъёмность, чем он предполагал. Митяй поначалу не понял, с чем это связано, а догадавшись, громко рассмеялся и даже хлопнул себя по лбу – лодку ведь они построили из сухого дерева, и даже её мощный дубовый каркас вышел не таким уж и тяжёлым. Хотя лодка и получилась у них устрашающая на вид, по воде она двигалась легко, а на земле, на ровной поверхности, изо всех сил налегая на брусья, вставленные в пазы под днищем, они даже вдвоём смогли стронуть её с места и прокатить метров двести, пока Митяй не приказал остановиться. Они же, в конце концов, не бурлаки, по пьяни вытащившие баржу на берег и не заметившие этого. Заставлять лодку двигаться по воде с помощью вёсел было всё-таки малость полегче. В общем, если охотники очень захотят, то дотолкают её до стойбища, а они обязательно захотят, поскольку Таня наверняка найдёт для этого какие-нибудь особо убедительные ведловские слова и выражения, но это Митяя уже не касалось.

После ходовых испытаний лодки на реке они вытащили судно на берег. Митяй отбуксировал её Шишигой к тому месту на Марии, с которого эту плоскодонную шестиколёсную ладью с дарами можно было легко скатить в воду. Теперь Тане оставалось только найти тягловую силу, чтобы отправить его подарки в своё племя, но онвсё же очень сильно рисковал и мог, во-первых, не увидеть свою подружку после возвращения, а во-вторых, увидеть хозяйство полностью разорённым. Ничего не поделаешь, если он хотел наладить добрые отношения с аборигенами, ему нужно было пойти на риск. Правда, Митяй всё же спустил все свои станки в подвал, выдолбленный в мастерской, и отправил туда же бензопилы, оба дизель-генератора и все слитки стали, чугуна, железа и бронзы, а остальные отожжённые чугунные и стальные отливки он ещё прошлой осенью зарыл в небольшом болотце на берегу Митяйки, чтобы те там нормализовались. Поэтому слишком уж большого ущерба эти троглодиты, если Танины соплеменники окажутся таковыми, своим нашествием ему не причинят. Так-то оно так, но всё же у Митяя оставались большие сомнения как насчёт Шашембы, так и насчёт Танши, но он всё же решил пойти на риск и, как только отцепил лодку от форкопфа, сразу же продолжил работу над понтонами, но и это была не такая уж и сложная задача.

Митяя очень выручило в строительстве лодки то, что у него имелся приличный запас сухого леса, пусть и кругляка, но ещё больше – помощь Тани. Девушка обладала большой физической силой и уже многому научилась. Она даже не боялась брать в руки бензопилу и обращалась ко всем трём по именам, сначала спросив Митяя, как он их называет. Почесав затылок, ведар ответил своей ведане, что Старшая Макита, Младшая Макита и Макиточка. Генератор поменьше они называли Хондочкой, а тот, что побольше, уважительно Хондаком.

После лодки, которую они построили всего за месяц, Митяй вместе с Таней навалился на П-образный составной понтон, недоумевая, как это раньше ему не пришла в голову такая простая мысль. Два боковых понтона он изготовил полностью из липы и пихты длиной в семь метров, шириной в полтора и высотой в шестьдесят сантиметров. Третий, носовой, с треугольным носом, получился хотя и широким, но довольно лёгким. Два боковых понтона были прикреплены к переднему понтону и задней широкой и массивной рейке намертво, образовав жесткую конструкцию. Собранный воедино, понтон опускался вниз под своим весом на стальные, откидывающиеся вниз мощные кронштейны и прикреплялся к ним болтами, а поднимался вверх по четырём направляющим с помощью лебёдки и установленной на машине мачты, проходящей сквозь крышу в будку, после чего опирался на выдвигающиеся дубовые брусья. Бедная Шишига из-за этого превратилась в какое-то чудовище, но тем не менее продолжала бойко ездить, хотя и обзавелась ещё и длинным хвостом, то есть гребным колесом сзади, вращающимся запасным мотором Ижика. Делать деревянный гребной винт Митяй побоялся, будет слишком уж ненадёжным.

Поэтому, сняв заднюю дверь будки, Митяй собрал на болтах из стальных поковок поворотную конструкцию с вилкой на конце и установил на ней запасной ижевский двигатель и звёздочки с цепью. Ведомая звёздочка приводила в движение специальное колесо-шкив, соединённое со сдвоенным гребным колесом со стальными плицами хорошо просмоленным приводным ремнём, свитым из верёвок, кожаных ремешков и тонкой стальной проволоки, почти текстропным. В воду металлическое гребное колесо, обладавшее свойствами руля, опускалось под своим весом, и Митяю предстояло теперь выполнять роль противовеса и одновременно рулевого. При съезде в реку колесо спокойно катилось по берегу, потом Митяй быстро перебегал по понтону в будку, заводил двигатель, и водоплавающая Шишига уверенно плыла вперёд. Чтобы видеть, куда он плывёт, Митяй, пожертвовав на святое дело один из последних пяти листов стекла, сделал в передней части будки ещё одно окно и мог теперь видеть через лобовое и заднее стекло кабины хоть что-то. При желании он мог спокойно переплыть любую реку, был бы с собой запас бензина и соляры. Во всяком случае, Марию он форсировал на Шишиге без особых хлопот, а эта река несла свои воды с довольно большой скоростью, но тем не менее, спустившись вниз по течению всего на три километра, Митяй вскоре направил машину к пологому берегу и даже выехал на него правым передним колесом, после чего перебежал по понтону в кабину и весьма удачно, не повредив ни понтона, ни гребного колеса, выехал на берег.

В принципе, подняв гребное колесо, он мог бы смело ехать по лесостепи и так, не поднимая понтона, ведь и в этом случае клиренс составлял двадцать пять сантиметров, но с поднятым понтоном скорость всё же была больше, а манёвренность лучше. В конечном итоге вес Шишиги увеличился всего на тонну с четвертью, а потому он мог привезти с Солёного озера все четыре тонны соли, что для автомобиля с усиленной подвеской было плёвым делом.

Промуздыкавшись полтора месяца, Митяй был готов отправиться в экспедицию за солью и намеревался обернуться максимум за три недели. Ехать-то было всего ничего, каких-то двести пятьдесят километров, хотя и по бездорожью, но для Шишиги холмистая степь, поросшая травой, как раз бездорожьем и не являлась. Таня, судя по целому ряду примет, никак не могла дождаться того дня, когда он, наконец, свалит на свою соляную охоту, но Митяй, собравшись в дорогу, ещё три дня давал ей подробный инструктаж относительно того, как правильно пользоваться четырьмя большими чугунными сковородками, пятью котлами на сорок литров каждый, как варить кашу и так далее и тому подобное вплоть до того, что меха нужно держать в моче месяц, потом промывать их неделю в проточной воде, придавив камнями, высушить и мять на самом обычном колышке, вбитом в землю, затем ровно обрезать по лекалу и сшивать нитками, чтобы получить в итоге меховые штаны и куртки.

Помимо копий, больших ножей и топоров, Митяй наделал сотни две стальных крючков из проволоки квадратного сечения полуторамиллиметровой толщины, очень прочных и острых, правда, лески к ним не давал, но зато изготовил кучу цыганских иголок, а вот к ним дал три десятка бобин просмоленных прочных ниток, скрученных из льняной пряжи, и добрую сотню металлических скребков для мездрения шкур. Рассказал он девушке и о том, как сгонять со шкур волос с помощью известкового теста. Таня слушала его очень внимательно, стараясь не пропустить ни слова, и Митяй чуть было не расхохотался, когда она сказала:

– Нет, Митяй, охотники сюда не придут. Они боятся злого духа Огненной реки. Ты можешь смело ехать с Шишигой на соляную охоту. Когда ты вернёшься, я буду ждать тебя здесь. – Немного помолчав, она добавила: – Если увидишь там низкорослых толстых охотников с большими дубинами и длинными копьями, сразу убегай. Это дарги. Они враги. Таких ведлов, как ты, Митяй, они сразу же убивают. Некоторые дарги знают язык аларов. Иногда они убивают наших охотников, а если с ними идёт на охоту ведла, то уводят её с собой. От некоторых даргов у нас рождаются дети, но это бывает редко. Бойся даргов, Митяй.

Ведар кивком поблагодарил свою ученицу за предупреждение и задумался. Он давно уже догадывался, что между людьми и неандертальцами нет особой дружбы, а сейчас получил тому подтверждение.

Свою последнюю ночь с юной охотницей он провёл почти без сна, хотя они и легли очень рано. Поэтому на следующее утро они проснулись только в девять утра, вместе приняли душ, позавтракали, и Таня, сказав, что свиньи и козы подождут, проводила его до парома на Нефтяной. Там они попрощались, Митяй въехал на плот и стал переправляться через реку. Крафт не очень-то расстроился, что ему приходится покидать свою подругу, и с гордым видом сидел на пассажирском сиденье, на которое перебрался тотчас, как только хозяйка Мунги покинула кабину. Пока он не помахал девушке рукой и не сел в машину, та стояла на берегу, но, как только машина отъехала, тотчас бросилась со всех ног не к скотному двору, а кратчайшим путём к дому, стоящему на холме, заставив его усмехнуться.

Честно говоря, в глубине души он уже не надеялся снова встретиться с Таней. Не за тем Шашемба посылала ведлу Таншу к злому духу Огненной реки, чтобы та с ним спала на чистых простынях и жила в тепле и уюте. Дай бог, чтобы охотники, в благодарность за оружие и полную лодку припасов, не разорили его жилище.

Глава 9
Первая соляная охота Митяя

Первая соляная охота началась. Однако, проехав километра полтора, Митяй заехал за небольшой лесок, быстро выбежал из Шишиги, велев Крафту оставаться в ней, – его пёс должен был вскоре стать папашей, что очень радовало его хозяина, – и пулей метнулся к высокому раскидистому дубу. На дерево он вскарабкался, как петух на курицу, и вскоре, спрятавшись в густой листве, стал осматривать в бинокль вершину холма со стоящим на нём большим белым домом, но он даже и предположить не мог того, что увидит. Буквально через каких-то пять минут на смотровой башне появилась ведла Танша, державшая в руках большой горшок с горящими в нём углями и охапку травы. Ещё через пару минут к небу стал подниматься столбик дыма. Охотница накрыла горшок шкурой и принялась подавать дымовые сигналы, как заправский индеец. Митяй перевёл взгляд на вершину куда более высокого холма за Марией и вскоре увидел, что его подруге ответили. Он улыбнулся, слез с дуба и, вполне удовлетворённый увиденным, пошёл к машине, сел в кабину, завёл двигатель и поехал на северо-восток, чтобы не пугать охотников. Именно они оставались его последней надеждой на то, что он снова увидит Таню, так как полагал, что великая мать великой матерью, а десять пар сапог сорок шестого размера тоже чего-то да значат, и эти отважные древние парни, по достоинству оценив его луки, копья, топоры и большие охотничьи кинжалы, смахивающие на мечи, просто заставят свою сестру работать Матой Хари и дальше.

Уж если поблизости от его владений находились Танины соплеменники, то их точно было не один и не два человека, а гораздо больше, целый отряд прикрытия. Торчали они здесь, скорее всего, с зимы, и наверняка Таня их не только подкармливала, но и тайком передавала им какие-то вещи, у Митяя ведь далеко не каждый гвоздь был на счету. Кроме того, он всегда откладывал в сторону, обычно в большой ящик, те изделия, которые у него не удались, только рука мастера не поднималась разбить их или пустить в переплавку. Авось сгодятся когда-нибудь. Наверняка Таня их уполовинила и, возможно, втайне страшилась наказания. Подумав об этом, Митяй вздохнул, улыбнулся и сказал про себя: «Эх, Танюшка, всё, что я тут делаю, всё, над чем маракую, сделано для тебя и твоих сородичей, а потому забирай всё, кроме моих станков и машин, чтобы я мог наделать для них ещё много чего полезного и нужного. Девочка моя, мне ведь для вас ничего не жалко, и ни о чём я так не мечтаю, как стать вашим ведаром». Да, именно об этом Митяй мечтал ничуть не меньше, чем о том, чтобы Таня осталась с ним навсегда и стала его женой. Может быть, он как раз именно потому и проявлял такую заботу в отношении её сородичей, чтобы эта молодая женщина поверила в него окончательно. А ещё Митяй всё чаще и чаще думал о ведловстве, поскольку нередко случалось так, что Таня подолгу смотрела в его глаза добрым, тёплым, но очень уж необычным взглядом и ласково улыбалась. От таких взглядов ему становилось особенно приятно и тепло на душе. Именно они давали ему надежду на то, что, вернувшись домой, он застанет в своём большом и теперь очень уютном доме Таню и Мунгу с полудюжиной щенков от Крафта. В этом он даже почти был уверен, но червячок сомнения его всё же не покидал, хотя и не являлся причиной особого беспокойства. Вместе с тем, что ему было очень хорошо от таких взглядов Тани, он постепенно стал ощущать в себе какие-то смутные, пока что совершенно непонятные перемены. Явно к лучшему, так как мысли его сделались более отточенными, а движения, и без того всегда ловкие и уверенные, чем бы он ни занимался, филигранными. Больше всего его удивляло то, что ему стало намного легче представлять себе даже самые сложные объёмно-пространственные конструкции, да ещё и видеть при этом, как они будут потом работать, и анализировать малейшие недочёты. Он и раньше хорошо читал любые чертежи и карты, а сейчас, кажется, достиг в этом деле чуть ли не максимального совершенства, и это его несколько удивляло, будоражило душу и заставляло думать о совершенно невообразимых, грандиозных делах.

Мечты мечтами, а направлялся он сейчас всё-таки за солью. Поэтому, отъехав от своей латифундии, которой так и не придумал названия, километров на пять, повернул к Марии. Добравшись до реки, он решил не палить зря солярку, а спуститься на воду и сплавиться по ней до места её слияния с Белой, то есть до будущего Белореченска, и уже там выехать на берег, чтобы через Курганинск взять курс на Армавир. Едва найдя удобный съезд в реку, он остановился, заглушил двигатель, откинул кронштейны и полез наверх, где раскрепил понтон и, притормаживая канат стопором, плавно опустил его вниз. После этого забрался в будку и опустил на песок широкого и длинного пляжа гребное колесо, немедленно намотав себе на ус, что неподалёку от его хозяйства имеется отличный кварцевый песок, а это важнейшее сырьё для производства стекла. Снова забравшись в машину, он съехал в реку, и Шишига плавно закачалась на воде, бешено молотя воду колёсами. Митяй отплыл от берега метров на десять и, оставив Крафта спать в кабине, перебрался в будку, завёл движок Ижика и встал к рулю. Сплав без привода, а стало быть, без руля грозил большими неприятностями. Хотя никаких порогов внизу по идее не было, Митяй решил не рисковать понапрасну.

Менее чем через два часа Шишига сплавилась по реке до места слияния Марии и Белой. Река здесь уже разливалась до ширины Кубани в районе Краснодара, зато течение стало плавным. Сплавляться до самой Кубани ему не имело никакого смысла, получался довольно большой крюк, и охотник за солью, найдя удобное место, вскоре выехал на берег, осторожно поднял лебёдкой понтон, закрепил его и со скоростью пятьдесят километров в час поехал по широкой и ровной лесостепи в сторону Курганинска. Лесов в этой степи было кот наплакал, так, отдельно растущие деревья, зато мамонтов и шерстистых носорогов по ней шастала целая прорва. Гигантских лосей, оленей и прочего зверья, включая махайродов, тоже хватало. Увидел Митяй и пещерных гиен. Они ему совсем не понравились, так как были размером с хорошо откормленного, но очень уж вислобрюхого махайрода, и только одно было непонятно – почему их прозвали пещерными. Где в степи пещеры? По степи также бродили табуны кобыл с жеребятами под присмотром жеребцов и стада здоровенных длиннорогих коров с телятами, за которыми приглядывали огромные быки. Как на одних, так и на других Митяй смотрел с завистью и уже прикидывал, какие знатные из них получились бы волы и как хорошо они ходили бы под плугом, будучи запряжены в ярмо попарно.

Ровная степь бодро стелилась под колёса неунывающей Шишиги, опытный водила переключился на третью передачу и прибавил газку, отключив передний мост. Как-то незаметно Митяй ещё задолго до вечера доехал до Лабы. Та оказалась даже пошире Белой. По дороге ему попалось под колесо несколько мелководных речек, и он форсировал их почти не притормаживая. Не стал он особенно долго гадать, как ему следует поступить на Лабе, а быстро спустил понтон и переправился через неё всего за двадцать три минуты, если считать чистое время переправы. Он взял довольно сильно к востоку и вскоре доехал до реки Чамлык. На её берегу он и решил заночевать, а потому перебрался в будку и там забаррикадировался.

Поужинали они с Крафтом уже ночью, при свете керосиновой лампы, и, хотя от бочек с соляркой и бензином пахло отнюдь не духами, ничто не помешало ему уснуть, чтобы утром встать с первыми лучами солнца, позавтракать и приготовиться к форсированию Чамлыка. Вскоре он быстро катил по направлению к Армавиру. Здесь степь вообще сделалась плоской, словно стол, но зато с высокой, по грудь, травой. К вечеру второго дня он доехал до Кубани в её более верхнем течении и даже ахнул от удивления. Да, не зря он назвал в разговоре с Таней эту реку Великой Водой.

Кубань имела в ширину добрых полтора километра, и её правый берег был выше левого. Разглядывая его в бинокль, Митяй быстро нашёл место, где сможет выбраться из реки без особых помех. Думая, как ему поступить, он всё же решил махнуть на всё рукой и переплывать реку завтра, а потому стал готовиться к ночлегу и вскоре пожалел, что не опустил понтон и не поплыл на ту сторону. Не прошло и получаса, как к нему пожаловали гости. Хорошо, что слух и нюх у Крафта были не то что у него и пёс вовремя предупредил его своим лаем. А ещё хорошо, что Митяй в это время сидел в кабине, потому как только он завёл двигатель и включил фары, увидел в ярком свете толпу неандертальцев, надвигающихся на него с самыми что ни на есть серьёзными намерениями. Это были просто какие-то гномы в косматых шкурах. Невысокого роста, коренастые, но жутко широкоплечие, с длинными бородами и косматыми волосами. В руках они сжимали длинные копья с каменными наконечниками, здоровенные боевые дубины, совершенно не похожие на охотничье оружие, а некоторые раскручивали над головой что-то типа поплавков Боло, причём камешки к верёвкам у них были привязаны ещё те. Да и банда к нему подвалила немалая, рыл двадцать, не меньше.

Недружественно настроенные аборигены находились уже метрах в ста двадцати, и Митяй, громко посигналив им, тронулся с места и, круто забирая влево, поехал туда, откуда приехал. Мысленно прикинув, что ножки у них коротковаты для хороших бегунов, он отъехал от этих сердитых типов неприятной наружности километров на пятьдесят по своему собственному следу, остановился, развернулся и первым делом опустил понтон. После этого, хохоча во весь голос, Митяй поужинал и на этот раз решил спать прямо в кабине, сидя за рулём, наивно полагая, что уехал от неандертальцев на достаточно большое расстояние. Однако он совершенно не учёл звериной силы древних людей, их выносливости и упорства во время охоты. Жизнь ему спасли два обстоятельства: то, что с ним был Крафт, и то, что он спал сидя. Так что, когда пёс на рассвете, за полчаса до восхода солнца, громко залаял, Митяй мгновенно проснулся и, ещё толком не продрав глаза, завёл двигатель. Неандертальцы шли на него широкой цепью, словно каппелевцы на Василия Ивановича и Петьку, стремясь охватить его кругом. С криком: «Да какого хрена вам от меня надо?!» – Митяй выжал сцепление и помчался на этих коренастых типов в лобовую атаку.

Да, похоже, они не раз и не два охотились всем своим дружным коллективом на шерстистого носорога. Неандертальцы бодро разбежались в стороны, чтобы пропустить Шишигу, и, когда Митяй поехал в разрыв цепи, принялись швырять в неё копья. Незадачливый охотник за солью услышал несколько глухих ударов по будке, а затем громкие воинственные крики. Поглядев в зеркала заднего вида, он увидел, что, во-первых, неандертальцы бегут за ним с завидной прытью, а во-вторых, что в будке и, самое неприятное, в понтоне торчит несколько их копий, а точнее, целых семь штук. Видимо, именно поэтому они и побежали следом, полагая, что большой вонючий зверь смертельно ранен и уже вот-вот откинет колёса, а может быть, просто хотели, чтобы им отдали их копья, чай они немалой работы стоят. Митяю тотчас захотелось отъехать на пару километров, вылезти на крышу с «тигром» и перестрелять их всех до одного, а ещё он пожалел, что с ним нет «корда». Хотя, с другой стороны, ребята ведь просто решили поохотиться на Шишигу.

Парень быстро доехал до берега Кубани, остановился на берегу и вылез из Шишиги. Четыре неандертальских копья пробили дубовые досточки, что не страшно, а три пробили куда более толстые доски понтона, но и это было не смертельно, хотя Митяй и подивился чудовищной силе этих неказистых хлопцев и особенно их прыти. Он забрался в будку, втащил в неё примитивные копья с довольно острыми кремнёвыми наконечниками, они выглядели ничуть не хуже тех, которые изготавливали куда более продвинутые алары, выбросил их из машины и принялся осматривать повреждения, нанесённые понтонам, из которых он тоже повыдёргивал копья. Въезжать в воду так было смертельно опасно, а потому он достал паяльную лампу, короткие доски, гвозди, молоток, бадейку и мастику, сваренную на базе гудрона. С канифолью она сделалась куда более тугоплавкой, а тщательно просеянная зола придала ей большую прочность. Через полтора часа он наложил пластыри на все три дыры и стал думать, как бы ему насолить неандертальцам. В конце концов он поступил очень просто: раскалил паяльной лампой железку и выжег на каждом копье всё, что он думает о его хозяине. Причём исключительно одним только матом. Хотя читать те не умели, лейтенант запаса, верный себе, поквитался с обидчиками таким образом.

После этого Митяй составил копья в пирамиду и положил под него большой мешок с колбасой и овсяными лепёшками, а рядом с ним поставил четыре пятилитровые бутыли со сладким арбузным сиропом. Помимо этого он положил рядом с мешком четыре копья, четыре больших топора и четыре ножа, припрятанные от ведлы Танши. Наделил он их, раз уж попались на глаза, рыболовными крючками, железными скребками, небольшими хозяйственными ножами, стальными иглами и даже нитками, сложив всё в замшевый вещмешок. А чтобы неандертальцы знали, что Крейзи Шутер – это очень серьёзно и связываться с ним крайне опасно, присел и навалял возле пирамидки такую кучу, что ему и самому в это не сразу поверилось. Впрочем, со вчерашнего утра он ведь так ни разу и не сходил до ветра.

Через четверть часа Митяй, стоя в будке и сжимая в руках громко дырчащее рулевое колесо, форсировал Кубань. Он так и не увидел, как уже через три часа к берегу реки примчались доисторические хлопцы и, увидев огромную кучу человеческих экскрементов, а в этом деле они толк знали, несказанно удивились и даже схватились за головы, видимо смекнув, что внутри зверя, на которого они охотились, сидел куда более великий охотник, чем они сами. Неандертальцы совершенно безбоязненно взяли в руки копья, топоры и ножи, и вскоре один из них с восторгом показывал своим кентам, что порезал палец о своё копьё. Главарь охотничьей бригады тотчас отвесил ему звонкую затрещину и чуть было не отобрал копьё.

Сырокопчёная колбаса и лепёшки тоже понравились охотникам на Шишигу, но они схарчили всего одну палку и одну лепёшку, а в узкогорлые бутыли с густым, словно мёд, арбузным сиропом, вытащив деревянные пробки, лишь засунули свои пальцы и облизали их, после чего подхватили подаренный им хабар и бодро потопали к своему стойбищу, расположенному на берегу Кубани километрах в тридцати ниже по течению.

Митяй же, хохоча во всё горло над своей шуткой, уже ехал по холмам, круто забирая к западу. Рассматривая карту, он давно уже понял, что через Кубань ему нужно переплывать ниже Армавира, где правый берег пологий. Выше него берега реки были крутыми, а с понтонами у Шишиги значительно ухудшилась проходимость. Ещё засветло он добрался до Большого Солёного озера, расположенного рядом с Малым Солёным озером. Они и в каменном веке находились всё там же, но на самом деле Малое было гораздо больше Большого и лишь слегка солоноватое, а вот Большое оказалось куда меньше, и на вкус его воды оказались рапа рапой. Более того, метров на двести от воды лежал чуть ли не полуметровый пласт соли, и вокруг него выстроилась целая толпа всяких жвачных животных.

Убедившись в том, что это именно поваренная соль, то есть хлористый натрий, Митяй отъехал подальше от озера, чтобы всякие быки, то и дело приходившие на озеро полизать соль, не беспокоили его, и принялся устраиваться на ночлег. Утром его ждала работа, и он был к ней полностью готов. На этот раз он спал в будке, и ночью его никто не потревожил.

Едва только рассвело, охотник за солью уже был на озере и собирал искомый продукт большим совком и скребком, стараясь отбирать только самую чистую, кипельно-белую, искрящуюся на солнце и совершенно сухую соль, а такой на берегу было полно. Работал он не спеша, так как обещал Тане, что вернётся только через две недели, и даже показал на своей календарной доске, сколько рассветов солнца девушка встретит без него. Он надеялся, что тайная охота Танши в его латифундии на этом не закончится и девушка дождётся его, чтобы обеспечить своё племя множеством других полезных вещей, которые были ей обещаны. В частности, лопатами и пилами, гвоздями и прочными, просмолёнными кожами для палаток. Он многое был готов изготовить для Таниных соплеменников, лишь бы та осталась жить с ним.

Митяй обложил тонкими досками две трети будки, из более толстых досок собрал перегородку и принялся вёдрами затаскивать соль в Шишигу. Всего он хотел увезти с собой ровно три кубометра соли, чтобы не перегружать машину, поскольку мог съездить за ней ещё пару раз за лето. Когда ящик был заполнен солью доверху, практически под окно в будке, он перекрыл его заранее подогнанными досками и накрыл просмолённой кожей. Всё, вопрос с солью был улажен, и удовлетворённый охотник решил отправиться в обратный путь, а поскольку управился очень быстро, то поехал не назад, а вперёд, чтобы, проехав по верхотуре, спуститься к Кубани перед Недреманным хребтом, а затем подняться вверх по реке до станицы Барсуковской и уже оттуда спокойно сплавляться до Белой. Передвигаясь по реке, он мог хорошенько изучить её берега, и вообще Митяя одолел новый зуд – построить большую самоходную баржу, установить на неё запасной движок от Шишиги, назвать Решишигой – Речной Шишигой – и плавать по всем рекам региона вплоть до Азовского моря и как-нибудь подняться вверх по Дону и затариться там каменным углем, чтобы не переводить зря лес, выплавляя чугун и сталь.

До Барсуковской он доехал всего за день и в месте слияния Кубани и реки Барсучки обнаружил такой шикарный галечник, что застрял на нём на три дня и даже хотел выбросить половину соли, так как нашёл на нём галенит, свинцовую руду, графит, а также серебро и даже самородок золота. Хотя глаза у Митяя больше всего загорелись как раз при виде свинцового блеска и графита, он всё равно тут же изготовил промывочный лоток и целый день стоял в воде раком, как заправский золотоискатель где-нибудь на Клондайке. Надо сказать, не зря, так как намыл граммов тридцать золотого песка, но что самое смешное, просто разгуливая по галечнику, обильно засыпанному почти белым кварцевым песком, нашёл ещё четыре золотых самородка, и в итоге у него лежало в замшевом мешочке добрых триста граммов самородного золота. Взяв себя в руки, Митяй затащил в будку четыре графитовые булыги, общим весом килограммов триста, представив, какой здоровенной каждая из них была изначально, и въехал в реку. Понтон погрузился в воду больше чем наполовину, и судоводитель решил не перегружать Шишигу, а то та, чего доброго, пойдёт на дно.

После этого Митяй поплыл по середине реки почти без руля и без ветрил, но с опущенным в воду гребным колесом. По большей части он загорал, сидя на крыше будки, куда затащил и Крафта, с биноклем в руках, а потому время от времени приставал то к одному, то к другому берегу, чтобы осмотреть галечники, словно витрины в супермаркете. Каждый вечер он брал в руки спиннинг и потому был всегда с рыбой и даже засолил с полсотни крупных лососей и вывесил их на будке вялиться, попутно мечтая о пиве.

В один прекрасный день Митяй доплыл до того места, где оставил свой подарок даргам, и у него глаза на лоб вылезли. Там, где он сложил в пирамиду их копья, стояла куда более внушительная пирамида из длинных шестов, украшенная головой пещерного льва, а под ней лежал какой-то большой тюк. Наверняка это была не хитроумная мина-ловушка. Неандертальцы до этого вряд ли опустились. Охотник за солью немедленно направился к берегу и вскоре увидел, что дарги оставили в дар Шишиге полтора десятка пусть и плохо, но выделанных оленьих шкур, три шкуры шерстистого носорога, большой мешок с вяленым мясом, который он, едва заглянув внутрь, тотчас утопил в реке, вложив в него несколько камней, а также небольшой свёрток. Развернув его, он ахнул от изумления. В нём лежало несколько самородков золота. Таким образом дарги решили отблагодарить Шишигу и извиниться за то, что они малость попортили ей своими копьями чёрную, хорошо просмолённую шкуру.

Немного подумав, Митяй забрал всё, включая голову пещерного льва, та была хорошо высушена и почти не воняла, а на деревянные колья нахлобучил голову махайрода и положил на траву топор, большой кинжал и охотничий нож поменьше. А через полтора часа, стоя на крыше Шишиги, одетый как на парад, проплыл вдоль стойбища даргов, держа в руках видеокамеру и снимая, как его встречали. Стойбище было большое, за тысячу душ, и дарги увидели Шишигу, плывущую по реке, загодя, а потому высыпали из шатров, крытых шкурами, на берег. Дальше произошло нечто вообще из ряда вон выходящее. Всё племя упало на колени и, вскинув руки вверх, с громкими криками принялось кланяться проплывавшему сооружению до земли, и Митяй, весьма обрадованный таким приёмом, громко заорал по-аларски:

– Дарги, я скоро снова приеду в ваше стойбище с большой добычей! Этой зимой вы не будете голодать!

Неандертальцы, похоже, прекрасно поняли его, вскочили на ноги и радостно завопили, потрясая руками:

– Мы будем ждать, добрый дух реки! Мы будем тебя ждать!

Да, низкорослые. Да, коренастые. Да, не красавцы, но дарги ему всё же понравились своим простодушием, но больше всего Митяя удивило то, что в племени даргов женщин было чуть ли не вдвое больше, чем мужчин, и тем не менее среди них он увидел аларок со светлыми волосами, которые были на голову, а то и полторы, выше каштанововолосых даргов. Правда, один дарг и вовсе поразил воображение Митяя: высокий, широченный, как шкаф, мужик лет сорока пяти – древние охотники, в отличие от ранних земледельцев, жили в среднем вдвое дольше, – с довольно светлыми волосами вопил и бесновался громче всех. Наверное, это он оторвал голову пещерному льву, чтобы умилостивить Шишигу. Этот парень явно был полукровка, как и большинство женщин племени. От неандертальцев им достались более грубые черты лица и тёмные волосы вкупе с карими глазами, а от аларов – высокий рост и более стройные фигуры.

Медленно проплыв мимо стойбища даргов, Митяй сел на будку и принялся рассматривать заснятые кадры. Из всего увиденного вырисовывалась весьма странная картина. Насколько он знал из обрывочных рассказов Тани и некоторых её замечаний, в её племени царил самый махровый матриархат, а это прямо говорило, что в нём женщин рождалось меньше, чем у даргов, и каждая имела по два, три, а то и больше мужчин. Какая политическая система установилась в племени даргов, он точно не знал, скорее всё-таки равноправие, так как женщины весьма решительно расталкивали мужиков, подбегая к берегу. Зато тем точно приходилось ублажать по ночам не одну красотку. При этом береговое племя явно какое-то время назад завоевало небольшое племя аларов, так как Митяй увидел десятка три весьма пожилых и довольно толстых аларок, вопивших высокими голосами, а также добрых две сотни их дочерей от даргов и всего с полсотни мужчин метисов-полукровок. Чистокровных даргов-мужиков он увидел всё же больше, но никаких следов расовой дискриминации не заметил. Все дарги примчались к берегу реки без оружия и никакой враждебности по отношению к нему не проявляли. Помимо этого Митяй успел увидеть, что на кольях, вбитых в землю, сушится десятка полтора свежих шкур гигантских оленей и шерстистых носорогов, а это означало, что охотники дарги успели хорошо поработать новыми копьями.

Припомнив, с какой дистанции дарги метали копья в Шишигу, Митяй невольно усмехнулся. Пожалуй, через шерстистого носорога его копья с острыми наконечниками, выкованными из отличной стали, смогут пройти навылет, пробив этот четвероногий танк насквозь. Правда, оставалось неясным одно: как эти парни умудрялись догонять гигантских оленей, ведь те бегали очень быстро. Однако всё это были мелочи по сравнению с тем, о чём думал в эти минуты Митяй, а думал он вот о чём: «Интересный коленкор получается. В одном племени дефицит мужиков, а в другом баб, и оба племени никак не могут помириться, и потому алары считают даргов своими непримиримыми врагами. Не думаю, что дарги относительно них иного мнения и количество мужиков у даргов сокращается не только оттого, что те гибнут на охоте. Думаю, что алары тоже приложили к этому руку. Но при этом тут, вероятно, имеется ещё и какой-то чисто генетический вывих. Если дарги так охочи до аларок, это неспроста. Скорее всего, у даргиек часто случаются выкидыши, но ещё чаще у них рождаются всякие там уроды и дауны. Всё правильно, так и должно быть. Старая кровь, близкородственные браки, а это полный трындец». Ботаник даже и не подозревал, насколько заблуждался в своих предположениях в силу недостатка достоверной информации, но это было вполне простительно.

Думая о таких вещах, лейтенант-эколог принялся вынашивать план грандиозной аферы: «Нет, Митька, тебе нельзя оставаться в стороне. Тебе нужно подольститься к Таньке, если та не сделала ноги, и не мытьём, так катаньем добиться от неё главного – поездки с гостинцами в её родные пенаты. Ну а там тебе нужно так обработать Шашембу, чтобы та разогнала всех своих самцов и взяла в мужья того здоровенного дарга-полукровку и они все вместе поселились в Апшеронске. Для этого тебе нужно запрячь в работу Таньку и наковать как можно больше железного инструмента, а также обработать шкур, налепить горшков и наделать всяких там бус. Да, ещё желательно хорошенько отмыть от грязи всех молодых аларок-полукровок и нашить им красивых нарядов, чтобы те смогли быстро найти себе мужей из числа аларов. Тогда и дарги, и аларки смогут немного отойти от секса, а то ведь что одних, что других трахают каждый день. Однако самое главное при этом узнать, что такое аларское ведловство и могут ли ведлать дарги. Про это, Дмитрий Олегович, ты не должен забывать ни на секунду. Это твоя самая главная задача. Если древние люди действительно обладают паранормальными способностями и могут учить этим методикам друг друга, то ты будешь последним идиотом, если не сумеешь вывести их на качественно новый уровень».

Будучи всего лишь экологом по профессии и самым отъявленным куркулём-скопидомом по натуре, Митяй тем не менее живо интересовался знаниями из самых различных областей и в этом плане мог даже поспорить с Леонардо да Винчи в том смысле, что ему тоже хотелось засунуть свой курносый нос во все имеющиеся дыры, щели и щёлочки. Именно поэтому он и взял с собой такую большую коллекцию DVD-дисков с самыми различными электронными энциклопедиями, справочниками и учебниками. У него имелись на DVD-дисках и трёх дисках внешней памяти электронные учебники чуть ли не всех наук, начиная от алгебры и заканчивая философией. А в Африке он, будучи сыном врача-гинеколога – его мать работала в роддоме – и поэтому до службы теоретически зная тонкости акушерства, даже несколько раз в натуре принимал роды у чернокожих мадонн. Да, вот таким он был, Крейзи Шутер, который ещё умел здорово веселить народ и пить совершенно не хмелея. Комбат по этому поводу даже говорил, что ему бы в разведчики пойти, там такое качество – пить и не терять головы – очень приветствуется.

Когда Митяй был ещё студентом, то закачивал в свой КПК, чтобы читать в троллейбусе не фантастику и фэнтези, а электронные справочники с различных сайтов Интернета вроде «Технологии, секреты, секреты…» и, читая рецепты, приведённые в них, мысленно изготавливал в домашних условиях искусственный каучук из рапса, который, кстати, он тоже выращивал здесь, варил лаки, мыло, сталь и бронзу. Теперь у него имелась реальная возможность попробовать сделать всё это на практике. Пока что он достиг немногого, но уже собирался создать маленькую химическую мануфактуру и многие другие мануфактуры тоже. Однако вместе с этим Митяй, большой поклонник генетики и не её одной, после встречи с даргами всерьёз задумался о том, чтобы стать большим гуру двух племён и породить на свет великий народ и потому с огромным нетерпением мечтал поскорее вернуться домой и начать трудиться с удвоенной силой. Правда, в первую очередь ему нужно было так припахать Таньку, если та не сбежала к своим самцам, чтобы умудриться втайне от неё наклепать подарунков даргам и обязательно стать для них единственным светом в окошечке. С этим он надеялся справиться влёгкую, лишь бы Таня не свинтила вместе со своими соплеменниками и не оставила его на бобах.

Чтобы не портить картину своей трудной и опасной соляной охоты, Митяй попридержал лошадей и не спеша обследовал галечник за галечником по обе стороны Кубани, отмечая на карте всё интересное остро заточенным карандашом. При этом он ещё и размышлял о будущем своего народа, отцом которого собирался стать во что бы то ни стало. Ведлание и особенно управление мёртвой материей, а как иначе назвать то, что ведлы заставляли камни двигаться, а возможно, они умели делать не только это, он ставил во главу угла и сразу же решил, что все технологии нужно развивать по минимуму, в объёме не больше необходимого, сливаться с природой, выходить на экологически чистый бензин в смеси с метаном, не губить понапрасну леса и как можно скорее прекратить охоту и не превращать все не заросшие лесами земли в пастбища и пашни, чтобы не устроить экологической катастрофы в грядущем будущем, но самое главное, обязательно сохранить мегафауну как самую высокопродуктивную.

В мыслях эколог-путешественник уже плыл на большом корабле по Марии к Кубани, затем по ней в Азовское море, в Чёрное, затем в Средиземное и прямиком в Сахару. Его народ как можно скорее должен добраться до неё и не допустить вырубки лесов, чтобы не дать зародиться там пустыне. Да, леса – это главное богатство планеты Земля и их нужно сохранять. Если их вырубить, то очень быстро наступит большой экологический кирдык. А ещё Митяй прекрасно понимал, что в первую очередь его народ должен завязать с охотой и заниматься исключительно одним только интенсивным животноводством, дающим огромное количество гумуса и метана, как топлива, и столь же интенсивным земледелием, благо у него уже имелись высокопроизводительные сорта сельскохозяйственных культур, дающие прекрасные урожаи. Если постоянно и целенаправленно заниматься селекционной работой, что он собирался делать, то они никогда не выродятся и навсегда останутся высокопродуктивными.

Все эти мысли так увлекли Митяя, что он, держа в руках калькулятор с солнечными батареями, часами ходил по крыше Шишиги и делал самые различные подсчёты, попутно мечтая как можно скорее начать изготавливать пергамент. Бумага? Да ну её на хрен, эту бумагу! Сосна до товарного вида растёт минимум шестьдесят лет, а коза приносит в год четырех козлят, и всего за один год те спокойно дадут довольно большую книжку, ведь дублёную козлиную шкуру можно растянуть так сильно, что потом, когда пергамент будет отбелен, пропитан тончайшими цинковыми белилами, заведёнными на камеди или другом связующем веществе, и спрессован стальными полированными вальцами, получится такая высококачественная бумага, что лучше не найти, а сосны будут расти, как и прежде.

Машины и корабли? Их нужно строить из железа! Дома обязательно из кирпича, мебель из металла, рога, кости и кожи, оконные рамы из особо прочной, высококачественной керамики со стальной арматурой, двери из металла и кости мамонтов, а дерево нужно беречь. Да, какое-то количество леса его народ на первых порах вырубит, но очень небольшое, а за остальными лесами станет бережно ухаживать, обязательно одомашнит мамонтов и шерстистых носорогов и будет содержать их в огромных вольерах, завозя им аккуратно срезанные с деревьев ветки и топинамбур. Вся остальная живность пусть шастает на свободе, но количество хищников нужно будет строго контролировать. Во всяком случае, вокруг поселений. Митяй плыл на Шишиге вниз по Кубани и в мечтах уносился всё дальше и дальше, и эти мечтания вовсе не были из разряда – дурак думками богатеет. Он очень хотел воплотить свои мечты в жизнь, хотя и понимал, что сделать это будет чертовски трудно, но одно было хорошо: против него могли выступить лишь немногочисленные даже не племена, а банды совсем уж отмороженных даргов и аларов, если таковые найдутся, ну, и ещё силы природы.

Митяй, считая большие реки, доплыл по Кубани до устья реки Белой, спустился в будку, завёл двигатель Ижика и, поскольку течение позволяло, а времени до оговоренного дня возвращения оставалось достаточно много, почти двое суток, поплыл вверх по Марии. Вскоре ему всё равно придётся выехать на берег, движок точно не справится с быстрым течением этой реки. Зато солярку он экономил знатно, но её у него и так было хоть залейся.

На берегах Кубани он увидел ещё три стоянки даргов, две из которых оказались пустующими, там стояли одни только остовы шатров из костей мамонта, а третья была населена какими-то неправильными даргами. Они были ниже тех, которые решили завалить Шишигу, до жути неприятными на вид и очень уж злобными и агрессивно настроенными. Ему даже пришлось взять в руки «ремингтон» и пальнуть по ним осветительной ракетой, что мигом возымело своё действие. Как раз вечерело, он искал, где бы пристать к берегу, и вид ослепительной звезды, падающей на голову косматым черноволосым неандертальцам, которые угрожали ему копьями и дубинами, подействовал на тех отрезвляюще. Абреки мигом рванули подальше от берега.

Ботаник нашел на правом берегу Кубани в районе станицы Тбилисской нечто вроде рыбацкого лагеря. Там он увидел большое кострище. Пристав к берегу, он тщательно осмотрел его, нашёл сломанный наконечник костяной остроги, рыбаки явно охотились на осетров, которых Митяй часто видел в реке, а двух не очень крупных, всего три метра в длину, даже сумел поймать, засолить и теперь вёз домой, чтобы там слопать в виде жирного, вкусного балыка. Древние рыболовы оказались ребятами запасливыми и неглупыми. Похоже, что они притащили с собой соль, во всяком случае, он нашел на берегу несколько длинных, плотно утрамбованных ям, выкопанных в глине, а также примитивные, но большие коптильни. Ещё на этом берегу, порывшись в глине, он нарыл с полтонны кристаллов гипса и скрепя сердце затащил их в будку, жалея, что не купил себе дизельный «Урал» с прицепом, а ещё лучше КрАЗ. Вот тогда бы он не высчитывал каждый грамм груза.

Гипс ему был очень нужен для многих целей и в первую очередь для изготовления капов, чтобы не крутить керамику, а изготавливать её методом шликерного литья. Хотя, с другой стороны, трудно сказать, от чего Митяй отказался бы с лёгкостью. Ему в хозяйстве всё было нужно и побольше, побольше. Тем более в таком разорённом, как сейчас, после того, как он отправил посылку родичам Тани. О своей подруге он думал всё чаще и чаще, представляя её в самых разных позах, но, несмотря ни на что, не торопился и решил приехать ровно в полдень того дня, который отметил на календарной доске, то есть двадцать третьего июля и ни часом раньше. Таким образом, он, с одной стороны, покажет Тане свою исключительную пунктуальность и точность, которая вежливость королей, а с другой – докажет на деле, что полностью ей доверяет.

Чуть более чем за сутки до указанной даты Митяй доехал до места слияния Марии и Белой, выехал на берег и поднял понтон в последний раз. В ящике лежала соль, на нём графит и кристаллы гипса в оленьей шкуре на кабине, большой тюк с остальными шкурами, на крыше вялились два распластанных вдоль хребта осетра, один – с отгрызенным Крафтом хвостом. Вся будка Шишиги была увешана по периметру вяленым лососем, а в бардачке лежало золото. В общем, соляная охота оказалась более чем удачной, и теперь довольный собой путешественник хотел не позднее тридцатого августа повторить поход, но перед этим поработать в кузнице и кожевенной мастерской, хотя ту было пора убирать из дома к чёртовой матери и переносить на берег Марии, поближе к мехцеху и литейке. Этимон хотел заняться осенью. Раньше просто не получится. А ещё ему нужно было срочно провести несколько плавок, но не в большой домне, а в маленькой плавильной печи. В ней чугун получался ничуть не хуже, но быстрее. За день Митяй умудрялся провести две плавки и получить до шестисот килограммов чистого металла, чтобы потом сварить из него сталь довольно хорошего качества. Однако чугунных отливок в виде котлов разного размера и сковородок ему тоже, скорее всего, потребуется немало, аж на два племени.

Так, пока ехал к дому, Митяй всячески настраивался на очередные трудовые подвиги и старался не думать о плохом. Заночевал он буквально в полутора десятке километров от Нефтяной, посреди степи в компании мамонтов, к которым отважился подъехать на полкилометра. Те не возражали.

И вот наконец он подъехал к паромной переправе, но ещё за километр от неё увидел, как с холма к нему бежит стройная босоногая девушка со светлыми распущенными волосами, одетая в кирпично-красную замшевую рубаху и буровато-чёрные кожаные джинсы, не стесняющие движений. Сердце у Митяя заколотилось от радости. Он въехал на большой плот, выскочил из машины и, взяв в руки крюк, принялся переправляться на противоположный берег. Глаза Тани так и сияли от восторга!

А в это время на другой стороне холма трое аларов, одетых в летние шкуры, с большими кожаными мешками за спиной, бросили в воду деревянные рамы с привязанными к ним бурдюками, надутыми сильными лёгкими, и стали переплывать на другую сторону реки, где их поджидали двое спутников. Хотя Митяй этого и не видел, он догадался, что соплеменники Тани спешно удирают из латифундии, так как девушка, добежав до берега, тут же принялась быстро раздеваться. Она явно давала им время смыться и замести за собой следы.

Митяю раздеться было куда сложнее, ведь он был вынужден подтягивать плот специальным крюком, чтобы как можно скорее оказаться на том берегу, где уже подпрыгивала от нетерпения его полностью обнажённая подруга, на руках которой он не увидел серебряных браслетов, а на шейке ожерелий. Ничего, у него теперь имелось золото, чтобы изготовить ей зимой куда более красивые и оригинальные украшения.

Наконец плот уткнулся в берег, Митяй набросил толстые канаты на причальные дубовые кнехты, подхватил прижимающуюся к нему всем телом обнажённую девушку на руки и вместе с нею рухнул на траву. У них у обоих в первые минуты даже не нашлось слов, чтобы сказать друг другу хоть что-то в знак приветствия. А оно им было надо, если честно? Девушка дождалась своего парня с соляной охоты, а тот убедился, что она его ждала и, главное, дождалась. В общем, в Шишигу они залезли нагишом только часа через четыре с половиной, и, уже сидя в машине, Таня весёлым голосом известила его:

– Митяй, три дня назад дух реки Марии пустил большую волну, схватил твою лодку и утащил её на дно. Я ничего не могла с этим поделать, и всё, что ты делал, пропало.

– Ну, утащил так утащил, Танюша, – беспечно ответил девушке Митяй. – Я так думаю, что он, увидев, что твои друзья так и не пришли за нашими подарками, решил их сам им оттарабанить. Ну, как ты тут жила без меня, девочка моя? Как идёт твоя земляная охота? Началась уже или ещё нет?

Таня сразу же принялась докладывать:

– Нет, земляная охота ещё не началась, Митяй, этот твой урожай только-только начал созревать, но я сходила на охоту и убила три раза по две руки оленей с большими рогами, сняла с них шкуры и вместе с рогами и кишками принесла домой, а мясо отдала духу воды. Потом убила двух курлов, тоже сняла с них шкуры и тоже вместе рогами принесла домой. Мясо одного курла я отнесла в холодный дом, порезала на куски и положила на лёд, чтобы делать колбасу. Кишки курлов я тоже чисто вымыла и положила на лёд. Мне пришлось три раза ездить на Ижике на ледяную охоту, и мы с маленькой Макиточкой нарезали многольда. А ещё я отмездрила и помыла в Марии все шкуры, расчесала и состригла шерсть курлов, высушила её и положила в ящик. Потом я поймала восемнадцать детёнышей коров и двух бычков, а ещё двенадцать жеребят от разных кобыл, восемь кобылок, как ты хотел, и четырёх жеребчиков. Они уже большие, и я кормлю их свежей травой. Вот, а больше я ничего не успела сделать. Ты приехал, Митяй, и я так рада, что у меня вот здесь горячо-горячо. А как прошла твоя соляная охота? Ты всю Шишигу обвесил рыбой.

Таня приложила руку к своей груди, раскрасневшейся от поцелуев, Митяй радостно заулыбался и чуть было не брякнул то, о чём подумал: «Да, моя девочка, ты припахала охотников по полной программе. Им теперь придётся отпуск брать, чтобы хоть немного перевести дух», но сдержался и сказал:

– У меня тоже всё прошло нормально, Танюша. Я привёз очень много соли, отличные камни для работы, тоже поохотился на оленей и носорогов, на кабине лежит здоровенный тюк со шкурами. Я много чего успел сделать, и раз водяной дух забрал все наши подарки, то завтра же начну делать новые и в конце августа снова поеду на соляную охоту, но на этот раз меня не будет всего семь дней. Ты умница, моя девочка, и я тебя очень люблю. А теперь, Танюша, давай оденемся, быстро разгрузим Шишигу и немножко отдохнём. Тебе придётся одной заниматься земляной охотой, Таня, но я буду тебе помогать закатывать наш урожай в новые банки и горшки. Нам придётся крепко поработать, чтобы потом не голодать зимой, а я голодать как-то не привык. Зимой нужно много есть и заниматься всякой приятной лёгкой работой. Ты согласна, Таня?

Девушка кивнула, пристально посмотрела на него и несколько настороженным тоном спросила:

– Митяй, как ты думаешь, если я попрошу духа Марии отнести твои подарки моим сородичам, он согласится? На этот раз лодку с колёсами делать не надо. У него уже есть одна.

Митяй, в который раз поразившись столь милой и совершенно очаровательной, непосредственной наивности своей бесхитростной подруги, кивнул и с убеждённостью в голосе сказал:

– Таня, духи, если их вежливо о чём-то попросить, никогда не отказывают хорошим девочкам. Если ты умеешь разговаривать с духом реки с помощью дыма или каким-нибудь другим образом, то ты можешь сказать ему, чтобы он приходил за подарками в конце августа, то есть три раза по десять дней, один раз пять и ещё три дня, сразу после обеда. Если будешь разговаривать с духом, то сначала поблагодари его за то, что он отнёс наши подарки твоим сородичам, и заодно спроси, каких подарков мне нужно сделать ещё. Я обязательно их сделаю, Танюша, и тогда твои сородичи узнают, что Митяй их всех очень любит и хочет этой зимой приехать к ним в гости. Ты ведь хочешь съездить домой и повидать Шашембу?

Девушка улыбнулась и ответила:

– Да, Митяй, очень хочу. Теперь, когда Шашемба знает, что ты вовсе не какой-то там злой дух Огненной реки, а великий ведл, она не станет даже пытаться сразиться с тобой взглядом. Да у неё это и не всегда выходит. Она же добрая, наша большая мать Шашемба, а потому не любит делать людям больно. Я сейчас же поднимусь на башню и поговорю с духом Марии с помощью дыма, и он обязательно скажет Шашембе, что зимой, как только реки замёрзнут, мы поедем ко мне домой, и тогда я заберу свою дочку и приеду сюда насовсем так, как если бы ушла в другой род.

Митяй из этих слов понял, что, скорее всего, первый ребёнок у девушки считался как бы рождённым без участия папаши, а потому тот на него никоим образом не посягал. Возможно, что дети в их племени воспитывались в своеобразном детском саду, но, так или иначе, его подруга раньше ни словом не обмолвилась о том, что она уже мать, да он и сам ни о чём таком её не расспрашивал, считая, что тем самым может напугать и оттолкнуть от себя эту чудесную девушку, и, подумав, решительным тоном сказал:

– Таня, тогда передай через духа большой матери, что я привезу с собой очень много даров. И вот что ещё, Таня, это будет и моя дочь, и никто не посмеет сказать, что кто-то другой её отец. Понятно?

– Понятно, Митяй! – радостно воскликнула девушка и поспешила добавить: – Когда мы приедем в наше стойбище, то Шашемба разрежет узел, запрещающий мне иметь от тебя ребёнка, и я рожу тебе много сыновей, но ты должен научить маленькую Иунью всему, что знаешь, иначе ты тоже не будешь её настоящим отцом.