Глава 2

Когда кузина Стиклз постучалась в дверь, Вэланси поняла, что уже половина восьмого и пора вставать. С тех пор как она себя помнила, кузина Стиклз стучала к ней в дверь ровно в половину восьмого. Сама она, как и миссис Фредерик Стирлинг, поднималась не позже семи, но Вэланси разрешалось поспать подольше – семья считала её здоровье хрупким. Вэланси встала, хотя сегодня ей этого не хотелось больше, чем когда-либо. Зачем ей было вставать? Очередной тоскливый день, как и дни до него, полный бессмысленных хлопот, пустых и неинтересных, не приносящих никому пользы. Но если не встать прямо сейчас, она не успеет одеться к завтраку. Приёмы пищи, по заведённому миссис Фредерик распорядку, начинались в строго отведённое для них время. Завтрак в восемь, обед в час, ужин в шесть – и так из года в год. Опоздания не прощались ни при каких обстоятельствах. Поэтому Вэланси, ёжась, вылезла из кровати.

В комнате было ужасно зябко из-за сырого, всепроникающего холода майского утра. Но и днём не станет теплее. Миссис Фредерик запрещала топить камины после двадцать четвёртого мая. Еду готовили на маленькой керосиновой плите, стоявшей на задней веранде. И хотя в мае могли быть холода, а осенью – заморозки, ни один камин не топили до двадцать первого октября. Двадцать первого октября миссис Фредерик начинала готовить на кухонной плите и вечерами затапливала камин в гостиной. Ходила молва, что Фредерик Стирлинг подхватил простуду, которая свела его в могилу на первом году жизни Вэланси, потому что миссис Стирлинг не захотела топить камин двадцатого октября. Она затопила его на следующий день – но было уже слишком поздно для Фредерика Стирлинга.

Вэланси сняла и повесила в шкаф ночную рубашку из грубого небеленого хлопка с высоким горлом и длинными тесными рукавами. Надела нижнее бельё того же сорта, коричневое платье из крашеного льна, толстые чёрные чулки и туфли на резиновой подошве. В последние годы у неё вошло в привычку укладывать волосы перед зеркалом, опустив штору. Тогда морщины на её лице не казались такими заметными. Но сегодня она отдёрнула штору как можно дальше и пристально вгляделась в пятнистое зеркало с решимостью увидеть себя такой, какой её видят другие.

Результат оказался кошмарным. Даже красавица усомнилась бы в собственной привлекательности из-за этого резкого бокового света. Вэланси увидела прямые чёрные волосы, тонкие и короткие, вечно тусклые, несмотря на то, что каждый вечер она ровно сто раз – ни больше, ни меньше – проходилась по ним расческой и добросовестно втирала в корни средство Редферна для укрепления волос. Сегодня они были тусклее, чем когда-либо. Тонкие, прямые чёрные брови, нос, всегда казавшийся ей слишком крошечным даже для её маленького и угловатого бледного лица. Бесцветные, слегка приоткрытые губы, из-под которых виднелся ряд островатых белых зубов. Худощавая, не фигуристая, рост ниже среднего. Она как-то избежала семейных высоких скул, а её темно-карие глаза смотрели слишком мягко и мечтательно, чтобы казаться чёрными, и имели почти восточный разрез. Не считая глаз, она не была ни красавицей, ни дурнушкой – просто никакой, в чём она с горечью убедилась. Как чётко вырисовывались морщинки вокруг рта и глаз в этом безжалостном свете! И никогда прежде её узкое бледное лицо не выглядело настолько узким и бледным. Волосы она укладывала в стиле помпадур. Помпадур уже давно вышел из моды, но был в самом расцвете, когда Вэланси впервые начала делать причёски, и тетушка Веллингтон решила, что это ей в самый раз.

– Это единственное, что тебе идёт. У тебя такое крошечное личико, что просто необходимо его удлинить за счёт причёски, – говорила тётушка, всегда возвещавшая банальности как непреложную истину.

Вэланси мечтала о волосах, низко спадающих на лоб и взбитых над ушами, как это делала Олив. Но авторитетное мнение тётушки Веллингтон так подействовало на неё, что она никогда не решалась укладывать волосы иначе. Сколько же было всего, на что она не решалась!

Всю жизнь она чего-то страшилась, с горечью думала Вэланси. С самых первых воспоминаний, когда она до смерти боялась огромного чёрного медведя, жившего, по словам кузины Стиклз, в шкафу под лестницей.

«И всегда буду бояться… точно знаю… ничего не могу с собой поделать. Даже не знаю, каково это – не испытывать страх».

Бояться маминых приступов угрюмости, бояться обидеть дядю Бенджамина, бояться презрения тёти Веллингтон, бояться стать мишенью острот тёти Изабель, бояться неодобрения дяди Джеймса, бояться пойти против мнений и предрассудков семьи, бояться не соблюсти приличий, бояться высказать своё мнение, бояться нищей старости. Страх, страх, страх – он преследовал её повсюду. Он связывал и опутывал её стальной паутиной. Только в Лазоревом замке она находила временное убежище. А сегодня Вэланси не верилось, что у неё есть Лазоревый замок. Она никогда больше его не найдёт. Двадцатидевятилетняя, незамужняя, нежеланная – что общего у неё с неземной хозяйкой Лазоревого замка? Она навсегда выкинет всю эту ерунду из своей головы и посмотрит в лицо реальности, не отводя глаз.

Она отвернулась от неприветливого зеркала и выглянула в окно. Безобразный вид каждый раз становился для неё ударом. Раскрошившаяся ограда, полуразрушенный каретный сарай на соседнем участке, увешанный аляповатой, отчаянных цветов рекламой, а впереди – чёрная от копоти железнодорожная станция с кошмарными оборванцами, шатающимися поблизости даже в такой ранний час. Под проливным дождём всё выглядело хуже, чем обычно. Особенно чудовищная реклама «Сохраните девичью фигуру». Вэланси сохранила девичью фигуру. В том-то и проблема. Кругом не виднелось ни намёка на прекрасное – «прямо как в моей жизни», устало подумала Вэланси. Её минутная горечь прошла. Она приняла реальность так же безропотно, как и всегда. Она была одной из тех, кого жизнь всегда обходит стороной. И с этим ничего не поделаешь.

В таком расположении духа Вэланси спустилась к завтраку.

Глава 3

Завтраки всегда были одинаковыми. Овсяная каша, которую Вэланси на дух не переносила, тост, чай и ложка джема. Миссис Фредерик считала две ложки расточительством – но Вэланси, ненавидевшей и джем тоже, было всё равно. Холодная мрачная столовая казалась сегодня ещё холоднее и мрачнее; дождь ручьями стекал по стёклам; почившие Стирлинги в ужасных позолоченных рамах, превосходящих по размеру сами портреты, бросали со стен сердитые взгляды. И всё равно кузина Стиклз пожелала ей побольше таких счастливых дней!

– Досс, выпрямись! – единственное, что сказала ей мать.

Вэланси выпрямила спину и завела с матерью и кузиной Стиклз обычный разговор. Она никогда не размышляла над тем, что будет, если поднять другую тему. Она и так знала. Потому и не поднимала.

Миссис Фредерик обиделась на провидение за ливень, ниспосланный в тот день, когда ей хотелось сходить на пикник, поэтому завтракала в мрачной тишине – за что Вэланси была ей благодарна. А вот Кристина Стиклз, как обычно, безостановочно жаловалась на всё подряд: начиная с погоды, протекающего потолка в кладовке, цен на овсянку и масло – Вэланси сразу почувствовала, что слишком щедро намазала тост, – и заканчивая эпидемией свинки в Дирвуде.

– Досс наверняка её подхватит, – предрекла она.

– Досс не пойдёт никуда, где можно подцепить свинку, – отрезала миссис Фредерик.

Вэланси никогда не болела свинкой… и коклюшем… и ветряной оспой… и корью… и вообще ничем, кроме отвратительной ежегодной простуды. Её зимние простуды стали чем-то вроде семейной традиции. Кажется, ничто не способно было уберечь её от них. Миссис Фредерик и кузина Стиклз делали всё возможное. Однажды они заперли Вэланси дома с ноября по май, но одна простуда сменяла другую, пока к июню дело не закончилось бронхитом.

– В моей семье никто так не болел, – говорила миссис Фредерик, намекая, что это наследственность Стирлингов.

– Стирлинги практически никогда не простужаются, – протестовала кузина Стиклз. Она была из Стирлингов.

– Я считаю, – заявила миссис Фредерик, – что если человек решит не простужаться, то и не простудится.

Так вот в чём проблема. Это вина самой Вэланси.

Именно этим утром Вэланси охватила невыносимая досада, что её называют Досс. Двадцать девять лет она терпела, и вдруг в один момент поняла, что больше не может. Её полным именем было Вэланси Джейн. Звучало ужасно, хотя имя Вэланси с его странным, нездешним оттенком ей нравилось. Её всегда поражало, что Стирлинги позволили окрестить её с этим именем. Рассказывали, что его выбрал дед по материнской линии, Амос Вансбарра. Отец добавил «Джейн», чтобы звучало приличнее, но в итоге в семье вышли из положения, начав называть её Досс. Вэланси её звали только чужие.

– Мама, – начала она робко, – ты не могла бы теперь называть меня Вэланси? Досс звучит так… так… мне совсем не нравится.

Миссис Фредерик удивлённо посмотрела на дочь. Она носила очки с невероятно толстыми стеклами, что придавало её глазам особенно неприветливый вид.

– И что же не так с Досс?

– Это… звучит по-детски, – с запинкой ответила Вэланси.

– А! – Миссис Фредерик была урожденной Вансбарра, а улыбками Вансбарра не славились. – Понятно. В таком случае, тебе подходит. Ты во всех отношениях достаточно ребячлива, милое дитя.

– Мне двадцать девять, – в отчаянии проговорило милое дитя.

– На твоем месте я бы не кричала об этом на каждом углу, дорогая, – отозвалась миссис Фредерик. – Двадцать девять! Я в этом возрасте была замужем уже девять лет.

– А я вышла замуж в семнадцать, – с гордостью вставила кузина Стиклз.

Вэланси украдкой взглянула на них. Миссис Фредерик, если не замечать ужасных очков и крючковатого носа, делавшего её похожей на попугая больше, чем сам попугай, выглядела отнюдь не плохо. В двадцать она вполне могла считаться хорошенькой. Но кузина Стиклз! И всё равно она однажды была для кого-то желанна… Вэланси чувствовала, что кузина с её широким и плоским морщинистым лицом, бородавкой на самом кончике приплюснутого носа, волосами на подбородке, складками на жёлтой шее, бледными выпученными глазами и тонкими, вечно поджатыми губами имеет перед ней преимущество – право смотреть на неё сверху вниз. Даже теперь кузина Стиклз была нужна миссис Фредерик. Вэланси с горечью думала, каково это – быть желанной кем-то, кому-то нужной. Никто в целом мире не нуждался в ней и не тосковал бы, случись ей исчезнуть. Для матери она была разочарованием. Никто не любил её. У нее даже не было подруги. «Я не создана для дружбы», – с грустью призналась она однажды самой себе.

– Досс, ты не доела хлебные корки, – сурово заметила миссис Фредерик.

Дождь безостановочно лил всё утро. Вэланси шила лоскутное одеяло. Она ненавидела лоскутное шитьё. И никакой необходимости в нём не было – лоскутные одеяла и так имелись в изобилии. Три битком набитых сундука на чердаке. Миссис Фредерик начала запасаться ими, когда Вэланси исполнилось семнадцать, и продолжала пополнять запасы, несмотря на угасающую вероятность того, что Вэланси они когда-либо понадобятся. Но Вэланси следовало быть занятой делом, а хорошие ткани стоили слишком дорого. Праздность считалась смертным грехом во владениях Стирлингов. В детстве Вэланси её каждый вечер заставляли отмечать в маленькой ненавистной чёрной книжечке все минуты, которые она провела в безделье. А по воскресеньям мать требовала подсчитывать их и молить о прощении.

В то судьбоносное утро Вэланси провела в праздности всего десять минут. По крайней мере, миссис Фредерик и кузина Стиклз сочли бы это праздностью. Она поднялась в свою комнату за напёрстком получше и преступно открыла «Плоды чертополоха» на первой попавшейся странице.

«Леса такие человечные, – писал Джон Фостер, – что узнать их можно, только пожив с ними. Случайная прогулка по проторенным тропам не позволит приблизиться к ним. Если мы хотим с ними подружиться, нужно искать и завоёвывать их расположение частыми, благоговейными визитами. Утром, вечером, ночью, в любое время года: весной, летом, осенью и зимой. Иначе мы никогда как следует их не узнаем, и никакое притворство их не обманет. У них есть свой способ держать чужаков в отдалении и закрывать сердца от праздного любопытства. Нет никакого смысла сближаться с лесом, кроме абсолютной любви к нему – он сразу раскусит нас и спрячет свои милые, старинные секреты. Но если он поймёт, что мы пришли к нему из любви, то ответит нежностью и покажет такие восхитительные сокровища, которых не купить ни за какие деньги. Потому что если леса отдают, то отдают безгранично, не пряча ничего от своих истинных почитателей. В них нужно входить с любовью, смиренно, терпеливо, внимательно, и тогда мы обнаружим, какая пронзительная прелесть таится в диких местах и безмолвных долинах, под закатным солнцем и светом звёзд, какие переливы неземной музыки играют арфы сосновых веток или еле слышно напевают заросли пихт, какие нежные ароматы исходят ото мхов и папоротников в солнечных уголках или на влажных берегах ручьёв, какие сны, мифы и легенды древних времён живут в них. Тогда бессмертное сердце леса станет биться в унисон с нашим, его неуловимая жизнь просочится в наши вены, и мы станем навеки принадлежать ему: неважно, куда мы пойдём, в какие далёкие странствия отправимся, нас всё равно неудержимо будет тянуть обратно, чтобы вновь обрести эту нерушимую связь».

– Досс, – позвала снизу мать, – что ты там делаешь одна в комнате?

Вэланси отбросила «Плоды чертополоха» как раскалённый уголь и побежала вниз к своим лоскуткам; но теперь она испытывала странную радость, которая всегда появлялась, стоило ей погрузиться в одну из книг Фостера. Вэланси почти ничего не знала о лесах – кроме населённых призраками дубрав и сосновых рощ вокруг Лазоревого замка. Но всегда втайне мечтала о них, и книга Фостера была лучшей заменой настоящему лесу.

К полудню дождь прекратился, но солнце выглянуло только к трём. Тогда Вэланси нерешительно сказала, что хочет сходить в город.

– И зачем же? – требовательно спросила мать.

– Хочу взять новую книгу в библиотеке.

– Ты ведь только на прошлой неделе её брала.

– Это было месяц назад.

– Месяц? Вздор!

– Правда, мама.

– Ошибаешься. Не больше двух недель. Не нравятся мне эти возражения. И в любом случае не понимаю, к чему тебе эти книги. Ты тратишь слишком много времени на чтение.

– Разве моё время что-нибудь стоит? – горько спросила Вэланси.

– Досс! Не разговаривай со мной таким тоном.

– У нас закончился чай, – сказала кузина Стиклз. – Пусть сходит за ним, раз уж ей так хочется пройтись – хотя эта сырая погода грозит простудой.

Они препирались ещё минут десять, и в конце концов миссис Фредерик – пусть и с большой неохотой – разрешила Вэланси пойти.

Глава 4

– Ты надела галоши? – крикнула кузина Стиклз вслед только что вышедшей Вэланси.

Кузина задавала этот вопрос каждый раз, когда Вэланси выходила на улицу.

– Да.

– А фланелевую нижнюю юбку? – присоединилась миссис Фредерик.

– Нет.

– Досс, я тебя решительно не понимаю. Ты снова хочешь умирать от простуды?

Как будто Вэланси уже несколько раз от неё умирала.

– Сейчас же поднимись наверх и надень её!

– Мама, мне не нужна фланелевая юбка. Сатиновая и так достаточно теплая.

– Досс, у тебя был бронхит два года назад. Делай, что тебе говорят!

Вэланси вернулась, и никто никогда не узнает, каких усилий стоило ей перед этим не швырнуть как следует калошу. Она ненавидела серую нижнюю юбку больше, чем любой другой предмет гардероба. Олив никогда не заставляли надевать фланелевые нижние юбки. Олив носила жатый шелк, прекрасный батист и тонкие как паутинка, оборки. Но отец Олив «женился на деньгах», и она ни разу не болела бронхитом. Вот и весь разговор.

– Ты точно не оставила мыло в воде? – требовательно спросила миссис Фредерик. Но Вэланси уже ушла. На углу она обернулась и посмотрела на некрасивую, чопорную, благопристойную улицу. Дом Стирлингов был самым уродливым: больше похожим на коробку из красных кирпичей, чем на нечто другое. Слишком высокий для своей ширины, он казался ещё выше из-за шарообразного стеклянного купола на крыше. Его окружала пустынная, бесплодная тишина старого дома, отжившего своё.

Прямо за углом был красивый дом с витражными окнами и изящными фронтонами – новый, один из тех, в которые влюбляешься с первого взгляда. Клейтон Маркли построил его для своей невесты. Они с Дженни Ллойд собирались пожениться в июне. Домик, как говорили, был обставлен с чердака до подвала в полной готовности встретить свою хозяйку.

– Я не завидую Дженни из-за мужчины, – подумала Вэланси со всей искренностью – Клейтон Маркли не напоминал ни один из её идеалов, – но я очень завидую ей из-за дома. Ах, вот бы когда-нибудь иметь свой дом – гораздо беднее, меньше, – но свой собственный! Хотя, – добавила она с грустью, – что толку гнаться за журавлём, если даже синицу поймать не можешь.

В царстве грёз Вэланси устраивал исключительно за́мок из голубого сапфира. В реальности пределом её мечтаний был собственный маленький домик. Сегодня она завидовала Дженни больше обычного. Дженни выглядела ненамного лучше и была не так уж моложе. И всё же у неё будет этот восхитительный дом, и прелестный веджвудский [4] сервиз – она сама его видела! – и открытый камин, и бельё с монограммами, и ажурные скатерти, и серванты для фарфора. Почему некоторым девушкам достается всё, тогда как другим – ничего? Это несправедливо.

Вэланси снова закипала от возмущения: прямая, плохо одетая фигурка в потёртом плаще и старой шляпе, которую время от времени обдавали грязью автомобили, проезжавшие мимо с несносным шумом. Для Дирвуда автомобили всё ещё были в новинку, хотя в Порт-Лоуренсе уже не считались чем-то особенным, и большинство жителей Маскоки имели своё авто. В Дирвуде автомобили были только у элиты – даже здесь общество расслаивалось на светскую и интеллектуальную элиту, старинные семейства (к их числу относились и Стирлинги), средний класс и нескольких изгоев. Никто из Стирлингов пока не обзавёлся автомобилем, хотя Олив упрашивала отца его купить. Вэланси никогда не ездила в автомобиле. И никогда не стремилась. По правде говоря, она слегка их побаивалась, особенно ночью. Они казались слишком похожими на огромных рычащих монстров, готовыми в любой момент развернуться и раздавить тебя… или дико напрыгнуть. По крутым горным тропам вокруг Лазоревого замка гордо вышагивали верховые кони, а в реальности пределом её мечтаний было проехаться в коляске, запряжённой красивой лошадью. Она ездила в коляске, только когда какой-нибудь дядюшка или кузен спохватывался бросить ей этот «шанс», как собаке кость.

Глава 5

Чай, конечно, покупали только в магазинчике дядюшки Бенджамина. Немыслимо было купить его где-то ещё. И всё-таки заходить в дядюшкин магазин в свой двадцать девятый день рождения Вэланси не хотелось. Вряд ли он про него забудет.

– Почему, – с ухмылкой спросил дядя Бенджамин, упаковывая ей чай, – у молодых девушек так плохо с грамматикой?

Вэланси, держа в памяти дядюшкино завещание, покорно сказала:

– Не знаю. Почему?

– Потому что, – хихикнул дядюшка, – они не разбираются в предложениях.

Двое работников, Джо Хаммонд и Клод Бертрам, тоже рассмеялись, и не понравились Вэланси сильнее прежнего. Когда Клод впервые увидел Вэланси в магазинчике, то спросил у Джо громким шёпотом:

– Кто это?

– Вэланси Стирлинг, одна из дирвудских старых дев, – отозвался он.

– Излечимая или неизлечимая? – осведомился Клод со сдавленным смешком, явно считая свой вопрос ужасно остроумным.

Стоило Вэланси это вспомнить, как она вновь ощутила жгучую боль от тогдашнего укола.

– Двадцать девять, – покачал головой дядя Бенджамин. – Боже мой, Досс, ты в шаге от третьего десятка и до сих пор не надумала выходить замуж. Двадцать девять. Невероятно.

Вдруг дядя Бенджамин сказал что-то оригинальное. Он сказал: «Как летит время!»

– Я думаю оно ползёт, – вспылила Вэланси. Пыл был так чужд представлению дядюшки Бенджамина о Вэланси, что он не нашёлся с ответом. И, чтобы скрыть замешательство, загадал очередную загадку, пока завязывал баночки с бобами – кузина Стиклз в последний момент вспомнила про бобы. Они дешёвые и сытные.

– Кто легко попадается на удочку? – спросил дядя Бенджамин и, не дожидаясь, пока Вэланси «сдастся», ответил:

– Рыба во время нере́ста и заждавшаяся невеста.

– В слове «нерест» ударение падает на первый слог, – отрезала Вэланси, забирая с прилавка чай и бобы. В этот момент ей стало всё равно, вычеркнет дядя Бенджамин её из завещания или нет. Она вышла из магазина, пока дядя, открыв рот, смотрел ей вслед. Потом он мотнул головой.

– Бедняжка Досс принимает всё так близко к сердцу, – проговорил он.

Дойдя до ближайшего перекрёстка, Вэланси уже успела раскаяться. Как можно было так выйти из себя? Дядя Бенджамин рассердится и, вероятно, расскажет матери, что она проявила дерзость – «ко мне!» – и та будет читать нотации всю следующую неделю.

Я двадцать лет держала язык за зубами, – думала Вэланси. – Почему нельзя было придержать его ещё разок?

Да, прошло ровно двадцать лет, подсчитала она, с тех пор как её впервые начали дразнить отсутствием ухажёра. Она прекрасно помнила этот мучительный эпизод. Ей было всего девять, она в одиночестве стояла на школьном дворе, пока её одноклассницы затеяли игру, для участия в которой нужно, чтобы мальчик выбрал тебя в пару. Никто не выбрал Вэланси – маленькую, бледную, черноволосую Вэланси с её чопорным передником, длинными рукавами и странными, раскосыми глазами.

– Ах, – сказала ей красивая девочка, – мне так тебя жаль. У тебя нет поклонника.

Тогда Вэланси вызывающе ответила – и продолжила отвечать в течение следующих двадцати лет: «Не нужен мне никакой поклонник». Но сегодня она решила перестать говорить так раз и навсегда.

– Себе-то уж я врать не буду, – разъярённо думала она. – Шутки дядюшки Бенджамина задевают меня, потому что в них есть доля правды. Я хочу выйти замуж. Хочу собственный дом, собственного мужа, собственных милых пухлых малышей…

Вэланси вдруг остановилась, ошеломлённая собственной дерзостью. Она была уверена, что преподобный Сталлинг, как раз проходивший мимо, прочитал её мысли и совершенно их не одобрил. Вэланси боялась преподобного Сталлинга с того самого воскресенья, когда двадцать три года назад он впервые приехал в Сент-Олбанс. В тот день она опоздала в воскресную школу, поэтому робко вошла в церковь и села на семейную скамью. Больше там никого не было – никого, кроме нового пастора, преподобного Сталлинга. Преподобный Сталлинг, стоящий на хорах, поманил её к себе со словами: «Мальчик, подойди-ка сюда».

Вэланси огляделась. Вокруг не было никаких мальчиков – и вообще ни одной живой души, не считая её самой. Этот незнакомый человек в очках не мог иметь в виду её. Она же не мальчик.

– Мальчик, – повторил преподобный Сталлинг, на этот раз строже, неистово тряся указательным пальцем, – сейчас же подойди!

Вэланси встала и, как загипнотизированная, пошла по проходу. От испуга ей не пришло в голову поступить иначе. Случится что-то ужасное? Уже случилось? Она и правда превратилась в мальчика? Возле преподобного Сталлинга она остановилась. Он погрозил ей указательным пальцем – длинным и узловатым – и сказал:

– Мальчик, сними шляпу.

Вэланси сняла. Завязанные в крысиный хвостик волосы спадали ей на спину, но преподобный Сталлинг страдал дальнозоркостью и ничего не заметил.

– Возвращайся на своё место и никогда не забывай снимать шляпу в церкви. Запомни!

Вэланси вернулась к семейной скамье, машинально сжимая шляпу в руках. Вскоре пришла мать.

– Досс, – сказала миссис Стирлинг, – с чего это ты вдруг сняла шляпу? Быстро надень её обратно!

Вэланси быстро надела шляпу, холодея от ужаса при мысли о том, что преподобный Сталлинг тут же снова её позовет. Ей, конечно, придётся пойти, – Вэланси не приходило в голову ослушаться пастора, – а в церкви уже полно народу. О, что же делать, если этот ужасный, пронизывающий палец снова начнёт грозить ей перед всеми этими людьми? Всю службу она просидела сама не своя от ужаса, после чего болела ещё неделю. Никто не знал, почему – миссис Фредерик в очередной раз пожаловалась на хрупкость своего чада.

Преподобный Сталлинг вскоре узнал о своей ошибке и, смеясь, рассказал об этом Вэланси, которой было отнюдь не до смеха. Ей так и не удалось преодолеть страх перед преподобным Сталлингом. И вот теперь он поймал её на таких мыслях!

Вэланси взяла книгу Фостера «Волшебство полёта».

– Это его последняя – про птиц, – сообщила мисс Кларксон.

Вэланси подумывала пойти домой, а не к доктору Тренту. Решимость оставила её. Ей было страшно обидеть дядю Джеймса, страшно разозлить мать, страшно встретиться с сердито смотрящим из-под кустистых бровей доктором Трентом, который наверняка скажет ей, как и кузине Глэдис, что она всё выдумала удовольствия ради. Нет, не стоит идти. Лучше взамен купить упаковку фиолетовых пилюль Редферна. Фиолетовые пилюли Редферна считались в семействе Стирлингов панацеей. Разве не они вылечили вторую кузину Джеральдину, когда пять докторов только руками разводили? К эффективности этих пилюль Вэланси всегда относилась с изрядной долей скептицизма. Но может же в них быть что-то? И всегда проще выпить пилюлю, чем в одиночку идти к доктору Тренту. Она просто пару минут полистает журналы в читальном зале и пойдёт домой.

Вэланси взяла журнал и попыталась прочитать рассказ, но он её только злил. На каждой странице изображалась героиня, окружённая восторженными воздыхателями. А вот и она, Вэланси Стирлинг, не сумевшая получить ни одного! Вэланси с шумом захлопнула журнал и открыла «Волшебство полёта». Её взгляд упал на строчки, навсегда изменившие её жизнь.

«Страх – это первородный грех, – писал Джон Фостер. – Практически любое зло на планете берёт начало в чьём-то страхе. Это холодный, скользкий змей, кольцами обвивающийся вокруг вас. Жить в страхе – ужасно; это самое унизительное из всех чувств».

Вэланси захлопнула книгу и встала. Решено: она пойдёт к доктору Тренту.

Глава 6

В конце концов, испытание оказалось не таким уж и страшным. Доктор Трент оставался всё таким же хмурым и резким, зато не назвал её недуг вымышленным. Он выслушал все симптомы, задал несколько вопросов и провел короткий осмотр, после чего пристально посмотрел на неё. Вэланси его взгляд показался сочувствующим. На секунду у неё перехватило дыхание. Неужели всё серьезно? Нет, конечно, не может быть – ничего такого, – только в последнее время стало чуточку хуже.

Доктор Трент хотел было что-то сказать, но вдруг зазвонил телефон. Он поднял трубку. Вэланси увидела резкую перемену в его лице.

– Ло… да… да… что?.. Да… да… – короткая пауза. – Боже мой!

Доктор Трент резко положил трубку, выскочил из комнаты и побежал наверх, ни разу не взглянув на Вэланси. Было слышно, как он лихорадочно собирается и бросает кому-то несколько фраз – наверное, экономке. Потом он отрывистыми шагами спустился вниз с дорожной сумкой в руках, сорвал с вешалки шляпу и плащ, распахнул дверь и помчался в сторону станции.

Вэланси в одиночестве сидела в крошечной приёмной, чувствуя себя глупее, чем когда-либо прежде. Глупая и униженная. Так вот что вышло из её героической решимости последовать примеру Джона Фостера и отринуть страх. Она не только сплошное разочарование для родных, не только не состоялась как возлюбленная или подруга, но теперь и как пациент гроша ломаного не стоит. Доктор Трент забыл о ней в ту же секунду, как услышал волнующую новость по телефону. Она ничего не выиграла, проигнорировав дядю Джеймса и бросив вызов семейной традиции.

На мгновение она испугалась, что разрыдается. Это всё так… смехотворно. Но тут раздались шаги спускающейся экономки. Вэланси поднялась и подошла к двери приёмной.

– Доктор забыл про меня, – проговорила она, криво улыбаясь.

– Что ж, очень жаль, – сочувственно отозвалась миссис Паттерсон. – Но это неудивительно, у него такая беда. Ему передали телеграмму из Порта. Его сын сильно пострадал в автомобильной аварии в Монреале. У доктора оставалось только десять минут, чтобы успеть на поезд. Не знаю, что с ним станет, если с Недом случится неладное, он так к нему привязан. Вам придётся зайти ещё разок, мисс Стирлинг. Надеюсь, ничего серьёзного?

– О нет, ничего, – подтвердила Вэланси. Она уже не чувствовала себя настолько униженной. Неудивительно, что бедный доктор Трент забыл о ней в такую минуту. И всё же чувство подавленности и разочарования не покидало её, пока она шла по улице.

Домой Вэланси возвращалась короткой дорогой по Тропинке Влюблённых. Она не часто по ней ходила, но наступало время ужина, а опаздывать было нельзя. Тропинка Влюблённых тянулась по окраине деревни под высокими вязами и клёнами, и вполне оправдывала своё название. Сложно было пройти по ней, не встретив ни одной воркующей парочки – или девочек, шагающих под руки и с серьёзными лицами обсуждающих свои девичьи секреты. Вэланси не знала, кто из них вызывает в ней больше смущения и неловкости.

В этот вечер ей попались и те, и другие. Она встретила Конни Хэйл и Кейт Вэйли в новых розовых платьях из органзы, с цветами, кокетливо воткнутыми в непокрытые, блестящие волосы. У самой Вэланси никогда не было ни розового платья, ни цветов в волосах. Потом она прошла мимо незнакомой молодой пары, неспешно прогуливающейся по дорожке и позабывшей обо всём на свете, кроме друг друга. Рука молодого человека довольно нескромно лежала на талии девушки. Вэланси никогда не прогуливалась под руку с мужчиной. Казалось, она должна была возмутиться – могли бы, по крайней мере, дождаться укромных сумерек, – но никакого возмущения она не чувствовала. В очередной вспышке отчаянной, суровой откровенности она призналась себе, что всего-навсего завидует. Проходя мимо, она почти уверилась в том, что они смеются над ней, жалеют её: «А вот и эта чудаковатая старая дева, Вэланси Стирлинг. Говорят, у неё никогда не было ухажёра». Вэланси едва не перешла на бег, чтобы поскорее пройти Тропинку Влюблённых. Никогда ещё она не чувствовала себя настолько бесцветной, тощей и никчёмной.

В том самом месте, где Тропинка Влюблённых переходила в дорогу, стояла припаркованная машина. Вэланси знала эту машину – по крайней мере, по звуку, – как и все в Дирвуде. Это было до того, как в употребление вошло выражение «консервная банка» [5] – в Дирвуде уж точно все знали, что эта машина – самая ржавая из всех консервных банок, даже не «форд», а старый «грей слоссон». Сложно себе представить более измятую и потрепанную машину.

Она принадлежала Барни Снейту, и Барни как раз выбирался из-под неё, перепачканный с ног до головы. Вэланси исподтишка окинула его быстрым взглядом. Скандального Барни Снейта она видела лишь второй раз в жизни, хотя наслушалась о нём достаточно за те пять лет, что он жил в Маскоке. Впервые они встретились около года назад, на дороге в Маскоку. В тот раз он тоже вылезал из-под машины и радостно ухмыльнулся, когда она проходила мимо – чудаковатой усмешкой, придававшей ему сходство с развесёлым гномом. Он не выглядел как плохой человек – и Вэланси не верила в его порочность, несмотря на ходившие о нём ужасные слухи. Конечно, он носился на этом ужасном «слоссоне» по всему Дирвуду, когда все порядочные люди уже лежали в кроватях – частенько с ним вместе был Ревущий Эйбел, который превращал ночь в сущий кошмар своими воплями – «оба вусмерть пьяные, дорогая». И все знали, что он – беглый заключенный, недобросовестный банковский служащий, убийца в бегах, безбожник, незаконнорождённый сын Ревущего Эйбела Гэя и отец его незаконнорождённого внука, фальшивомонетчик, поддельщик документов и бог знает что ещё. Но Вэланси всё равно не верила, что он плохой человек. Человек, который умеет так улыбаться, не может быть плохим – неважно, что он сделал.

Именно в тот вечер принц с преждевременной сединой из Лазоревого замка сменил мрачноватый вид на залихватский: длинные рыжие волосы с красноватым отливом, тёмно-карие глаза и уши, достаточно оттопыренные, чтобы придавать ему весёлый вид, но недостаточно, чтобы зваться лопухами. Некоторая мрачность в его лице всё же сохранялась.

Прямо сейчас Барни Снейт выглядел ещё менее представительно, чем обычно. Он, очевидно, уже несколько дней не брился, а ладони и голые по самые плечи руки были чёрными от машинного масла. Однако он весело посвистывал и выглядел таким счастливым, что Вэланси не могла ему не позавидовать. Она завидовала его простосердечию, легкомысленности, загадочному домику на острове посреди озера Миставис – и даже гремящему «слоссону». Ни он, ни его машина не стремились ко всеобщему одобрению или соблюдению приличий. Когда несколько минут спустя он прогрохотал мимо – лихо откинувшись назад в своей колымаге, с непокрытой головой, развевающимися на ветру давно не стриженными волосами и торчащей изо рта злодейской чёрной трубкой, она снова позавидовала ему. Мужчинам достается всё, тут сомневаться не приходится. Этот бунтарь счастлив – неважно, кто он там на самом деле. А она, Вэланси Стирлинг, солидная и благочестивая до мозга костей, – несчастна и всегда была несчастна. Вот и всё.

Вэланси вернулась как раз к ужину. Солнце снова затянуло тучами, и зарядил унылый мелкий дождь. У кузины Стиклз защемило нерв. Вэланси пришлось заняться штопкой, времени на «Магию полётов» не оставалось.

– Можно отложить штопку до завтра?

– Завтра будут новые дела, – отрезала миссис Фредерик.

И Вэланси весь вечер чинила одежду, слушая вечные мелочные сплетни кузины Стиклз и матери, пока те угрюмо вязали бесконечные чёрные чулки. Они во всех подробностях обсуждали грядущую свадьбу второй кузины Лилиан. В общем и целом они её одобряли. Вторая кузина Лилиан делала блестящую партию.

– Хотя она не слишком-то торопилась, – заметила кузина Стиклз. – Ей уже двадцать пять.

– У нас в роду, к счастью, не так уж много старых дев, – безжалостно констатировала миссис Фредерик.

Вэланси вздрогнула, уколов палец иголкой.

Третьего кузена Аарона Грея поцарапала кошка и теперь у него заражение крови.

– Кошки – опаснейшие животные, – заявила миссис Фредерик. – Ни за что бы их не заводила.

Она значительно посмотрела на Вэланси сквозь стёкла своих ужасных очков. Однажды, лет пять тому назад, Вэланси попросила разрешения завести кошку. С тех пор она ни разу об этом не заговаривала, но миссис Фредерик все ещё подозревала её в сокрытии этого незаконного желания.

Вэланси чихнула. По правилам Стирлингов, чихать в обществе считалось дурным тоном.

– Это всегда можно предотвратить, прижав палец к верхней губе, – укорила её миссис Фредерик.

Полдесятого, и – как сказал бы мистер Пипс [6] – в постель. Но спину кузины Стиклз ещё нужно было натереть мазью Редферна. Валанси занялась этим. Ей всегда приходилось возиться с мазью. Она терпеть не могла её запах – как и самодовольное, сияющее, дородное, усатое и очкастое лицо доктора Редферна, изображённое на этикетке. Пальцы ещё долго ужасно пахли, невзирая на все усилия Вэланси оттереть их.

Судьбоносный день наступил и прошёл. Она закончила его так же, как и начала́: в слезах.

Глава 7

На лужайке, у самой калитки, рос розовый куст. Все называли его «кустом Досс». Кузина Джорджиана подарила его пять лет назад, и обрадованная Вэланси сразу его посадила. Она очень любила розы. Но куст, разумеется, так ни разу и не зацвёл. Её преследовали неудачи. Вэланси перепробовала всё возможное, советовалась со всеми членами семьи, но куст всё равно не цвёл. Он прекрасно разросся, толстые ветки были усыпаны листьями, не тронутыми вредителями или паутиной, но ни единого бутона так и не появилось. Взглянув на куст спустя два дня после злополучного дня рождения, Вэланси вдруг преисполнилась внезапной ненависти. Он не собирается цвести – что ж, отлично, тогда она его срежет. Решительным шагом Вэланси вошла в кладовку для инструментов за садовым ножом и яростно направилась к розовому кусту. Две минуты спустя потрясённая миссис Фредерик вылетела на веранду и узрела свою дочь, в остервенении кромсающую ветви. Половина уже валялась на дорожке. Куст выглядел печально беззащитным.

– Досс, что во имя всего святого ты творишь? Ты сошла с ума?

– Нет, – сказала Вэланси. Ей хотелось ответить с вызовом, но прежняя привычка слишком глубоко укоренилась, и её слова прозвучали скорее умоляюще: – Я… я просто решила срезать этот куст. От него никакого толка. Он никогда не цветёт и не зацветёт.

– Это не причина его уродовать, – сурово отозвалась миссис Фредерик. – Это был прекрасный куст, настоящее украшение. А ты сделала из него невесть что.

– Розы должны цвести, – с некоторым упрямством ответила Вэланси.

– Не спорь со мной, Досс. Прибери этот беспорядок и оставь в покое бедный куст. Не знаю, что скажет Джорджиана, когда увидит, в какие клочья ты его искромсала. Право, я тебе поражаюсь. И резать его, не посоветовавшись со мной!

– Этот куст – мой, – пробормотала Вэланси.

– Что? Что ты сказала, Досс?

– Только то, что это мой куст, – смиренно повторила Вэланси.

Миссис Фредерик развернулась и, не говоря ни слова, прошествовала в дом. Акт непослушания состоялся. Вэланси знала, что сильно обидела мать, и теперь та не будет разговаривать с ней ближайшие пару дней. Кузина Стиклз займется чтением нотаций, но миссис Фредерик будет хранить непоколебимое молчание оскорблённого величества.

Вэланси вздохнула и отнесла нож в кладовую, повесив его на специально предназначенный для этого гвоздик. Собрала ветки и вымела листья. Её губы дрогнули, когда она посмотрела на растерзанный куст. Он странным образом напоминал свою шаткую тщедушную дарительницу, крошечную кузину Джорджиану.

«Я и правда сделала из него невесть что», – подумала Вэланси.

Но раскаяния она не испытывала, только сожаление из-за ссоры с матерью. Будет очень неприятно, пока та её не простит. Миссис Фредерик была одной из тех женщин, которые умеют распространять свой гнев по всему дому. Стены и двери от него не спасали.

– Сходи-ка в город за почтой, – велела кузина Стиклз, когда Вэланси вошла в дом. – Я не могу – чувствую себя такой слабой и болезненной этой весной. Зайди в аптеку за бутылочкой микстуры Редферна для кровообращения. Ничто не сравнится с микстурой Редферна, чтобы привести себя в порядок. Кузен Джеймс говорит, что фиолетовые пилюли лучше, но я-то знаю. Мой покойный муж принимал эту микстуру до самой смерти. Не давай им содрать с тебя больше девяноста центов – за такую цену их можно купить и в Порте. И что ты наговорила своей несчастной матери? Ты понимаешь, что мать всего одна?

«И одной более чем достаточно», – непочтительно думала Вэланси по дороге в город.

Она купила кузине Стиклз микстуру и заглянула на почту узнать, нет ли писем. Почтового ящика у них не было. Приходило слишком мало почты, чтобы с ним возиться. Вэланси не ожидала ничего, кроме Christian Times – единственной газеты, которую они выписывали. Письма доставлялись редко. Но Вэланси нравилось стоять в отделении почты и наблюдать за мистером Кэроу: седобородым, похожим на Санта-Клауса работником, раздающим письма счастливчикам, которым они всё-таки приходили. Он делал это в такой беспристрастной, юпитероподобной манере, равнодушный к безграничным радостям или леденящим ужасам, которых могли ожидать получатели этих писем. Письма завораживали Вэланси, возможно, потому что она так редко их получала. В Лазоревом замке пажи в золотисто-голубых ливреях приносили ей послания, переплетённые шёлком и запечатанные алым сургучом, но в действительности она имело дело только с редкими беглыми записками родственников или рекламными проспектами.

Понятно, что её изумлению не было предела, когда мистер Кэроу, похожий на Юпитера больше обычного, протянул ей письмо. Да, адресованное ей, подписанное чётким почерком: «Мисс Вэланси Стирлинг, Элм-стрит, Дирвуд» – с монреальской маркой. Вэланси взяла его с замиранием сердца. Монреаль! Наверное, от доктора Трента. Он всё-таки вспомнил о ней.

В дверях Вэланси столкнулась с дядей Бенджамином и порадовалась, что письмо надёжно спрятано в сумку.

– В чём, – спросил дядя Бенджамин, – разница между ослом и почтовой маркой?

– Не знаю. В чём? – принуждённо спросила Вэланси.

– Одного лупят, другую лепят. Ха-ха!

Дядя Бенджамин двинулся дальше, чрезвычайно довольный собой.

Кузина Стиклз набросилась на Times, стоило только Вэланси прийти домой, поэтому ей не пришло в голову спросить, есть ли новые письма. Миссис Фредерик не преминула бы это выяснить, но сегодня миссис Фредерик хранила молчание. К счастью для Вэланси. Если бы её спросили, пришлось бы признаться, что письмо пришло. Тогда она была бы вынуждена дать им его прочитать – и всё бы раскрылось.

Сердце вело себя как-то странно, пока она поднималась по лестнице, и ей понадобилось посидеть у окна несколько минут, прежде чем открыть письмо. Вэланси чувствовала себя виноватой и вероломной. Никогда прежде она не скрывала от матери писем. Любое письмо, написанное ею самой или полученное от кого-то, прочитывалось миссис Фредерик. Вэланси это никогда не волновало, ей нечего было скрывать. Но это письмо – другое дело. Она не хотела никому его показывать. И всё же её пальцы дрожали от осознания собственной порочности и непочтительности, пока она открывала письмо, – и, пожалуй, отчасти из-за дурного предчувствия. Конечно, она уверена, что с сердцем ничего серьезного, но нельзя же знать наверняка.

Письмо доктора Трента напоминало его самого – резкое, отрывистое, краткое, без лишних слов. Доктор Трент никогда не ходил вокруг да около.

«Уважаемая мисс Стерлинг» – и страница, испещрённая чётким почерком. Вэланси прочитала её на одном дыхании и уронила письмо на колени с бледным как мел лицом.

Доктор Трент сообщал, что у неё серьезное и неизлечимое сердечное заболевание – стенокардия, по всей видимости осложненная аневризмой (чем бы это там ни было) на последней стадии. И писал, не подбирая выражений, что помочь ей нельзя. Если она будет тщательно следить за здоровьем, то, вероятно, проживёт ещё год – а может и в любой момент умереть – доктор Трент не утруждал себя эвфемизмами. Ей следует избегать всевозможных волнений и серьёзных физических нагрузок. Следует питаться умеренно, не бегать и подниматься куда бы то ни было с большой осторожностью. Любое потрясение или стресс способны привести к смерти. Нужно приобрести лекарство по приложенному к письму рецепту и всегда носить его с собой, принимая всякий раз, как у неё начинается приступ. И он был искренне её, Х. Б. Трент.

Вэланси ещё долго сидела у окна. Мир утопал в свете закатного солнца – поразительно синее небо, свободные и пьянящие ветры, нежная голубая дымка в конце каждой улицы. Вдалеке, на станции, несколько девушек ждали поезд; она слышала, как радостно они смеются, болтая и шутя. Заревел прибывающий поезд, и тут же с рёвом тронулся вновь. Но ничего из этого не казалось настоящим. Всё настоящее, что осталось – тот факт, что ей осталось жить всего год.

Устав сидеть у окна, Вэланси легла в постель и уставилась в покрытый трещинами, бесцветный потолок. Её охватило странное оцепенение, которое наступает после сокрушительного удара. Она не чувствовала ничего, кроме бескрайнего изумления и неверия, за которыми стояла убеждённость в профессионализме доктора Трента и в том, что она, Вэланси Стирлинг, которая никогда не жила, скоро умрёт.

Когда позвонили к ужину, Вэланси встала и, ведомая привычкой, механически пошла вниз. Она удивлялась, что её оставили одну так надолго. Но, конечно, сегодня мать не обращала на неё внимания. Вэланси была ей за это благодарна. И подумала, что ссора из-за розового куста вышла, как сказала бы сама миссис Фредерик, провиденциальной. Она не могла проглотить ни кусочка, но миссис Фредерик и кузина подумали, что она заслуженно страдает из-за состояния матери, и никто не прокомментировал такое отсутствие аппетита. Вэланси заставила себя выпить чай и стала наблюдать за остальными со странным чувством, точно прошли годы с тех пор, как они в последний раз собирались за столом. Она улыбнулась при мысли о том, какой переполох могла бы устроить. Стоит только рассказать, что написал доктор Трент, и поднимется такая суматоха, словно – с горечью подумала Вэланси – она и правда хоть что-нибудь для них значит.

– Экономка доктора Трента получила от него весточку сегодня, – вдруг сказала кузина, так неожиданно, что Вэланси подпрыгнула. Это какие-то мыслительные волны?

– Миссис Джадд встретила её в городе. Говорят, его сын поправится, но доктор Трент собирается уехать с ним за границу и не возвращаться ещё как минимум год.

– Для нас это мало что меняет, – величественно сказала миссис Фредерик. – Он не наш врач. Я бы не доверила ему, – тут она, или Вэланси только так показалось, с укором посмотрела на неё, – лечить даже кошку.

– Можно мне пойти наверх и прилечь? – тихо спросила Вэланси. – Я… у меня болит голова.

– И отчего же? – поинтересовалась кузина Стиклз, потому что миссис Фредерик молчала. Но вопрос следовало задать. Вэланси не позволялось беспрепятственно испытывать головную боль.

– У тебя обычно не болит голова. Надеюсь, это не свинка. Давай, выпей-ка ложку уксуса.

– Чушь! – грубо ответила Вэланси, вставая из-за стола. Прямо сейчас ей было всё равно, грубит ли она. Ей приходилось быть вежливой всю жизнь.

Если бы кузина Стиклз могла побледнеть, она бы так и сделала. Но поскольку это было невозможно, она чуть сильнее пожелтела.

– У тебя температура, Досс? Похоже на то. Немедленно ложись в постель, – встревоженно сказала кузина, – а я натру тебе лоб и шею мазью Редферна.

Вэланси уже подошла к двери, но обернулась.

– Не нужно никакой мази.

– О… о чём ты? – изумлённо уставилась на неё кузина.

– Я сказала, что не нужно натирать меня мазью Редферна, – повторила Вэланси. – Ужасная, липкая субстанция! И с самым стойким запахом, какой я только встречала. Бесполезная. Я хочу остаться одна, вот и всё.

Вэланси вышла, оставив кузину Стиклз в полнейшем ошеломлении.

– У неё температура – у нее наверняка температура, – воскликнула кузина.

Миссис Фредерик продолжала ужинать. Температура Вэланси не имела значения, поскольку дочь была виновна в дерзости по отношению к ней.

Глава 8

Той ночью Вэланси никак не могла уснуть. Она лежала без сна длинные тёмные часы напролёт и думала, думала. Вэланси совершила поразительное открытие: она, боявшаяся почти всего на свете, не боялась смерти. Смерть вовсе не казалась ей жуткой. И теперь не придётся бояться остального. Почему она испытывала страх? Из-за жизни. Боялась дядю Бенджамина из-за угрозы нищей старости. Но теперь она никогда не состарится – ею не станут пренебрегать, её не будут терпеть. Боялась стать старой девой, сколько себя помнила. Но теперь она в них не засидится. Боялась обидеть мать и всю семью, потому что приходилось жить с ними и среди них, и не знать покоя, уступая им во всём. Но теперь – не придётся. Вэланси чувствовала необыкновенную свободу.

Её пугало только одно: переполох, который устроит семья, если она им сообщит. Вэланси содрогалась при одной мысли об этом. Невыносимо. О, ей слишком хорошо известно, как всё будет. Сначала возникнет негодование – да, негодование со стороны дяди Джеймса, поскольку она ходила к врачу – кем бы он ни был, – не посоветовавшись с НИМ. Негодование со стороны миссис Фредерик по поводу хитрости и обмана – «по отношению к собственной матери, Досс». Негодование со стороны семьи, поскольку она не пошла к доктору Маршу.

Затем наступит черёд беспокойства. Её отвезут к доктору Маршу, и когда он подтвердит диагноз доктора Трента, они поедут в Торонто и Монреаль. Дядя Бенджамин оплатит все счета великолепно щедрым жестом, помогая вдове и сироте, и будет вечно рассказывать о заоблачных суммах, которые специалисты заламывали за то, чтобы выглядеть умными и разводить руками. И когда никто не сможет её вылечить, дядя Джеймс настоит на том, чтобы она принимала фиолетовые пилюли: «Они излечивают, даже когда доктора бессильны», а мать настоит на микстуре Редферна для кровообращения, а кузина Стиклз будет каждый вечер натирать её мазью Редферна на том основании, что это может помочь и не может навредить; и у каждого будет своё любимое лекарство, которое ей придётся принимать. Преподобный Сталлинг придёт и торжественно скажет: „Ты очень больна. Готова ли ты к тому, что тебя ожидает?“ – почти так, словно собирался погрозить ей пальцем, который с возрастом не изменился, оставшись таким же длинным и узловатым. За ней начнут следить и всё проверять, как за ребёнком, и не позволят шагу ступить в одиночку. Возможно, даже не разрешат ночевать одной – а то вдруг она умрёт во сне. Кузина Стиклз или мать потребуют разделить с ними комнату и кровать. Да, конечно, потребуют.

Именно эта последняя мысль окончательно убедила Вэланси. Она не могла с ней смириться и не сможет. Когда часы в холле пробили полночь, Вэланси окончательно и бесповоротно решила никому ничего не рассказывать. Сколько она себя помнила, ей внушали, что нужно прятать свои чувства. «Проявлять чувства неженственно», – однажды с укором сказала ей кузина Стиклз. Что ж, она спрячет их им назло.

Хоть она и не боялась смерти, но не могла оставаться к ней равнодушной. Вэланси поняла, что злится на неё; нечестно, что ей выпала доля умереть, так и не пожив. Возмущение разгоралось в её душе, пока проходили один за другим ночные часы – не потому, что она лишилась будущего, а потому, что не имела прошлого.

«Я бедна, некрасива, я – разочарование, и скоро умру», – подумала она. И представила свой собственный некролог в дирвудской еженедельной газете, который потом перепечатают в порт-лоуренском Journal.

«Мрачная тень пала на Дирвуд, и т. д., и т. п. … оставив близких скорбеть, и т. д, и т. п, и т. д.» – ложь, сплошная ложь. Тень, ну конечно! Никто не будет скучать. Её смерть ни для кого не будет стоить и выеденного яйца. Даже мать её не любит – родная мать, разочарованная тем, что она не мальчик – или хотя бы красавица.

В промежутке между полуночью и ранним весенним рассветом Вэланси успела рассмотреть всю свою жизнь. Это было очень однообразное существование, хотя то тут, то там на общей канве выступал случай, мнимое значение которого не соответствовало его реальной важности. Все эти события были так или иначе неприятного толка. Ничего приятного с Вэланси не происходило.

«За всю жизнь у меня не было ни одного счастливого периода – никогда, – подумала она. – Я всегда оставалась блёклым недоразумением. Помню, однажды я где-то прочла, будто женщина может быть счастлива всегда, если хоть однажды в её жизни случится счастливая пора. У меня её не было – ни разу, ни одной. И теперь уже не будет. Если бы счастье хоть раз улыбнулось мне, я умирала бы с радостью».

Те или иные важные события всплывали в её памяти незваными призраками – вне зависимости от того, когда и где они произошли. Например, тот случай, когда в шестнадцать она слишком сильно покрасила синькой одежду. Или когда в восемь «украла» малиновый джем из кладовой тетушки Веллингтон. Ей не уставали припоминать эти два проступка. Почти на каждом семейном собрании она становилась мишенью для острот. Дядя Бенджамин не упускал возможности заново рассказать историю с малиновым джемом – это он поймал её с перемазанным лицом.

«На самом деле я совершила так мало дурного, что им приходится продолжать перебирать старое, – думала Вэланси. – Я никогда ни с кем не ссорилась. У меня нет врагов. Какое же я бесхребетное создание, раз у меня нет ни одного врага!»

В семь лет был случай с кучей мусора на школьном дворе. Вэланси вспоминала его всякий раз, когда преподобный Сталлинг обращался к строчкам: «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет» [7]. Других эти строчки могли озадачить, но не Вэланси. Её отношения с Олив, начиная со дня земляной кучи, были комментарием к ним.

Она ходила в школу уже год, а Олив только пошла и ещё не потеряла очарования «новенькой» – вдобавок, невероятно красивой новенькой. Это случилось на перемене, когда все девочки, от мала до велика, выбежали на дорогу напротив школы, чтобы собрать кучки из земли и мелкого мусора. Выигрывала та, у кого получилась самая большая кучка. У Вэланси хорошо получалось собирать земляные кучи – в этом было какое-то искусство – и она втайне надеялась победить. Вдруг оказалось, что у Олив кучка больше, чем у кого-либо ещё. Вэланси ей не завидовала. Ей вполне хватало и собственной кучки. Тогда одну из старших девочек вдруг озарило.

– Давайте переложим землю на кучку Олив и сделаем одну гигантскую кучу! – воскликнула она.

Девочки, казалось, обезумели. Они набросились на земляные кучки с вёдрами и лопатами, и через несколько секунд кучка Олив превратилась в настоящую пирамиду. Напрасно Вэланси пыталась защитить свою кучку, простирая тоненькие руки. Её безжалостно оттолкнули, смели плоды её трудов и пересыпали к Олив. Вэланси отошла с твёрдым намерением сделать ещё одну. И снова старшая девочка вознамерилась отобрать её. Вэланси встала перед ней, раскрасневшаяся, негодующая, с раскинутыми в стороны руками.

– Не забирай её, – взмолилась она. – Пожалуйста, оставь.

– Но почему? – потребовала ответа девочка. – Почему ты не хочешь помочь Олив?

– Я просто хочу, чтобы у меня была своя маленькая кучка, – жалобно сказала Вэланси.

Её мольба оказалась напрасной. Пока она говорила с одной девочкой, другая соскребла её кучку. Вэланси отвернулась со злобой и слезами на глазах.

– Ты завидуешь – завидуешь! – дразнили её девочки.

– Ты поступила эгоистично, – холодно резюмировала мать, когда Вэланси перед сном рассказала ей о происшествии. Это был первый и последний раз, когда Вэланси делилась с матерью своими тревогами.

Вэланси не была ни завистливой, ни эгоистичной. Ей просто хотелось иметь свою собственную кучку – неважно, большую или маленькую. Упряжка лошадей появилась на дороге – и кучу Олив разбросало в разные стороны; прозвенел звонок, девочки бросились в школу, забыв о происшествии ещё до того, как расселись по местам. Но Вэланси не забыла. По сей день она хранила это воспоминание в глубине души. Разве оно не символично?

«У меня так никогда и не было собственной земляной кучки», – подумала она.

Как-то осенью в конце улицы показалась огромная красная луна – Вэланси тогда было шесть. Она чуть с ума не сошла от жуткого, необъяснимого страха. Совсем близко. Такая огромная. Трясясь от ужаса, она побежала к матери, но та лишь посмеялась над ней. Вэланси вернулась в постель и зарылась лицом в одеяло, боясь случайно посмотреть в окно и увидеть эту жуткую луну с её испепеляющим взором.

Мальчик, попытавшийся поцеловать её, когда ей было пятнадцать. Она ему не позволила: вывернулась и убежала. Он так и остался единственным, кто попытался это сделать. Сейчас, четырнадцать лет спустя, Вэланси жалела, что не поступила иначе.

Или тот случай, когда её заставили извиниться перед Олив за проступок, которого она не совершала. Олив заявила, что Вэланси толкнула её в грязь и испортила новые туфли нарочно. Но всё было не так. Произошёл несчастный случай – тоже не по её вине, – но никто не поверил. Пришлось извиняться и целовать Олив в качестве «примирения». Эта несправедливость и сейчас жгла ей душу.

Лето, когда Олив купили роскошную шляпку, отделанную кремовой сеточкой, венком из алых роз и лентами, завязывающимися под подбородком. Вэланси больше всего на свете хотелось иметь такую же. Она умоляла мать, чтобы купила ей такую, а получила только насмешки – всё лето ей пришлось носить ужасную коричневую шляпу с узкими полями и резинкой, которая больно давила за ушами. Девочки не хотели с ней водиться из-за поношенной одежды – никто, кроме Олив. По этой причине остальные считали Олив милой и альтруистичной.

«Я была отличным фоном, чтобы оттенять её, – подумала Вэланси. – Даже тогда она это понимала».

Однажды Вэланси надеялась выиграть приз за посещение воскресной школы. Но его выиграла Олив. Вэланси пришлось пропустить много воскресений из-за простуды. В другой раз она попыталась «внести свою лепту», продекламировав стихотворение в школе, и сбилась. А вот Олив декламировала отлично и никогда не запиналась.

Ночь, проведённая в Порт-Лоуренсе у тёти Изабель, когда Вэланси было десять. Из Монреаля приехал Байрон Стирлинг – двенадцатилетний, самодовольный, смышлёный мальчишка. Во время утренней семейной молитвы он подобрался к ней и как следует ущипнул за тонкую руку – Вэланси вскрикнула от боли. Потом молитва кончилась, и её призвали на суд тёти Изабель. Но когда она рассказала, что Байрон её ущипнул, тот не сознался. Сказал, что она закричала, потому её поцарапал котёнок – дескать, она посадила его на стул и играла с ним, хотя должна была слушать молитву дядюшки Дэвида. И ему поверили. В семействе Стирлингов мальчикам всегда верили больше девочек. Вэланси с позором отослали домой за её из ряда вон выходящее поведение во время семейной молитвы, и прошло много времени, прежде чем тётя Изабель пригласила её вновь.

Или когда кузина Бетти Стирлинг выходила замуж. До Вэланси как-то дошёл слух, что Бетти собирается сделать её одной из подружек невесты. Вэланси испытывала затаённый восторг. Как восхитительно стать подружкой невесты! И, конечно, нужно будет купить новое платье – красивое платье, розовое. Бетти хотела, чтобы все подружки невесты оделись в розовое.

Но Бетти так и не позвала её. Вэланси никак не могла понять, почему, но потом, когда тайные слёзы разочарования высохли, Олив объяснила ей. После длительных размышлений и совещаний Бетти решила, что Вэланси слишком незначительная – она бы «испортила эффект». Это произошло девять лет назад. Но и сегодня у Вэланси перехватывало дыхание от застарелой боли и её отравленного жала.

День на одиннадцатом году её жизни, когда мать заставила раскаиваться в несовершённом поступке. Вэланси долго пыталась отрицать свою вину, но во имя мира и спокойствия сдалась – и созналась. Миссис Фредерик постоянно заставляла людей лгать, ставя их в положение, когда им приходилось это делать. Потом Вэланси надо было встать на колени между матерью и кузиной Стиклз и сказать: «Прости меня, Господи, что не сказала правду». Вэланси произнесла эти слова, но, поднимаясь с колен, прошептала: «Но, Господи, ты-то знаешь, что я была честна». Вэланси тогда ещё не слышала про Галилея [8], что не помешало ей повторить его судьбу. Её наказали так же сурово, как если бы она не призналась и не молилась.

Зима, когда она ходила в школу танцев. Дядя Джеймс постановил, что она должна туда пойти, и оплатил занятия. С каким нетерпением она этого ждала! И как потом возненавидела! Никто ни разу не вызвался танцевать с ней добровольно. Учителю приходилось приказывать кому-нибудь из мальчиков, и обыкновенно это портило тому настроение. И всё-таки Вэланси хорошо танцевала: лёгкая, как пушинка. Олив, которая никогда не испытывала недостатка в партнёрах, лёгкостью не отличалась.

История с ниткой для пуговиц, Вэланси тогда было десять. У всех девочек в школе были такие нитки. Олив могла похвастаться очень длинной, со множеством красивых пуговиц. Вэланси тоже стала обладательницей нитки. Большинство пуговиц казались обыкновенными, но шесть самых прелестных достались ей со свадебного платья бабушки Стирлинг, они сверкали золотом и стеклом, намного превосходя красотой все пуговицы Олив. Обладание ими придавало Вэланси некоторую исключительность. Она знала, что каждая девочка в школе завидует этим чудесным пуговицам. Увидев их на нитке Вэланси, Олив очень внимательно присмотрелась к ним, но ничего не сказала – тогда. На следующий день тётя Веллингтон пришла на Элм-стрит и объявила миссис Фредерик, что Олив тоже полагаются эти пуговицы – бабушка Стирлинг была не только матерью Фредерика, но и её матерью. Миссис Фредерик любезно согласилась. Ей не хотелось ссориться с тётей Веллингтон. Тем более из-за такого пустяка. Тётя Веллингтон забрала четыре пуговицы, по доброте душевной оставив Вэланси две. Вэланси сорвала их с нитки и швырнула об пол – тогда она ещё не знала, что проявлять чувства неженственно, – и её отправили в постель без ужина.

Вечеринка у Маргарет Блант. Вэланси приложила столько отчаянных усилий, чтобы выглядеть красивой. Туда собирался прийти Роб Уолкер; два дня назад, на залитой лунным светом веранде дяди Герберта в Мистависе, Роб казался увлечённым ею. На вечеринке Маргарет он не только не пригласил Вэланси на танец, но даже взглядом не удостоил. Она, как обычно, осталась без кавалера. Конечно, это случилось в далёком прошлом. Её давным-давно перестали приглашать на танцы. Но унижение и разочарование, которые испытывала Вэланси, казались совсем свежими. Она вспыхнула при воспоминании о том, как сидела там с плохо уложенными тонкими волосами и пылающими щеками, которые щипала битый час, чтобы они раскраснелись. И всё, что вышло – скандальная история о том, как Вэланси Стирлинг пришла на вечеринку Маргарет Блант нарумяненной. В те годы этого было достаточно, чтобы разрушить чью-либо репутацию. Но репутация Вэланси осталась нетронутой. В Дирвуде знали, что она не могла выглядеть фривольно, даже если бы попыталась. Они только посмеялись над ней.

«Второсортное существование, – заключила Вэланси. – Все настоящие переживания прошли мимо меня. Я никогда не испытывала горя. Любила ли я кого-нибудь по-настоящему? Люблю ли я маму? Нет. Это правда, какой бы постыдной она ни была. Я её не люблю – и никогда не любила. Что хуже, она мне даже не симпатична. Выходит, я ничего не знаю о любви. Моя жизнь такая пустая… пустая. Нет ничего хуже пустоты. Ничего!» Последнее «ничего» Вэланси с жаром воскликнула вслух. Тут она застонала, и поток мыслей прервался. На неё нахлынула очередная волна боли.

Когда приступ прекратился, c Вэланси произошла перемена – возможно, процесс, происходящий в её сознании с тех пор, как она прочла письмо доктора Трента, достиг своего пика. На часах было три утра – самое коварное и заклятое время. Но иногда оно дарит свободу.

«Всю жизнь я пыталась жить так, как хотели другие, и ничего из этого не вышло, – проговорила она вслух. – Теперь я буду жить так, как мне хочется. Я больше не собираюсь притворяться. Всю жизнь я дышала ложью, притворством и увёртками. Какой роскошью станет возможность говорить правду! Может, многого я этим не добьюсь, но больше не буду делать то, чего не хочу. Пусть мама дуется хоть неделями, меня это не волнует. „В отчаянии свобода, в надежде – рабство“» [9].

Вэланси встала и оделась, чувствуя, как это странное ощущение свободы разрастается внутри неё. Закончив причёсываться, она открыла окно и с силой вышвырнула в него баночку с благовониями. Та великолепно разбилась о рекламу на стене каретного сарая.

– Я устала от мёртвых запахов, – проговорила Вэланси.

Глава 9

Впоследствии о серебряной свадьбе дяди Герберта и тёти Альберты семейство Стирлингов деликатно отзывалось как о дне, «когда мы впервые заметили, что бедняжка Вэланси немного… вы понимаете?»

Ни за что на свете Стирлинги не сказали бы: «Вэланси сошла с ума» или «Её рассудок помутился». Они посчитали, что дядя Бенджамин зашёл слишком далеко, сказав: «Она спятила – говорю вам, спятила». И удостоился прощения только из-за необыкновенно странного поведения Вэланси на вышеупомянутом свадебном ужине.

Но миссис Фредерик и кузина Стиклз заметили несколько тревожных звоночков ещё до ужина. Началось, конечно, с розового куста; Вэланси была «не в порядке» с тех самых пор. Она ничуть не переживала из-за молчания матери. Казалось, она его даже не заметила. Решительно отказалась от фиолетовых пилюль и микстуры Редферна. Потом холодно объявила, что отныне не собирается отзываться на имя «Досс». Да ещё дала понять кузине Стиклз, что больше не станет носить брошь с прядью волос кузена Артемаса. Передвинула кровать в другой угол. Читала «Магию полётов» в воскресенье вечером. Когда кузина Стиклз устроила ей отповедь, Вэланси равнодушно ответила: «А, я и забыла, что сегодня воскресенье» – и продолжила читать.

Кузина Стиклз стала свидетельницей ужасного: она увидела, как Вэланси съезжает по перилам. Но не стала сообщать об этом миссис Фредерик – бедная Амелия и так страшно переживала. Гробовое молчание миссис Фредерик прервалось после заявления Вэланси, что она больше не собирается ходить в англиканскую церковь.

– Больше не пойдёшь в церковь? Досс, ты окончательно…

– О, я буду ходить в церковь, – беззаботно сказала Вэланси. – К пресвитерианам. Но в англиканскую – нет.

Это было ещё хуже. Миссис Фредерик разрыдалась, поняв, что «оскорблённое величество» перестало работать.

– Что ты имеешь против англиканской церкви? – всхлипнула она.

– Ничего – просто меня всегда заставляли туда ходить. Если бы вы заставляли меня ходить в пресвитерианскую церковь, мне захотелось бы в англиканскую.

– Разве так разговаривают с матерью? Верно говорят, что больней, чем быть укушенным змеёй, иметь неблагодарного ребёнка![10]

– А с дочерью так разговаривают? – без тени раскаяния спросила Вэланси в ответ.

Так что её поведение на серебряной свадьбе не стало для них таким сюрпризом, как для остальной семьи. Они сомневались, стоит ли брать её с собой, но решили, что иначе «пойдут толки». Возможно, Вэланси будет держать себя в руках, ведь пока никто больше не догадывался о её странностях. Благодаря особой милости небес в воскресенье дождь лил как из ведра, так что Вэланси не осуществила свою ужасную угрозу пойти в пресвитерианскую церковь.

Она ничуть не расстроилась бы, оставь они её дома. Семейные праздники наводили на неё смертельную скуку. Но Стирлинги отмечали всё и всегда. Это была давняя традиция. Даже миссис Фредерик устраивала званый ужин по случаю годовщины свадьбы, а кузина Стиклз приглашала друзей к обеду в свой день рождения. Вэланси терпеть не могла эти развлечения, потому что после них неделями приходилось считать каждую копейку и всячески изворачиваться, чтобы заплатить по счетам. Но попасть на серебряную свадьбу ей хотелось. Дядя Герберт расстроится, если она не придёт, а он ей даже нравился. Кроме того, она планировала посмотреть на родственников обновлённым взглядом. Это отличный шанс объявить им декларацию независимости, если подвернётся подходящий случай.

– Надень своё коричневое шёлковое платье, – велела миссис Стирлинг.

Как будто она могла надеть что-то ещё! У Вэланси было только одно нарядное платье – из табачно-коричневого шёлка, подаренное тётей Изабель. Тётя Изабель постановила, что Вэланси нельзя носить яркие цвета. Они ей не к лицу. Когда Вэланси была младше, ей позволяли носить белое, но потом по молчаливому согласию перестали. Она надела платье. Высокий воротничок, длинные рукава. Ей не довелось стать обладательницей платья с вырезом и рукавами по локоть, хотя даже в Дирвуде такие носили уже больше года. Зато она решила не укладывать волосы в стиле помпадур. Вместо этого скрутила их на затылке и взбила над ушами. Вэланси показалось, что ей идёт – только пучок получился совсем крошечным. Причёска возмутила миссис Фредерик, но она решила, что благоразумнее не заговаривать об этом в преддверии торжества. Важно, чтобы Вэланси по возможности оставалась в хорошем расположении духа до конца дня. Миссис Фредерик не осознавала, что она впервые думает об интересах дочери. Но прежде Вэланси никогда и не «чудила».

По дороге к дяде Герберту – миссис Фредерик и кузина Стиклз шли впереди, а Вэланси покорно семенила за ними – мимо проехал Ревущий Эйбел. Пьяный, как и всегда, хоть и не до стадии буйства. Но достаточно, чтобы вести себя чрезвычайно вежливо. Он приподнял клетчатую кепку на манер монарха, приветствующего подданных, и отвесил им глубокий поклон. Миссис Фредерик и кузина Стиклз не решились просто пройти мимо. Во всем Дирвуде лишь он один брался за любую срочную работу, так что ссориться с ним не стоило. Правда, в ответ они разве что едва склонили головы. Пусть знает своё место.

А вот Вэланси за их спинами сделала кое-что, чего они, к счастью, не увидели. Она радостно улыбнулась и помахала ему рукой. Почему нет? Ей всегда нравился этот старый безбожник. Весёлый, колоритный, бесстыдный негодник, он выделялся на фоне серой благопристойности Дирвуда и его обитателей, как огненно-красный флаг восстания и протеста. Недавно он глубокой ночью проехал по всему городу, громогласно выкрикивая ругательства и пустив лошадь бешеным галопом по чопорной Элм-стрит.

– Вопил и богохульствовал как дьявол, – с содроганием заметила кузина Стиклз за завтраком.

– Не понимаю, почему суд Господень до сих пор не настиг этого человека, – добавила миссис Фредерик с таким недовольством, как будто считала, что провидение медлит и нуждается в дружеском напоминании.

– Однажды утром его найдут мёртвым – свалится под копыта лошади, и она затопчет его насмерть, – заверила её кузина Стиклз.

Вэланси, конечно, ничего не сказала; но задумалась, были ли периодические приступы веселья Ревущего Эйбела его тщетным протестом против бедности, тяжести и монотонности существования. Она предавалась воображаемому веселью в Лазоревом замке. А у Ревущего Эйбела воображения не было. Его побеги из реальности неизбежно принимали материальную форму. Так что сегодня она помахала ему с неожиданно дружеским чувством, и Ревущий Эйбел, недостаточно пьяный, чтобы остаться к этому равнодушным, чуть не вывалился из седла от изумления.

Вскоре они добрались до Кленовой аллеи и дома дяди Герберта: большого, вычурного сооружения, приправленного бессмысленными эркерами и избыточными верандами. Дом всегда походил на глуповатого, зажиточного, самодовольного мужчину с бородавками по всему лицу.

– Такой дом, – мрачно произнесла Вэланси, – это настоящее кощунство.

Миссис Фредерик была потрясена до глубины души. Что-что сказала Вэланси? Это грубо? Или просто странно? Шляпу в гостевой комнате тётушки Альберты она снимала трясущимися руками. Миссис Стирлинг предприняла последнюю попытку предотвратить катастрофу. Она удержала Вэланси на лестничной площадке, пока кузина Стиклз спускалась вниз.

– Вспомни о том, что ты леди, – взмолилась она.

– О, если бы я только могла об этом забыть! – устало отозвалась Вэланси.

Миссис Фредерик почувствовала, что Провидение к ней несправедливо.

Глава 10

– Освяти эту трапезу и благослови нас на служение Тебе, – живо проговорил дядя Герберт.

Тётя Веллингтон нахмурилась. Молитвы Герберта всегда казались ей чересчур короткими и «легкомысленными». Настоящая молитва, по мнению тётушки Веллингтон, должна продолжаться не менее трёх минут и произноситься неземным голосом – чем-то между стоном и распевом. В качестве протеста она ещё долго держала голову опущенной, тогда как все остальные давно выпрямились. Когда она тоже выпрямилась, то поймала взгляд Вэланси. В этих странных раскосых глазах – «давно надо было догадаться, что с ней не всё в порядке, с такими-то глазами» – светились веселье и насмешка, как будто Вэланси смеялась над ней. Но это было немыслимо. И тётушка Веллингтон тут же прервала свои размышления.

Вэланси наслаждалась ужином. Никогда прежде она не испытывала наслаждения от «семейных собраний». На любых мероприятиях, как и в детских играх, она играла роль «запасной». Семья всегда считала её недалекой. У неё не было светских привычек. Она обыкновенно сбегала в Лазоревый замок от скуки семейных праздников, что придавало ей ещё более отсутствующий вид и закрепляло репутацию глупой и скучной девушки.

– Она совершенно не умеет вести себя в обществе, – раз и навсегда постановила тётя Веллингтон. Никто и представить себе не мог, что Вэланси глупеет в их присутствии только из-за страха. Но теперь она больше не боялась. Её душа освободилась от оков. Она вполне готова была высказаться, если представится случай. А пока она позволила себе думать так свободно, как никогда прежде. Это привело её в небывалый восторг, пока дядя Герберт резал индейку. В этот день дядя Герберт посмотрел на Вэланси новыми глазами. Как мужчина, он не догадался о новой причёске, но с удивлением отметил про себя, что Досс не такая уж дурнушка. Он положил ей дополнительный кусочек грудки.

– Какой цветок губителен для девичьей красы? – вопросил дядя Бенджамин в попытке завести разговор – «разрядить атмосферу», как он бы выразился.

Вэланси, в обязанности которой входило спросить: «Какой?», ничего не сказала. И никто больше ничего не сказал, так что дяде Бенджамину после выжидательной паузы пришлось самому ответить: «Сухоцвет». И он почувствовал, что шутка не удалась. Он возмущённо посмотрел на Вэланси, никогда прежде его не подводившую, но та, казалось, вовсе его не замечала. Она с любопытством изучала это унылое собрание здравомыслящих людей и весёлой улыбкой встречала их маленькие чудачества.

Так вот что за люди держали её в праведном страхе. Теперь она смотрела на них по-новому.

Крупная, расторопная, снисходительная и болтливая тётушка Милдред, которая считала себя самой умной женщиной в семье, своего мужа – едва ли не ангелом, а детей – свершившимся чудом. Разве не у её сына прорезались все зубки к одиннадцати месяцам? И разве она не могла дать лучший совет в любой ситуации – от жарки грибов до того, как правильно брать змею? Какая же она зануда! И какие у неё уродливые родинки на лице!

Кузина Глэдис всегда превозносила безвременно ушедшего сына и бесконечно ссорилась с оставшимся. Она страдала невритом – по крайней мере, так она его называла. Неврит перескакивал из одной части её тела в другую. Очень удобный неврит. Если её просили сходить туда, куда ей не хотелось, неврит оказывался в ногах. А если требовалось приложить мало-мальское умственное усилие, он мог запросто перебраться в голову. Невозможно думать с невритом в голове, милочка.

«Старая обманщица», – непочтительно подумала Вэланси.

Тётя Изабель. Вэланси пересчитала её подбородки. Тётя Изабель в семье слыла критиком. Её обычным занятием было разносить людей в пух и прах. Далеко не одна Вэланси её боялась. Все сходились во мнении, что у тёти Изабель жало вместо языка.

«Что же станет с вашим лицом, если вы вдруг улыбнётесь», – ничуть не краснея, размышляла Вэланси.

Вторая кузина, Сара Тейлор, с огромными, бледными, лишёнными выражения глазами, которая славилась лишь умением солить огурцы. Она так боялась показаться неуместной, что ни разу не сказала чего-то стоящего. Сара Тейлор была настолько благопристойной, что краснела при виде рекламы корсетов, и надела платье на свою копию статуи Венеры Милосской, тем самым придав последней «аппетитный вид».

Маленькая кузина Джорджиана. Не такое уж скверное создание. Но грозное – и чрезвычайно серьёзное. Она всегда выглядела выглаженной и накрахмаленной. И всегда боялась расслабиться. В своей тарелке она чувствовала себя только на похоронах. С покойниками всё предельно ясно. С ними уже ничего не случится. Но пока оставалась жизнь, оставался страх.

Дядя Джеймс. Красивый, черноволосый, с извечной саркастической усмешкой и седыми как сталь бакенбардами – его любимым развлечением было писать провокационные письма в Christian Times с нападками на модернизм. Вэланси всегда задавалась вопросом, выглядит ли он столь же торжественно, когда спит. Неудивительно, что его жена так рано умерла. Вэланси её помнила. Милая, чувствительная женщина. Дядя Джеймс отказывал ей во всех её желаниях, зато осыпал тем, в чём она не нуждалась. Он убил её – причём вполне законно. Она задохнулась и зачахла.

Дядя Бенджамин, хриплый, страдающий одышкой. С огромными мешками под глазами, в которых не было ничего достойного уважения.

Дядя Веллингтон. Длинное бледное лицо, тонкие светлые волосы – «один из белокурых Стирлингов», – худое сутуловатое тело, отвратительно высокий лоб с уродливыми морщинами и «глазами примерно такими же разумными, как у рыбы, – подумала Вэланси, – он выглядит как карикатура на самого себя».

Тётя Веллингтон. Её звали именем мужа, чтобы отличать от двоюродной бабушки Мэри. Дородная, гордая, непреклонная дама. Великолепно уложенные серебряные волосы. Дорогое, модное, вышитое бисером платье. И она удалила родинки электролизом – что тётя Милдред считала возмутительным вмешательством в планы Божьи.

Дядя Герберт с копной седых волос. Тётя Альберта, неприятно кривившая рот и прослывшая очень щедрой, потому что отдавала много ненужных вещей. Вэланси не усердствовала в критике, поскольку эти дядя с тётей ей нравились, пусть им и подошёл бы выразительный эпитет Мильтона: «бездумно хороши» [11]. И всё-таки она удивлялась, по какой непостижимой причине тётя Альберта считала уместным завязывать чёрные вельветовые ленты на пухлых руках, чуть повыше локтя.

Затем она посмотрела на сидящую напротив Олив. Олив, которую ей всегда ставили в пример как олицетворение красоты, хороших манер и успеха, сколько она себя помнила. «Почему ты не можешь вести себя, как Олив, Досс? Почему ты не встанешь правильно, как Олив, Досс? Почему ты не разговариваешь так мило, как Олив, Досс? Ты даже не стараешься, Досс!»

В эльфийских глазах Вэланси угас насмешливый блеск, на смену ему пришли задумчивость и грусть. Невозможно было игнорировать Олив или не отдавать ей должное. Она, несомненно, была красивой, успешной и иногда даже разумной. Может быть, рот был слегка крупноват – может быть, она слишком уж сильно показывала свои белые ровные зубы, когда улыбалась. Но в конце концов, Олив оправдывала вердикт дяди Бенжамина: «Поразительная девушка». Да, Вэланси не могла этого отрицать, Олив была поразительна.

Яркая, с золотисто-каштановыми волосами, тщательно наряженная, со сверкающим бандо [12], удерживающим на месте взбитые пряди; огромные, блестящие голубые глаза и густые шелковистые ресницы; кожа цвета розовых лепестков и обнажённая шея. В ушах – великолепные жемчужные серьги, мерцающий бриллиант на длинном, гладком, восковом пальце с розовым острым ноготком. Мраморные руки, просвечивающие сквозь зелёный шифон и тёмное кружево. Вэланси вдруг испытала облегчение, что её собственные щуплые руки надёжно спрятаны под коричневым шёлком. Она продолжила перечисление достоинств Олив.

Высокая. Царственная. Уверенная в себе. Она олицетворяла собой всё, чем Вэланси не являлась. И ямочки – на щеках и подбородке. «Женщина с ямочками всегда добьётся своего», – подумала Вэланси с немым укором судьбе, отказавшей ей даже в одной-единственной ямочке.

Олив была младше всего на год, но незнакомец подумал бы, что их разделяет по меньшей мере лет десять. Никто никогда не прочил ей судьбу старой девы. С юного возраста Олив была окружена толпой воодушевлённых поклонников – точно так же, как её зеркало было окружено по всей кайме карточками, фотографиями, программками и приглашениями. В восемнадцать, после выпуска из колледжа, она заключила помолвку с Уиллом Десмондом, подающим надежды юристом. Уилл Десмонд умер, и Олив, как и следовало, два года носила траур. В двадцать три у неё случился бурный роман с Дональдом Джексоном. Но тётя и дядя Веллингтоны не одобрили Джексона, и Олив вынужденно от него отказалась. Никто в семействе Стирлингов – кто бы что ни говорил – не намекал на то, что она сделала это потому, что Дональд сам к ней охладел. Так или иначе, третья партия Олив получила всеобщее одобрение. Сесил Прайс был умным, красивым и «одним из порт-лоуренских Прайсов». Они заключили помолвку три года назад. Недавно он получил диплом инженера-строителя, и они готовились пожениться, как только он заключит сделку. Сундук с приданым едва не трещал от изящных вещиц, и Олив уже рассказала Вэланси, каким будет её свадебное платье. Шёлк цвета слоновой кости с кружевной отделкой, фата из белого атласа с оторочкой из бледно-зелёного креп-жоржета, фамильная вуаль из брюссельского кружева. Вэланси знала – хотя Олив ей об этом не говорила, – что подружки невесты уже назначены, и её среди них нет.

Вэланси всегда оставалась своеобразной наперсницей Олив – возможно, потому что была единственной девочкой, которая не наскучила бы ей ответными душеизлияниями. Олив рассказывала Вэланси детали своих романов с тех самых пор, когда мальчики в школе начали «терзать» её любовными письмами. Вэланси не приходилось сомневаться в реальности этих историй. Они разворачивались у неё на глазах. Множество мужчин сходили по Олив с ума, помимо тех трёх счастливчиков.

– Не могу понять, что во мне заставляет этих несчастных глупцов становиться ещё глупее, – обычно говорила Олив.

– Я тоже, – с радостью ответила бы Вэланси, но истина и дипломатичность не давали ей этого сделать. Она отлично понимала. Олив Стирлинг была одной из тех девушек, по которым мужчины сходят с ума – тут не могло оставаться никаких сомнений, как и в том, что Вэланси – одна из тех простушек, на которую ни один мужчина не посмотрит дважды.

«И всё же, – подытожила Вэланси с новой и безжалостной убеждённостью. – Она как утро без росы. Чего-то ей недостает».