Ты что, пропустил историю наших шпионов в Швейцарии? У одного из них при обыске нашли чек такси – от штаб-квартиры ГРУ до Шереметьево. И вот эта деталь, вот этот чек – его ни одна вражеская шкура не выдумает! Именно этот чек говорит мне, что чувак и правда мой родной шпион – только он знает, что Родина обязательно наебёт и не заплатит. А значит, чек выбрасывать ни за что нельзя!
5 Ұнайды
Говорят, человек ко всему привыкает. Можно спать под сирену воздушной тревоги. Приучиться смотреть одним глазом и прыгать на одной ноге. Попробовать на вкус печень соседского сына и ничего не почувствовать.
Можно сагитировать себя, что все, кто против начальства (даже если это начальство ЖЭКа), сами виноваты. А кто их заставлял? А даже если заставляли, что, нельзя было незаметно? Ну а если нельзя, значит, раньше надо было думать! Власть на то и власть, чтобы себя защищать, а как ты хотел? А где по-другому? Ты потише такое вообще-то. О детях подумай.
О детях.
Давид. Анюта. Дашка. Саша. Бахрам. Юра.
И красноглазый капитан с наспех побритой щекой, из которой сорняками вылазят толстые чёрные волоски, развозит губы в сладострастном «тебе тут никто не поможет». Сядь. Встань. Жопой на пол. На пол, я сказал! Кто тебя надоумил предать свою Родину?! Имена, сука, пиши! Я кому сказал, сука!
И каждая сука пишет. И не сука тоже.
А мы читаем. Или уже не читаем. Начитались. Что мы там не видели. И так понятно.
Новая нормальность. Даже старая.
Женя понимала, что все уже привыкли. Сначала сам арест студентов-школьников казался событием. Потом – история с мостом. Потом – с мостом в «Майнкрафте». А потом – ничего. Свёкла подорожала, слышала?
5 Ұнайды
Ебланы размазаны толстым слоем по всей поверхности. По все-е-ей
4 Ұнайды
У него было вшитое в голову внутреннее правило: «укры», «колорады», «либерасты», «путиноиды» и прочий словарь боксёров по переписке был директивным указанием на окончание разговора. Любого. С любым. По любому поводу.
2 Ұнайды
Но ощущение, что с киргизами было спокойнее, так и осталось.
1 Ұнайды
Потому что горе – дело такое; это молчание о своём
1 Ұнайды
если ты работаешь, место среди героев/террористов тебе обеспечено.
1 Ұнайды
— Лучший! — экзальтированно завопили из зала.
— Вот, — согласился Никита. — Лучший, да? Тогда вот как лучший вам хочу пообещать… вот такой хрени, когда все лижутся в жопу и ебут друг другу голову, будто дела «Комитета» нет, будто прямо сейчас не пытаются сожрать ребят, будто у нас тут осталась какая-то журналистика, и нам только ордена друг другу вертеть… Вот этого всего не будет. Поняли?! — переспросил он у затихшего зала. — Вам кабзда!
1 Ұнайды
Вместе с провожатой Никита пустился в долгий трип по кишечнику здешних страшно узких, но то и дело ещё сильнее сужающихся коридоров, выкрашенных дешёвой подъездной краской салатового оттенка. Если по пути встречался идущий навстречу, и Никите, и следовательнице приходилось в буквальном смысле вжиматься в стену, чтобы участник реверсивного движения с шуточками пронёс своё тело мимо, желательно прислонив его в минимальном количестве мест.
Есть в этом что-то сексуально-девиантное, думал Никита, с неприязнью глядя на идущего впереди толстенького капитана. Что думала следователь, которой приходилось играть в этот BDSM-тетрис каждый день по многу раз, оставалось только догадываться.
Он давно зарекался спорить про «Комитет». Про аресты. Про нацпредателей. Тут никому ничего не докажешь, а ярость потом не оседает, а, наоборот, подбирается к самому подбородку. Ты пытаешься схватить ртом воздух – а вместо этого хватаешь новую ярость. Захлёбываешься ею.
Ну вот что можно сказать чуваку, которого не выворачивает, когда школьниц трамбуют в вонючую сырую камеру за плакатик «Долой оккупацию»? За запись в дневничке? За донос другой малолетней дуры?
Ты думаешь, он, этот чувак, ненастоящий фашист, понарошковый? Но он уже строчит донос и на тебя – за оправдание терроризма.
Что с ним делать, если он после этого нормально живёт?
А с нами? С нами что делать?…
Если мы продолжаем жить после этого?