Надежда Сухова
Фантазиста. Первый тайм
Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»
© Надежда Сухова, 2022
Франческо мечтает стать футболистом, но он ещё не знает, насколько тернист будет его путь к вершине. Большой путь маленького человека.
ISBN 978-5-0056-5757-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Предисловие
(с элементами дисклеймера)
Дорогой читатель!
Если ты открыл эту книгу, значит, готов окунуться в непростой, но яркий мир детской души. Поэтому будь готов пройти вместе с главным героем все перипетии его судьбы, выслушать его жалобы и осуществить его мечты.
Я думаю, ты уже понял, что я очень люблю футбол. Особенно итальянский. В романе я постаралась передать атмосферу этой игры и этой страны. При этом я сохранила хронологию некоторых событий, потому что именно так я проживала эти моменты сама, но у большинства сцен вымышленные даты и факты. Я сделала это для того, чтобы мой роман не казался документальным. Он полон собирательных образов и историй, поэтому не стоит сверять его с Википедией.
Есть в нём ещё одна изюминка, с которой ты столкнёшься уже на первых страницах. Это названия команд. Дело в том, что у футбольных болельщиков для каждого клуба или национальной сборной есть свои прозвища. Чаще всего они происходят от эмблемы клуба (орлы, волки, быки) или от расцветки формы (красно-черные, небесно-голубые, гранатовые). Но бывает, что прозвище появляется после какой-то трагичной или триумфальной истории. Мне хотелось передать эту черту футбольной жизни, поэтому в романе названия всех клубов заменены на прозвища — чтобы ты, читатель, погрузился в мир футбольных фанатов и говорил с ними на одном языке. Впрочем, в конце книги есть подсказки, какие прозвища носят команды.
При этом роман не только и не столько о футболе, сколько о становлении личности, о том, какой витиеватой бывает дорога к вершине. Каждый, кто идёт к своей мечте, найдёт здесь то, на что откликнется его сердце.
Но особенно хочу обратиться к тем читателям, у которых есть дети. Эта книга и для вас. Она поможет вам взглянуть на своих сыновей или дочерей под новым углом, приоткрыть завесу подростковых тайн и мыслей, мечтаний и страхов. Надеюсь, вы сможете лучше понять своего ребёнка, найти с ним общий язык и поддержать его тогда, когда ему это особенно необходимо.
1
Моя тётя Изабелла была женщиной доброй, но слишком одинокой. Одинокой не в том смысле, в каком одиноки, например, творческие люди. Она находилась в перманентном поиске мужа. Непременно богатого и молодого. Правда, на двадцать девятом году критерий «молодой» сменился на более демократичный «нестарый». Однако это не меняло ситуацию: тётя по-прежнему оставалась незамужней, с олимпийской упорностью продолжая знакомиться с мужчинами в казино, где работала барменом.
Именно поэтому моё появление в её жизни было так некстати. Согласитесь, семилетний племянник для одинокой женщины, жаждущей замужества, очень большая проблема. Однако, как я уже говорил, тётя Изабелла была доброй и свою сестру, то бишь мою маму, очень любила. Поэтому скрепя сердце взяла меня на воспитание.
Вы спросите, почему моим воспитанием не занималась мама? Грустно об этом говорить, но моя мама умерла за месяц до того, как мне исполнилось два года. С тех пор заботу о моих жизненно важных потребностях взяли на себя мамины родители. Я жил у них за городом, копался в клумбах вместе с бабушкой, ходил на рыбалку вместе с дедушкой, помогал тёте Изабелле распаковывать сумки, когда она приезжала навестить родителей. А по вечерам, если я долго не засыпал, бабушка рассказывала мне про маму.
Её звали Маргаритой. Она росла болезненной и замкнутой девушкой. Но была у неё любовь всей жизни — молодой футболист. Парень он был талантливый, красивый и по части девок не дурак. Как получилось, что моя мама от него забеременела, никому не известно. Тётя Изабелла говорила, что Марго просто выдумала роман с этим футболистом, чтобы родителям не было стыдно за нечаянного внука. На самом же деле, считала моя тётя, маму просто изнасиловал какой-то подсобный рабочий. Правда, так говорить она стала уже после маминой смерти. И при этом смотрела на меня полными сочувствия глазами.
Но потом моей тихой и местами счастливой жизни пришёл конец. Внезапно от сердечного приступа умер дедушка, и бабушка с горя заболела. Состояние её ухудшалось, и на семейном совете было принято решение поместить бабушку в пансионат, дом сдавать в аренду, а меня отправить на постоянное проживание к тёте Изабелле. Не скажу, что она восприняла это с энтузиазмом, но отдавать единственного внука в приют бабушка не позволила. Впрочем, и она вскорости умерла. Тётя Изабелла поплакала, продала дом, но меня в приют не отвела. Как оказалось, это был всего лишь вопрос времени.
Тем не менее близилась пора, когда нужно было определять меня в учебное заведение. Первый класс я окончил в городке, где мы жили. Учился так себе, писал с ошибками, считал ещё хуже — в общем, знания с трудом влезали в мою голову. Может быть, потому, что она была забита фантазиями о том, как здорово бы мне жилось с мамой и папой. Но оставшись без ежечасного внимания бабушки, я постепенно отбивался от рук. И тётя Изабелла предчувствовала беду, потому что ребёнком я рос подвижным, а значит, школа могла стать испытанием скорее для неё, нежели для меня. И тут очень вовремя тётя узнала об открытии «Резерва нации».
Об этом «Резерве» стоит рассказать отдельно. Задумка открыть футбольную школу-интернат для мальчиков принадлежала Софии Менотти — жене известного футболиста Джанлуки Менотти. Своих детей у Софии не было, а потребность в материнстве росла с каждым годом, поэтому она намеревалась выплеснуть накопленную нежность и заботу на маленьких оболтусов. Вообще-то, школа называлась просто спортивной и носила имя футболиста-основателя. «Резерв нации» — это формулировка одного журналиста, которая вскоре прочно приклеилась к этому учебному заведению.
Итак, тётя Изабелла прознала про «Резерв» и ясно увидела меня в рядах его воспитанников. Она бы лучше с таким напором устраивала свою семейную жизнь, чем мою футбольную, потому что под образ ученика школы Менотти я не подходил по всем параметрам. Во-первых, в школу зачисляли мальчиков девяти-десяти лет, а мне в тот момент только что исполнилось восемь. Во-вторых, хотя я и был подвижным ребёнком, никакими физическими нагрузками, кроме копошения в клубах вместе с бабушкой, меня не обременяли, опасаясь не очень благонадёжной наследственности: моя мама умерла от острой почечной недостаточности. На гены же отца-футболиста, если таковой действительно имел место в маминой судьбе, особо никто не надеялся. В-третьих, для «Резерва» отбирались одарённые воспитанники детских спортивных школ, чьи родители не могли оплачивать тренировки чада и покупать ему хорошее обмундирование. Одним словом, то были дети из семей с достатком ниже среднего. Как выяснилось позже, найти хотя бы дюжину одарённых мальчиков в нашем городе оказалось задачей не из лёгких, потому что клубы с неохотой расставались с талантами, и София отправилась по соседним городам. Однако и там её ждало разочарование, поэтому вместо положенных по Уставу двадцати шести воспитанников в школу было зачислено только двадцать четыре. Это и сыграло главную роль в моей жизни.
Итак, в тот судьбоносный момент острой недокомплектации в конце августа на территорию «Резерва нации» вошла моя тётя. Нарядив меня, как витринную куклу, сама она надела старое платье в синий горох и стоптанные босоножки. Сие должно был символизировать вопиющую бедность нашей семьи и всеобъемлющую заботу тёти обо мне. Добившись аудиенции у Софии Менотти, тётя Изабелла усадила меня на огромный кожаный диван в приёмной и скрылась за дверями кабинета.
Разговор, надо полагать, шёл женский и серьёзный. Я с удовольствием рассматривал стены, увешанные плакатами Джанлуки Менотти и других футболистов сборной, затаив дыхание, взирал на настоящую форму столичного клуба с фамилией основателя школы. В общем, были у меня свои интересы в той приёмной, пока не появилась секретарша. После нашего прихода она куда-то отлучилась и теперь ворвалась в приёмную, словно враг в осаждённый город, пронеслась вдоль моего дивана с каким-то листком, юркнула за дверь кабинета Софии Менотти, через минуту вынырнула обратно и так же стремглав выскочила в коридор. Естественно, после такой бурной передислокации дверь в кабинет она плотно не закрыла, отчего мне стало слышно, о чём разговаривают тётя Изабелла и директор «Резерва нации». Я придвинулся поближе и стал вслушиваться.
— Я вас правильно понимаю: мальчик — круглый сирота? — спрашивала София.
Мне сразу понравился её голос: тёплый, бархатистый, добрый.
— Понимаете, его отец жив и здоров, — со вздохом отвечала тётя Изабелла, — но никто не знает, кто он. Сестра говорила, что у неё был роман с одним ныне известным футболистом. Роман или не роман — трудно сказать, но после этого появился Франческо.
— Ваш мальчик никогда не занимался спортом, и тем более футболом.
— Он очень подвижный и развитый ребёнок, он быстро догонит остальных, — настаивала тётя Изабелла. — Возьмите его хотя бы на полгода, а там посмотрим.
— Но у нас не приют, синьора Фолекки, — не сдавалась София.
— Я буду навещать племянника каждую неделю, — в ответ упорствовала тётя.
В этой нелёгкой битве она начинала брать верх, потому что её желание от меня избавиться было намного сильнее нежелания Софии Менотти меня брать. После недолгих уговоров директор «Резерва нации» сдалась:
— Хорошо, пусть мальчика посмотрит тренер.
Женщины вышли из кабинета. Тётя Изабелла выглядела так, словно ей удалось остановить арабо-израильский конфликт. Он взяла меня за руку и важно повела вон из помещения, следуя за директрисой. Мы вышли на улицу и обошли здание школы, за которым находился стадион. Не такой большой, конечно, как «Стадио Олимпико», но на меня он произвёл неизгладимое впечатление.
Признаюсь честно, до сего момента я в футбол играл всего три раза, если это можно назвать игрой. Взрослые мальчики, которым было по девять-десять лет, неохотно брали меня в команду и всё время ставили на ворота, коими служили прямое, как мачта, дерево и столбик из дырявых покрышек. Верхних пределов ворота не имели, а потому всё, что пролетало между импровизированными штангами на любой высоте от земли, считалось голом. Напомню, что роста я был невыдающегося и лет мне было всего семь, поэтому пропускал я много, хотя и отчаянно бросался на мячи. Во время первой игры мне от души залепили мячом по носу, кровь текла минут двадцать, но я, мужественно стоял в воротах, роняя в пыльную траву крупные алые капли. После третьей игры, когда я пропустил какое-то немыслимое количество мячей (считать я тогда не умел, приходилось только догадываться о размерах трагедии), меня побили. После этого я стал избегать футбола.
Но сейчас, когда я увидел это поле, которое показалось мне просто огромным, эти свежевыкрашенные ворота, эту яркую траву и вытоптанные в штрафной зоне пролысины — всё это родило во мне чувство неземного восторга. Возможно, во мне заговорили отцовские гены. Я с трепетом ступил на газон, едва поспевая за женщинами, которые решительно приближались к двум мужчинам, стоящим на противоположной стороне.
Один из них — невысокий пожилой, но поджарый дяденька с проседью в русых волосах — что-то говорил высокому и могучему красавцу в спортивной форме. Футболка выгодно подчёркивала его рельефные мышцы груди, а бицепсы так натягивали рукава, что казалось, будто ткань сейчас лопнет. Завидев нас, мужчины умолкли и с любопытством ждали нашего приближения.
— Синьор Гаспаро! — окликнула София красавца, и я обомлел, потому что сразу узнал его. Это был Альберто Гаспаро — опорный полузащитник столичного клуба, в прошлом сезоне получивший какую-то жуткую травму, из-за чего был вынужден уйти из большого спорта. Вблизи он выглядел совсем не так, как на поле, да ещё и по телевизору. Тётя Изабелла, видимо, одновременно со мной сообразила, кто перед ней стоит, и преобразилась прямо на глазах. Даже дурацкое платье вдруг стало выгодно подчёркивать её женские прелести.
— Синьор Гаспаро, — повторила София, когда мы подошли совсем близко. — Вот эта синьора хочет отдать нам на обучение своего племянника. Но дело в том, что он… эээ… он не занимался спортом ни дня. Не могли бы вы посмотреть его и сказать, сможем ли мы принять его в ряды воспитанников?
Альберто Гаспаро смерил меня скептическим взглядом, и я готов был провалиться под землю, устыдившись своего неспортивного детства. Наверное, в другой момент он бы посчитал меня ничтожеством и отрезал мне путь в большой спорт, но со мной была любящая тётя Изабелла. Любящая не только меня, но и богатых мускулистых красавцев. Красавцев, пожалуй, даже больше, чем меня. Это и сыграло в моей судьбе ключевую роль. Тётя стрельнула в футболиста глазами и заговорила с придыханием:
— Синьор Гаспаро, вы не представляете, как Франческо любит вас. Он не пропускал ни одной вашей игры. Вы бы видели, как он плакал, когда вы получили травму. Да, конечно, он не занимался в секции, потому что жил в деревне с дедушкой и бабушкой. Он круглый сирота, о нём некому было позаботиться, — в голосе тёти появились нотки, от которых мне стало нестерпимо жаль себя, даже комок в горле встал. — Неужели вы отнимете у мальчика мечту?
Альберто ещё раз оглядел меня, но уже не с таким явным презрением, потом снова перевёл взгляд на тётю Изабеллу. Окрылённая первой удачей, она продолжила с ещё бо́льшим рвением:
— Всё, о чём я прошу, — это взять мальчика на какое-то время, присмотреться к нему, понять, что он из себя представляет. Если вы увидите, что от него не будет толку, его всегда можно вернуть мне.
— Он подходит нам по физическому развитию? — прервала тётю София.
— Софи, не в развитии дело, — вмешался пожилой мужчина. — Если у парня есть талант, физику всегда можно подтянуть. Главное, как он себя в игре будет чувствовать.
— Антонио правильно сказал, — поддакнул Гаспаро. — Физическое развитие ни при чём.
— То есть его можно брать? — на всякий случай уточнила синьора Менотти.
— Возьмём, а там посмотрим, — пожилой мужчина подмигнул мне, и я понял, что моя жизнь с этого момента кардинально изменится. Я готов был порваться на части, чтобы не разочаровать этих милых людей: великолепного Альберто Гаспаро и дедушку Тони — так я про себя назвал пожилого господина. И в эту же секунду, как мне показалось, София Менотти меня возненавидела.
2
Через неделю тётя Изабелла собрала мои нехитрые пожитки в маленький чемоданчик и снова привела в «Резерв нации». Теперь уже навсегда. Сердце моё тревожно билось в предчувствии, я понимал, что теперь всё будет по-другому, но не осознавал — насколько.
Школа находилась на окраине города, на территории, некогда принадлежащей специализированному интернату, но потом это заведение расформировали, и муниципалитет не знал, куда пристроить огромную территорию с четырьмя корпусами и просторным, но одичавшим садом — и тут так удачно подвернулся Джанлука Менотти. Правда, сначала он открыл здесь тренировочную базу, но детским спортивным школам оказалось неудобно возить сюда учеников. Поэтому через два года идея трансформировалась в спортивный интернат.
Как я уже говорил, по Уставу школы в ней должно было учиться двадцать шесть учеников. Больше принять заведение не могло, потому что комнат для проживания было всего тринадцать. В каждой стояла двухэтажная кровать, квадратный стол, за которым можно было делать уроки вдвоём, два стула и шкаф с двумя абсолютно одинаковыми, зеркально расположенными отделениями. То есть всё в «Резерве» было парным, кроме меня. Я значился двадцать пятым учеником — и это тоже сыграло в моей судьбе непоследнюю роль.
30 августа состоялось открытие «Резерва». Тётя проводила меня до комнаты, помогла распаковать чемодан. Мне было невыносимо думать о том, что она сейчас уйдёт на неделю. Лучше бы она просто довезла меня до ворот школы и оставила там. Но, видимо, тётя чувствовала себя виноватой передо мной, поэтому её попытка обустроить мой одинокий быт была наполнена исключительной женской нежностью. Я держался изо всех сил, чтобы не заплакать, потому что знал: тётя Изабелла боялась моих слёз больше всего на свете. Расстраивать такую хорошую женщину я не хотел.
Разложив вещи по местам, наказав мне чистить зубы и мыть руки, тётя взглянула на часы, ахнула, схватила меня за руку, и мы помчались вниз — на торжественное открытие. Директор школы уже завершала приветственную речь, а двадцать четыре мальчика и их родители внимали этой отважной женщине, задумавшей авантюру, в успех которой никто не верил. К нашему приходу София Менотти как раз закончила и предоставила слово своему мужу.
Джанлука Менотти вышел к микрофону и произнёс незатейливый текст про то, как он рад служить примером для подражания молодому поколению. Но я не слушал его — я смотрел на этого человека во все глаза, и у меня аж дыхание перехватывало. Думаю, с остальными мальчишками было то же самое. Менотти в то время был капитаном столичного клуба. Молодой, сильный, великий — настоящий победитель, настоящий вожак. Ему было двадцать девять лет — возраст для футболиста серьёзный, но как раз такой, чтобы заслуженно стать символом не только клуба, но и национальной сборной.
Сказав текст, он встал в сторонке, рядом с бывшим одноклубником Гаспаро, они начали болтать, Гаспаро улыбался и кивал. Рядом с Джанлукой он блёкнул. Не в том смысле, что Менотти был красивее или сильнее его — нет! Наоборот, Альберто превосходил своего капитана по красоте лица и фигуры. Был он слажен, как древний олимпийский бог — с него бы только скульптуры лепить. Но в позе Джанлуки, в каждом его жесте, в каждой улыбке было столько достоинства и величия, что юный божок Гаспаро выцветал на его фоне.
Под самый конец встречи у Джанлуки зазвонил сотовый телефон, и футболист, ответив, продолжать разговор почему-то ушёл в здание, чтобы не мешали громкие звуки. София Менотти объявила учебный год открытым и сообщила, что сейчас Альберто Гаспаро раздаст ученикам специальные подарки. Мальчики с радостью ринулись к нему, а он, усмехнувшись, махнул рукой и скомандовал:
— Ну что, бобры, вперёд! За подарками!
Эти его «бобры» мне сразу не понравились. Правда, потом я узнал, что у Гаспаро есть своя градация прозвищ. «Бобры» — ласкательное, «олени» — недовольное, а «мелочь» или «мелюзга» — снисходительное. «Бобры», то есть мы, подняв невообразимый галдёж, вприпрыжку бежали за Альберто, который уверенно шёл к небольшому синему пикапу, припаркованному недалеко от поля. На полпути к машине меня догнала тётя Изабелла и, крепко схватив за руку, потащила обратно.
— Но тётя! — упирался я. — Там подарки!
— Подарки именные, хватит на всех, — отрезала она.
Я понимал, что хватит, я просто хотел получить свой из рук Гаспаро!
— Ческо, не отставай! — тётя приволокла меня к тому месту, где недавно было собрание. Некоторые родители уже разошлись искать своих детей, чтобы попрощаться с ними, кто-то остался, чтобы выяснить кое-какие организационные моменты. Тётя Изабелла пристроилась сбоку от толпы и терпеливо ждала. Наконец, когда София осталась одна, моя тётушка ловко подрулила к ней и с настойчивостью, присущей лишь незамужним женщинам, заговорила:
— Синьора Менотти, я вас очень прошу… Если Ческо будет вести себя неподобающим образом или у него что-то разладится со здоровьем, сообщите мне немедленно.
— Синьора Фолекки, неужели вы думаете, что мы будем скрывать от вас что-то? — обиделась София. Всё-таки она была намного красивее моей тёти.
— Просто мальчик меньше всех, его могут обижать. Пожалуйста, проследите за этим, — не сдавалась тётя, подталкивая меня к директрисе.
— Франческо, если кто-то из мальчиков будет тебя обижать, ты должен немедленно рассказать это мне или воспитателю, — строго произнесла София. — Ты понял меня?
Я покраснел как помидор и кивнул. Мне хотелось поскорее убраться с глаз синьоры Менотти и получить уже свой подарок, но тётя держала меня крепко, оставляя собеседнице указания относительно моего пребывания. Наконец, тётя закончила и ласково произнесла:
— Беги, малыш!
Беги! А то бы я пошёл прогулочным шагом! Уж я точно не верил в то, что Гаспаро будет стоять у пикапа до вечера, дожидаясь моего появления. И я припустил, лелея смутную надежду застать футболиста за его нехитрой работой. Однако рывок мой был прерван на первой же секунде. Оказалось, к жене подошёл Джанлука Менотти, которого я не заметил, поэтому, бросившись бежать, я со всей дури влепился в него и упал.
— Осторожней, пострел! — рассмеялся футболист и поставил меня на ноги. — Это жёлтая карточка, не меньше!
Я покраснел ещё сильнее, чем когда тётя рассказывала про меня Софии. Я готов был провалиться сквозь землю!
— Джа-анни, — с укором протянула жена Джанлуки и обняла мужа за плечи.
— Шучу, — тут же исправился футболист и потрепал меня по волосам. — Ты не ушибся?
Он присел передо мной на корточки и заглянул в лицо. Я стоял, забыв обо всем на свете. Время для меня остановилось. Мне кажется, я даже дышать забыл — так был взволнован. У Джанлуки были волнистые русые волосы, добрые серые глаза, от которых расходились маленькие лучики морщинок. Он был слегка небрит (по последнему писку моды), от него пахло дорогим одеколоном, уютным домом и счастливой семейной жизнью. От всего этого набора у меня приятно закружилась голова. Синьор Менотти положил руки мне на плечи и проникновенным голосом пообещал:
— Когда-нибудь тебе пригодится этот навык. Понял меня?
Я понял, да. Я понял, что сейчас грохнусь в обморок. Джанлука щёлкнул меня по носу, встал и тут же потерял ко мне интерес, обратившись к жене. А я на ватных ногах поплёлся за своим пресловутым подарком. И получить его из рук Альберто Гаспаро уже не казалось мне чем-то выдающимся. Пока я обходил здание, я раз сорок обернулся, чтобы посмотреть на Джанлуку Менотти. И как только я видел его фигуру в белоснежной рубашке и серых брюках, я сразу ощущал его запах — запах величия и богатства.
Альберто Гаспаро, надо думать, уже ушёл. Некоторые мальчики сидели на зрительских скамьях возле поля, разворачивая цветастые пакеты, двое носились по стадиону в красивых оранжевых майках, которые, видимо, и были тем специальным подарком. Я остановился, с тоской глядя на происходящее. Многие дети жили тут уже второй день, а потому познакомились и сдружились. Мне же ещё только предстояло заводить дружбу, к чему я был плохо предрасположен с детства.
Если бы не Джанфранко, я бы так и стоял посреди дороги до вечера. Он подскочил ко мне, легонько толкнув плечом, и спросил:
— Это ты за подарком не пришёл?
— Я, — севшим от волнения голосом ответил я.
— Пошли. Синьор Гаспаро велел найти тебя и привести к нему.
Он обнял меня за плечи, и мы двинулись к боковому крыльцу здания. Так, по пути за подарком мы и познакомились. Джанфранко был очень симпатичным мальчиком: чёрные большие глаза, кудрявые волосы почти до плеч, ямочки на щеках. Но что меня порадовало больше всего — его рост. Мы с ним были одинаковыми, хотя ему уже исполнилось девять. Как потом выяснилось, он был старше меня на год и один день.
Получив подарок от Гаспаро, я вдруг вспомнил про тётю Изабеллу и помчался на улицу. Как я и боялся, случилось страшное: она, чтобы не травмировать меня долгим прощанием, уехала. Я пробежал вдоль всей ограды, пытаясь разглядеть её машину, но тщетно. Слёзы подступили к горлу, и я уже готовился разрыдаться, как вдруг увидел на стоянке Джанлуку Менотти. Он что-то искал в бардачке своего прекрасного серебристого «Феррари», потом выпрямился — и наши глаза встретились. Он улыбнулся мне и подмигнул. Этот незатейливый контакт длился секунды три, но моё вселенское горе, связанное с отъездом тёти, внезапно куда-то улетучилось. И я стоял у ворот — счастливый мальчик, одарённый улыбкой великого игрока, — и не сводил с него глаз. Однако Джанлука больше не посмотрел на меня. Он отыскал нужную вещицу, сунул её в карман, завёл мотор и уехал. А я вернулся в свою комнату с двойственным чувством.
3
Самым трудным испытанием для меня стала первая ночь. Я заснул только под утро, когда горизонт уже начал светлеть. А до этого лежал, уставившись в потолок, и прислушивался к звукам, доносившимся с улицы или из здания.
Спальни мальчиков, как и медицинский центр, располагались на третьем этаже. Моя комната была самой дальней, угловой. И жил я в ней один. Для меня — ребёнка домашнего, практически тепличного — ночевать в незнакомом месте одному было жутким стрессом. Моё сердце билось так, что я не мог дышать. Я вздрагивал от каждого шороха, от каждого отсвета на потолке. Дело в том, что окна моей комнаты располагались не на фасаде здания, а в его торце, который, в свою очередь, смотрел на дорогу. Изредка ночью по ней проезжали машины, оставляя на моём потолке тягучие жёлтые полосы света. Привыкал я к ним несколько месяцев, пока не начал находить в этом необъяснимую прелесть.
Итак, я лежал и трясся, как осиновый лист на ветру, бросая все силы моего юного организма на то, чтобы не стучать зубами. Мне хотелось к тёте Изабелле, хотелось снова очутиться на её покосившемся кожаном диване, где я спал последнее время, хотелось закутаться в её клетчатый плед и слушать, как за стенкой поёт сверчок.
Мне вдруг вспомнился наш дом в пригороде, бабушкины клумбы с цветами и раскидистая яблоня возле крыльца. На эту яблоню я любил залезать по воскресеньям, если тётя Изабелла не приезжала в обозначенное время. Улица, на которой мы жили, поднималась от реки, и с яблоневой высоты был хорошо виден мост. Тётин голубой «Фиат» я научился распознавать из тысячи машин и обычно оповещал бабушку и дедушку о том, что едет их дочь.
Это воспоминание было так некстати! Оно всколыхнуло в моей душе такую бурю ностальгии, что я не выдержал и заплакал. Чтобы меня не услышали соседи за стенкой, я прикусил одеяло и уливался горючими слезами. Они стекали по скулам, неприятно щекотали щёки, попадали в уши, впитывались в подушку. А я всё плакал и плакал над своей горькой судьбой.
Какое-то время спустя я понял, что с этой истерикой пора кончать, и попытался вспомнить что-то светлое и весёлое. Оно, как назло, не шло в голову. Я силился представить мороженое, Рождество, купание в реке или ещё что-нибудь радостное, но тщетно. И тут мне привиделся Джанлука Менотти — его улыбка, серые глаза, волнистые волосы и запах его одеколона. Я вспомнил, как он положил руки мне на плечи, как подмигнул, когда рылся в бардачке. По всем канонам мироздания у меня должно было наступить просветление, но именно в этот момент — тёмной сентябрьской ночью — я впервые в жизни осознал, что такое быть сиротой. И я зарыдал ещё сильнее и ещё безутешнее.
Все эти годы до «Резерва» я привык жить с мыслью, что мама моя умерла, а отца никто не видел. Я принимал это как данность, как многие люди принимают свои веснушки или торчащие уши: есть они — и пусть будут. Конечно, меня из-за этого дразнили, как других дразнят из-за тех же веснушек или ушей, но я просто старался не играть с особо задиристыми мальчиками. Правда, темы моей мамы никто и никогда не касался, потому что бабушку и дедушку все в округе уважали и сочувствовали горю, случившемуся с их младшей дочерью, зато по поводу моего отца и взрослые, и дети не стеснялись в выражениях. Естественно, никто не верил, что он футболист, а версий насчёт того, кто он, было предостаточно. Однако, какую бы профессию, национальность и уровень образования взрослые ему ни приписывали, он неизменно оставался «кобелём» и «подонком».
Мальчики, с которыми я играл, почти все имели отцов, но не все могли ими похвастаться. У Кристиано папаша был свирепый, как дикий кабан, и нещадно бил всех своих шестерых детей за малейшую провинность. У Пьерлуиджи отец пил, и частенько можно было видеть его мертвецки пьяным в какой-нибудь канаве. У Джованни так вообще родители не разговаривали друг с другом второй год и использовали сына как средство связи: «Джованни, скажи своей матери….» или «Джованни, передай своему отцу…». Несмотря на это, у нас считалось, что иметь плохих отцов лучше, чем не иметь вообще. В душе я не был согласен с таким утверждением, но сейчас, в одинокой келье на мокрой от слёз подушке, вся зловещность слова «сирота» вдруг открылась мне.
Рыдания душили меня, мне хотелось покончить со своей никчёмной жизнью, но я не знал как. Я пытался успокоить себя воспоминаниями о Джанлуке Менотти, но его образ лишь усугублял положение, потому что о таком отце можно было только мечтать, а мой собственный папаша играл себе за «фиалок» и, наверняка, даже не подозревал о моём существовании. Под утро, измучившись от слёз, насморка и жалости к себе, я твёрдо пообещал придумать, как можно дать отцу знать о себе, и, успокоенный этими планами, уснул.
На завтрак я пришёл самым первым. Несмотря на то, что уснул я лишь под утро, едва в коридоре заиграла бодрая музыка, я вскочил, как солдат по тревоге, и моментально оделся. Мне хотелось себя чем-то занять, чтобы избавиться от мыслей о сиротстве.
Столовая находилась в соседнем корпусе, соединённом с главным тёплым переходом. Семь столов на четыре персоны располагались в одном конце зала, и два стола на восемь персон — в другом. Столовая мне понравилась: небольшая и уютная, с красивыми розовыми шторами на окнах. Молодая официантка заканчивала накрывать столы. Увидев меня, она улыбнулась и спросила:
— Новенький?
Я кивнул, обрадовавшись этому нечаянному знакомству.
— Вот здесь едят дети, — девушка указала рукой на семь маленьких столов. — Садись, можешь завтракать.
Я поблагодарил её и уселся за крайний столик возле окна. Четыре тарелки с пышным омлетом, четыре бутерброда с маслом и сыром, четыре яблока, четыре чашки с какао: всё выглядело довольно аппетитно. Но едва я принялся за омлет, за моей спиной возникли четыре рослых мальчика.
— Эй, салага, это наш столик! — грозно сообщил самый высокий и плечистый (позже я узнал, что его зовут Деметрио Беррино и он вратарь). Я повернулся к нему, не зная, как отреагировать на реплику.
— Давай вали! — поддакнул второй мальчик — не такой рослый, но такой же крепкий.
Чтобы ускорить процесс моего понимания, Деметрио схватил меня за шиворот и выволок из-за стола. Я испугался, что меня сейчас будут бить, но, слава богу, пронесло.
— Забирай свою жрачку и проваливай! — вратарь сунул мне тарелку и уселся на моё место. Нехватку порции мальчики тут же компенсировали едой с соседнего стола. Тем временем в столовую подтягивались остальные воспитанники, и я растерянно наблюдал, как они рассаживаются за столы. Я не решался сделать то же самое, чтобы не занять чьё-то место, поэтому стоял посреди прохода, как дурак, с тарелкой. Неожиданно кто-то толкнул меня сзади под руку. Не знаю, нарочно ли это было сделано, или случайно, только тарелка выскочила у меня из рук и разлетелась на полу вдребезги. На секунду в столовой стало тихо, как на кладбище. Двадцать четыре пары глаз устремились на меня с немым вопросом. А на второй секунде грянул хохот. Я покраснел как варёный рак, у меня даже уши загорели нестерпимо сильно. Но что делать, я не мог сообразить. То ли собирать осколки, то ли сказать взрослым, то ли смотаться по-быстрому с места преступления. Пока я решался на какое-нибудь действие, сзади меня раздался мужской голос, от которого по спине побежали мурашки:
— Ну-ка тихо всем!
Тут же воцарилась тишина — любопытствующая, азартная.
— Смотрим все в свои тарелки! — приказал голос.
Мальчики послушно отвернулись от меня и принялись за завтрак. А я боялся обернуться, потому что мне казалось, что за моей спиной находится что-то страшное, какой-нибудь фантастический монстр, раз все дети его беспрекословно слушаются.
— Так и будешь стоять до вечера? — поинтересовался монстр.
Я сглотнул и медленно обернулся, потому что находиться в неизвестности стало уже невыносимо. Каково же было моё удивление, когда я увидел обычного мужичка лет сорока. Правда, обычным его, наверное, всё же нельзя было назвать, потому что одет он был не так, как остальные работники «Резерва». Позже я узнал, что гардероб этого человека не отличается большим разнообразием, впрочем, как и его лексикон и методы воспитания. В общем, передо мной стоял мужчина с уже обозначившейся плешью в и без того редких светлых волосах, с бесцветным лицом и короткой шеей. Одет он был в светло-коричневый костюм и бледно-зелёную сорочку. Я догадался, что это один из наших педагогов.
— Что ты натворил? — ледяным тоном произнёс он, сдвинув белёсые брови.
— Это не я, — сипло ответил я, слабо надеясь, что мне поверят. — Тарелка сама выскочила у меня из рук.
— Марш за шваброй и совком! — приказал педагог, и от его голоса у меня по спине повторно побежали мурашки. Наверное, обратно в укрытие.
Где находится совок, я не знал, поэтому озирался в поисках хоть какой-нибудь поддержки, но все мальчики завтракали, глядя в тарелки и боясь повернуться в мою сторону.
— Ну? Ты не слышал, что я тебе сказал? — мужчина упёр руки в бока.
Я ещё раз окинул взглядом столовую и увидел официантку, идущую с совком мне на выручку. Когда она приблизилась, педагог остановил её жестом и процедил:
— Синьорина Галетти, отдайте ему веник. Пусть сам убирает за собой!
— Да ладно, Патрик, он же ещё ребёнок! — отмахнулась официантка и хотела уже замести осколки, но этот зануда вырвал веник из её рук и протянул его мне:
— Приступай! А вы, синьорина, не вмешивайтесь в педагогический процесс.
Я, признаться, никогда не делал ничего похожего на собирание осколков, поэтому пришлось повозиться. Управляться огромным веником было неудобно, да и осколки оказались большими для того, чтобы собрать их в аккуратную кучку. Я мучился с ними, Патрик стоял надо мной, подгоняя и покрикивая. Мне это надоело, я присел и руками собрал останки тарелки и пищи. Такого — с битой тарелкой и кусками омлета — меня и застал дедушка Тони. Они с Гаспаро только что вошли в столовую и сразу запечатлели меня в самом непотребном виде.
— Патрик, что это значит? — нахмурился дедушка Тони.
— Небольшой педагогический момент, синьор Рапидо. Он должен понять…
— Патрик, он ребёнок, а не уборщица! — перебил его тренер. — И унижать воспитанников запрещено по Уставу, если ты помнишь.
— Что унизительного в том, что он подметёт за собой мусор? — Патрик поднял подбородок, готовый вступить в полемику, но Гаспаро шагнул вперёд, скрестив руки на груди и представив свои бицепсы в самом выгодном свете. Оценив расстановку сил, блондин капитулировал, и по его взгляду я понял, что он проиграл сражение, но не войну. Официантка выхватила у меня веник, ловко собрала на совок мелкие осколки, я положил туда же всё, что держал в руках. Синьорина Галетти отвела меня к умывальнику, а когда я вернулся с чистыми руками, на моём одиноком столе уже стояла новая порция омлета. Я с благодарностью посмотрел в сторону дедушки Тони и Альберто Гаспаро. Они уплетали завтрак, о чём-то переговариваясь с врачом. За соседним столом сидели София Менотти и этот кошмарный педагог. И я вдруг понял, что своим спасением обязан скорее непримиримости двух миров: Гаспаро ненавидел умника Патрика так же сильно, как тот — накачанного спортсмена. Я отметил для себя, что если блондин будет ко мне цепляться, то в лице Альберто я всегда найду заступника.
4
На первой тренировке я понял, почему в тот день Гаспаро смотрел на меня с таким пренебрежением: я не умел и сотой части того, что с лёгкостью выделывали мои сверстники. Они могли пробегать четыре круга на стадионе, в то время как я выдыхался уже к середине второго; они отжимались от земли, а я лишь глупо топорщился воронкой кверху; они на руках проходили целый пролёт тренажёра с перекладинами, меня же хватало на три ступени, после чего пальцы предательски разжимались. Ну и конечно, с мячом они обращались куда лучше моего! Набивали его на одной и двух ногах, вели по полю, обегая препятствия, подкидывали, закручивали, катали, пинали. У меня получалось только запинаться об него. А когда я попробовал отбить летящий мяч головой, у меня в глазах потемнело от удара. Единственное, в чём я не уступал своим однокашникам, так это в ловкости и в скорости бега. Когда мы на время бежали шестидесятиметровку, я заметил, как Гаспаро удивлённо вскинул брови после моего финиша. Но всё равно это меня нисколько не обрадовало. После тренировки мальчики отправились в раздевалку, а меня окликнул дедушка Тони.
— Эй, Франческо! Задержись-ка! — он поманил меня пальцем. — Помоги мне мячи собрать.
— Не надорвись только, хлюпик, — хихикнул Деметрио, толкнув меня плечом.
Я и без него был близок к истерике, поэтому едва сдержался, чтобы не разреветься.
— Неси сюда, — тренер кивнул на три мяча, что лежали недалеко от ворот.
Я поплёлся за ними, кое-как сгрёб в охапку, вернулся. В этот момент я был дико зол на тётю Изабеллу, что она не только привезла меня сюда, но и оставила тут на посмешище.
— Надо же, сразу три принёс! — удивился тренер. — Деметрио по одному собирал…
Я остановился, не понимая, к чему он клонит. И, словно прочитав мои мысли, дедушка Тони сказал:
— Не расстраивайся, что чего-то не умеешь. Все мальчики приходят в футбол такими. Важно, хочешь ли ты чему-нибудь научиться. Если ты действительно хочешь стать таким, как Гаспаро или Менотти, ты должен тренироваться.
Я неопределённо кивнул, что-то даже пробубнил. Мне показалось, что эти слова сказаны больше в утешение, нежели в наставление. Но дедушка Тони оказался прав: через пару месяцев я догнал других мальчиков по умениям. Однако радость от этого омрачалась одним фактом. Во время тренировок я был поистине счастлив: если удавалось забить гол или пробежать круг на стадионе быстрее всех. Да просто играть в футбол мне нравилось: я получал от этого удовольствие. Но как только тренировка заканчивалась и я возвращался к обыденным делам, я вспоминал про тётю. Я силился понять, почему она так поступает со мной, искал ей оправдание и пытался вычислить, в чём я виноват, раз бог меня так наказывает. Я со страхом ждал наступления вечера в своей пустой комнате, а когда за окном темнело, мне становилось нестерпимо грустно и одиноко. Настолько, что я почти всегда засыпал в слезах, следя за тягучими полосами света на потолке.
Отчасти грусть приходила из-за того, что я уже сомневался в тётиной любви. Её воскресные посещения начали давать сбои. Первый тревожный звоночек прозвучал в начале октября: тётя не приехала ко мне в воскресенье. Я был шокирован, испуган, унижен. Я бродил вдоль ворот допоздна, всматриваясь в огни каждого автомобиля. Когда наш второй воспитатель, синьора Корона — миловидная толстушка, у которой на уме, как и у моей тёти, были только мужчины, — заставила меня вернуться в корпус, я испугался, что меня бросили. Я держался из последних сил, чтобы не плакать при синьоре Короне, но как только за мной закрылась дверь комнаты, я дал волю чувствам.
Тётя приехала в понедельник. И хотя встречи с родителями в будние дни были запрещены Уставом, София Менотти сделала исключение из жалости ко мне, потому что на завтрак я вышел с опухшими от слёз глазами. Мы с тётей сидели в приёмной на том самом кожаном диване, где полтора месяца назад я ожидал своей участи. Меня распирало от радости, мне хотелось кричать и скакать по комнате, но я сидел и улыбался, глупо вцепившись в тётину ладонь. Тётя была красива и взволнована. Она нежно обнимала меня, называла ласковыми словами, осыпала поцелуями, насовала мне полные карманы сладостей и пообещала в следующие выходные сводить меня в цирк. Потом появилась София Менотти, отправила меня на ужин, а мою тётю пригласила к себе в кабинет. Я могу лишь догадываться, о чём они говорили, но только в следующее воскресенье тётя приехала в «Резерв», когда мы ещё завтракали. Мы с ней действительно сходили в цирк, поели мороженого, погуляли по городу. Вечером, уставший, но довольный, я вернулся в школу. Мне казалось, что жизнь налаживается. В тот день я был счастлив — полноценно, без примесей грусти и страха.
Однако в следующие выходные тётя опять не приехала. Именно в тот день я понял, что счастье больше не вернётся ко мне. Я ждал тётю в понедельник, но напрасно. Теперь она приезжала как бог на душу положит, а в начале декабря и вовсе пропала.
Чтобы как-то занять время и не мучить себя многочасовыми ожиданиями возле ворот школы, я тренировался. Ещё в сентябре я нашёл небольшую полянку в дальнем углу сада и убегал туда, если Деметрио со своими дружками задирал меня. Потом я показал эту полянку Джанфранко, и мы с ним уходили туда играть в футбол, набивали мяч ногами или головой, соревнуясь, кто больше. Иногда мы просто лежали на траве и болтали о своём. Джанфранко рассказывал мне о своих планах: он мечтал стать лётчиком, пилотом больших лайнеров, которые перевозят сотни пассажиров с континента на континент. Папа сказал ему, что у лётчиков должно быть идеальное здоровье и хорошая физическая форма, поэтому Джанфранко пошёл заниматься спортом. В принципе, ему было всё равно — футбол или плавание, он старательно выполнял все упражнения в расчёте на то, что на экзаменах в лётную школу он превзойдёт других мальчиков по силе и ловкости.
Он сочинял про себя-лётчика невероятные истории, как будет обезвреживать террористов на борту своего самолёта, как будет совершать аварийные посадки на воду и другие героические поступки. Мне нравилось слушать его, потому что сам я так фантазировать не умел. Мои нехитрые мечты сводились к приезду тёти и к прогулкам с ней по городу. Раньше я мечтал, что однажды она приедет за мной, скажет: «Собирайся, мы уезжаем навсегда», но потом я понял, что это неосуществимо. И ещё я понял, что исполнение моих мечтаний от меня не зависит. Вот Джанфранко хотел стать лётчиком и прикладывал усилия для достижения своей цели: он занимался спортом, прилежно учился, читал нужные книги, склеивал из бумаги модели самолётов, благо отец раз в месяц привозил ему эти наборы. И каждый раз — с новой моделью.
А я не знал, к чему стремиться. Приблизить приезд тёти я не мог, вернуть к жизни бабушку с дедушкой тоже. Всё, что мне оставалось — просто играть с мячом. Когда Джанфранко корпел над математикой или клеил самолёты, я шёл на свою полянку и там набивал мяч, делал упражнения, которые нам показывал Гаспаро, или просто без жалости расстреливал деревья мячом, пытаясь выместить на них свою злость на тётю. Странно, но я почему-то не злился ни на бабушку, ни на дедушку, ни на маму, хотя эти люди тоже оставили меня. Я даже на отца не злился, так как не надеялся, что он знает о моём существовании. Но тётя Изабелла! Она была жива, она была в этом городе и не могла найти пару часов в неделю, чтобы навестить меня! С каждым днём моя злоба становилась всё сильнее, любовь к тёте постепенно перерастала в ненависть, и когда мамина сестра всё-таки приезжала ко мне, я дулся и грубил ей, а потом, после её отъезда, снова бежал к воротам, ругая себя за то, что так погано поступил с тётей. Впрочем, угрызения совести длились недолго. Я очень быстро возвращался к злости, брал мяч и бежал на полянку.
Думаю, именно эти ежедневные тренировки и разбудили во мне спящие до сей поры отцовские гены: я начал получать всё больше и больше удовольствия от футбола. Мне уже не требовалось злиться, чтобы бить мячом по деревьям. Я просто выбирал себе дерево и старался попадать в него как можно чаще. Со временем цель становились всё сложнее: я выбирал ветки, а на них сучки, чтобы бить точнее. Меня так увлекало это занятие, что я был даже рад, если Джанфранко отказывался идти со мной, а иногда намеренно не звал его.
Как и следовало ожидать, мои старания не прошли даром. Я прогрессировал буквально на глазах. Гаспаро не мог не заметить этого и стал выделять меня из числа других воспитанников. Он давал мне более сложные задания, предъявлял более жёсткие требования, но теперь я не расстраивался, если у меня не получалось. Я знал, что вечером я уйду на полянку и там как следует отработаю этот элемент.
Естественно, такое выборочное отношение тренера ко мне очень злило некоторых мальчиков. Я боялся, что Деметрио, которому я едва доставал до плеча, станет ещё сильнее цеплять меня, но нет. На удивление, наш первый вратарь отнёсся с уважением к моим успехам. Зато наш нападающий Карло Ведзотти мгновенно зачислил меня в список своих заклятых врагов и начал потихоньку мне пакостить. Потихоньку — потому что был достаточно мерзким типом. Милый и приторно вежливый со взрослыми, этот мальчик исподтишка делал гадости другим детям, и взрослые не верили, что такой спокойный и покладистый Карло может совершать столь гнусные поступки. Однако обмануть он мог кого угодно, но только не дедушку Тони, который сразу раскусил сущность маленького хамелеона. Я знал, что в лице нашего полевого тренера я всегда найду заступника, но ябедничать не был приучен с детства. Когда меня в городке обижали соседские мальчики, я никогда не жаловался бабушке, потому что она очень расстраивалась из-за этого, ходила к родителям забияк, а потом возвращалась, пила сердечные капли и, обняв меня, шептала: «Бедная ты моя сиротиночка». Иногда даже плакала. И я, чтобы не расстраивать бабушку, больше не рассказывал ей, что меня обзывают и даже бьют взрослые мальчишки.
Поэтому и на Карло я никогда не жаловался. Это, видимо, вдохновляло его ещё больше. Он пинал или щипал меня, насыпал в еду песка, валял в грязи мою одежду. Я молча терпел его издевательства, старался всё время быть на виду у педагогов, перед которыми Карло вёл себя тише воды ниже травы. Я стирал испачканные шорты и майки, приходил в столовую первым, чтобы успеть хоть немного поесть. В общем, практически на каждый приём Карло я находил противодействие. Единственное, что я ревностно охранял от цепкого взора Ведзотти, — это мою полянку. Я всегда проверял, не следит ли он за мной. Пробирался на своё заветное место разными путями, чтобы запутать эту вредину, если он всё же надумает отыскать меня. Я не понимал, почему он злится на меня, ведь в играх, которые раз в неделю мы играли с командами других спортивных школ, Карло всегда был нападающим, а меня если и выпускали, то только на замену.
Но однажды произошло событие, которое внесло сумятицу в мою только что отрегулированную жизнь. Близился декабрь, темнело рано, да и погода не баловала: с утра шёл дождь, а к вечеру поднялся неприятный ветер, поэтому все воспитанники «Резерва» сидели по своим комнатам, делали уроки или просто дурачились. Я же оделся потеплее и отправился на полянку. Темнота меня не пугала: дорогу я знал прекрасно, мог добраться до своей полянки с закрытыми глазами. Свет фонарей с улицы практически не встречал препятствий, освещая моё уединённое место. Я представлял, что это прожекторы стадиона, и тренироваться мне было во много раз приятнее. Но только не в тот день.
В тот день, как я уже сказал, погода была отвратительная, и я, пока прошёл половину пути, основательно замёрз. Чтобы немного согреться, я припустил во весь дух, на бегу подпрыгивая и стараясь достать головой до нижних веток деревьев. Я так увлёкся этим, что человека, слоняющегося по моей полянке, заметил слишком поздно. В первую секунду я подумал, что это какой-то бандит, перебравшийся через ограждение, и уже хотел бежать обратно в корпус. Однако от разочарования, что моё потайное место кем-то раскрыто, я остановился как вкопанный.
— Я знал, что ты придёшь сюда, — заговорил человек, и по голосу я узнал дедушку Тони. — Ты каждый день приходишь. Я уже целую неделю наблюдаю за тобой.
Я совсем растерялся и сник. Мне стало ужасно плохо от того, что моё уединение, которым я так дорожил, было для кого-то любопытным спектаклем. Пусть даже для такого хорошего человека, как наш полевой тренер.
— Я больше не буду, — пробурчал я, развернулся и зашагал обратно в школу. Мне хотелось как можно скорее уйти от места моего позора.
— Франческо! Стой! — дедушка Тони догнал меня. — Во-первых, невежливо вот так уходить, когда с тобой разговаривают. Во-вторых, я хотел тебя похвалить.
Я стоял, опустив голову. Мне было нестерпимо стыдно, так стыдно, что я даже холода не чувствовал.
— Ты талантливый мальчик, Франческо, — продолжал тренер, — талантливый и трудолюбивый. Я это сразу понял. И когда ты стал очень быстро набирать форму, Гаспаро списал это на твой талант, но я-то знаю, что на одной одарённости далеко не уедешь. Я хотел с тобой поговорить, спросить, на самом ли деле ты нигде не занимался. Но тебя по вечерам не найти, и я решил за тобой проследить. Прости меня, если я тебя напугал.
— Я просто… мне это нравится, — вздохнул я.
— Это замечательно! — дедушка Тони положил руку мне на плечо и повёл к школе. — Я пришёл сказать тебе, что не обязательно уходить в такую даль, чтобы тренироваться. Ты можешь это делать на стадионе. Если хочешь, я попрошу Гаспаро, и он будет заниматься с тобой дополнительно.
В ответ я лишь пожал плечами, потому что мне не нравилась идея с тренировками на стадионе, да ещё в присутствии Гаспаро. Я сразу представил, как мальчишки прилипнут к окнам, чтобы поглазеть на это, как потом Карло начнёт ещё ожесточённой меня унижать, как меня станут ненавидеть даже те, кто сейчас относится равнодушно. Я даже слышал эти обидные выкрики: «Подхалим! Выскочка!». Но с другой стороны, я понимал, что на мою любимую полянку я больше не вернусь, потому что она рассекречена и на ней я уже не смогу чувствовать себя в безопасности. Все пути оказались перекрыты, и мне оставалось выбрать: прекратить занятия или перенести их на стадион, на всеобщее обозрение. Над этой дилеммой мне предстояло размышлять всю ночь.
Когда мы приблизились к зданию школы, дедушка Тони почему-то не свернул на дорогу, ведущую к главным дверям. Он повёл меня на поле.
— Хочешь стать настоящим футболистом — привыкай тренироваться в любых условиях, — пояснил он.
И тут я заметил, что возле трибуны лежит связка мячей. Значит, тренер знал, что мы придём сюда! Он всё предусмотрел! Я почувствовал себя разоблачённым шпионом. Однако дедушка Тони был полон энтузиазма. Он вывел меня на центр стадиона, и мы начали тренировку. Поначалу я не мог сосредоточиться, потому что всё ещё переживал из-за того, что моё тайное место больше не моё и не тайное, но постепенно я втянулся, футбол увлёк меня. Я не заметил, как мы полтора часа провели на поле. Когда я вернулся в комнату, на душе у меня снова стало погано и как-то неспокойно. Тренироваться на виду у всех мне не понравилось. Это сейчас я понимаю, зачем дедушка Тони сделал так: он хотел, чтобы я привык к стадиону, чтобы это поле стало для меня близким и ассоциировалось не только с общими занятиями, но и с футболом вообще.
Следующие два дня я не тренировался вовсе. Тренер не спрашивал, почему я не занимаюсь. Казалось, он вообще не обращает на меня внимания. Однако на третий день я уже изнывал без мяча. Я элементарно не знал, чем себя занять. И вечером решился тайком прокрасться на свою полянку, чтобы хоть немножко понабивать мяч. Я дождался, пока Джанфранко сядет клеить свои самолёты, спустился в спортзал за мячом и наткнулся на дедушку Тони.
— Опять собрался в лес? — строго спросил он.
Я не знал, что ответить, потому что, если бы я соврал, я бы покраснел. Так уж повелось в моей жизни, что врать я не умел вообще, в отличие от Карло.
— Франческо, я запрещаю тебе туда ходить, — уже мягче заговорил тренер. — Не потому, что я хочу досадить тебе. Просто ты там один, если с тобой что-то случится, мы все будем сильно переживать. Особенно я. Если ты будешь на виду, мне будет намного спокойней. Ты понимаешь меня?
— Да… — кивнул я.
— Ну и молодец! — он потрепал меня по волосам. — Так что иди на стадион, а я присоединюсь к тебе через десять минут.
Я совсем этого не хотел. Конечно, с тренером было интересно, он подсказывал, как лучше делать то или иное упражнение, давал новые и непривычные для меня задания, но мне всё-таки хотелось побыть одному. Я испытывал дикий дискомфорт, когда в формуле «я + футбол» появлялось третье слагаемое. Но ослушаться взрослого человека, тем более тренера, я не мог. Да и расстраивать его мне не хотелось. И я отправился на стадион. Немного побегал с мячиком, попинал его в пустые ворота. Пришёл тренер, мы начали занятие. И время опять полетело стремительно. Я даже не успел устать, как дедушка Тони сказал, что пора спать.
На следующий день Карло толкнул меня, когда мы уходили с общей тренировки. Я упал и разбил колено. Пока я ходил в процедурный кабинет, чтобы мне оказали помощь, Ведзотти пробрался в мою комнату и выкинул в окно все мои школьные тетрадки. Мало того, что они разлетелись кто куда, так ещё две из них угодили прямо в лужу. Напомню, что тогда я ходил в начальную школу, и нам ставили отметки не только за ошибки, но и за аккуратность ведения тетрадей. Писал я неразборчиво и с помарками, и учительница ругала меня за любую небрежность. И тут бы я ей принёс тетради, насквозь пропитавшиеся уличной грязью! Я даже представить боялся, что она со мной сделает за это. Глотая слёзы, я молча собрал свои безвозвратно испорченные тетради и направился к себе в комнату. В коридоре мне попался Деметрио.
— Чего скуксился? — усмехнулся он, преграждая дорогу. — Двойки, что ли, отстирывал?
— Нет, — почти беззвучно ответил я, — просто… уронил…
Сейчас мне не хотелось ни с кем говорить. Деметрио смерил меня насмешливым взглядом и пропустил. Я зашёл к себе, немного поплакал и решил, что надо придумать какой-то запор на двери, чтобы в моё отсутствие в комнату больше никто не совался. Я так расстроился из-за тетрадей, что даже на ужин не пошёл. Мне было страшно думать о завтрашнем дне, когда придётся показать нашей учительнице домашнее задание. Конечно, если бы у меня были родители, они бы купили мне новую тетрадь, и я бы переписал работу начисто. Но родителей у меня не было. У меня не было никого, кто мог бы купить мне новую тетрадь. Поэтому я внутренне готовился к завтрашнему нагоняю, придумывая оправдания, чтобы отвести от себя хоть часть удара.
Утром я самый последний уселся в автобус, отвозивший нас в школу, а из него вышел на ватных ногах, поднялся по ступеням крыльца и практически в бессознательном состоянии вошёл в класс. Каково же было моё удивление, когда учительница не разразилась проклятиями, глядя на мою испачканную тетрадь. Она даже улыбнулась мне:
— Всякое бывает, не переживай.
Я был так ошарашен, что даже не спросил, почему она не ругает меня. Эта мысль не покидала меня весь урок, и на перемене я всё же решился подойти и выяснить причину такой нежданной милости.
— Приходил мальчик из вашего «Резерва», — охотно пояснила учительница. — Его, кажется, Карло зовут. Он рассказал, что хотел пошутить и выхватил у тебя портфель. И тетради высыпались оттуда прямо в лужу. Ты теперь заведи новые тетради и в следующий раз застёгивай ранец.
У меня язык не повернулся сказать ей, что я не могу завести новые тетради. Я был так рад, что она не отругала меня, поэтому лишь согласно кивнул и ушёл на место, дабы избежать лишних вопросов.
Но чудеса на этом не закончились. Когда после школы мы снова садились в автобус, Карло подошёл ко мне и процедил, не скрывая ненависти:
— Я попрошу родителей купить тебе новые тетради, если ты никому не скажешь, что я бросил твои в окно.
— Не скажу, — пообещал я.
Он скривился, толкнул меня в грудь и уселся на своё место. Я был поражён происходящему. Какая крёстная фея спустилась на землю, чтобы защитить меня от Ведзотти? Вечером я получил разгадку. Я вышел на стадион, чтобы немного погонять мяч. В самый разгар тренировки кто-то окликнул меня. Я обернулся: у кромки поля стоял Деметрио в спортивной форме.
— Можно с тобой? — спросил он, склонив голову. — Я в воротах постою.
— Можно, — растерялся я.
Он улыбнулся, встал на ворота, и мы начали тренироваться вдвоём. Каждый получал от футбола то, что ему было нужно. Я учился забивать, Деметрио учился ловить. С ним было веселее, чем с дедушкой Тони. Мы забавлялись, награждали друг друга смешными прозвищами, радовались удачам, подражая известным футболистам. А когда, уставшие и довольные, возвращались в корпус, Деметрио вдруг спросил:
— Тебе попало от училки?
— Нет, Карло ей всё рассказал.
— Я знал, что он трус, — усмехнулся вратарь. — Если он снова будет тебя доставать, ты мне только намекни.
И он почти по-братски хлопнул меня по плечу. Тут-то я и понял, что никаких крёстных фей не существует, а существуют рослые мальчики с убедительными аргументами в виде крепких кулаков.
С тех пор мы стали тренироваться с Деметрио. Его неожиданная симпатия ко мне поначалу пугала, но потом я привык. Можно сказать, мы почти подружились. Почти — потому что в обыденной жизни Деметрио со мной практически не общался. У него были свои друзья, с которыми он ходил в столовую и учился в одном классе. Иногда наш вратарь не удостаивал меня даже взгляда. Но всё менялось, как только мы вдвоём выходили на поле. Раза два или три в неделю с нами тренировался Джанфранко, иногда присоединялся кто-нибудь ещё, но чаще всего нас было двое. Остальным мальчикам, даже друзьям Деметрио, больше нравилось тратить свободное время на другие дела. А мы с вратарём увлечённо бегали по полю с мячом и считали это самым лучшим отдыхом. Несколько раз я видел, как Ведзотти наблюдает за нами в окно, и я боялся, что он опять сделает мне какую-нибудь гадость. Но со мной был Деметрио, и это останавливало нашего пакостника.
Так я продолжал свой нехитрый путь профессионального роста, помогая нашему вратарю набираться игрового опыта, и по дороге закреплял нашу с ним странную дружбу.
Между тем близилось Рождество. Школу распускали на десятидневные каникулы. Мальчики делились друг с другом, кто, как и где собирается провести этот праздник. В общем, они жили ожиданиями каникул. И я был уверен, что тётя приготовит мне какой-нибудь сюрприз на Рождество. Я, конечно, не рассчитывал на поход в кино или на концерт, но в душе надеялся, что она сводит меня на крытый каток. Я ни разу там не был, только слышал о нём от Джанфранко, и потому намеревался попросить в качестве подарка несколько кругов по льду. Я, конечно, адекватно оценивал ситуацию и понимал, что тётя на коньки не встанет ни за какие коврижки, разве что только после этого её возьмёт в жены техасский нефтяной магнат. Но я планировал уговорить её полчасика посидеть возле катка на скамейке. Мне казалось, что сподобить тётю Изабеллу на это мне вполне по силам. И я тоже жил ожиданиями.
Наступил канун Рождества. Пришкольная парковка, подобно ёлочному базару, наполнилась разноцветными и разнокалиберными машинами. Вокруг них кружили оживлённые родители, галдели братья-сёстры моих однокашников, а сами юные футболисты не скрывали радости от прощания с «Резервом», пусть даже всего на десять дней. А я прогуливался вдоль забора, высматривая тётин голубой «Фиат». Меня очень отвлекали гам и суета, царившие на парковке, но я старался не обращать внимания на чужое счастье, чтобы не прокараулить своё.
Когда совсем стемнело, синьора Корона, дежурившая в этот последний рабочий день, загнала меня в корпус. Я было попробовал сопротивляться, но она твёрдо пообещала, что даст мне знать о приезде тёти Изабеллы, даже если та явится за полночь. Я ушёл к себе в комнату, но с каждым часом, проведённым в ней, моя вера в то, что за мной приедут, становилась всё слабее. Я сидел на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, глядел на дорогу, по которой то и дело проносились машины, и никак не мог найти ответ на вопрос, почему со мной это произошло. Я даже на ужин не спустился, а синьора Корона, которая наверняка кокетничала с нашим молодым дворником Андреа, сего не заметила. От этого мне стало ещё хуже, и я заплакал.
Пожалуй, впервые в жизни я молился богу не в церкви и не заученными молитвами. Я просил его прислать ко мне тётю Изабеллу и готов был на любую жертву ради этого — есть в столовой всё, что дают, учиться на отлично, перестать грызть ногти. В общем-то, список моих недостатков кончился очень быстро, и я не мог придумать, что ещё принести на алтарь моего нехитрого счастья. Многими днями позже я узнал, что моя тётя наконец-то достигла своей цели, нашла какого-то достаточно обеспеченного парня и укатила с ним в Аргентину. А пока в этот самый кошмарный день в моей жизни я был уверен, что с тётей случилось что-то страшное, как и с моей мамой, иначе я просто не мог оправдать её поступок.
Не помню, сколько времени я провёл в этой спонтанной молитве. С подоконника я переместился на кровать и там плакал, уткнувшись в подушку, засыпал, просыпался, снова плакал и снова засыпал. Это была ужасная ночь. Я вдруг осознал, что теперь я один во всём мире, мне хотелось бежать куда глаза глядят, но я понимал, что всё равно нигде мне не скрыться от своего одиночества. Сиротство — это как шрам. Легко получить и практически невозможно избавиться. Бог оставался глух к моим молитвам, и я просил бабушку забрать меня, в полубреду звал маму, пока, наконец, не заснул окончательно, обессиленный этими рыданиями.
5
Не знаю, кто услышал мои мольбы — мама или бабушка, — но только утром произошло настоящее чудо, мечтать о котором я и не мог. Я проснулся от того, что кто-то тронул меня за плечо. Едва разлепив опухшие после вчерашних слёз глаза, я обомлел: надо мной склонился Джанлука Менотти. Он, как всегда, улыбался, я же таращился на него, и у меня, наверное, был очень глупый вид, потому что Джанлука рассмеялся и произнёс:
— Вставай, пострел, и быстрей одевайся: нам надо всё успеть до двенадцати.
После этого он подмигнул мне и вышел из комнаты.
С минуту я лежал, соображая, приснилось мне это или нет. Голос Джанлуки всё ещё звучал у меня в ушах, но в комнате я был один. Постепенно отойдя ото сна, я понял, что мне дан шанс и, если я сейчас не оденусь и не догоню футболиста, он уйдёт навсегда. И тогда моя и без того горькая судьба покроется вечным мраком. Фантазия ясно нарисовала мне Джанлуку, медленно удаляющегося от моей комнаты под детскую считалочку «Раз-два — я шагаю, три-четыре — убегаю». Я резво вскочил и, кое-как попадая ногами в штанины, а руками — в рукава, оделся. Умываться я не стал: дорога́ была каждая секунда. Вылетев из комнаты, я понёсся по коридору, сбежал по лестнице и остановился как вкопанный: в холле Джанлуки не было. Только наш дворник Андреа стелил возле входных дверей вычищенный резиновый коврик. Подарок судьбы растаял как сон.
— А где… синьор Менотти? — упавшим голосом спросил я.
— Он ушёл, — не отрываясь от работы, ответил Андреа, потом выпрямился и посмотрел на деревянную входную дверь и добавил: — Наверное, к машине.
Чуть не сбив с ног дворника, я вылетел на улицу и помчался на парковку.
— Эй, Франческо! — окликнул меня чей-то голос.
Я тут же узнал его и обернулся. Джанлука, улыбаясь, шёл ко мне со стороны стадиона.
— Я не думал, что ты так быстро оденешься, — признался он. — Ты шустрый мальчик для восьми лет.
Я покраснел как томатный соус. Мне и раньше приходилось слышать такие дурацкие комплименты, да что такие — намного хуже! Но из уст Менотти это прозвучало как похвала высшей пробы.
— Ладно, поехали, — футболист положил руку мне на плечо и повёл к своей машине.
Это был уже не тот спортивный «Феррари», а чёрный джип — наверняка жутко дорогой. Я даже марки такой не знал, потому что в нашем городке большинство жителей имело автомобили эконом-класса или вообще старые-престарые. Пикнула сигнализация, и этот огромный монстр, похожий на свирепого дракона, загадочно подмигнул мне фарами.
— Залезай! — Джанлука открыл дверцу, и я буквально вскарабкался на сиденье, потому что оно располагалось намного выше, чем в тётиной машине.
Менотти уселся за руль, бросил мне через плечо «Пристегнись!» и завёл мотор. Сердце моё бешено застучало, потому что я до сих пор не мог поверить в реальность происходящего. Джип, лениво развернувшись, выехал со стоянки и свернул на дорогу. У меня было такое ощущение, что не Джанлука управляет этим чудовищем, а оно само, как дрессированный зверь, выполняет выученные команды.
Мы приехали в большой и красивый ресторан. Встречать Джанлуку вышли почти все официанты и управляющий. Для меня это было удивительно, потому что тогда я ещё не знал, что сие заведение принадлежит футболисту.
— Рамон, покорми мальчика, — просто попросил Джанлука. — А то сегодня он ещё не завтракал.
— Не проблема, Джанни! — управляющий фамильярно хлопнул футболиста по плечу. Мне не понравился этот тип, но моего мнения, ясное дело, никто не спрашивал.
Мы прошли в дальний конец зала, поближе к кухне, сели за стол.
— Сейчас ты позавтракаешь, — зачем-то пояснил Джанлука. Тут у него зазвонил телефон, он ответил, отошёл говорить к окну.
Я сидел и разглядывал ресторан. Меня потрясало это заведение прежде всего своим интерьером — портьерами, красивой мебелью, чистыми скатертями из дорогих тканей. Здесь и пахло как-то по-особенному, не так, как в забегаловках, где мы иногда обедали с тётей.
Наконец, официант принёс завтрак. Никогда в жизни я не ел более вкусной пищи. Даже сейчас, когда я желанный гость в самых дорогих ресторанах, их блюда не кажутся мне такими вкусными и изысканными, как то, что я ел на завтрак в Сочельник в заведении Менотти. Мне дали положенные приборы, но я уплетал блюдо, орудуя вилкой и немного руками. Джанлука, который уже закончил разговор и сидел теперь напротив меня, с полуулыбкой наблюдал за мной. Мне хотелось выглядеть презентабельно в его глазах, а не походить на изголодавшегося бродяжку, поэтому я старался подражать героям фильмов, которые так любила тётя Изабелла. Мне хотелось так же изящно и неспеша отправлять в рот еду, но спагетти как назло соскальзывали с вилки, а овощи сваливались с неё в нескольких сантиметрах от моего рта. Это несомненно веселило Джанлуку. Потом мне принесли мороженое, и уж тут я не оплошал. Растягивая удовольствие от поглощения десерта, я решился заговорить. До этого я молчал, оторопев и смущаясь от происходящего, но вкусный завтрак придал мне смелости, и я тихо поинтересовался:
— Синьор Менотти, когда приедет тётя Изабелла?
Джанлука едва заметно кивнул, словно ждал только этого вопроса, и откинулся на спинку стула:
— Она не приедет, Франческо. Она не сможет забрать тебя на каникулы.
Я замер, не донеся ложечку до рта. В принципе, я предполагал, что ситуация может развиваться таким образом, но в интонации Менотти было что-то пугающее, что-то такое, что заставило моё сердце тревожно ёкнуть.
— Школа не работает в праздники, и поэтому мы не можем тебя в ней оставить.
У меня задрожали руки. Чтобы скрыть от этого замечательного человека сей позорный факт, я вновь принялся за мороженое, но ложечка всё равно предательски постукивала по краю розетки.
— Мы с Софией вчера посовещались и приняли решение забрать тебя к себе на каникулы.
Небеса разверзлись, грянул гром и земля ушла из-под ног. То есть ничего этого, конечно, не произошло, но состояние моё было близко к обморочному. Я не верил, что смогу пережить такое крупнокалиберное счастье. Мне кажется, я даже поперхнулся мороженым.
— Так что доедай быстрей. Нам надо ещё заехать в магазин, а потом забрать Софию из салона, — невозмутимо продолжал Джанлука, даже не подозревая, что его слова перевернули мою жизнь. — Вечером мы с Софи уйдём, оставим тебя с няней, зато завтра мы с тобой куда-нибудь сходим.
Я слушал и не понимал ни слова. И ещё я подумал, что я вчера слишком рьяно помолился, раз судьба преподнесла мне такой щедрый подарок. В тот момент я ещё не знал, что заплатить за него мне придётся, что называется, из своего кармана и цена эта будет далеко не распродажная. Но пока я светился от счастья, доедая лучшее в мире шоколадное с вишней мороженое, и предвкушал поход в магазин с великим футболистом, ставшим для меня в тот день Санта-Клаусом и крёстной феей в одном лице.
Магазин оказался ювелирным. Этого я ожидал меньше всего. Мне казалось, что накануне Рождества люди в большей степени посещают продуктовые магазины, но никак не ювелирные. Впрочем, мы с Джанлукой были из разных социальных слоёв, а потому наши представления о предрождественском шопинге сильно расходились.
Управляющий магазина встретил нас тепло, задержал на мне любопытствующий взгляд и снова переключил внимание на футболиста. К моему удивлению, Джанлука представил ему меня как своего друга. Да, он так и сказал, положив руку мне на плечо:
— Знакомься, Марчи, это Франческо, мой друг.
Менеджер поздоровался со мной за руку, что было особенно приятно. Потом они с Джанлукой заговорили о своём, оставив меня созерцать витрины. До этого я ни разу не был в ювелирных магазинах, и великолепие изделий потрясло моё воображение. Я переходил от стенда к стенду, не замечая, как выбираю ожерелье, которое бы я подарил маме. Её я помнил только по фотографиям в бабушкином альбоме, но на одной из них она мне нравилась больше всего. Фото это было сделано как ни странно в больнице. Бабушка часто рассказывала мне эту историю, незаметно смахивая набегавшие слёзы.
Поскольку у моей мамы были проблемы с почками, то последние два месяца беременности она провела в больнице, под присмотром врачей. Бабушка, дедушка и тётя Изабелла навещали её по очереди, выводя гулять в парк при больнице. И вот в одну из таких прогулок бабушка и моя мама присели на скамейку отдохнуть и заметили фотографа, который снимал свою беременную жену на фоне фонтана и зелени. Его жена, видимо, устала, и он дал ей передохнуть, отправившись искать новый фон. Тут-то он и обратил внимание на мою маму. Подошёл, представился, сказал, что она очень похожа на Деву Марию и попросил разрешения её сфотографировать. Мама засмущалась, а бабушка, чтобы сделать дочери приятное, дала фотографу разрешение. Он попросил бабушку покинуть скамейку и сделал несколько снимков. Через неделю он принёс с десяток фотокарточек и оставил свою визитку на случай, если моя мама захочет сфотографироваться уже с родившимся младенцем.
Так появилась та фотография, что бабушка хранила в красивой резной деревянной рамке. Мама на ней была прекрасна, а то, что фотограф увидел в ней Деву Марию, ещё больше придавало шарма композиции. Я мог часами смотреть на эту простую женщину в цветастом сарафане, с распущенными волосами, незатейливо спадающими на плечи. Много раз я представлял, что было бы, если бы моя мама не умерла. Я мечтал, как выиграю в лотерею много денег и куплю ей красивое платье и дорогое ожерелье, которое сделает её неотразимой. Моя мама не была красавицей, и я считал, что в дорогом наряде у неё больше шансов понравиться моему отцу. Я был уверен, что он бы влюбился в неё и они бы поженились.
О полноценной семье я тоже часто мечтал. Я представлял, как мы с отцом рыбачим у старого моста и гоняем мяч во дворе, ходим по субботам на матчи — он в качестве футболиста, а я в качестве зрителя, — смотрим фильмы, которые терпеть не могла тётя Изабелла. Я фантазировал, как мы с папой и мамой по вечерам прогуливаемся по городу, а иногда они оставляют меня дома, а сами отправляются на вечерний сеанс в кино, или в театр, или на дискотеку. Уж они бы не ссорились, как бабушка с дедушкой, и не забывали бы обо мне на Рождество, как тётя. Хотя… ей, наверно, я должен сказать спасибо, иначе в моей жизни никогда бы не появился Джанлука Менотти.
Так, размышляя и мечтая, я добрался до последней витрины и увидел тот кулон, который навсегда запал в моё сердце. Ничего особенного в нём не было — каплевидной формы золотая подвеска, украшенная мелкими бриллиантами, а в центре — какой-то голубой камушек. Незатейливое украшение, ничего вычурного, ничего такого, что бы притянуло взгляды миллионов, но именно его я бы подарил маме. Этот кулон был такой красивый и трогательный, что у меня даже слёзы навернулись. Если бы не Джанлука, я бы, наверное, позорно расплакался посреди магазина.
— Франческо! — услышал я голос футболиста. — Иди-ка сюда!
Слёзы мгновенно высохли, я пришёл в себя и подбежал к нему.
— Что скажешь? — он протянул мне плоскую коробочку, обитую чёрным бархатом, и открыл её. Я увидел красивое колье. Конечно, оно в сравнение не шло с тем кулоном, что я присмотрел для мамы! Оно сияло, переливаясь и завораживая.
— Это для Софи, — пояснил Джанлука. — Как думаешь, ей понравится?
— Она обалдеет, — ответил я, чем рассмешил и Менотти, и менеджера.
— У мальчика есть вкус, — заметил Марчи. — Ты умеешь выбирать себе друзей, Джанни.
Менотти шутливо отмахнулся от него.
Когда мы сели в машину, он строго наказал мне ничего не говорить Софии про подарок. Это было самое простое, что я мог сделать для него.
